Фрэнсис Скотт Фицджеральд

ЗАГАДОЧНАЯ ИСТОРИЯ БЕНДЖАМИНА БАТТОНА

«Загадочная история Бенджамиина Баттона» — рассказ американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, часть антологии писателя «Рассказы о веке джаза».

В основе сюжета — фантастическая идея «жизни, повернутой вспять». Главный герой рождается стариком и в процессе жизни молодеет.

Но такая сумасшедшинка позволяет вскрыть необычные и нестандартные стороны человеческих отношений и раскрытия личности в необычайных обстоятельствах.

1.

Давным-давно, еще в 1860 году, подходящим местом для рождения ребенка считали дом. Сейчас же высшие боги медицины постановили, что первый новорожденного должен звучать в стерильной атмосфере клиники — преимущественно фешенебельной. Поэтому юные мистер и миссис Баттон опередили свою эпоху на целых пятьдесят лет, решив, что их малыш должен родиться непременно в больнице. Имел ли этот анахронизм какое-либо значение для удивительной истории, которую я собираюсь здесь поведать, навсегда останется тайной.

Я расскажу вам обо всем, что случилось, а там — решайте сами. В довоенную эпоху супруги Баттон занимали успешное положение в обществе. Они роднились как с Той, так и с Другой Семьей, что, как известно каждому южанину, давало им высокие полномочия причислять себя к аристократии, которой была так богата Конфедерация.

Это был их первый опыт в трогательной старой традиции продления рода, поэтому мистер Баттон был не на шутку обеспокоен. Он надеялся, что родится мальчик, которого они отправят на обучение в Йельский колледж в Коннектикуте, где учился он сам четыре года, и где к нему приклеилось довольно заурядное прозвище «Петушок».

В сентябрьское утро, освященное великим событием, он нервно вскочил с постели в шесть, оделся, безупречно завязав галстук, и поспешил в больницу, чтобы узнать, породила ли темнота ночи росток новой жизни.

Когда до Мэрилендской частной клиники для леди и джентльменов оставалось около ста шагов, он увидел мистера Кина, их семейного врача. Тот как раз выходил из главного подъезда, потирая руки привычным для него движением, как будто мыл их под краном, к чему приучает докторов неписаный закон их профессии.

Мистер Роджер Баттон, председатель фирмы «Роджер Баттон и Ко, оптовая торговля скобяными изделиями» бросился догонять врача, напрочь позабыв о величии — главном качестве джентельмена-южанина в те замечательные времена.

— Доктор Кин, — воскликнул он. — Ох, доктор Кин!

Врач его услышал, повернулся и стал ждать. Озадаченное выражение застыло на его строгом «больничном» лице, как только мистер Баттон оказался рядом.

— Ну, как там? — запыхавшись, спросил мистер Баттон. — Что? Как там? Мальчик? Или кто? Что…

— Да скажите же членораздельно, — сказал резко доктор Кин.

Он был заметно раздражен.

— Ребенок родился? — взмолился мистер Баттон.

Врач нахмурился.

— Ну, в общем, да… Однако в несколько нетипичном состоянии, — и бросил загадочный взгляд на мистера Баттона.

— С женой все в порядке?

— Да.

— Это девочка или мальчик?

— Оставьте меня в покое, — закричал доктор Кин, едва скрывая гнев. — Я прошу вас пойти туда и увидеть все своими глазами. Безобразие! — он бросил последнее слово, будто пощечину.

— Быть может, вы думаете, что этот случай поспособствует моей профессиональной репутации? Да произойди такое еще раз, я буду просто разорен. Это разорило бы кого угодно.

— Что же там, наконец, произошло? — удивленно воскликнул Баттон. — Неужели тройняшки?

— Как бы не так, — резко ответил врач. — Пойдите и посмотрите собственными глазами. И поищите себе другого врача. Я лично принимал вас на свет, был вашим врачом в течение сорока лет, и теперь — все кончено. Знать не желаю отныне ни вас, ни всю вашу семью. Всего доброго!

Он резко повернулся и без единого слова залез в фаэтон, ждавший его на тротуаре, и уехал в суровом молчании. Мистер Баттон остался стоять на месте, будто окаменелый — с головы до пят. Что за беда могло произойти? Он вдруг потерял всякое желание бежать в Мэрилендскую частную клинику для леди и джентльменов, но, немного поколебавшись, все же заставил себя подняться по лестнице к главному входу больницы.

Медсестра сидела за столом в мрачной полутьме зала. Краснея от стыда, Баттон подошел к ней.

— Доброе утро, — почтительно сказала она, глядя на него.

— Доброе утро. Я — мистер Баттон.

Медсестра тихо вскрикнула.

— Ох, конечно, — закричала она уже истерически. — Туда — наверх и прямо, можете подниматься! — она ​​указала в сторону лестницы, и мистер Баттон, обливаясь потом, стал неуверенно подниматься на второй этаж. Там он обратился к другой медсестре, которая появилась перед ним с тазом в ​​руках.

— Я — мистер Баттон — пытался он говорить внятно. — Хочу увидеть свою…

Дзинь! Таз, звеня, покатился по ступенькам на первый этаж. Медсестра овладела собой и посмотрела на Баттона с откровенным и искренним презрением.

— Хорошо, — согласилась она уже примирительным тоном. — Но если бы вы знали, в каком мы состоянии были утром. Это никуда не годится! Репутация нашей клиники умерла навсегда…

— Довольно! — прохрипел он едва не плача. — Я не могу больше теряться в догадках!

— Следуйте за мной, мистер Баттон.

Он поплелся за ней. Они пересекли большой зал, в конце которого находилась палата. Из-за двери доносился многоголосый детский плач, из-за чего палату называли «комнатой плача». Они зашли. Вдоль стен располагались множество белых колыбелек, к каждой из которых был привязан ярлычок.

— Ну? — задыхаясь, сказал мистер Баттон. — Где же мой?

— Здесь, — указала медсестра.

Глаза мистера Баттона последовали за указательным пальцем, и вот что он увидел. Укутанный большущим белым одеялом, чудным образом вдавленный нижней частью туловища в колыбель, сидел старик лет приблизительно семидесяти. Его редкие волосы были выбелены проседью, грязно-пепельная борода нелепо шевелилась от легкого дуновения ветерка, сквозившего из окна. Он смотрел на мистера Баттона поблекшими, увядшими глазами, в которых застыло недоумение.

— Вы считаете меня сумасшедшим? — выпалил мистер Баттон, ужас которого перерастал в гнев. — Это что, какая-то страшная больничная шутка?

— Нам не до шуток, — ответила строго медсестра. — Я не знаю, сошли вы с ума или не сошли, однако это, вне всякого сомнения, ваш ребенок.

Холодный пот снова выступил на лбу мистера Баттона. Он закрыл глаза, и, открыв их снова, взглянул в колыбельку еще раз. Это не ошибка — на него смотрел семидесятилетний старик, семидесятилетний младенец, чьи ноги свисали с колыбели, в которой он не умещался.

