Аннотация

 "Як швидко летить час, яким стрімким є його перебіг" - повторюємо ми часто ці слова, не усвідомлюючи, що час - це єдина цінність, якою ми реально володіємо. Не розібравшись в цьому, заплутавшись в собі і в часі, герой роману здійснює вчинок, в результаті якого його власне життя наражається на небезпеку. Втративши, здавалося б, все, він знаходить точку опори там, де найменше очікував...

ISBN 978-966-281-139-1

Николай Хомич

Время

Время

От автора: Все события и персонажи вымышлены, любое совпадение имен и событий с реальными — случайность.

Рабочий день подходил к концу, и августовское солнце, в котором уже чувствовались нотки осени, прежде чем заблудиться в лабиринтах города, а затем там бесследно исчезнуть, на прощание ярко вспыхнуло и, отразившись мягким светом в окнах напротив, залило весь кабинет.

— Много еще? — невольно щурясь и отводя взгляд от окна, обратился я к молоденькой ассистентке.

— Последняя, — взглянув в журнал предварительной записи, отозвалась она и тут же добавила:

— Сергей Ильич! А вы не забыли, что после приема у вас встреча с корреспондентом… — она произнесла название одного известного глянцевого журнала. И тут же перешла на шепот:

— Она уже целый час ожидает в коридоре. Такая красивая! А какие у нее туфли!.. — закатывая глаза, выдохнула ассистентка. — Помните, на прошлой неделе приходила тетка на липосакцию? У нее были похожие, но смотрелись, как на корове седло. А на этой…

— Юля! — взорвался я. — Во-первых, прекрати пациентов обзывать тетками, а во-вторых, запомни — мне абсолютно все равно, в каких туфлях они ходят! Понятно?

— Угу, — не слишком убедительно отозвалась она.

— И о каком, к черту, корреспонденте ты говоришь?

— Ну как же, Сергей Ильич, вы что, забыли? Сегодня, когда вас поздравляли, Геннадий Иванович сказал, что женский журнал захотел напечатать статью о нашей клинике и о вас и вечером придет корреспондент.

Ее слова, будто переводя стрелки, вернули меня к той самой минуте, за которой наступило мое пятидесятилетие.

Не знаю почему, но задолго до этой даты, за год или около того, меня стал страшить этот день. Неожиданно я стал воспринимать его как некую черту, водораздел или границу, за которой должна наступить пустота, вернее, даже не пустота, а начало своеобразного временного отсчета движения к этой самой пустоте. И возникло это ощущение исподволь, незаметно — вдруг пришло чувство ограниченности времени.

До этого я воспринимал его как безбрежный и нескончаемый поток, постоянно подгонял его ход, и вот наступил момент, когда я реально смог очертить его пределы, и они оказались ничтожно малы — всего два или три десятилетия.

Нет, у меня не возникло при этом чувства страха смерти или приближающейся старости, это было что-то иное. Я вдруг стал смотреть на собственную жизнь как бы со стороны, анализировать ее, особенно те моменты, которые прожил «начерно», впопыхах, в надежде позже все исправить.

Вспомнил о делах, отложенных на «потом», эпизодах, в которых шел на компромисс с совестью, надеясь позже все исправить, и вдруг неожиданно понял, что ничего этого уже не произойдет — я просто не успею этого сделать, и то, что всегда воспринималось как черновик, оказалось и было моей набело прожитой жизнью.

От этих мыслей становилось не по себе, я гнал их прочь, но они все чаще и чаще проникали в мой мозг, пока не заполнили его целиком.

О том, что не вечен, — умом, как любой нормальный человек я понимал, мало того, осознание этого пришло давно, еще в раннем детстве с мыслью: «Я когда-нибудь умру».

Но это была отвлеченная мысль, ее невозможно было спроецировать на себя, и направлена она была скорее на того абстрактного и незнакомого, кем я впоследствии когда-нибудь стану, но произойдет это нескоро — когда-нибудь. Это успокаивало. Затерявшись где-то на задворках памяти, эта отвлеченная мысль стала привычной и обыденной, она даже стала частью меня самого, но ровно до того момента, пока не пришло вдруг озарение: тот неизвестный и незнакомый и есть я сам.

И время, которое я постоянно торопил, бездумно и расточительно тратил, течет сейчас и ускользает совершенно беспрепятственно, будто вода сквозь растопыренные пальцы.

А удержать его невозможно — его скорее можно убить, чем остановить.

И тогда, совершенно растерянный, я с ужасом стал замечать, как быстро один день сменяется другим, как стремительно тают недели, исчезают месяцы. Вначале на моих глазах пропала зима, за ней весна, сейчас догорает лето, и вот-вот совсем скоро закончится год, а за ним те последние десять, двадцать или тридцать лет.

Я понимал, что надо что-то делать, и не делал ничего. От этого дни замелькали еще быстрее, стали похожи один на другой и в конце концов превратились в один серый, вязкий и безликий то ли день, то ли месяц, то ли год.

Я припомнил, что подобную тревогу, чувство безысходности и неотвратимости последующих вслед за временем событий я когда-то уже испытал.

Это было давно, в седьмом классе. Наша семья тогда переехала в другой город, и мне предстояло пойти в новую чужую для меня школу. Разрыв со старой прошел болезненно, по-жи-вому.

Я был оторван от друзей, привязанностей и привычек, и впереди ждала полная неизвестность. Это испугало, по-видимому, настолько, что я стал противиться времени. Стал безрассудно считать дни, приближающие, как мне казалось, к роковой дате — 1 сентября.

Но вот парадокс: как только я стал это делать, время, будто издеваясь надо мной, стремительно полетело вперед. Это отравляло каникулы, ведь вместо того чтобы беззаботно и весело проводить дни, я скупо то и дело их пересчитывал.

В конце концов это вымотало настолько, что в последние дни августа я желал только одного: «Быстрее бы наступило это клятое 1 сентября!»

И оно, конечно же, наступило. Ничего сверхъестественного не произошло, напротив, открылась новая страничка моей тогда такой незамысловатой жизни.

Вот и сейчас, с той же параноидальной настойчивостью, я стал отсчитывать дни, приближающие меня к 13 августа, пока в голову не пришла, как мне казалось, гениальная, но на практике оказавшаяся совершенно нелепой идея. Если не праздновать день рождения, не отмечать этот самый юбилей, никак его не фиксировать, то он как бы не наступит. Вернее, все само собою образуется и утрясется, а я буду как бы ни при чем.

Но самым удивительным было то, что я искал и не находил причин появления этих самых тревог. Ведь все сложилось как нельзя лучше: у меня замечательная семья — жена и двое сыновей. Женился я по любви, и это чувство, как мне казалось, сумел сохранить. Возможно, я так бурно его уже не выражаю, но с женой мне всегда комфортно и легко, мы практически не ссоримся, а если это и случается, то по мелочам.

К пятидесяти годам я сумел сохранить физическое здоровье: живота практически нет, на висках всего пара-тройка седых волос.

Но главное — я состоялся как врач и без лишней скромности могу заявить: я, пожалуй, один из лучших пластических хирургов Украины.

Работой вполне доволен — частная клиника оборудована по последнему слову техники, и коллектив замечательный.

Я обеспечен. Ни в чем, по существу, не нуждаюсь.

В общем, все замечательно.

Кому расскажи о своих мытарствах, вывод будет один: «Мужик просто с жиру бесится!»

Возможно, со стороны это выглядит именно так, но собственная жизнь с некоторых пор мне стала напоминать картину, виденную давно, еще в студенческие годы. Автора я не помню. Это был, по-видимому, молодой художник, имя которого, как и многих других, непонятых, не замеченных, так и не всплыло на поверхность, не стало знаменитым, а затерялось где-то в безвестности.

Картина же была гениальной: на ней в размыве красок, состоящих из вертикальных и горизонтальных мазков, на передний план выступали: дом, автомобиль и масса каких-то несущественных бытовых предметов, но главным и доминирующим был задний план, а вернее, его полное отсутствие.

Вместо перспективы и горизонта на картине была изображена вязкая и серая пустота.

И складывалось впечатление, будто вырваться из этой липкой и обволакивающей серости абсолютно невозможно.

При взгляде на полотно возникало чувство отчаяния, безысходности и обреченности навсегда остаться в этом крошечном мирке давно опостылевших вещей. Эта предопределенность событий, а вернее, их отсутствия, просто убивала.

Рассматривая картину, я чувствовал, что мне становится физически трудно дышать, на ней отсутствовал воздух, вернее, его движение. Его заменяла удушливая атмосфера стабильности и предсказуемости.

Все было предельно ясно: ничего никогда уже не произойдет — все уже было.

Называлась картина «Предел желаний».

Вспомнив об этом, я окончательно запутался, представ перед дилеммой: с одной стороны, я никак не хотел торопить время, а с другой — его неспешное течение убивало своей предсказуемостью и обыденностью.

Но одно я уже знал наверняка: праздновать этот юбилей я не хочу и не буду.

Разве что посидим с женой дома и выпьем по бокалу вина.

К тому же мы остались одни. Дети разъехались: старший в Лондон учить язык, а младший в Испанию в спортивный лагерь. Да и Ленка, моя жена, утром улетает в Мюнхен.

Там у нее какие-то дела, связанные с ее туристической фирмой.

Поэтому никаких празднований, никаких банкетов: кто захочет поздравить — пусть делает это по телефону.

Наступило утро 13-го августа.

Как и следовало ожидать, ничего особенного не произошло, если не брать во внимание беспрестанно звонивший телефон.

Звонили родственники, приятели и друзья. Звонили высокопоставленные чиновники и их жены, ранее побывавшие у меня под ножом.

Звонили одноклассники и одногруппники. Звонили совершенно незнакомые люди.

Не скрою, это было приятно.

Я даже невольно стал вспоминать: «А кто еще не успел поздравить?»

И если наступала пауза, начинал волноваться: «Неужели все? А почему те не позвонили? Забыли?»

И хотя это были банальные, дежурные, зачастую далеко не искренние слова, я продолжал их ждать и, когда раздавался очередной звонок, вполуха выслушав поздравление, произносил в ответ такие же дежурные, ни к чему не обязывающие фразы.

Это был некий ритуал, кем-то заведенные правила, которыми следовало руководствоваться, абсолютно не задумываясь: «Зачем?»

И все же в приветственных речах была одна фраза, которая, вырываясь из контекста, резала слух:

— Пятидесятилетний юбилей.

Это словосочетание возвращало к прежним думам и смутным, так и не оформившимся в конкретные мысли, тревогам и переживаниям.

Лишь на пересечении улиц Владимирской и Богдана Хмельницкого, опаздывая в клинику и двигаясь быстрее обычного, я пришел в себя, чуть не въехав в зад резко притормозившему передо мной «Porsche Cayenne».

— Только этого не хватало! — прошипел я.

Но все же полной неожиданностью было то, что, зайдя в клинику, я обнаружил, что меня уже ждали. Коллеги, выстроившись в ряд, держали цветы, а в ординаторской был накрыт стол.

От увиденного у меня выступила испарина. Стало не по себе, ведь вместо того, чтобы самому, по-человечески, как говорится, «выставиться», я невольно вынудил это сделать других. Это же жлобство какое-то!

Найдя глазами Генку, или, правильней сказать, Геннадия Ивановича, нашего главврача, я красноречиво на него глянул и показал кулак:

— Я же тебя просил как человека, не устраивать ничего!

Но тот лишь ухмыльнулся и развел руками:

— А ты как думал? Хотел отмазаться? Теперь расхлебывай!

Какой же я идиот! Ношусь тут со своими дурацкими мыслями, а все так просто: надо жить и радоваться.

Только теперь, после слов Юли, я вспомнил, что Генка, помимо поздравления, приготовил еще один сюрприз — корреспондента.

Причем преподнес это как общественную нагрузку, как некую дань за устроенную в честь меня вечеринку, заявив, что в моем лице — известного пластического хирурга, празднующего пятидесятилетний юбилей и по существу находящегося на вершине своей творческой карьеры, можно лишний раз напомнить и прорекламировать нашу и так известную в Киеве косметологическую клинику. И сделать это совершенно бесплатно со страниц самого читаемого нашими потенциальными клиентами журнала.

Безусловно, он хороший руководитель, но при чем здесь я?

Наверное, из-за таких моментов я не любил получать подарки, а особенно дорогие.

В каждом из них я чувствовал угрозу, посягательство на собственную свободу.

Они, как мне казалось, всегда к чему-то обязывали.

Я попадал в зависимость дарящему и тут же начинал искать возможность поскорее от нее избавиться. Ответный шаг доставлял куда больше удовольствия. Я тщательно выбирал и дарил более ценный и значимый подарок, нежели получал сам, и тут же чувствовал облегчение.

Все это происходило неосознанно, само собой. При этом я не ставил никаких конкретных целей.

И все же, если копнуть глубже, в моих поступках угадывался шкурный интерес.

Ведь полученное удовольствие от процесса дарения можно расценивать как удовлетворение собственного Эго.

Я как бы заявлял самому себе:

— Смотри, на что я способен!

И все же получать подарки было приятно. Ведь от этого чувства, идущего из детства, избавиться просто невозможно, и по большому счету глупо даже пытаться.

От утреннего поздравления весь день обуревали смешанные чувства. С одной стороны, приятно было услышать массу теплых слов в свой адрес, а с другой — формат самого поздравления озадачил настолько, что я только и думал: «Как из этого выпутаться? Пригласить всех коллег в ресторан да устроить банкет? Не будет ли это выглядеть запоздало и нелепо?»

Но пока ничего не оставалось, кроме как добросовестно выполнить эту просьбу — преподнести нашу клинику журналу «в лучшем виде». К тому же придумывать ничего не придется: она действительно лучшая.

В кабинете удушливо пахло стоящими повсюду цветами. Ваз не хватило, и букеты расставили по ведрам.

Цветочный запах вновь вернул к прежним переживаниям и к самой первопричине их появления — к наступившему пятидесятилетию.

Цветы, стоящие повсюду, походили на хлопоты по организации похорон, на желание отвлечься от самой их первопричины — смерти.

В дверь постучали, и в кабинет вошла пациентка — женщина лет пятидесяти.

Оглянувшись по сторонам, она на секунду замерла. На ее лице проступило недоумение — она, видимо, никак не ожидала увидеть доктора в цветах. Замешательство вскоре прошло, и она широко улыбнулась, сверкнув при этом полным набором безукоризненно отреставрированных зубов.

Очевидно, что она расценила увиденное по-своему: решила, что цветы преподнесены благодарными клиентами и она не ошиблась, сделала правильный выбор, записавшись именно к этому доктору.

Наблюдая за этим микромоноспектаклем со счастливым концом полного самоудовлетворения, устроенного на подмостках ее сознания, я не стал убеждать ее в обратном, а начал всматриваться в это немолодое лицо.

Познавшее множество кремов, массажей, различных инъекций и вконец утомленное от тщетности проделанных до этого процедур, оно, несмотря на отяжелевшую, а местами провисшую кожу, все еще хранило следы былой красоты.

— Что вас беспокоит?

Она встрепенулась — неужели непонятно?

Но вслух, всматриваясь в бейдж на моем халате, произнесла:

— Сергей Ильич, мне надо выглядеть моложе, — при этих словах она для чего-то достала из сумочки Louis Vuitton коричневый платочек, рябивший по всему полю таким же логотипом, и зажала его в руке.

Я обратил внимание, что такой же платок повязан и на ее шее.

Эта логофилия, заставляющая носить вещи с инициалами какого-то французского кожевенника, явно страдающего манией величия, невольно заражала такой же манией и потребителей его вещей. При этом у них заметно менялась осанка, выражение лица, а у меня это почему-то незамедлительно вызывало ироническую улыбку.

Ведь дошло даже до того, что стали выпускать туалетную бумагу с логотипом Louis Vuitton, пропитанную специальными ферментами, которые расщепляют экскременты и превращают их в спирт.

Неожиданно вспомнились годы «застоя», когда туалетная бумага среди прочего также была дефицитом. Тогда в ход шли газеты — «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», словом, абсолютно вся идеологическая литература стала использоваться народом по своему прямому назначению.

Но как много интересного, вместо унылого и однообразного LV, можно было почерпнуть тогда из газет!

Я поймал ее взгляд, из которого исчезла прежняя уверенность — она сменилась на нервозность и панику. Кроме застывшего вопроса в нем читались тревога, покорность и даже смирение и лишь где-то глубоко на самом дне теплилась слабая надежда.

Я привык к этим особым взглядам зрелых женщин. И заметил, что для многих из них потеря красоты и молодости — основы и фундамента их мироощущения — сравнима разве что с физической смертью. Можно сколько угодно говорить об уме, шарме или обаянии, но только красота способна дать женщине уникальную возможность почувствовать себя истинно женщиной в полном смысле этого слова. Все остальные качества, безусловно, важны, но они не определяющие, а скорее дополняющие.

Красота, как ни банально это звучит, действительно оружие.

Лишившись его, женщина становится беззащитной и растерянной.

Для мужчины это сопоставимо разве что с потерей потенции — когда из мужского рода он переходит в средний.

Зрелые женщины, медленно увядающие, с блекнущей от времени красотой — благодатный материал для пластического хирурга. Ради иллюзии возврата прежней молодости они готовы на все — безропотно переносить боль и мучения. Как правило, они достаточно обеспечены и для многих клиник стали основным источником дохода.

Здесь главное не спугнуть. Надо убедить потенциальную клиентку в том, что подобная операция, как и поход к стоматологу, такая же банальная и рутинная.

Но она даёт возможность реставрировать молодость, практически так же, как дантист моделирует и восстанавливает утраченные зубы.

И не важно, что они не свои, сделаны из другого материала — внешне они идентичны, как гелиевые или акриловые ногти или такие же как наращенные волосы и ресницы.

— Вы прекрасно выглядите, — не моргнув глазом, привычно соврал я и тут же, не давая ей опомниться, продолжил:

— У вас есть небольшие проблемы, но они легко устранимы. Я рекомендую круговую подтяжку лица и блефоропластику верхнего и нижнего века.

Пока я это говорил, в памяти всплыла еще одна картина того же художника, под названием «На приеме у врача».

На ней на переднем плане были изображены сидящие друг напротив друга мужчины. Один в халате — врач, а другой совершенно голый, посиневший от холода, изможденный и несчастный — пациент.

За спиной каждого из них стояли клетки с кошками и мышками.

Дверки некоторых клеток были приоткрыты, и видно было, как кошки и одного, и другого поочередно ловили мышек соперника.

И хотя передо мной давно уже сидят не несчастные и обездоленные, а холеные и сытые, хороший врач всегда должен уметь виртуозно играть в эту мозговую игру — «Кошки-Мышки».

Недаром само слово «врач» происходит от слова «врати» — заговаривать или обманывать.

Пациентка нерешительно приоткрыла дверку и выпустила мышку:

— После этого я буду выглядеть моложе?

А я тут же кошку:

— Как минимум на 10—15 лет!

— Правда? — загорелись ее глаза. — А как долго сохранится этот эффект?

— Если вести здоровый образ жизни — лет на десять. В любом случае будете выглядеть моложе своих сверстниц на эти годы, они уже от вас никуда не убегут.

— Вы хотите сказать, что в состоянии задержать время?

Вопрос её застал меня врасплох. Я никогда не задумывался, что подобными операциями я, по сути, пытаюсь остановить время.

Но вслух сказал:

— Если вам хочется именно такой трактовки — конечно. Современные технологии, новые материалы, но главное умелые руки хирурга в состоянии притормозить и даже повернуть вспять время.

«Что я несу?» — подумал я.

А вслух, уловив во взгляде чуть слабое согласие, вот-вот готовое перейти в безоговорочное желание, напористо, не давая опомниться, как кот когтистой лапой хватает мышь, уверенно произнес:

— В понедельник сдадите анализы и сразу на операцию.

Она немного помедлила, было заметно, как ее мысль улетела куда-то далеко, потом вернулась, и наконец она сказала:

— А как долго продлится послеоперационный период и я не смогу показываться на людях?

— Абсолютно недолго, — с оптимизмом и радостью, будто только и ждал от неё этого вопроса, отрапортовал я, а затем заговорщицки, как можно доверительнее продолжил: — На седьмой день вам снимут швы, через две недели исчезнут синяки и отеки и всего через полгода вы вновь будете молодая и красивая.

— Полгода! — не удержавшись, воскликнула она. — Это же так долго!

— Это смотря как относиться к этому времени. Если после него исчезает целых десять лет, я считаю это абсолютно недолго.

Я говорил сверхубедительно, но она неожиданно скисла. Уголки губ её при этом низко опустились и потянули за собой провисшую кожу, которая тут же собралась в «гармошку», придав лицу характерное «бульдожье» выражение. Глаза же, затуманенные набежавшей слезой, только усилили этот эффект, в них проступили тоска и обреченность, какие обычно бывают у старых, отживших свой век собак.

В ход пошел заранее приготовленный платок. От влаги на потемневшем поле еще чётче проступили буквы LV, по-видимому, и об этом позаботились талантливые дизайнеры компании.

— За это время он меня бросит, — донеслось сквозь рыдания.

— Кто бросит? — косясь на фамилию, записанную в карточке, и одновременно показывая Юле на стакан с водой, спросил я.

— Я пью только без газа! — неожиданно твердым голосом отозвалась пациентка.

— Вы совершенно правильно делаете, — мягко промурлыкал я, — вот вам «Моршинская» без газа.

— Спасибо! — всхлипнула она и, покосившись на Юлю, добавила:

— Можно поговорить с вами наедине?

Прочитав на карточке фамилию известного депутата и вспомнив слухи о его личной жизни, ходившие по городу, я понял просьбу пациентки.

— Юля! — Но ассистентка, не дожидаясь окончания фразы, гордо подняв голову, уже зашагала к выходу и громче положенного хлопнула дверью.

«И это несмотря на постоянные тренинги! А что делается в обычных больницах?» — подумал я, а вслух произнес:

— Молодежь, что с неё возьмешь?

Пациентка неожиданно поддержала меня:

— Вот из-за таких пигалиц и рушатся семьи! Ничего святого!

«И этот туда же!» — я догадался, что речь пойдет сейчас о её муже.

Ей, по-видимому, необходимо было выговориться, а с кем это лучше всего сделать, если не с доктором?

Платок тем временем стал совсем мокрым, к тому же она периодически в него сморкалась.

Пододвинув к ней коробку с бумажными салфетками, я даже подумал о том, что дизайнерам компании Louis Vuitton следовало бы комплектовать подобные сумочки не одним, а целой дюжиной таких платков — уж слишком непростая жизнь у их обладательниц.