Старик беззаботно наблюдал за происходящим и вдруг заговорил хриплым, дряхлым голосом:

— Ты мой отец? — вопрос требовал ответа.

Медсестра жестко взглянула на мистера Баттона.

— Потому что если ты мой отец, — проворчал старец, — я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда, или, наконец, приказал им поставить здесь удобное кресло.

— Ради Бога, откуда ты пришел? Кто ты? — выходя из себя, выпалил мистер Баттон.

— Я не могу сказать точно — кто я, — жалобно протянул старик, — я только недавно родился. Однако мне известно, что моя фамилия Баттон.

— Ты лжешь! Ты самозванец!

Старик устало взглянул на медсестру:

— Вот так приветствуют новорожденного, — пожаловался он слабым голосом. — Почему бы вам не сообщить ему, что он ошибается?

— Вы ошибаетесь, мистер Баттон, — строго сказала медсестра. — Это — ваш ребенок, и вы должны смириться с этим. Мы просим вас забрать его домой, когда это будет возможно, лучше — в ближайшие дни.

— Домой? — переспросил мистер Баттон недоверчиво.

— Да, мы же не можем держать его здесь. Мы действительно не можем, понимаете?

— Наконец-то, — проскулил старец. — Это странное место совершенно не подходит для новорожденного, привыкшего к тишине. Постоянные стоны и крики не дают мне глаз сомкнуть. Я попросил у них что-нибудь поесть, — тут его голос взвился до визгливых протестных интонаций, — а они принесли мне бутылку с молоком!

Мистер Баттон опустился на кресло рядом с сыном и прикрыл лицо руками.

— Святые небеса! — пробормотал голосом, полным ужаса. — Что скажут люди? Что мне делать?

— Вам надлежит забрать его домой, — настаивала сестра. — Сейчас же!

Гротескная картина с ужасающими подробностями всплыла в воображении несчастного отца — вот он идет по многолюдной улице рядом с этим чудовищем, не отстающим от него ни на шаг…

— Я не могу, я не могу, — простонал он.

Ведь люди станут его останавливать, расспрашивать, и что он им скажет? Ему придется их знакомить с этим стариком:

— Это мой сын, родившийся сегодня утром.

И потом седой человечек натянет поудобнее свое покрывало, и они поплетутся мимо шумных магазинов, оживленного невольничьего рынка, — на минуту мистеру Баттону страстно захотелось, чтобы его сын был черным, — мимо роскошных домов-резиденций, мимо дома престарелых…

— Ну же! Возьмите себя в руки! — приказала медсестра.

— Слушайте, — провозгласил вдруг старец, — если вы думаете, что я пойду домой в этом одеяле, то вы совершенно ошибаетесь.

— Но ведь новорожденных всегда укутывают в одеяла.

Нарочито шелестя пакетом, старец достал из него маленькую распашонку.

— Вы только посмотрите, — говорил он дрожащим голосом. — Вот это они приготовили для меня.

— Это обычная одежда для младенцев, — сказала будничным тоном медсестра.

— Хорошо, — сказал старик, — тогда малыш предстанет перед вами голым через две минуты. Это одеяло колется. Могли бы меня, в конце концов, обернуть в простыню.

— Подожди! Подожди! — остановил его мистер Баттон. Он повернулся к медсестре. — Что же делать?

— Идите в город и купите вашему сыну какую-то одежду.

Голос сына мистера Баттона догнал его в холле:

— И еще трость, папа. Я хочу иметь трость.

Мистер Баттон с треском хлопнул дверью.

2.

— Доброе утро, — обратился растерянный мистер Баттон к приказчику универсальной лавки Чизпика. — Я хочу купить одежду для своего ребенка.

— Возраст ребенка, сэр?

— Часов шесть от роду, — ответил мистер Баттон без четкой уверенности.

— Одежда для новорожденных продается в магазине напротив.

— Я не уверен, что это то, что мне нужно. Он — ребенок необычно больших размеров. Необычно крупный.

— У них в наличии любые детские размеры.

— А где продается одежда для подростков? — спросил мистер Баттон, в отчаянии меняя задачу.

Он почувствовал, что приказчик, видимо, догадывается о какой-то его сокровенной тайне.

— Здесь.

— Что ж… — он замялся.

Мысль одеть своего сына в мужскую одежду была невыносима. Если бы он только смог найти очень большой костюм для мальчика, если б мог сбрить эту длинную и уже надоевшую бороду, перекрасить седые волосы в русые, это могло бы скрыть все самое ужасное, вернуть ему часть самоуважения, не говоря уже о репутации в Балтиморской общине.

Судорожно изучая витрины с одеждой для мальчиков, он обнаружил, что ни одни костюмчик не подходит для новорожденного Баттона. Он винил, конечно, магазины — в таких случаях только их и обвиняют.

— Так сколько лет вашему сыну, вы говорите? — интересовался приказчик.

— Ему шестнадцать.

— О, я прошу прощения. Думал, вы сказали шесть часов. Вы найдете одежду для подростков в следующем зале.

Но и оттуда расстроенный мистер Баттон вернулся ни с чем. И вдруг остановился, озаренный, указав пальцем на манекен в витрине магазина:

— Вот! — воскликнул он. — Я возьму этот костюм, снимите его с манекена.

Приказчик уставился на него.

— Ну что вы, — запротестовал он, — это не детская одежда. Но даже если бы и была детской, она предназначена для манекена.

— Заверните это, — нервно настаивал покупатель. — Это именно то, что я хочу.

Пораженный приказчик вынужден был подчиниться.

Вернувшись в клинику, мистер Баттон зашел в палату и почти швырнул пакетом в сына:

— Здесь твоя одежда, — отрезал он.

Старец раскрыл пакет и с сомнением стал осматривать содержимое.

— Это выглядит довольно комично, — пожаловался он, — я не хочу вырядиться, как шимпанзе.

— Это из меня ты сделал шимпанзе! — воскликнул мистер Баттон. — Не имеет значения, смешно ты выглядишь или нет. Надень это, или я… или я тебя отлуплю! — он нервно проглотил последнее слово, однако почувствовал, что это именно то, что следовало сказать.

— Ну хорошо, папа, — сказал он, подчеркнуто изображая сыновнее уважение. — Ты дольше живешь на свете, тебе лучше знать. Я покорюсь твоему слову.

После слова «папа» мистер Баттон почувствовал напряжение.

— И поторопись.

— Я стараюсь, папа.

Когда сын оделся, мистер Баттон хмуро оглядел его. Комплект состоял из носков в крапинку, розовых брюк и блузы с белым воротничком. Ее до пояса покрывала седая борода, ложившаяся на ткань длинными волнами. Впечатление было не из приятных.

— Подожди-ка!

Мистер Баттон схватил хирургические ножницы и тремя точными движениями отсек большой клок бороды. Но даже после такой импровизации ансамблю не хватало звучания. Густая щетина на подбородке, печальные глаза, старческие зубы на фоне мальчишеского костюма выглядели довольно странно.