Пациентка все не унималась:

— Подлец! Ведь я его выучила! В люди вывела! Он ведь еле-еле на тройки закончил институт! Папа устроил его в ЦК комсомола! Взяли в порядочную семью! Ходил же в дырявых носках! И на тебе, не нужна! — она надолго зашлась в рыданиях.

Я молчал, лишь изредка вставляя:

— Успокойтесь, успокойтесь, все образуется, — прекрасно понимая, что в подобных случаях лучше не мешать, дать выплакаться.

Когда на столе скопилась целая груда смятых салфеток, она, всхлипывая, продолжила:

— Хотя бы красивая и умная была, было бы понятно — мужику крышу снесло, а то парикмахерша! Вискиʹ ему красила, омолаживала! Доомолаживался, кобелина проклятый, она же ему в дочери годится!.. Раньше, при Союзе, хоть в горком можно было пожаловаться, а теперь кому, если половина Верховной Рады поменяла жен на этих длинноногих проституток?.. Ну что он в ней нашёл?.. Разве что молодость? — уже тихо и смиренно в задумчивости произнесла она. Помолчав какое-то время, она робко спросила:

— Доктор, а я правда буду на пятнадцать лет моложе?

— Ну конечно да! — обнадежил я ее, глядя на покрасневшие глаза, на распухшее от рыданий лицо, на несчастную, по сути, женщину, от которой ускользало время.

— Лидия Георгиевна! — обратился я к пациентке.

— Можно просто — Лида.

— Лида, всё будет хорошо!

Я коснулся её руки, она тут же обхватила мою и, цепляясь, будто за соломинку, не желая ее отпускать, ещё долго повторяла:

— Спасибо, доктор, спасибо…

«А ведь ей гораздо хуже, чем мне. Ведь бабий век действительно короток, к тому же не от мужчин уходят к молодым, а наоборот», — провожая её взглядом, подумал я.

Солнечный свет мягким, обволакивающим сиянием растёкся по кабинету.

Я любил это предзакатное время, когда всё уже состоялось, и день догорал.

Впереди ждали сумерки, первые звёзды и обязательно что-то хорошее, что обычно приходит из детства и не имеет названия.

Неожиданно настежь отворилась дверь, и вошла сияющая Юля, вслед за которой решительной походкой проследовала незнакомая девушка.

В темно-синем костюме, со всполохами золотых молний в отделке, она произвела впечатление неожиданно возникшей грозовой тучи посреди идиллически-чистого и безоблачного неба.

— Инна Витовская, заместитель главного редактора журнала «FE-MEN», — протягивая руку, представилась она.

Всё произошло так стремительно, что, растерявшись, вместо того, чтобы пожать ей руку, я совершенно некстати наклонился, чтобы поцеловать её, а заметив удивленный взгляд посетительницы, на полпути притормозил, нелепо, по-лакейски при этом прогибаясь.

К тому же в спине неожиданно что-то хрустнуло, и, превозмогая боль, задержавшись в такой позе дольше приличного, сияя кислой улыбкой, я наконец распрямился:

— Сергей Ильич! Хирург.

Никак не могу привыкнуть к желанию эмансипированных дам, называющих почему-то себя бизнес-леди, протягивать руку для рукопожатия. «Что они хотят этим доказать? Свою силу? Превосходство? Или что они наравне с мужчинами?»

Эта маленькая неловкость сразу выбила меня из колеи, и чтобы её сгладить, я произнес:

— Кофе?

Журналистка улыбнулась:

— Если можно, зеленый чай.

В ослепительной улыбке отчётливо читалось: «Разве вы не знаете, что современные девушки пьют только зеленый чай?» Но вслух она произнесла:

— Да вы не волнуйтесь! И разрешите прежде всего поздравить вас с пятидесятилетним юбилеем!

Она что-то долго говорила, но я уже не разбирал слов, меня поразила интонация, с которой она их произносила, и её улыбка, в которой отчетливо просматривалось сочувствие и снисхождение.

«С такой улыбкой сослуживцы бывшего коллегу провожают на пенсию. Или же родственники, узнав, что у близкого рак, желая скрыть правду, стоят у постели обречённого».

Она мне сразу не понравилась: «Гламурное эмансипе! Поздравляет, как хоронит!» А потом я догадался: «Да она просто не в состоянии переварить эту цифру — пятьдесят! Самой-то на вид не больше двадцати пяти. Что она ещё понимает!»

Мои рассуждения прервала Юля:

— Сергей Ильич, — прошептала она мне на ухо, — у нас только тот, вонючий, что привезли китайцы.

— Заваривай!

Девушка, по-видимому, уловила мою настороженность и нежелание идти на контакт.

Посмотрев прямо в глаза, она неожиданно мягко и виновато улыбнулась:

— Сергей Ильич, простите, что отрываю в такой день по пустякам, но я задержу вас совсем на чуть-чуть.

Она произнесла последнюю фразу с такой наивной и детской непосредственностью, что я не выдержал:

— Я в вашем распоряжении хоть до утра!

Она вновь улыбнулась.

И тут, чего давно со мной не случалось, я неожиданно покраснел.

Было очевидно, что она расценила мои слова превратно, уловила в них какую-то двусмысленность, которой в них и в помине не было.

Я никак не мог попасть с ней в резонанс, будто в танце, когда несмотря на все старания, не чувствуешь партнёра и продолжаешь то и дело наступать ему на ноги.

Я стал искать причину этого несовпадения. Красивая стройная девушка, модельной, как сейчас говорят, внешности стандарта 90-60-90.

Тонкие черты лица — узкий нос, зеленые выразительные, с чуть заметным включением желтых крапинок, глаза; длинные ресницы и безукоризненно четкая линия бровей.

Губы влажные, чувственные, едва тронуты блеском, и кожа матовая, свежая с легким налётом загара, совершенно гладкая, без единого изъяна. В довершение ко всему идеальный овал лица и темные, с каштановым отливом, слегка вьющиеся волосы, собранные в пучок, переходящий на затылке в хитроумно заплетённую косу.

В целом — ничего особенного. Такие девушки обычно украшают билборды или обложки журналов.

Массово растиражированные, они перестают восприниматься, имея один стандарт, одну улыбку на всех, они будто бройлерные куры на прилавке супермаркета — абсолютно идентичны.

И всё же в ней было то, что однозначно выделяло из толпы — светившиеся пытливостью и живым умом глаза.

Видимо, недаром такую молодую особу назначили заместителем главного редактора.

Но, несмотря на безупречную внешность, что-то в ней однозначно раздражало.

Я искал и не находил, что именно, пока не догадался — её молодость, а с ней и моя собственная никчемность.

В её взгляде отсутствовало то, что я привык обычно видеть — просьбу, за которой следовала моя личная причастность к ее внешности и, естественно, ее косвенная зависимость от меня.

Ничего подобного здесь я не увидел.

Поняв это, я испытал ощущение, какое обычно возникает у пассажира, опоздавшего на поезд.

Все уехали, а он, растерянный и одинокий, стоит на перроне и почему-то очень долго смотрит на удаляющиеся огоньки, пока те не исчезнут совсем.

«Зачем он стоит? Все же и так ясно: ему никогда не догнать поезд».

Раздражало и то, что состояние своей красоты и молодости она, как это свойственно всем молодым людям, расценивала как некое «Status Quo», как что-то незыблемое и постоянное. Она жила настоящим, совершенно не думая о «потом».

Я попытался найти намечавшиеся признаки старения, искал чуть больше положенного мимические складки на её лице, готовые вот-вот перейти в морщины, и не находил.

— Чай готов! — пропела Юля сладким голосом.

Гостья повела носом:

— Какой аромат! Это же Лун Цзин!

Мы с Юлей переглянулись.

Она же, не замечая нашего замешательства, стала рассматривать коробку:

— Да у него высочайший индекс качества — 2000. И собран на горе Шифеньшань, или Львиный пик. Такого в Киеве не купишь!

У нас округлились глаза: на коробке, кроме тисненых иероглифов, других букв не было.

«Неужели она знает китайский?»

Первой не выдержала Юля:

— Вы так запросто читаете иероглифы? Знаете китайский?

Она улыбнулась:

— Я немного учила его ещё в институте, факультативно.

— Но его же невозможно выучить! — не унималась Юля.

— Это не так сложно, как принято считать. Вот смотрите — этот иероглиф обозначает чай. Он состоит из трёх частей: верхняя — в виде нашей буквы «Н», только с удлиненной перекладиной, означает траву.

Средняя, похожая на «Л», — человека.

А нижняя, раскидистая, похожая на «Ж», означает дерево.

Слово «чай» ассоциируется у меня с сидящим под деревом на зелёной траве человеком. Правда, красиво?

— Вот это да! — воскликнула Юля. — А как переводится название Лун…? — замялась она.

— Лун Цзин — Колодец Дракона. Это действительно хороший чай. Он относится к «императорским чаям». Его готовят из собранных ранней весной флешей — это первая почка с листиком. Их ещё называют «пика со знаменем». Причём сворачивают только вручную и, как правило, лучшие чайные мастера Китая.

— Я тоже хочу чая! — воскликнула Юля. — Сергей Ильич, а вы будете?

— Наливай.

Первой сделала глоток Инна:

— Юля, я как-нибудь научу вас правильно заваривать, но и этот у вас неплохо получился.

Проглотив бледно-жёлтую жидкость, я попытался уловить в ней хоть что-то особенное, но кроме странного запаха и чуть терпкого вкуса ничего не почувствовал, но при этом для чего-то одобрительно хмыкнул и многозначительно закивал головой.

Зато Юля не скрывала восторга. Она то и дело закатывала глаза и беспрестанно повторяла:

— Какой волшебный аромат, какой чудесный вкус!

Инна, заметив нашу реакцию, неожиданно предложила:

— А хотите, я прочитаю стихи о чае, их написал Лю Тун, китайский поэт, живший в еще VIII веке в период правления династии Тан?

— Конечно! — откликнулась Юля.

— Называются они «Семь чашек чая». Слушайте:

Первая чашка увлажняет мои уста и горло.

Вторая чашка разбивает моё одиночество.

Третья чашка находит в моём мозгу пять тысяч томов нелепых иероглифов.

Четвёртая чашка вызывает испарину — всё плохое из жизни уходит.

На пятой чашке я очищен.

Шестая зовёт меня вверх в царство бессмертных.

Седьмая чашка — и я улетаю на дуновении свежего ветра!

— Здорово! — вздохнула Юля.

Я лишь хмыкнул.

— А знаете, как выглядит иероглиф, обозначающий «трудность», «неприятность» и «непреодолимость»? Он изображается в виде двух женщин, находящихся под одной крышей.

Инна помолчала и со смехом воскликнула:

— Ну, всё, тормозите! Я могу говорить об этом бесконечно! — и тут же игривым тоном добавила: — А ведь Сергей Ильич подарил мне только капельку своего времени.

После этих слов я вновь чуть было не ляпнул что-то невпопад, но вовремя спохватился:

— Что вы, Инна… — сделал я длинную паузу, силясь вспомнить её отчество.

— Просто Инна!

— Инна, я готов беседовать с вами столько, сколько потребуется, ну, естественно, в пределах разумного… Юля, а вы на сегодня можете быть свободны. Спасибо и хороших выходных!

— До свидания, — выдавила ассистентка из себя вымученную улыбку, адресованную мне, и тут же ослепительную и немного заискивающую Инне. — Всего хорошего!

Мы остались одни. Это сразу вызвало состояние дискомфорта: я будто оказался один на один с экзаменатором.

А Инна неожиданно быстро достала из своей сумочки диктофон и со словами: — Ну что, приступим? — нажала на кнопку. На корпусе тут же загорелась красная точка, на которую я тупо уставился.

Но вместо того, чтобы сконцентрироваться, собраться с мыслями и хоть что-нибудь говорить, я почему-то озадачился способностью Инны быстро находить нужный предмет в своей сумочке.

Моя Ленка, для того чтобы достать телефон или, к примеру, ключи от квартиры, начинает её неистово перебирать. Вначале извлекается оказавшийся там непонятно для каких целей зонт — хотя дождя не ожидается.

Затем — полный набор косметики, и почему-то всегда вразнобой, а не собранной в косметичку.

Какие-то квитанции и салфетки. Потом гигиенические прокладки, причём рассчитанные как на каждый, так и на критические дни.

Затем книга для чтения — захваченная просто так, на всякий случай. Она лежит в сумке второй год!

Солнцезащитные очки и тут же тёплая из тонкой шерсти шаль. Потом непонятно для чего отмотанная с половину рулона туалетная бумага и почти вся домашняя аптечка, между блистерами с таблетками лежит надгрызенная плитка чёрного шоколада и ещё масса какой-то ерунды.

Когда нужный предмет так и не находится, всё это с остервенением вытряхивается, а я, поражаясь вместимости с виду небольшой сумочки, каждый раз не устаю повторять:

— Неужели так трудно положить ключи или телефон в какой-нибудь отдельный кармашек и запомнить?

Девушка, сидящая напротив, как и её сумочка, сделанная из добротной кожи, была полной противоположностью. Мало того — тёмно-синяя в тон костюма, с такими же элементами золочения, своей необычной формой, отсутствием каких-либо логотипов, способных причислить к тому или иному известному брэнду, она безапелляционно заявляла: эта вещь уникальная, авторская, как и этот костюм, туфли, все аксессуары, да и сама хозяйка этих вещей.

Заметив это, я для чего-то машинально натянул рукав халата на запястье и спрятал свои часы «Cartier», хотя до этого всегда выставлял их напоказ. Новые же туфли «Hugo Boss», из кожи питона, купленные Ленкой специально к юбилею, стали нестерпимо давить в подъеме.

Только сейчас, вспомнив Юлины слова, я покосился на её ноги — красивые, стройные, несмотря на жаркий день, в чулках телесного цвета.

“Dress Code”, — догадался я, — ещё одно непонятное для меня веяние времени — ходить, несмотря на жару, в колготках».

Взгляд зацепился за луч света, который проник с улицы и стал бесцеремонно шнырять по ее ногам. Вначале он мягко, будто ласкаясь, прильнул к их выступающим поверхностям, а затем неожиданно просочился в глубокие тени, обнажая и высветляя там все потаенное, интимное и запретное.

Вспыхнув сначала на одном бедре, он неожиданно перескочил на другое, где, тускло мерцая полутенями, стал сбегать вниз — к самой голени, предварительно на своем пути на миг озарив ее узкую и изящную коленную чашечку. В самом низу на месте стопы он бесследно исчез, а затем внезапно вновь возродился, но уже ярким синим свечением утончённых и невероятно красивых туфель, напоминавших изысканные изгибы и формы самого красивого в мире автомобиля «Bugatti».

«Такая, — думал я, — ни «уги», ни «балетки» — эти символы женской эмансипации, вызывавшие у большинства мужчин идиосинкразию, — носить не будет. Напротив, она добьется свободы обратным — станет пронзать их мозг каблуками и нашпиливать, как мотыльков, в свою многочисленную коллекцию».

— Сергей Ильич, — вырвала Инна меня из забытья, — вы готовы?

— Знаете, — эта штука, — указал я на диктофон, — отвлекает. Без неё никак нельзя?

— Можно, но будет дольше — мне придется записывать самой.

Красная точка погасла, и диктофон исчез в чреве сумки так же быстро, как и появился.

Теперь вместо него в руках у неё был блокнот с обложкой из такой же, как и сумочка, кожи и чернильная с золотым пером ручка.

«К чему этот выпендрёж — перьевая ручка, она действительно будет писать ею до утра», — подумал я, но вслух произнёс:

— Пластическая, или, правильнее будет сказать — реконструктивная хирургия появилась давно, ещё в Древнем Египте и Индии…

— Подождите, — прервала она, — давайте не углубляться в историю, я думаю, нашим читательницам это будет неинтересно. Да и о клинике тоже не надо — Геннадий Иванович дал о ней исчерпывающую информацию. Я предлагаю сделать акцент на вас. К примеру, что заставило заняться, как вы выразились, реконструктивной хирургией?

«Да эти гусыни само слово «история» никогда не слышали. Печатают какую-то ерунду», — подумал я, вспомнив не раз перелистанные, забытые Ленкой в туалете пёстрые журналы.

«Да и Генка тоже хорош! Расскажи о клинике… Бросил под танк!»

И всё же её слова задели за живое — действительно, что заставило меня заняться пластической хирургией?

Мысль улетела далеко, в другое время, к концу девяностых.

Я тогда работал хирургом в больнице «скорой помощи», или, как принято говорить, — БСП.

Однажды во время дежурства доставили молодую женщину с рвано-рубленой раной лица.

Как выяснилось, её муж, приревновав к соседу, нанёс ей удар топором. Но то ли удар был неточен, то ли она вовремя отклонилась, лезвие, не повредив кость, рассекло лишь мягкие ткани.

Осмотрев рану, я заметил, что начиналась она с середины лба, дальше по косой переходила на нос, на его глубоко рассечённые и размозженные топором хрящи, затем на край губы, потом, обнажив зубы, на щеку и наконец, белея вскрытой костью, заканчивалась на нижней челюсти.

Но не это взволновало меня, к тому времени я видел массу куда более сложных ран, — меня потряс взгляд женщины. Из кровавого месива, которое еще недавно было лицом, на меня смотрели глаза. Она ничего не говорила, так как попросту не смогла этого сделать, а лишь смотрела. Этот взгляд забыть не могу. В нём была такая боль, такая мольба и отчаяние, что к горлу невольно подступил комок. Я понял, что расшибусь, но обязательно верну ей прежнее лицо.

Как и в какой последовательности я это сделал, вспомнить до сих пор не могу. Но после перенесенной операции на лице не осталось и рубца.

Лишь нос, лишившийся прежней горбинки, которая, как позже выяснилось, всегда смущала её, напоминал о пережитом.

Её мужа, утверждавшего, что ничего не помнит, что время и связанные с ним события как бы выпали из его памяти, вскоре осудили, правда, на небольшой срок, расценив его поступок как состояние аффекта.

Молодая женщина вскоре вышла замуж за того самого соседа, к которому приревновал, по-видимому, не без причины, её бывший муж.

О проведённой успешно операции вскоре заговорили, а однажды ко мне явился Генка. Он в то время как раз пытался открыть косметологическую клинику и нуждался в кадрах.

Не могу сказать, что его предложение застало меня врасплох. К тому времени отечественное здравоохранение напоминало мне полуразрушенное здание со сгнившими опорами, которое вот-вот под своими обломками погребет и меня.

Допотопное оборудование, отсутствие медикаментов — все это заставляло просить у больных денег. Надо было видеть растерянные лица родственников, рассматривающих длинный список расходных материалов и лекарств, которые необходимо было купить для больного.

Доходило до того, что назначения урезались, прописывалось не всё, в чём нуждался больной, а лишь тот минимум, который он был в состоянии оплатить.

Статья Конституции, гарантирующая народу бесплатное здравоохранение, отныне действовала только в отдельно взятой больнице — в Феофании, которая обслуживала «слуг» этого самого народа.

«Но стоит ли ей рассказывать об этом?»

Немного подумав, я произнес:

— Знаете, пластическая хирургия имеет ещё одно название — эстетическая. Вероятно, врождённая тяга к красоте, к прекрасному, заставила меня ею заняться. Для меня скальпель — как кисть для художника, только, в отличие от него, я «рисую» по живому. Ведь было сказано: «Красота спасёт мир».

Судя по лицу Инны, моим ответом она осталась довольна.

— Спасибо, — произнесла она и тут же ровным и правильным почерком мгновенно записала все, что я сказал, в блокнот.

— А что нового вы можете рассказать о методах, возможностях и направлениях эстетической хирургии?

— Как раз вот эта тема, я думаю, для читательниц вашего журнала будет совершенно неинтересной. Это чисто технические и профессиональные вопросы. Они освещаются в специализированных медицинских журналах.

— Позвольте с вами не согласиться! А как же новинки? К примеру, подтяжка влагалища? Или увеличение с помощью специального инъекционного геля точки G? Весь мир только и говорит об этом! Это же последний «писк»! Хит сезона — самая актуальная тема! Только в Америке проведено уже тысячи подобных операций! Вдумайтесь: как можно омолаживать лицо и забывать при этом об интимных органах? К чему увеличивать бюст, если не испытывать при этом оргазм? Ваша клиника, и в частности вы, планируете начать делать такие операции? И если да, то когда?

Она произнесла это с такой невозмутимостью, так легко и непринуждённо, словно речь шла не об интимных и сокровенных вещах, а о неком ноу-хау, способном вмиг повысить производительность труда, увеличить надои или выплавку стали.

Я не ханжа, среди медицинских работников таких попросту нет, зачастую и не такое можно услышать, но из уст молодой девушки все это звучало по-иному.

Удивило даже не то, что она сказала, а тон, каким произнесла это — холодно и совершенно бесчувственно.

«Сама-то ты хоть знаешь, что такое оргазм? Резиновая кукла!» — подумал я.

А потом вспомнил, что на каждой обложке глянцевого журнала обязательно присутствует слово «секс» — его печатают там крупным шрифтом.

«Может, для неё оно настолько примелькалось, что перестало восприниматься? Или воспринимается как-то по-иному, не так, как привыкло воспринимать моё поколение?»

Сама эта мысль о разности поколений сразу же обожгла: «Неужели это так?»

«Да нет! Не может быть!» — успокоил я себя. Я нисколько внутренне не изменился!

А если и менялся, то всегда вслед за временем, в соответствии с диктуемым им вкусом и привязанностями.

Музыка современная мне нравилась. И, в отличие от отца, на дух не переносившего hard rock, который звучал в мои школьные годы, я с удовольствием иногда с сыновьями слушаю то, что звучит сейчас, к примеру «Iron Bee».

«Здесь что-то не так! То ли девица фригидная, то ли относится к этой теме как к работе — как проститутка, ведь раздеваясь, та думает только о гонораре».

Но вслух я сказал:

— Неужели ваших читательниц так беспокоит секс? Вы же замусолили это слово! Оно потеряло первоначальный смысл, стало восприниматься, как три буквы на заборе или в лифте.

— Что вы имеете в виду, говоря «замусолили»? — возмутилась она. — А знаете, что наш журнал специально провел анкетирование мужчин на предмет элементарных знаний о сексе, и на вопрос: «Что такое куннилингус?» 37% респондентов ответило, что это зверь. Нашлись и такие, которые перепутали его с выхухолью. А особо одарённые даже подробно описали это сумчатое норное животное, которое якобы обитает в водоёмах Австралии. А может, вам ближе отношение, бытовавшее в вашу молодость, когда было принято говорить: «В Советском Союзе секса нет»? Нет, он, конечно же, был, ведь дети как-то рождались, но всё было по-совковому примитивно!