Мистер Баттон, впрочем, остался невозмутим и протянул сыну руку:

— Пойдем! — сказал он строго.

Старик доверчиво ухватился.

— Как ты собираешься меня назвать, пап? — спросил он, как только они вышли из палаты, — пока ты не придумаешь лучшего имени, я буду просто «малыш»?

Мистер Баттон проворчал:

— Я не знаю. — И резко добавил: — Думаю, мы назовем тебя Мафусаилом.

3.

Даже после того, как новорожденному из семьи Баттон подстригли и окрасили волосы в ненатуральный русый цвет, выбрили до блеска подбородок и одели в мальчишеский костюм, сшитый на заказ (портной долго не мог прийти в себя), Баттону все же пришлось признать, что своим сыном он вряд ли сможет гордиться. Несмотря на свой преклонный возраст, Бенджамин Баттон — так его назвали, отказавшись от удобного, однако такого дерзкого имени Мафусаил — имел пять футов восемь дюймов роста. Его одежда не могла это скрыть так же, как короткие волосы и окрашенные брови не могли замаскировать увядших, печальных и усталых глаз. Няня, которую наняли заранее, увидев такого ребенка, возмутилась и немедленно покинула дом.

Но мистер Баттон был непреклонен в своем убеждении: Бенджамин — младенец, а значит, исходить следует только из этого факта. Прежде всего он провозгласил, что если Бенджамин не будет пить теплого молока, он не получит ничего другого, но в конце концов его уговорили позволить сыну есть хлеб с маслом и даже овсянку. Однажды он принес домой погремушку и вручил ее Бенджамину, настаивая, что тот должен играть. Старец время от времени послушно потрясывал игрушкой, не скрывая скуки.

Вне всякого сомнения, погремушка ему надоела, и он нашел другие, более умиротворяющие развлечения, когда оставался в одиночестве. Например, мистер Баттон обнаружил, что на прошлой неделе выкурил сигар больше, чем обыкновенно, но через несколько дней феномен был развеян, поскольку, зайдя как-то неожиданно в детскую комнату, мистер Баттон обнаружил там легкий голубоватый дым и испуганного, с выражением глубокой вины на лице, Бенджамина, пытающегося спрятать окурок темной гавайской сигары. Это, конечно, вынуждало его прибегнуть к суровому наказанию, но мистер Баттон понял, что не способен повлиять на сына. Он только предупредил его, что курение сможет задержать его рост.

Как бы там ни было, Баттон не менял своей стратегии воспитания. Он купил оловянных солдатиков, огромные мягкие игрушки и для полноты иллюзии, созданной собственным воображением, страстно расспрашивал продавца, не слезет краска с розовой утки, если ребенок засунет ее в рот. Но, вопреки отцовским стараниям, Бенджамин оставался безучастным ко всем затеям отца. Более того, он тайно спускался по черной лестнице и возвращался в детскую с томом Британской энциклопедии, которую сосредоточенно изучал все утро, пока игрушечные коровы и Ноев ковчег, ненужные, валялись на полу. Против такого упорства мистер Баттон был бессилен.

Рождение такого ребенка для Балтимора было чудом. Никто не знает, какой бы отпечаток наложило это событие на Баттона и его семью, если бы не началась гражданская война, отвлекшая внимание города на другие вещи. Некоторые, преимущественно самые близкие люди, изощрялись в придумках, чтобы поддерживать родителей комплиментами, и, наконец, нашли гениальный подход, провозгласив, что малыш очень похож на своего дедушку. А поскольку вследствие старческого слабоумия дедушки это трудно было отрицать, пришлось признать это сходство. Мистер и миссис Баттон не очень этому радовались, а дедушка Бенджамина так и вовсе обиделся.

Бенджамин, покинув больницу, с легкостью принимал жизнь такой, какой она была. К нему привели в гости несколько малышей-сверстников, и он тяготился их обществом весь вечер, пытаясь играть то с волчком, то с шариками; ему даже совершенно случайно удалось разбить окно на кухне камнем из рогатки — подвиг, который в глубине души был оценен его отцом.

После этого Бенджамин понял, что неплохо бы разбивать что-то каждый день, и он стал это делать только потому, что этого от него ждали, и потому что от природы был вежливым.

Когда дед перестал испытывать к нему неприязнь, они с Бенджамином начали находить невероятное удовольствие в общении друг с другом. Эти двое с большой разницей в возрасте и жизненном опыте просиживали часами как истинные товарищи, устало и монотонно обсуждая все события дня. Бенджамину с дедом было легче, чем с родителями, которые, казалось, испытывали страх перед ним и даже, несмотря на статус и авторитет, часто величали его мистером.

Он и сам недоумевал, почему отличался от других тем, что родился старым и мудрым. Он даже пытался найти этому объяснение в медицинских газетах, однако выяснил лишь то, что такие случаи науке не известны. Повинуясь отцу, он пытался играть с другими мальчиками. Он старался выбирать спокойные игры — футбол слишком пугал его, он инстинктивно боялся, что если ему переломают его старческие кости, то они уже никогда не восстановятся.

Когда ему исполнилось пять лет, его отправили в детский сад, где Бенджамин посвятил себя искусству наклеивания зеленых бумажек на оранжевые, плетению разноцветных узоров и изготовлению разнообразных картонных украшений. Бывало, в процессе выполнения таких задач он засыпал, и эта привычка раздражала и пугала молодую воспитательницу. На его счастье, она пожаловалась родителям, и те забрали его из детсада. Своим знакомым Роджер Баттон объяснил это решение тем, что их сын еще не созрел для посещения детского сада.

На двенадцатый год после его рождения родители почти привыкли к нему. Поистине, сила привычки так велика, что они уже не видели разницы между своим сыном и другими детьми, разве что иногда в процессе воспитания всплывали какие-то необычные явления. Однако по прошествии нескольких недель от двенадцатого дня рождения, Бенджамин, проходя мимо зеркала, совершил (или подумал, что совершил) потрясающее открытие. Либо его обманывали собственные глаза, либо его седые волосы, замаскированные краской, стали приобретать природный сероватый оттенок. Неужели сетка морщин на его лице тоже стала разглаживаться? Но каким образом его кожа могла приобрести здоровый и упругий вид, а бледные щеки заиграть легким румянцем? Он застыл в растерянности. Но что он точно заметил, так это то, что больше не сутулится, и что с того дня, как родился, его физическое состояние заметно улучшилось.

— Может ли это быть… — подумал, скорее, осмелился подумать Бенджамин.

Он пошел к отцу:

— Я вырос, — решительно провозгласил он. — Я хочу носить длинные штаны.

Отец задумался.

— Ну, — наконец, сказал то, — даже не знаю, что и сказать. Ведь длинные брюки обычно носят с четырнадцати лет, а тебе только двенадцать.

— Но ты должен признать, — запротестовал Бенджамин, — что я слишком стар для своего возраста.

Отец неуверенно посмотрел на него.

— Я не настолько убежден в этом, — сказал он. — Я был такого же роста, как и ты сейчас, когда мне исполнилось двенадцать.

Он соврал. Роджер Баттон уже давно пошел на сделку со своей совестью и слепо уверовал в то, что его сын — обычный ребенок.

В конце концов, они пришли к компромиссу. Бенджамину придется по-прежнему подкрашивать волосы, стараться дружить со сверстниками, не надевать очки и не ходить с тростью по улице. Если он выполненит эти требования, ему обязательно купят первый костюм с длинными брюками.

4.

Я не собираюсь пересыпать рассказ лишними деталями, описывая жизнь Бенджамина Баттона в возрасте от двенадцати до двадцати одного года. Достаточно будет сказать, что за этот период он стал моложе. Когда ему исполнилось восемнадцать, он вовсе перестал сутулиться и выглядел как человек лет пятидесяти. Волосы его стали гуще и еще темнее, походка была уверенной, голос перестал надломленно дрожать и трансформировался в здоровый баритон. Поэтому отец отправил его в Коннектикут держать экзамены в Йельский колледж. Бенджамин отлично справился и был зачислен на первый курс.

Через три дня он получил сообщение из канцелярии колледжа, от мистера Харта. Ему предлагали явиться в офис для согласования учебного плана. Взглянув в зеркало незадолго до выхода, Бенджамин решил, что неплохо было бы подкрасить волосы, однако, обшарив ящичек письменного стола, пузырька с краской там не обнаружил. Потом он вспомнил, что краска закончилась, и он выбросил пузырек прочь.

Выбора не оставалось. Он должен появиться в канцелярии через пять минут. И с этим уже ничего нельзя было поделать, поэтому он пойдет в колледж, как есть. И он пошел.

— Доброе утро, — вежливо приветствовал его мистер Харт. — Вы, наверное, пришли спросить о вашем сыне?

— К вашему сведению, моя фамилия — Баттон, — начал говорить Бенджамин, и тот сразу же перебил его.

— Я очень рад нашей встрече, мистер Баттон. Я жду вашего сына в любое время.

— Это же я! — выпалил в ярости Бенджамин. — Я — первокурсник.

— Что?

— Я — первокурсник.

— Вы, наверное, шутите.

— Вовсе нет.

Мистер Харт нахмурился и посмотрел на анкету.

— Здесь указано, что вам восемнадцать.

— Так и есть, — заверил Бенджамин, заливаясь румянцем.

Мистер был холоден и неприступен.

— И вы ждете, что я вам поверю?

Бенджамин тоже безразлично улыбнулся.

— Мне восемнадцать, — повторил он.

Мистер Харт строго указал на дверь:

— Убирайтесь, — сказал он. — Убирайтесь из колледжа и покиньте город, вы — опасный безумец.

— Мне восемнадцать.

Мистер Харт открыл дверь.

— Да неужели? — уже прокричал он. — Мужчина в возрасте пытается поступить сюда как первокурсник. Вам восемнадцать, говорите? В таком случае я даю вам восемнадцать минут на то, чтобы исчезнуть из города.

Бенджамин Баттон покинул кабинет с гордо поднятой головой, а с полдюжины старшекурсников, ожидавших в зале, проводили его любопытными взглядами. Немного отойдя, он оглянулся на ошалевшего клерка, который так и остался стоять в дверях, и повторил строгим тоном:

— Мне восемнадцать.

Стайка старшекурсников взорвалась смехом, когда Бенджамин покидал канцелярию.

Но перелистнуть неприятную страницу было не так легко. Он понуро шел к железнодорожному вокзалу, и вдруг понял, что его преследует группа, затем — рой, наконец — огромная толпа старшекурсников. Слух о том, что какой-то безумец сдал вступительные экзамены в Йель и попытался выдать себя за восемнадцатилетнего юношу, разнеслась по всему городу. Колледж охватила лихорадка. Студенты выбегали на улицу, забывая свои шляпы, футбольная команда прекратила игру и присоединилась к толпе, дамы-профессора в шляпках, съехавших на одно ухо, и в турнюрах, сбившихся в сторону, сопровождали процессию громкими возгласами — отовсюду летели насмешки, бившие Бенджамина Баттона в самые уязвимые места.

— Он, видимо, Вечный Жид!

— Он готовится к урокам — в его то возрасте!

— Вы только взгляните на этого одаренного юношу!

— Он, видимо, спутал нас с домом престарелых.

— Попытай счастья в Гарварде!

Бенджамин ускорил шаг, а потом и вовсе побежал. Он им еще покажет! Вот возьмет и поедет в Гарвард, а они пожалеют о том, что посмеялись над ним так опрометчиво!

Найдя, наконец, укрытие в вагоне поезда, следовавшего до Балтимора, он высунул голову из окна.

— Вы все еще пожалеете! — прокричал он.

— Ха-ха! — старшекурсники залились смехом. — Ха-ха-ха!

В этот день Йельский колледж совершил роковую ошибку.

5.

В 1880 году Бенджамину Баттону стукнуло двадцать, и этот день рождения был ознаменован тем, что именинник присоединился уже в качестве партнера к отцовской фирме «Роджер Баттон и Ко, оптовая торговля скобяными изделиями». Это был также год его выхода в свет, а потому отец буквально настоял на том, чтобы они посетили некоторые светские мероприятия. Сейчас Роджеру Баттону было пятьдесят, и они все больше и больше подходили друг другу — в самом деле, с тех пор, как Бенджамин перестал красить волосы, все еще кое-где поблескивавшие сединой, они выглядели ровесниками и стали очень похожими друг на друга.

Как-то сентябрьской ночью, одевшись во фраки, они уселись в карету и отправились на бал в загородную усадьбу Шевлинов, недалеко от Балтимора. Эта ночь выдалась волшебной. Полная луна заливала дорогу ярким серебристым сиянием, поздние осенние цветы наполняли неподвижный воздух блаженным ароматом, будто пронизывая его едва различимым смехом. Широкие поля пшеницы были освещены так ярко, будто стоял полдень. Казалось, что никто не сможет оставаться равнодушным к чистой красоте небес. Казалось…

— У торговли скобяными изделиями большие перспективы, — завел разговор Роджер Баттон.

Он не был человеком высокой натуры, его эстетические чувства пребывали на зачаточном этапе.

— В моем возрасте поздновато учиться новым трюкам, — глубоко заметил он. — А вот за вами — молодыми, энергичными, полными жизни — грандиозное будущее.

Огни усадьбы запестрели на горизонте, и сразу же послышались неясные звуки — не то изысканые стенания скрипок, не то шелест пшеницы под серебряным месяцем.

Они остановились рядом с великолепным экипажем, уже высаживавшем своих пассажиров. Сначала появилась леди, затем — пожилой джентльмен, за ними — еще одна юная леди, прекрасная, как грех. Бенджамин не мог отвести от нее глаз и почувствовал, что у него внутри произошла настоящая химическая реакция, которая, казалось, растворяет и видоизменяет каждую клетку его тела. Он застыл, кровь прилила к его щекам и лбу, в ушах застучали молоточки. Так неожиданно пришла первая любовь.