Инна неожиданно потянулась вперёд и хитро улыбнулась:

— Вы, надеюсь, знаете, что такое куннилингус?

«Что это? Провокация? Издёвка?»

Как оказалось, я был совершено не готов к такому напористому и открытому диалогу, к интонациям, больше характерным для мужского поведения. Странно было оказаться по другую сторону баррикад.

Сразу вспомнилась первая лекция по сексологии и сексопатологии.

Тогда мы — студенты третьего курса, с нетерпением её ожидали — аудитория была заполнена как никогда.

Началась же она неожиданно: в аудиторию не вошел, а скорее влетел профессор — небольшого роста лысый мужчина с бегающими по сторонам глазами.

Он обежал всех взглядом, задерживаясь только на девушках в коротких юбках, и неожиданно заявил:

— Запомните, многоуважаемые дамы, — все мужчины, окружающие вас, представляют собой огромную армию мужланов!

Дождавшись, пока ропот особей мужского пола, недовольных унизительной оценкой, достиг своего апогея, профессор неожиданно воскликнул:

— Но в этой армии мужланов есть «отряд особого назначения», который берёт весь удар на себя!

— У-у-х! — Облегчённо и на редкость дружно выдохнули тогда мы — молодые самцы, ведь каждый из нас, естественно, причислил себя к этому самому отряду.

Прошло время, и какая-то пигалица устраивает мне экзамен по сексологии.

Я уже собрался ей что-то ответить, но она, не дав мне опомниться, неожиданно заявила:

— А вы знаете, что в Китае во времена правления династии Тан куннилингус был частью дворцового этикета?

Я действительно ничего об этом не слышал, и она, видимо, сразу же это поняла по моим округлившимся глазам.

— Так вот, у императора Тайцзуна была наложница, и звали её У Хоу. После его смерти она вместо того, чтобы, как это тогда полагалось, уйти в монастырь, вступила в борьбу с престолонаследниками. Закончилось всё тем, что ей удалось одержать победу, и она стала императрицей. Желая отомстить бывшим соперникам, а также с целью возвысить женщину и унизить мужчину, она вменила в обязанность всем придворным и чиновникам без исключения «облизывать тычинки её лотоса».

Она выразительно посмотрела на меня.

Теперь всё стало ясно: «Да она просто воинствующая феминистка! Страдает от комплексов и прикрывается напускной раскрепощённостью».

— К движению «FEMEN» имеете какое-то отношение? — спросил я.

В ответ Инна рассмеялась:

— Вы сделали такой вывод из-за схожести названий?

— И названия похожи, но главное — идея одна. Вам, как и тем девицам, мерещится, что вас как женщин хотят унизить представители противоположного пола. А вы, в свою очередь, как та императрица, пытаетесь унизить их.

— Ничего подобного! Девушек из этого движения я знаю, но их главная идея в другом — они своими голыми телами обнажают проблемы общества. Разве это не креатив?

Произнося это, Инна закинула ногу на ногу, и я увидел ажурно-кружевной край её чулка. Он настолько стал отвлекать моё внимание, что я вконец начал терять нить разговора.

Кажется, ну что здесь такого — однородное плетение нити перешло в кружевную резинку, ведь, по сути, это тот же чулок. Но почему-то именно эта их часть в состоянии взорвать мозг.

Инна что-то говорила, но я уже плохо слышал, отвечая односложно и невпопад.

Мысль и внимание сконцентрировались на её ногах, а фантазия увлекала всё выше и выше — на ту часть ног, что была свободна от чулок, и еще дальше — туда, где они заканчивались, а вернее, начинались.

Из памяти всплыла одна из картин того же художника, отражавшая способность мужчин видеть мир иначе, чем он выглядит на самом деле.

Его мозг, затуманенный гормонами, изменяет восприятие — многие вещи видятся гипертрофированными, а другие попросту исчезают из поля зрения, хотя продолжают там присутствовать.

На той его картине была изображена девушка, сидящая за барной стойкой.

Она сидела спиной вполоборота к зрителю. И первое, что бросалось в глаза, были её невероятно больших размеров полуобнажённые ягодицы.

Они доминировали, занимали всё пространство, поражая откровенной и вызывающей эротичностью, и поначалу, кроме них, зритель был не в состоянии что-либо увидеть.

И лишь спустя время он начинал замечать её лицо, её глаза.

А увидев взгляд, полный одиночества и горечи, устремлённый в себя, зритель вдруг замечал, что его первичное и неверное представление о женщине, как о поверхностной и легкомысленной особе, неожиданно изменилось.

В сознание меня вернул голос Инны. С ним что-то произошло — вновь вернулись холодные и деловые нотки:

— Мы с вами отвлеклись, а еще много работы.

«Вот сучка! Все они такие, бизнес-леди! Вначале руку пожимает, а потом чулки показывает! Начнешь с такой подписывать контракт, а она тебе так запудрит мозги, покажет ноги, и подпишешь черт знает что!»

А она продолжала:

— Мы ведь одна команда. Наш журнал формирует вкус, представление о красоте, создаёт общественное мнение, по существу — формирует спрос. А вы этот спрос как раз и удовлетворяете. Можно даже сказать, что у нас с вами общий бизнес… Ну, так как насчёт подтяжки влагалища? Я убедила?

— Знаете, политику и направление развития клиники определяю не я. Почему этот вопрос вы не задали Геннадию Ивановичу?

— Меня интересовало именно ваше мнение, как специалиста.

— Если руководство решит, буду и влагалище резать.

— Почему вы говорите об этом с такой иронией. Это же целое направление — новый рынок! Вы помните, как одна компания, производящая бритвы, ломала себе голову над вопросом увеличения продаж, пока их работнику, неординарно мыслящему, не пришла гениальная идея — начать выпускать бритвы для женщин. Это вдвое могло увеличить продажи. А так как брить им было нечего, то, подключив журналы и телевидение, производители создали целый культ бритых женских ног и интимных стрижек. Отсюда вывод: вам следует немедленно изменить своё мнение на этот счёт.

В ответ я лишь промычал что-то невразумительное.

— А теперь расскажите немного о себе. Вы женаты?

— Да.

— И дети есть?

— Два сына.

— Как вы познакомились со своей женой, можете рассказать?

— Вы считаете это уместно?

— Не забывайте, что наш журнал больше рассчитан на женскую аудиторию, и тема эта будет безусловно интересной.

Я задумался: стоит ли начинать этот разговор, а если да, то с чего начать — с самого факта знакомства или с событий, ему предшествовавших и без которых это самое событие никогда бы не состоялось.

Я давно заметил, что, выделяя основное действие из череды второстепенных и незначительных, ничего общего на первый взгляд не имеющих к основному, стоит лишь вырвать или удалить крошечный, ничего не значащий эпизод, как безвозвратно нарушается сложное плетение причинно-следственных связей и основное событие уже может не наступить.

Понимание этого было связано с нелепым, но, как позже выяснилось, абсолютно закономерным событием, произошедшим со мной несколько лет назад в Буковеле.

В один из дней погода внезапно испортилась. С утра дул сильный ветер, а к обеду повалил густой снег. Желающих кататься поуменьшилось, и на подъёмниках белели лишь одинокие лыжники. Ленка осталась в отеле. А я, не пожелав терять времени в камере хранения, захватил небольшой рюкзачок со сменной обувью и поплёлся в горных ботинках к подъемнику.

Трассы с подветренной стороны быстро заносило снегом. Лыжников было немного, и разбивать растущие на глазах сугробы было некому.

Я решил подняться выше — на гору Довгу, где дул сильный ветер и, по моим расчётам, не должно было быть сугробов.

У подъёмника никого не было, лишь обслуживающий персонал, нахохлившись, как воробьи, жался от холода.

Сидя в кресле подъемника и двигаясь вдоль просеки, я видел, как на верхушки огромных елей, будто волны, один за другим налетали порывы шквального ветра. Они легко сдували улежавшиеся шапки снега и рассеивали их в мелкую пыль.

Внизу было тихо. Справа и слева медленно проплывали стволы деревьев, под которыми белел свежевыпавший снег, сквозь который пробивалась молодая еловая поросль.

Как только кресло, достигнув вершины, вышло из просеки, его тут же порывом шквального ветра снесло в сторону.

Как и положено, в указанном месте я поднял защитную штангу и привычным движением соскользнул вниз.

Но вместо того чтобы стать на лыжи и съехать с горы, я неожиданно завис на подъёмнике. Лямки рюкзака впились в плечи, а затем, сползая, стали сдавливать горло.

Я начал задыхаться. Подъёмник тем временем продолжал движение. Работник в порывах ветра, несущего снег, просто не заметил того, что произошло.

Страха не было, я не кричал, не звал на помощь — это было бессмысленно, мой голос сразу бы утонул в завываниях ветра, да и сделать физически это было невозможно — горло сдавило так, что я мог лишь хрипеть.

Зато мысль чётко работала, я даже осознал причину произошедшего — шнур, затягивающий горловину рюкзака, порывом ветра отнесло и зацепило за спинку кресла.

Выходило, что пока я сидел и смотрел по сторонам, готовился вот-вот соскочить вниз, некое событие за моей спиной, о котором я даже не подозревал и которое в корне могло изменить мою судьбу, уже произошло.

Именно там, со сдавленным горлом, я понял: главным в произошедшем был зацепившийся шнур, а все, что случилось позже, было лишь следствием этого события.

Подъёмник тем временем, совершив поворот, двинулся в противоположную сторону. Земля всё дальше и дальше уходила из-под ног. Я висел уже на уровне крон.

Внезапно что-то затрещало. Это оторвалась правая лямка — я повис на оставшейся, соскочившей с плеча и зацепившейся теперь за часы на левом запястье.

Я висел на одной руке, внизу вновь стали проплывать сугробы и молодые елочки. Оставшаяся лямка, сдавливая ремешок на часах, и не думала отрываться.

Я даже рассмотрел время: 15.30.Часы «Cartier» безупречно шли, а их ремешок из кожи аллигатора, перекрывая доступ крови и впиваясь в запястье, демонстрировал швейцарское качество.

У меня даже появилась шальная мысль: а не купи я их тогда в Цюрихе, не выкинь, по сути, за побрякушку двадцать пять тысяч долларов, может, стоял бы сейчас внизу на ногах или катился давно по склону? Попытки подтянуться, снять или сбить лыжной палкой зацепившуюся лямку или часы ни к чему не приводили…

Первой не выдержала лямка — группируясь, я полетел вниз.

Ленке тогда я ничего не сказал.

* * *

С чего начать свой рассказ? С того, когда и где я впервые увидел свою будущую жену?

Или с событий, без которых это знакомство никогда бы не состоялось?

Логично было бы начать с последнего, но говорить об этом я просто не мог.

И даже не потому, что не хотел — уж слишком много случайных тогда, а сейчас очень влиятельных людей стояло у истоков нашего знакомства.

А началось всё непредсказуемо и крайне нелепо.

Однажды, к концу ночного дежурства, погруженный в заполнение историй болезни, я не сразу отреагировал на вбежавшую в ординаторскую перепуганную сестру:

— Сергей Ильич! Там какие-то бандиты пришли, хотят вас видеть. Я не пускала, но они ворвались и стоят сейчас у дверей. Может, милицию вызвать?

Шёл девяносто третий год, страна погрязла в рэкете, в бандитских разборках, и такие случаи не были редкостью.