Девушка была хрупка и нежна. Ее прекрасные волосы, в лунном свете казавшиеся пепельными, на веранде, под светом керосиновых ламп, переливались прекрасным медным оттенком. Плечи ее были укутаны в испанскую мантилью, искрившуюся золотом, с подкладкой из темного шелка, а из-под края яркого платья выглядывали прекрасные ножки.

Роджер Баттон прошептал сыну:

— Это, — сказал он, — юная Хильдегарда Монкреф, дочь генерала Монкрефа.

Бенджамин холодно кивнул.

— Довольно привлекательна, — сказал он с деланным равнодушием. И когда темнокожий слуга пошел отводить лошадей, добавил: — Папа, ты бы не мог нас представить друг другу?

Они приблизились к группе людей, окружавших мисс Монкреф. По старой традиции она сделала учтивый реверанс Бенджамину. Да, конечно, можно пригласить ее на танец. Он поблагодарил ее и отошел, не чувствуя под собою ног от волнения.

Время ожидания танца было истинной мукой. Он стоял у стены — молчаливый, невидимый, созерцая убийственным взглядом балтиморских юношей, вертевшихся вокруг Хильдегарды Монкреф. Как омерзительны были эти люди Бенджамину, как сокрушительно молоды! Их закрученные коричневые усики вызвали у него ощущения сродни желудочному несварению.

Но когда пришла его очередь, и он, наконец, закружил ее на зеркальном паркете под звуки современного парижского вальса, его печаль и тревога растаяли, как весенний снег. Ослепленный и очарованный, он почувствовал, что жизнь только начинается.

— Вы с вашим братом приехали вслед за нами, не так ли? — спросила Хильдегарда, глядя на него ярко-небесными глазами.

Бенджамин не знал, что ответить. Если она думала, что он — брат отца, то стоило ли сразу рассказывать правду? Он вспомнил свое приключение в Йеле, поэтому решил не повторять старых ошибок. Было бы невежливо обманывать леди, было бы преступно омрачать такую ​​романтическую встречу гротескной историей своего рождения. Видимо, придется это сделать позже. Поэтому он лишь кивал, улыбался, слушал ее и растворился в своем счастье.

— Мне нравятся мужчины вашего возраста, — сказала ему Хильдегарда. — Юноши так неразумны. Они рассказывают о том, сколько выпили в колледже шампанского и сколько денег проиграли в карты. Мужчины ваших лет умеют ценить женщин.

Бенджамин почувствовал, что готов сделать ей предложение, однако усилиями воли подавил такой порыв.

— Ваш возраст — самый романтический, — продолжила она, — пятьдесят лет. В двадцать пять мужчины думают, что знают все, в тридцать уже подвержены усталости от переутомления, сорок лет — это пора длинных историй, слушая которые можно выкурить ящик сигар, шестьдесят — ох, шестьдесят, это почти семьдесят, однако пятьдесят — сладкий возраст. Мне такие мужчины по вкусу.

«Пятьдесят» и самому Бенджамину казались роскошной порой. Он страстно желал навсегда остаться пятидесятилетним.

— Я всегда говорила, — продолжала Хильдегарда, — что предпочту выйти замуж за пятидесятилетнего мужчину, который будет заботиться обо мне, чем за тридцатилетнего, о котором придется заботиться мне самой.

Этот вечер для Бенджамина прошел в каком-то золотистом тумане. Хильдегарда одарила его более, чем двумя танцами, и они выяснили, что их взгляды на «повседневную злобу дня» сходятся. Она приняла его предложение совершить воскресную прогулку, чтобы продолжить этот важный разговор.

Возвращаясь домой уже на рассвете, когда гудели ранние пчелы, а потускневшая луна поблескивала в каплях прохладной росы, Бенджамин будто сквозь сон слышал, как отец рассуждал об оптовой торговле скобяными изделиями.

— И как считаешь, можно ли тогровать чем-то лучшим, чем молотки и гвозди? — спросил старший Баттон.

— Любовь, — отвечал рассеяно Бенджамин.

— Любым? — воскликнул Роджер Баттон. — Можем считать вопрос закрытым.

Бенджамин мечтательно смотрел на отца, пока небо не наполнилось светом, а в ожившей листве пронзительно не запела иволга.

6.

Когда через полгода объявили о помолвке мисс Хильдегарды Монкреф с мистером Бенджамином Баттоном (я говорю «объявили», так как генерал Монкреф заявил, что скорее пронзит себя мечом, чем объявит об этом событии), в обществе Балтимора разыгрался неслыханный ажиотаж. Почти забытая история рождения Бенджамина вновь выплыла наружу и разносилась среди обывателей, сдобренная изрядной порцией лжи. Слухи были разные: что Бенджамин — отец Роджера Баттона, что сын на самом деле — брат отца, просидевший сорок лет в тюрьме, что это — замаскированный Джон Вилкес Бут и, наконец, что у него из головы прорастает парочка рожек.

Этот случай не сходил со страниц и воскресных приложений нью-йоркских газет, там же публиковались всевозможные смешные коллажи, изображающие голову Бенджамина Баттона то с рыбьей головой, то в виде змеи, и даже в виде медной гайки. Он стал знаменитым как Таинственный господин из Мэриленда. Настоящая же его история, как это обычно бывает, почти никому не была известна.

Однако каждый был заочно солидарен с генералом Монкрефом в том, что для прекрасной девушки этот союз равнялся самоубийству. Броситься в объятия к мужу, которому почти пятьдесят? Мистер Роджер зря опубликовал сертификат о рождении сына в Балтиморском газете «Пламя», используя огромный шрифт. Никто не поверил ему. Ведь достаточно было просто взглянуть на Бенджамина, и все становилось понятным.

Однако те двое, которых эта история касалась более всего, пребывали в спокойствии. Бесконечное число историй о женихе была настолько фантастической, что Хильдегарда упорно отказывалась верить даже в одну из них, даже в правдивую. Генерал Монкреф зря указывал ей на высокую смертность среди мужчин пятидесятилетнего возраста или, наконец, среди мужчин, похожих на пятидесятилетних; зря говорил ей о нестабильности в сфере торговли скобяными изделиями. Хильдегарда твердо решила выйти замуж за зрелого мужчину, что, в конце концов, и сделала.

7.

По меньшей мере, в одном друзья Хильдегарды Монкреф ошибались. Торговля скобяными изделиями процветала. За пятнадцать лет, с 1880 года, когда Бенджамин женился, и до 1895-го, когда его отец вышел на пенсию, их прибыль выросла вдвое — и все это произошло благодаря заслугам младшего Баттона.

Стоит ли говорить, что со временем балтиморское общество приняло супругов в свое лоно. Даже старый генерал Монкреф поладил с зятем, когда тот выделил средства на издание его двенадцатитомной «Истории Гражданской войны», идею публикации которой отклонили девять известных издателей.

Да и у самого Бенджамина за пятнадцать лет многое изменилось. Ему казалось, что кровь в его жилах забурлила с новой силой. Он бодро просыпался по утрам, энергично шагал по залитым солнцем улицам, без устали принимал и отправлял партии молотков и гвоздей. В 1890 году ему удалось нанести сокрушительный удар конкурентам: он внес в местную власть предлождение: все гвозди, используемые при забивании в ящики, служащие тарой для других гвоздей, являются собственностью грузоотправителя, — вследствие чего это предложение вступило в силу и было принято верховным судьей Фоссайлом, благодаря чему фирма «Роджер Баттон и Ко» экономила более шестисот гвоздей ежегодно.

Ко всему Бенджамин осознал, что больше всего в жизни его вдохновляют простые радости. Это стремление к получению удовольствия здесь и сейчас сделало его первым владельцем автомобиля в Балтиморе. Встречая Бенджамина на улице, его сверстники всегда с завистью смотрели на человека, олицетворявшего собой здоровье и энергию.

— Он, кажется, с годами становится моложе, — отмечали они. И если старшему Роджеру Баттону, которому теперь было шестьдесят пять, в первые годы жизни сына не удавалось установитьт с ним контакт, то теперь он искупил свои грехи, едва не поклоняясь ему.

И здесь мы вынуждены подойти к неприятной части повествования, о которой нельзя не упомянуть. Было только одно обстоятельство, которое тревожило Бенджамина Баттона: его перестала привлекать жена.

В это время Хильдегарде было тридцать пять лет, и у них был четырнадцатилетний сын Роско. В первые годы супружеской жизни Бенджамин боготворил супругу. Но прошло время, и ее волосы, сверкавшие медью, приобрели неприятный коричневый оттенок, лазурь в ее глазах потускнела и походила на цвет старой глины; более того, и это самое главное — она стала совершенно бесчувственной, слишком спокойной, беззаботной, не проявляла никаких желаний и интереса к чему бы то ни было. Когда она была еще невестой, именно она «вытаскивала» Бенджамина на вечеринки и светские обеды, сейчас же все было ровно наоборот. Она выходила с ним в свет, но без энтузиазма, по инерции, которая однажды завладевает нашей жизнью и не покидает нас до смерти.

Недовольство Бенджамина росло. После того, как в 1898 году вспыхнула Испано-Американская война, унылость его семейного очага невыносимой, и он решил добровольно уйти в армию. Используя свои связи в бизнесе, он получил звание капитана, а проявив на службе блестящие способности, был повышен до чина майора, а со временем — и подполковника, в этом звании он уже участвовал в известной битве при Сан-Хуан Хилле. Он был легко ранен и награжден медалью.

Бенджамин так привык к бурной и беспокойной военной жизни, что не хотел с ней расставаться. Однако дела требовали уже личного присутствия: он подал в отставку и вернулся домой. На вокзале его торжественно встретил оркестр, после чего он с почестями был сопровожден домой.

8.

Хильдегарда ждала его на веранде, размахивая большим шелковым флагом. Когда он поцеловал ее, то с прискорбием отметил, что эти три года взяли свое. Перед ним стояла женщина сорока лет, в ее волосах пробивались седые пряди. Вид жены привел Бенджамина в отчаяние.

Поднявшись в свою комнату, он посмотрел на отражение в старом зеркале. Подошел еще ближе и взглянул на свое лицо с тревогой, сравнивая его с фотографией, сделанной еще до войны.

— Господи — воскликнул он.

Чудесный процесс продолжался. Без сомнения, сейчас он выглядел, как тридцатилетний мужчина. Он не испытал восторга, а напротив, утратил душевное равновесие — он неотвратимо молодел. Сначала еще теплилась надежда, что когда физический возраст придет в соответствие с возрастом психологическим, то этот гротескный феномен, запятнавший его с рождения, сойдет на нет. Он вздрогнул. Будущее казалось ужасным, даже чудовищным.

Когда он спустился вниз, Хильдегарда ждала его. Она казалась обеспокоенной, и он подумал, уж не успела ли она чего-то заподозрить. Пытаясь сгладить напряжение, возникшее между ними во время обеда, он коснулся темы, которая не давала ему покоя, и начал беседу довольно деликатным тоном, как тогда ему казалось.

— Что ж, — сказал он спокойно, — все говорят, что я выгляжу моложе, чем когда-либо.

Хильдегарда пренебрежительно взглянула на него и фыркнула.

— Думаешь, есть чем хвастаться?

— Я не хвастаюсь, — заверил ее, ощущая неловкость.

Она снова фыркнула.

— Вот и прекрасно, — сказала она, а через секунду — думаю, ты найдешь в себе силы это остановить.

— И как же мне это остановить? — спросил он требовательно.

— Я не собираюсь спорить с тобой, — заявила она. — Однако есть на свете поступки порядочные и не порядочные. Если ты решил, что ты не такой, как другие, я не смогу тебя остановить, но я действительно считаю, что это не совсем тактично с твоей стороны.

— Но, Хильдегарда, я ничего не смогу поделать.

— Сможешь. Ты просто упрям. Носишься со своей особенностью — всегда таким был и всегда будешь. Но вообрази только, если бы каждый смотрел на вещи так, как ты, — каким был бы мир?

Этот бессмысленный довод сложно было опровергнуть, и Бенджамин не стал отвечать. Но с этого времени пропасть между ними стала еще глубже. Он лишь удивлялся, чем она смогла в свое время его так покорить.

А тут еще с наступлением нового века пришло понимание, что тяга к удовольствиям у него стала неуклонно расти. Никакие встречи в Балтиморе теперь не проходили без него — он танцевал с молодыми замужними красавицами, блистал красноречием перед юными девушками, впервые выходящими в свет, наслаждаясь шармом своего окружения, в то время как его жена сидела, как вдова, в обществе старых дев. Выражение ее лица не предвещало добра — то напыщенно неодобрительный, то суровый взгляд неустанно следил за ним и провожал с растерянным укором.

— Вы только посмотрите! — говорили люди. — Что же это происходит? Такой молодой человек привязан к сорокапятилетней женщине. Да он, вероятно, моложе ее лет на двадцать пять.

Они забыли, — людям свойственно забывать, — что в 1880 году их матери и отцы точно так же обсуждали этот неравный брак.

Неприятности, которые Бенджамину приходилось терпеть в своей семье, изрядно смягчались новыми увлечениями, появившимися в его жизни в избытке. Он начал играть в гольф и демонстрировал удивительные успехи. Он заинтересовался танцами: в 1906 году стал лучшим исполнителем бостона, в 1908 — уверенным знатоком максикса, а в 1909 его исполнению касул-уок завидовал каждый юноша в городе.

Его популярность, конечно, в определенной степени мешала работе. Он занимался торговлей скобяными изделиями почти двадцать пять лет и был уверен, что совсем скоро сможет передать дело в руки своего сына Роско, который недавно закончил Гарвардский университет.