Повсюду звучал низкий с хрипотцой голос Шуфутинского, поющего о блатной воровской романтике, а слова «крыша» и «капуста» приобрели иной смысл.

В то время в больницу к нам не раз доставляли пострадавших с ножевыми или огнестрельными ранениями. Поэтому тема моей кандидатской диссертации «Экстренная хирургическая помощь при политравме» как никогда отвечала реалиям времени.

Дежурство выдалось тяжелым, в отделение доставили пострадавших в ДТП, которое произошло на Московском мосту, где в лобовом столкновении двух легковых машин и одного микроавтобуса оказалось много раненых. За ночь пришлось провести четыре сложнейших операции. Я еле стоял на ногах, было лишь одно желание — поскорее добраться домой и упасть в кровать. На беседу с кем-либо и о чём-либо просто не осталось сил, к тому же предстояло еще заполнить протоколы проведенных накануне операций.

Но, поразмыслив, я всё же пошёл к ним на встречу.

У входа в отделение меня поджидали двое мужчин. Один худой, длинный, короткостриженый, с блуждающим взглядом, одетый в малиновый двубортный пиджак и чёрные брюки. На ногах его белели кроссовки фирмы «Adidas».

Второй — ниже ростом. Его широкие накачанные плечи венчала крошечная бритая голова, воспринимавшаяся совершенно неуместной и ненужной в этой груде мышц. Этот эффект усиливали глаза — маленькие серые дырочки, в которых отсутствовали эмоции, чувства, а также мысли.

«Какой-то микроцефал», — подумал я.

Одет он был в тренировочный спортивный костюм темносинего цвета и такие же, как и у товарища, кроссовки.

Создалось впечатление, будто источник происхождения их один и тот же.

— Лепила, базар есть, — заговорил тот, что был в малиновом пиджаке. — Поедешь с нами на хазу — нашему братану херово. Помощь нужна.

— Я никуда не поеду, у меня дежурство, — возмутился я.

— Ты, в натуре, не въехал, — он уже под жмурика косит. Может ласты скоро склеить.

— Так везите его сюда или вызовите «скорую помощь»!

— Ты действительно поц или прикидываешься? Объясняю, он не может сесть на крест. Его мусора пасут. Короче, собирай манатки и поехали. Откажешься — освежуем, как барана.

Я знал, что с такими людьми шутки плохи. Две недели назад к нам в отделение доставили коллегу — врача «скорой помощи». Он оказался в похожей ситуации и не стал помогать бандитам, те в отместку нанесли ему удар заточкой.

Спасти его так и не удалось. Искать защиты у милиции было совершенно бесполезно, она сама давно втянулась в преступный мир, становясь на сторону то одной, то другой группировки.

— Что с ним произошло? — спросил я.

— Из волыны шмальнули. Фанеру пробили, — ткнул длинный себе в область сердца испещрённой татуировками рукой. — Маслина вроде как вылетела, но сзади дырина, и пена из нее красная течет. Ты возьми с собой что надо, там внизу уже «кабан» чёрный стоит.

Я слышал, что на фене «кабан» означает 600-й «Mercedes», любимый тогда автомобиль преступного мира.

— Да не ссы, лепила, сделаешь всё чики-чики — бабла отстегнем немеряно. Ты ведь, небось, кроме однокомнатной квартиры и долгов, в этой жизни ничего не нажил?

Верзила еще больше насупился. Он молчал и сопел, глядя крошечными дырочками в мою сторону.

«Интересно, когда он убивает, что-то меняется в его лице?» — подумал я, а вслух произнёс:

— Из того, что вы сказали, я понял, что у пострадавшего проникающее пулевое ранение грудной клетки. Ему нужна срочная операция в условиях стационара. Как вы представляете себе, я ее сделаю в домашних условиях?

— Так я и толкую о том — бери, что надо: колёса, ширики и вперёд, пока он ласты не склеил.

— Давайте сразу договоримся: во-первых, я смогу освободиться не раньше, чем через сорок минут, — моё дежурство ещё не закончилось. Во-вторых, я напишу список необходимых лекарств и расходных материалов, и вы в аптеке на первом этаже это купите. И в-третьих, если после осмотра состояние пострадавшего покажется мне критическим и ему потребуется помощь в условиях стационара, вы, не споря со мной, тут же везёте его в больницу.

— Замётано, — согласился длинный.

— И ещё, — сказал я, — он находится в Киеве?

— Ну да! Только знать, где именно, тебе не надо. Мы без подляны, в твоих же интересах, зенки по дороге немного прикроем.

Внизу у развилки, ведущей к рынку «Юность», стоял 600-й «Mercedes». Вдоль всего его правого бока белела глубокая свежая царапина, а на задней дверце зияло два пустых, будто глазницы, отверстия. Загнутые вовнутрь рваные края металла и облупившаяся неровно по краям краска указывали на то, что это были, скорей всего, пулевые отверстия.

— Не ссы в компот, лепила! Пуля в одни и те же дырки не попадает! — подбодрил меня длинный, увидев, что я невольно замер: «Стоит ли садиться в эту машину».

«Микроцефал» тем временем уселся за руль, и машина мгновенно сорвалась с места.

Длинный на него тут же набросился:

— Говорил я тебе, мудаку, сразу, как только дёрнутся эти падлы, шмаляй по ним из шайтан-трубы. Чего сопли жевал?

Но тот молчал. На его лице не дрогнула ни одна мышца.

— Если бы ты сразу вместе с «бэхой» завалил их на месте, не хапал бы сейчас Абсолют, как рыба, воздух.

Из обрывочных фраз я понял, что у бандитов состоялась какая-то очередная разборка. И эти двое, и тот пострадавший были из группировки, что не имела милицейской крыши, и им следовало скрываться от представителей закона.

Машина съехала с моста и понеслась по Броварскому проспекту.

У КПП «микроцефал» сбросил газ, и автомобиль беспрепятственно проехал мимо милицейского поста.

Один из гаишников, как мне показалось, даже незаметно отдал им честь.

В окнах замелькали сосны.

— Вы же сказали, что он находится в Киеве!

— А Бровары тебе не Киев? — отрезал длинный. — Ты лучше зенки прикрой, тебе дешевле будет.

Проехав по узким и кривым улочкам, утыканным убогими одноэтажными домами, машина неожиданно притормозила у одного из них и въехала в ворота, которые тут же за нами закрылись.

По всему периметру двора стояли бритые, похожие, будто братья-близнецы, молодые ребята спортивного телосложения в таких же, как эти двое, кроссовках «Adidas».

Меня, по-видимому, ждали. Хозяйка, пожилая женщина, заламывая руки и передником вытирая слёзы, проводила меня в спальню. Длинный тут же последовал за нами.

Поперёк большой двуспальной кровати, в окровавленных простынях, закатив глаза и беззвучно хватая ртом воздух, лежал мужчина. Грудная клетка его была неумело и наспех перебинтована. На бинтах, видимо, наложенных сразу же на месте разборки, помимо грязи имелись следы машинного масла, сквозь которые в области сердца проступило большое красное пятно.

Лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, а нос заострился.

Картина была ясной — большая кровопотеря, а судя по шипению, хлюпанью и обильно вытекающей розовой пене, ещё и открытый гемопневмоторакс — где через выходное пулевое отверстие в спине выходил воздух из повреждённого лёгкого.

Несмотря на осунувшееся лицо, жалкий и беспомощный вид, я сразу узнал раненого.

Он приоткрыл веки, и мы вновь, как три года назад, пристально посмотрели друг другу в глаза и так же, как тогда, он, не выдержав моего взгляда, отвёл свой.

Вот так встреча. Хотя, направляясь сюда, такое теоретически можно было предположить, ведь я вновь, как и тогда в Варшаве, столкнулся с преступным миром.

В то время я, наивный, молодой доктор, был несказанно рад, узнав, что меня включили в состав делегации хирургов для участия в международной конференции «Проблемы неотложных состояний». И не просто включили — я должен был выступить с докладом. Проходила конференция в Польше, и это была моя первая поездка за границу.

Когда наконец закончились хлопоты по оформлению загранпаспорта и я собирал вещи, раздался телефонный звонок. Звонил коллега из медгородка, также включённый в состав делегации.

— Ты что берешь из товара?

— Какого товара? — не понял я.

— Ну как какого? — удивился он. — А на что ты собираешься там жить? На двадцать долларов командировочных или на деревянные рубли? А может, у тебя «зелёные» есть?

— Да нет у меня никаких «зелёных»! Откуда им взяться? — с опаской ответил я, зная, что уголовную статью за валютные операции никто не отменял.

Кроме того, как я слышал, КГБ в каждую заграничную делегацию обязательно внедряет своего осведомителя, называемого «сексотом», или секретным сотрудником.

«Откуда мне знать? Может, он и есть сексот?»

Коллега, видимо, уловил моё замешательство и рассмеялся:

— Ты что, меня уже в сотрудники записал?

— Да нет, — замялся я. — Я действительно не пойму, о чём ты говоришь.

Его, видимо, шокировала моя дремучесть, и он очень подробно и скрупулёзно рассказал обо всех премудростях торговли так называемым «товаром» наших граждан за границей. Я же тогда подивился тому, как отстал от жизни: ведь кроме работы, бесконечных дежурств и бессонных ночей, ничего не видел.

Я продолжал воспринимать страну такой, какая она была прежде, абсолютно не замечая зачатков глубинных и бурлящих в ней перемен, которые вскоре приведут к реставрации капитализма, а через год, в 1991-м, к развалу огромной страны.

* * *

Старенький «Икарус» нещадно коптил.

В салоне, особенно на задних сиденьях, расположенных рядом с двигателем, стоял сизый дым.

Но разве в состоянии он был нарушить новое, никогда ранее не испытанное чувство свободы?

Свободы лишь оттого, что вскоре предстоит пересечь государственную границу и тем самым умозрительно расширить пределы своего мировосприятия, которое раньше ограничивалось лишь одной страной, пребывавшей вместе со всеми своими гражданами за «железным занавесом».

Или нивелировать наслаждение от неожиданно свалившегося безделья?

Делегация в целом и каждый ее представитель в отдельности, по-видимому, испытывали похожие чувства — поэтому вначале коньяк, а затем водка полились рекой.

Я ещё раз подивился тому, что пустые полки продуктовых магазинов — далеко не показатель истинного положения вещей. На закуску пошли сырокопченая колбаса, сыры и шпроты. Открывались банки с икрой, как лососевой, так и паюсной. Нарезанный ломтиками лимон, служивший закуской к армянскому коньяку, был загодя ещё дома сложен в баночку и пересыпан сахаром. И это притом, что продукты, как и одежду, можно было приобрести лишь по специальным отрезным талонам.

К примеру, на человека в месяц полагалось 200 мл подсолнечного и 400 г сливочного масла, 900 г варёной колбасы, кусок туалетного и хозяйственного мыла, одни носки и трусы.

Веселья добавляло и то, что наш профессор в качестве «товара» вёз двадцать гитар и сорок соломенных шляп, не говоря уже о бесчисленных чемоданах, заполнивших чуть ли не половину грузового отсека автобуса. Чтобы как-то рассредоточить «товар», для успешного прохождения таможни участникам делегации были розданы гитары и головные уборы.

Теперь в сомбреро, с гитарами в руках мы никак не походили на хирургов, следующих на международную конференцию, а скорей на доморощенный музыкальный коллектив, спешащий на деревенскую свадьбу.