Их с сыном часто путали. Это вызвало у него удовлетворение, он быстро забыл тот зловещий ужас, овладевший им по возвращении с Испано-американской войны, когда он наивно обрадовался своей обновленной внешности. В этом сладком чувстве было лишь одно горькое послевкусие — он ненавидел появляться на публике со своей женой. Хильдегарде было под пятьдесят, и он ужасно ее стеснялся.

9.

Как-то в один из августовских дней 1910 года, после того, как фирма «Роджер Баттон и Ко» перешла в руки молодого Роско Баттона, мужчина, с виду лет двадцати, поступил на первый курс Гарвардского университета в Кембридже. Он больше не сделал роковой ошибки и умолчал о своем пятидесятилетии, не упомянул он и о том, что его сын закончил этот университет десять лет назад.

Его зачислили, и почти сразу же он оказался в центре самых одаренных студентов класса — отчасти потому, что казался немного старше, чем другие первокурсники, которым было не более восемнадцати лет.

Значительный успех ему принес и футбольный матч с Йельским колледжем. Бенджамин играл так фантастически, с такой жаждой и холодной, безжалостной яростью, что забил семь штрафных и четырнадцать обычных мячей в ворота соперников, после чего всех одиннадцать игроков, едва державшихся на ногах, вынесли с поля. Он прославился на весь колледж.

Но, как ни странно, на третьем году обучения ему уже с трудом удавалось играть в команде. Тренеры замечали, что он потерял в весе, стало также заметно, что и ростом он стал пониже. Он больше не забивал голов, однако его держали в команде, потому что его прежняя слава наводила страх на команду йельских соперников.

На последнем курсе он уже не играл в футбол. Он еще убавился в росте, ослабел, а однажды второкурсник принял его за абитуриента, что вызвало у Бенджамина бурю возмущения. Затем о нем заговорили как о вундеркинде — надо же, старшекурсник, которому не больее шестнадцати лет! Он краснел от мужской многоопытности своих одногруппников. Учеба давалась ему все тяжелее, предметы все труднее усваивались. Как-то от сокурсников он услышал о подготовительной школе святого Мидаса, которую многие из них закончили перед университетом. И для себя Бенджамин решил, что, получив диплом, поступит в этот колледж, где среди юношей одного с ним роста, наконец, почувствует себя более уверенно.

После выпуска в 1914 он вернулся в Балтимор с Гарвардским дипломом в кармане. Хильдегарда к тому времени переехала в Италию, и Бенджамин жил с их сыном, Роско. И хотя тот встретил отца с почтением, однако, в дальнейшем не проявлял к нему сердечности. Более того, Бенджамину, слоняющемуся по дому в своих юношеских мечтаниях, показалось, что он мешает сыну. Роско был женат и занимал высокое положение в Балтиморе, поэтому всячески оберегал свою репутацию от сплетен и слухов, связанных с его семейной историей.

Бенджамин, поутративший популярность среди молодых красавиц и однокурсников, почувствовал себя одиноким. Разве что общество пары пятнадцатилетних ребят, живших по соседству, давало ему некоторое утешение. Он снова вернулся к мысли о поступлении в школу святого Мидаса.

— Помнишь, — сказал он Роско однажды, — я не раз говорил тебе о том, что хочу поступить в подготовительную школу.

— Ладно, тогда иди, — коротко ответил Роско.

Эта тема была ему неприятна, и он хотел избежать разговоров.

— Я не могу ездить один, — сказал Бенджамин беспомощно. Ты должен меня туда привозить и забирать домой.

— У меня нет на это времени, — резко возразил Роско, его глаза сузились и неприязненно смотрели на отца. — Более того, — добавил, — тебе лучше оставить эту идею. Лучше остановиться вовремя. Лучше, лучше… — он запнулся, покраснел, — тебе лучше вернуться назад и начать все сначала. Пойти другим путем. Эта шутка уже перешла все границы. Больше не смешно. Тебе следует вести себя… прилично!

Бенджамин смотрел на него глазами, полными слез.

— И еще кое-что, — продолжал Роско, — когда к нам приходят гости, ты должен называть меня дядей — не Роско, а «дядя», понял? Это выглядит неприлично, когда пятнадцатилетний парень обращается ко мне как к сверстнику. Возможно, тебе лучше всегда звать меня «дядей», чтобы ты привык к этому.

И, бросив резкий взгляд на своего отца, Роско отвернулся…

10.

После тяжелого разговора Бенджамин уныло поднялся вверх и посмотрел на себя в зеркало. Он не брился уже три месяца, однако не смог обнаружить на лице ничего, кроме едва заметного светлого пушка, не требовавшего никакого вмешательства. Когда он вернулся из Гарварда, Роско предложил ему носить очки и наклеивать на щеки бакенбарды. Ему даже показалось, что злая комедия первых лет его жизни возвращается вновь. Щеки под бакенбардами чесались, да и стыдно как-то было их носить. Он заплакал, и Роско неохотно сжалился над ним.

Бенджамин открыл книгу мальчишеских историй «Бойскауты в Бимини Бэй» и принялся читать, однако вдруг понял, что его одолевают настойчивые мысли о войне. В прошлом месяце Америка присоединилась к Союзу, и Бенджамин решил завербоваться в армию, но, к сожалению, для этого нужно было иметь хотя бы шестнадцать лет, а он выглядел моложе. Но если бы он сказал правду — что ему пятьдесят семь, — его не приняли бы тем более.

Тут раздался стук в дверь, появился дворецкий и протянул письмо, адресованное мистеру Бенджамину Баттону. В углу конверта стояла официальная печать. Бенджамин спешно разорвал конверт и прочитал письмо с наслаждением. Там сообщалось, что многие офицеры запаса, проходившие службу в армии во время Испано-американской войны, могут быть снова завербованы с повышением в чине; в письме были перечислены его полномочия как бригадного генерала армии Соединенных Штатов и приложен приказ незамедлительно явиться в штаб.

Бенджамин подскочил, дрожа от нетерпения. Это было то, чего ему хотелось больше всего. Он схватил шапку и уже через десять минут вошел в небольшую швейную мастерскую на Чарльз-стрит. Неуверенным дискантом он попросил, чтобы с него сняли мерки для военного мундира.

— Хочешь поиграть в солдатика, сынок? — буднично спросил сапожник.

Бенджамин вспыхнул.

— Послушайте, не ваше дело гадать, чего я хочу, — злобно ответил он. — Моя фамилия — Баттон, я живу на Маунт-Вернон Плейс, так что можете не сомневаться, что я имею право на такой заказ.

— Что ж, — сказал сапожник, сомневаясь. — Не ты, так твой отец — уж точно.

С Бенджамина сняли мерки, и через неделю форма была готова. Самым сложным было найти для нее генеральские знаки отличия, поскольку продавец без устали уверял, что вот эта яркая эмблема выглядит ничуть не хуже других и для игры будет даже правдоподобнее.

В эту же ночь, не поставив в известность Роско, он тайно покинул дом и поездом доехал до военного лагеря в Мосби, штата Северная Каролина, где должен был принять под свою эгиду пехотную бригаду. Стоял жаркий апрельский день. Он он подошел ко входу в лагерь, расплатился с водителем такси, доставившем его с вокзала, и обратился к охраннику у ворот.

— Пришли кого-нибудь за моими вещами! — приказал он.

Охранник посмотрел на него с укором.

— Вы только посмотрите, — сказал он, — и куда это ты, сынок, собрался, надев на себя генеральские штучки?

Бенджамин, ветеран Испано-американской войны, яростно напустился на него, однако его подвел голос, неожиданно подпуская петухов.

— Смирно! — попытался он прогреметь командирским голосом, — и вдруг заметил, как охранник резко встал на цыпочки и поднес ружье вверх. Бенджамин едва скрыл благодарную улыбку, но, когда обернулся, счастье его погасло. Охранник приветствовал не его, а эффектного артиллерийского полковника, приближающегося верхом на лошади.

— Полковник! — пронзительно крикнул Бенджамин.

Полковник подъехал ближе, натянул вожжи, взглянул на Бенджамина и холодно сверкнул глазами.

— И кто этот мальчик? — спросил он все же дружелюбно.

— Проклятье! Я тебе сейчас покажу, что это за мальчик! — воскликнул Бенджамин, негодуя. — Слезай с коня!

Полковник взорвался смехом.

— Вам нужен мой конь, генерал?

— Вот! — крикнул Бенджамин в изнеможении. — Читайте!

И он бросил в полковника приказ о своих генеральских полномочиях.

Полковник прочитал, и глаза его едва не вылезли из орбит.

— Кто это тебе прислал? — спросил он и сунул приказ в карман.

— Правительство, и вы быстро сможете в этом убедиться.

— Сейчас ты пройдешь со мной, — сказал полковник; на лице его проступила тень смущения. — Я отведу тебя в главный штаб, там и разберемся. Прошу за мной.

Полковник направился в штаб, держа коня за поводья. У Бенджамина не было выбора, поэтому он последовал за ним, пытаясь сохранять чувство самоуважения, несмотря на то, что в душе его все кипело от возмущения, а жажда мести накрывала все сильнее. Однако мести не суждено было осуществиться. Вместо этого в штабе появился Роско — он примчался на второй день из Балтимора. Сын был вне себя от ярости, ведь ему пришлось бросить свои неотложные дела и прилететь сюда, чтобы забрать домой слезливого генерала уже без мундира.

11.

В 1920 году у Роско родился первенец. Однако во время семейного праздника уже никто и не вспомнил, что чумазый мальчишка лет десяти, игравший во дворе оловянными солдатиками и детским цирком, приходится новорожденному дедушкой.

Гости находили его прелестным малышом, хотя в его детском задорном лице все же просматривалась какая-то незримая печаль. Единственным человеком, для которого он был источником мучений, был Роско Баттон. Говоря языком поколения Роско, положение вещей было «нерациональным».

Он считал, что отец, отказываясь верить в свое «шестидесятилетие», ведет себя не так, как надлежит «мужчине зрелой крови», — Роско обожал это выражение, — а неподобающе и дико. Конечно, когда он размышлял о таких вещах более часа, это доводило его до безумия. Роско верил, что энергичные люди долго остаются молодыми, но все имеет свой предел, надо же знать меру… Эта мера и была нарушена самым «нерациональным» образом. К такому выводу пришел Роско.

Прошло пять лет, и сын Роско подрос достаточно, чтобы играть с малышом Бенджамином под присмотром няни. Роско отдал их обоих в детский сад, и Бенджамин понял, что клеить полоски цветной бумаги, плести корзиночки и цепочки, рисовать загадочные узоры — самые увлекательные занятия на свете. Однажды за непослушание его поставили в угол, и он заплакал, хотя обыкновенно был вполне весел в этой светлой, залитой солнцем комнате, где добрая рука миссис Бейли время от времени касалась его растрепанных волос.

Через год сын Роско пошел в первый класс, а Бенджамин остался в саду. Он был очень счастлив. Иногда, когда другие дети говорили о том, кем они хотят быть, когда вырастут, мрачная тень пробегала по его лицу: своим детским умом он понимал, что есть вещи, которые уже его не касаются и о которых лучше не говорить.

Дни были похожи один на другой. Прошло уже три года, как он ходил в детский сад. Однако теперь Бенджамин был слишком мал для того, чтобы играть с бумажными полосками. Он плакал, потому что боялся других мальчиков, ведь они были старше и крупнее его. Воспитательница что-то ему говорила, но он больше ее не понимал.

Его забрали из детского сада. Няня Нана в своем накрахмаленном платье в полоску стала теперь центром его крошечного мира. Солнечными днями они гуляли по парку; Нана указывала на большое серое чудовище и говорила: «Слон», а Бенджамин повторял это слово за ней, и, когда вечером его укладывали спасть, вслух повторял ей снова и снова: «Слон, слон, слон». Иногда Нана позволяла ему попрыгать на кровати, и это было очень весело, потому что, если запрыгнуть на нее с разбегу, она тебя отбросит, а если при этом говорить: «А-а-а», то голос очень интересно вибрирует.

Он любил брать большую трость, стоявшую у вешалки со шляпами, и отважно фехтовать ею, бегая вокруг кресел и столов, выкрикивая: «Бах-бах-бах». Когда приходили гости, старшие дамы сюсюкались с ним, что было ему приятно, а молодые так и норовили поцеловать его, чему он неохотно повиновался. Когда веселый долгий день заканчивался, он поднимался с Наной наверх и получал порцию овсянки или другой каши из ложечки.

Его детские сны не были отягощены воспоминаниями из его взрослой жизни; он не помнил ни о прекрасных годах в колледже, ни о романтической поре влюбленности, когда он волновал сердца девушек. Для него существовала теперь только белоснежная и безопасная колыбель, Нана, какой-то человек, иногда приходивший взглянуть на него, и огромный оранжевый шар, на который Нана указывала ему перед сном и говорила: «Солнце». Когда оно заходило, он уже спокойно спал, и не было снов, которые бы его преследовали.

Прошлое — как он штурмовал со своими солдатами Сан-Хуан Хилл, как прожил первые годы после свадьбы, как работал с утра до вечера ради счастья любимой юной Хильдегарды; как еще задолго до того сидел до поздней ночи со своим дедушкой, наслаждаясь сигарой, в ветхо-мрачном доме на Монро Стрит — все это исчезло из его памяти, подобно мимолетному сну, будто этого никогда не было. Он не помнил ничего.

Он даже не знал, каким было молоко, которым его только накормили, не замечал, как проходили дни, — существовала только колыбель и такая привычная Нана. А потом он забыл и это. Когда он хотел есть, он плакал — только и всего. Дни и ночи стали неотличимы, он дышал и слышал лишь мягкое бормотание и ворчание, доносившееся где-то сверху, и слабым чутьем ощущал запахи, свет и тени.

Затем наступила полная тьма. Белая колыбелька и едва различимые лица, склонившиеся над ним, теплый, сладкий аромат молока — все это навсегда растворилось в вечности.