Особо проникновенно в нашем исполнении звучала песня:

Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитий вітер завива,

До долу верби гне високі,

Горами хвилю підійма…

У некоторых на глазах даже выступали слёзы.

Правда, этот маскарад чуть не сыграл с нами злую шутку. Когда мы подъехали к приграничному селу Мостиська, путь нам преградила разгневанная толпа. Люди повыскакивали из своих автобусов, выстроившихся в длинную и растянувшуюся на многие километры вереницу.

Из их возбуждённых, озлобленных речей мы узнали, что они стоят здесь уже третьи сутки.

Вокруг не было ни воды, ни туалетов, люди страдали от жары и зловония, а самое главное — мы вдруг поняли, что они нас никуда не пропустят: «Только в порядке живой очереди!»

Мы попытались объяснить, что мы — хирурги и едем на научную конференцию, но это лишь подлило масла в огонь. С гитарами в руках мы походили на кого угодно, но только не на врачей. Лишь спустя несколько часов, после того как профессор привлёк к конфликту руководство погранслужбы и показал соответствующие документы, нас наконец пропустили.

Доклад я прочитал, но ожидаемого интереса не ощутил.

Методы отечественной диагностики и лечения однозначно стали отставать.

Зато лично у меня вызывало интерес и любопытство буквально всё, с чем пришлось столкнуться в отеле, магазинах и на улице.

В овощных палатках, разбросанных повсюду, запросто продавались бананы, апельсины и ананасы. А ещё непонятные коричневые, покрытые пушком в форме яйца экзотические фрукты.

Я как-то не выдержал и на ломаном польском спросил продавщицу:

— Цо то е?

— Киви, пан, — глядя, как на идиота, ответила она.

Я было хотел спросить, как его есть, но после её красноречивого взгляда сразу осёкся.

А ещё меня поразили магазины, называемые здесь странным словом «склеп», где среди прочего продавался чай, звучащий на польском «хербата».

До этого я считал, что существуют лишь два сорта чая: элитный индийский — «Три слона», который обычно пили по праздникам, и «№ 36» грузинский — на каждый день. В нем часто попадались кусочки древесины и другого мусора неизвестного происхождения.

Зелёные и плиточные чаи я в расчёт не брал — их можно было пить разве что в пионерских лагерях или в исправительно-трудовых колониях.

Как же я был удивлен, узнав, что количеству сортов чая нет счёта. И помимо чёрного и зелёного, есть ещё белый, жёлтый, красный и даже фиолетовый.

От этого стало грустно — ради чего, ради каких идей население одной шестой планеты надо было так унизить и обделить? Лишить его самого элементарного — простых бытовых вещей?

И всё же самым большим потрясением для меня было стоять в качестве продавца на варшавском базаре и торговать привезёнными сюда вещами.

Покупатели, по-видимому, заметив в моих глазах неадекватность, обходили меня стороной. Рядом бойко торговал профессор — гитары и шляпы разлетались, как горячие пирожки.

А меня же будто парализовало. Я молчал, тупо уставившись в свой «товар» — туристические принадлежности: палатку, спальник, котелок и топор. Приобрёл я их давно с надеждой когда-нибудь вырваться в туристический поход, но этого не произошло, что-то постоянно мешало.

Наконец коллега, тот самый, который меня консультировал перед поездкой, по-видимому, заметив что-то неладное, подойдя ближе, прошипел:

— Интеллигент несчастный! А впрочем, какой ты к чёрту интеллигент — сопля на палке. Наша интеллигенция всегда, во все времена, умела торговать спичками на базаре. Смотри, как надо!

И со словами:

— Шпивор! Шпивор! Бардзо добжий! — стал размахивать моим спальником.

Вскоре подошёл покупатель и приобрёл всё оптом.

«Может, хоть ему удастся сходить в поход», — подумал я.

Вконец обессиленный, я поплёлся к автобусу, стоящему на пустыре за рынком.

Водитель и его напарник, узнав, что я остаюсь здесь, тут же помчались с сумками на базар, объяснив предварительно, как запираются изнутри двери автобуса.

Плюхнувшись на сиденье, я тут же уснул.

Меня разбудил стук в окно. У автобуса стоял мужчина крепкого телосложения в спортивном костюме. Поначалу я подумал, что это парковщик, который, приняв меня за водителя, требует переставить автобус, так как тот стоит в неположенном месте.

Но потом услышал русскую речь и требование немедленно открыть дверь.

Поодаль я заметил ещё четверых. Они молча наблюдали за происходящим.

И тут до меня дошло: «Да это же рэкетиры» — о них мне также рассказывал приятель.

Я невольно потянулся рукой к нагрудному карману, где лежали с таким трудом заработанные злотые, осознавая, что на сиденьях лежат вещи, купленные моими коллегами за деньги от продажи собственного достоинства и чести.

Это были в основном подарки родным — детские костюмчики, игрушки, женам, как правило, — кофты из ангорской шерсти, а любовницам — косметика.

Некоторые приобрели сверхпопулярные тогда двухкассетные магнитофоны «Интернационал», названные так производителем не иначе как в отместку классикам марксизма. А на месте, где сидел профессор, красовалась пёстрая коробка с ещё редким тогда видеомагнитофоном.

Не знаю, что на меня нашло, но я повёл себя крайне дерзко, уверенно и хладнокровно.

Я наотрез отказался открывать дверь, а заметив чуть уловимый взгляд, скользнувший в сторону моей руки, продолжавшей в нагрудном кармане сжимать злотые, я ещё сильней отогнул указательный палец и направил, будто ствол пистолета, в сторону нежданного гостя.

Постояв немного у окна и поняв, что ничего не добьётся, он вернулся к своим приятелям. Те, недолго посовещавшись, направились в сторону автобуса и обступили его со всех сторон. К окну, где я сидел, на этот раз подошёл худощавый среднего роста мужчина. Он внимательно посмотрел на меня, затем на выпирающий из-под куртки палец, видимо, оценивая вероятность наличия там пистолета, и наконец произнёс:

— Открой по-хорошему.

— А если не открою?

— Сделаем дырки в колёсах.

— Делай! А я сделаю дырку в твоей голове, — спокойно произнёс я.

— Что там у тебя, газовый?

— Боевой.

— Покажи!

— А ты дырявь колеса, тогда и увидишь.

Он замолчал и долго пристально, не мигая, стал смотреть мне в глаза.

Я так же, будто желая подавить его взглядом, уставился прямо на него.

Наконец он не выдержал, в его глазах вспыхнули злоба и нетерпение.

— Ты ещё пожалеешь об этом. Я тебя из-под земли достану.

Коротким жестом он дал понять остальным, что пора уходить, и они тут же исчезли.

И вот теперь, в окровавленных простынях, тот самый человек лежал поперёк кровати.

— Я же говорил, что тебя найду, — чуть слышно прохрипел он.

— Вам бы сейчас поменьше говорить, — снимая грязные бинты, отозвался я.

Входное отверстие оказалось небольшим, края его потемнели, кровь уже не сочилась, и раневой канал заполнился кровянистыми сгустками. Находилось оно в области сердца, но само сердце пуля не задела — его тоны оставались ритмичными, хотя и глухими.

Зато выходное отверстие представляло собой огромную дыру с рваными краями. Видимо, пуля, вылетая, задела ребро и, срикошетив, ушла в сторону.

Из раны сочилась пенистая кровавая жидкость. В левом легком дыхание отсутствовало.

Из-за попавшего в грудную полость атмосферного воздуха оно сдулось, словно лопнувший шарик. В норме там отрицательное давление. Если бы сразу на пулевой канал наложили герметичную повязку — закрыли его куском целлофана или пластыря, — возможно, полного сжатия лёгкого не произошло бы. К тому же при таком ранении обычно повреждаются кровеносные сосуды и бронхи. Это называется открытый гемопневмоторакс и требует лечения исключительно в условиях стационара, где зачастую приходится прибегать к торакотомии — то есть к вскрытию грудной клетки и ушиванию поражённого участка.

Я развёл руками:

— Ваше ранение тяжёлое и требует немедленной госпитализации. В домашних условиях я смогу наложить только повязку.

Он тяжело дышал, хватал ртом воздух, лицо и губы приобрели цианотичный оттенок:

— Лечи здесь! — совсем тихо, но уверенно произнёс он.

— Это невозможно! Я не могу дать вам никаких гарантий!

— А они мне от тебя и не нужны… Вот моя гарантия! — указал он пальцем на крест.

Только теперь я заметил на его груди огромное распятие на массивной, толщиной в палец, золотой цепи.

Окровавленный Христос, с запёкшимися сгустками крови в углублениях тернового венца, был ужасен.

«Зачем эта жертва, если люди, ненавидя друг друга, продолжают убивать?» — подумал я, а вслух произнес:

— Операцию придётся делать под местным наркозом. Будет больно.

— Я потерплю, — успокоил он меня.

Учитывая тяжесть состояния, ждать было нельзя. Пришлось идти на крайнюю меру — торакотомию.

Сделав предварительно спиртово-новокаиновую блокаду, я рассёк кожные покровы по межреберью до самого угла лопатки, а затем, расширив рану, вскрыл плевру.

Пальцами поджал корень легкого, чтобы приостановить кровотечение, а затем наложил легирующий шов на повреждённый сосуд.

Лёгочная ткань пострадала незначительно, оставалась надежда, что легкое расправится.

Потом я иссёк размозженные пулей края раны и наложил дренаж.

В бутыль, по-видимому, из-под самогона, из плевральной полости по трубкам стала стекать кровь и тканевая жидкость. В завершение я наложил кожный шов.

Я настолько устал, что еле стоял на ногах. Сказывалась тяжелое дежурство и бессонная ночь.

«Абсолют» — я уже знал его воровское имя — во время операции ни разу не заскулил и не застонал.

Он лишь до крови искусал себе губы, стоически перенося боль.

Вконец обессиленный, он вскоре уснул.

Одышка несколько уменьшилась, но из-за сильной кровопотери он был мертвенно-бледным, а на его лбу выступила испарина.

«Физраствором тут не обойтись, как бы не пришлось кровь вливать», — подумал я.

— Какая у него группа крови? — спросил я у длинного, ни на миг не покидавшего своего товарища и подававшего мне по ходу операции всё необходимое.

— А я почём знаю! — удивился он.

А потом, подумав, указал на небольшую наколку в виде восьмиконечной звезды у Абсолюта под ключицей:

— Глянь, может, оно?

В центре звезды проступали чуть заметные знаки:

ORh —

Они указывали на то, что пострадавший был универсальным донором. То есть его кровь в экстренных случаях могла быть перелита обладателям абсолютно всех групп, зато ему самому подходила исключительно (ORh-) — первая резус отрицательная кровь.

— Есть у кого-нибудь первая группа крови? — спросил я.

Длинный лишь пожал плечами, а затем вышел из комнаты. Через некоторое время он вновь появился:

— Может, в аптеке купить? Ни у кого такой нет.

— В аптеке кровь не продают, — щупая еле уловимый нитевидный пульс и глядя на белое будто мел лицо Абсолюта, сказал я.

Дыхание оставалось ровным, но из-за массивной кровопотери жизнь его буквально висела на волоске, в любую минуту готовая оборваться.

— Ты сейчас мне поможешь, — доставая из сумки систему для переливания крови, обратился я к длинному.

— Моя кликуха Саморез, — отозвался он.

— Хорошо, Саморез, держи тут.

По прозрачным пластиковым трубкам потекла кровь.

По иронии судьбы у меня была та же, что и у Абсолюта, — первая группа с отрицательным резусом.

— Так ты теперь ему братан! — воскликнул Саморез.

— Знаешь, сколько у меня таких родственников? — сказал я, вспоминая о том, что не раз приходилось быть донором.

— Да нет! Ты не въехал! Ты кровью с ним теперь повязан!

«Только этого не хватало — породниться с братвой!» — подумал я. Но вслух сказал:

— Ты лучше посматривай за мной — начну отключаться — тормоши. Я вторые сутки на ногах.

— Замётано! — отозвался он.

К вечеру Абсолюту стало лучше. Он пришёл в себя:

— Спасибо, док, — прошептал он сухими губами. — Теперь я твой должник.

— Да бросьте! Выздоравливайте лучше.

Он лишь в знак согласия опустил веки и вновь отключился.

Саморез, увидев, что я собираю вещи, тут же засуетился:

— Тебя как зовут?

— Сергей Ильич.

— Знаешь что, Серый! Никуда ты не поедешь, останешься здесь на ночь.

— Вы в своём уме? Мне завтра на работу! Я ему уже не нужен! Всё позади! Лёгкое расправляется, лечение я распишу. Любой участковый врач с этим справится!

— Не кроши батон, лепила! Вот тебе кляузник, рисуй маляву, мол, так и так — захворал, прошу отгул дня на три. Короче, тебе видней, что марать.

Постелили мне в соседней комнате.

Сил, да и желания раздеться не было, я упал на кровать в одежде и тут же уснул.

Разбудил меня скрип двери и томный женский голос:

— Как дела, красавчик? Скучаешь?

— Вы кто? — оторопел я, пытаясь понять, где вообще нахожусь.

— Твой подарок!

— Какой подарок?! — ещё больше опешил я.

— От Абсолюта!

— Я не просил у него никакого подарка! — приходя в себя, ответил я.

— А подарки не просят! Их просто дарят! — налегала незнакомка, приближаясь ко мне.

Теперь, несмотря на то, что в комнате было достаточно темно — свет проникал сюда лишь от уличного фонаря, — я смог её рассмотреть.

Дородная, пышногрудая девица с черными, будто смоль, волосами и ярко накрашенными губами. Она неожиданно сбросила халат и, оставшись совершенно голой, присела на край кровати.

Протянув надо мной руки, она игриво, как кошка, стала выпускать острые с безупречным маникюром ногти и шевелить длинными, извивающимися, будто змеи, пальцами.

— Ну что же ты, красавчик? Я не нравлюсь тебе?

— Да нет! При чём здесь это? Я считаю всё это лишним!

— Да ты что, красавчик?! Абсолют мужик конкретный! Прогонишь, он на хор меня поставит. Пожалей девушку! — расстегивая мне ширинку, пропела она.

От её прикосновений ток пошёл по телу. А затем всё неожиданно исчезло и ничего, кроме чмокающих звуков, не существовало уже в этом мире.

Сладкая судорога, внезапно пронзившая тело, вернула вначале свет, потом шорохи и шумы и наконец сознание.

Последнее, что я запомнил, прежде чем погрузиться в беспамятство, было то, как она, тыльной стороной ладони размазывая помаду, вытирала губы.

На третьи сутки Абсолюту стало значительно лучше, и я навсегда покинул этот дом.

Прощаясь, он протянул мне свёрток:

— Возьми.

— Да не надо мне ничего!

Я действительно не хотел быть повязан с ним деньгами.

— Возьми, это мой долг за Варшаву.

— Хорошо, — сказал я.

И мы вновь, как тогда, посмотрели друг другу в глаза, но на этот раз я не выдержал первым. В его взгляде не было злости — была лишь одна благодарность.

* * *

А сейчас напротив меня сидела девушка в тёмно-синем костюме со всполохами золотых молний в отделке и красивых, как автомобиль «Bugatti», туфлях.

Как ей рассказать о том, что в свёртке оказалось десять тысяч долларов? И, желая поскорее их потратить, я отправился в морской круиз по Средиземному морю, где вскоре встретил свою будущую жену.

Как странно устроен мыслительный процесс. Ведь это, по сути, электромагнитный импульс, скорость которого равна скорости света.

Эти мысли промчались в моей голове за тысячные доли секунды, буквально на кончике её фразы: «Как вы познакомились со своей женой?»

Я посмотрел в её глаза и сказал:

— Мы познакомились в Каннах на набережной Круазетт. На Аллее звёзд.

— Как романтично! — воскликнула она, видимо, довольная тем, что наконец нащупала интересную для читательниц тему, ведь знакомство в Каннах куда интересней, нежели, к примеру, в Крыжополе.

— Можете рассказать подробней?

Я немного подумал и в свою очередь спросил:

— А вы сами замужем?

— Нет. Но сейчас речь идёт не обо мне, а о вас!

Что-то по-прежнему останавливало.

Возможно, я боялся показаться ей старомодным.

Доверяя эпизоды своей жизни чужому, по сути, человеку, я испугался возможной ироничной или снисходительной улыбки как реакции или оценки того, что было и остается близким и дорогим для меня. Такой же, какая совсем недавно появлялась и у меня, когда я слушал наивные рассказы родителей об их знакомстве и взаимном ухаживании.

— А вы бы смогли вынести на публику сугубо личное? — спросил я у нее.

— Смотря что вкладывать в эти слова. А впрочем, если в интересах дела, то да — смогла бы.

— Вы хотели сказать в интересах бизнеса.

— Можно это и так назвать. Кстати, некоторые люди зарабатывают неплохие деньги на своём грязном белье.

— Вы меня не так поняли, ничего грязного я предложить вам не могу. Напротив, всё непорочно и чисто. Мне не хочется выносить это на публику.

— Я вас поняла! Читатели действительно устали от «чернухи». Искренние, светлые чувства остались только в сериалах, они давно превратились в сказку. Ваш рассказ будет служить доказательством того, что такое в принципе возможно.

— Вы опять не поняли — это обычная и банальная история, ничего особенного в ней нет, разве что она личная и интимная, — и, немного подумав, я добавил: — как нижнее бельё. Не придёт же в голову у первого встречного допытываться об этом.

И тут же молнией пронеслась совершенно идиотская мысль:

«Интересно, а какие у неё трусы? В цвет костюма?»

Что-то продолжало в ней раздражать и в тоже время вызывать любопытство.

Эти чувства были сродни тем, какие обычно испытываешь ко всему отрицательному.

Хорошее быстро приедается, к нему привыкаешь и перестаёшь замечать. Зато негатив — он по своей сути доминантен и действует как стойкий раздражитель. О нём чаще думаешь и уделяешь ему больше внимания. Вероятно, оттого, что он представляет собой косвенную угрозу.

И если задуматься — всему отрицательному мозг уделяет гораздо больше своего ресурса, нежели положительному.

Мои рассуждения прервала Инна:

— Поступим так: вы расскажете только то, что сами посчитаете нужным.

* * *

Круизный лайнер, теплоход «Тарас Шевченко», белоснежный и многоярусный, словно свадебный торт, стоял у причала пассажирского порта Одессы.

Построенный в ГДР по распоряжению Никиты Хрущева, он был спущен на воду через два года после устранения первого секретаря ЦК КПСС от власти — в 1964 году.

Этот корабль, как и спецмагазины «Берёзка», где купить вещи или продукты можно было лишь за валюту, для обычных граждан Советского Союза относился к запредельным категориям.

Мои родители — обычные служащие — не смели даже мечтать об этом.

И это происходило в стране с декларируемой социальной справедливостью.

Прошло время, и я стоял на палубе этого корабля.

Помню, как меня охватило волнение. Во-первых, я впервые оказался на борту океанского лайнера. Во-вторых, среди праздной и сытой публики. И в-третьих, это было, в отличие от поездки в Польшу, настоящим путешествием. Ведь мне предстояло посетить шесть стран: Турцию, Грецию, Италию, Францию, Испанию и Мальту.

Круиз так и назывался: «Похищение Европы».

Собирали меня в поездку всем миром.

Профессор любезно преподнёс в подарок соломенную шляпу, одну из тех, что не смог продать в Польше (у неё обнаружился небольшой дефект). Приятель из медгородка подарил рубаху, купленную там же. На ней были изображены ярко-красные попугаи и пальмы на фоне заходящего над лазурным океаном солнца. Рубашку забраковала жена приятеля, посчитав её слишком кричащей и вызывающей. И наконец перед самым отъездом заведующий отделением вручил мне, как он сам выразился, «обязательный атрибут джентльмена» — черную атласную бабочку с пожеланием ходить на ужин обязательно в ней.

— Ведь вы представитель высшей врачебной касты — хирург!

Его слова убедили, и я зашёл в недавно открывшийся в Пассаже магазин «Valdi» и накупил себе всякой всячины.

Элегантный темно-синий костюм, три белоснежных рубашки, запонки к ним и самое главное — чопорно-консервативные коричневые английские туфли, которые одним лишь своим видом переводили их обладателя в иной статус, подчёркивали элегантность и респектабельность, придавали уверенности в себе.

Как только в голубоватой дымке исчезли контуры Одессы, я приступил к обследованию корабля.

На теплоходе имелось три бара, ресторан, большой концертный зал, кинотеатр, библиотека, магазин сувениров и два бассейна, вода в которые закачивалась непосредственно из тех морей, где проплывал лайнер. А так как предстояло пройти по Чёрному, Мраморному, Эгейскому, Ионическому, Тирренскому, Лигурийскому и Средиземному морям, то, соответственно, можно было в них плавать, не покидая корабль.

Денег на билет я не пожалел и купил каюту в первом классе. Она, в отличие от других, располагавшихся обычно в трюме, находилась на основной палубе. Там имелся санузел, душ, довольно большая кровать и иллюминатор прямоугольной формы, похожий, скорее, на обычное окно.

Последнее обстоятельство даже расстроило, ведь я мысленно представлял, что буду смотреть на пробегающую волну сквозь круглый иллюминатор, оставаясь один на один, будто капитан Немо, с безбрежными синими просторами моря.

Здесь же оно виднелось лишь фрагментарно на фоне беспрестанно дефилирующей и снующей без дела по палубе публики.

На ужин я надел новый темно-синий костюм, долго промучившись с запонками, облачился в белую рубашку, а на шею повязал черную как смоль бабочку. На ногах красовались и поскрипывали новые английские туфли, в которых, как только я вошел в зал, тусклым глянцем отразились все ресторанные люстры и светильники.

Таких, одетых во всё новое, в зале ресторана было абсолютное большинство.

Метрдотель, шустрый молодой человек с такой же бабочкой, как у меня, узнав номер моей каюты, тут же указал на столик в углу под № 13.

За ним уже сидело три человека.

— Йося! — протягивая для приветствия крошечную ручку (он так и сказал — Йося), представился довольно полный, с округлым животиком мужчина средних лет. — Часовой мастер из Киева, — косясь на мои старенькие часы «Полёт», продолжил он и тут же перевёл взгляд на туфли, а затем опять на часы.

В его глазах происходил такой мощный мыслительный процесс, будто он силился повторно открыть теорию относительности Эйнштейна.

— Семейная реликвия! — осторожно пожав в ответ крошечные пальчики, пришёл я ему на помощь.

Йося облегченно выдохнул:

— Это моя супруга Софочка, — указал он на полную даму, утопающую в крупных цветах вечернего крепдешинового платья.

Та в ответ лишь молча кивнула, предварительно стрельнув острым взглядом черных томных очей в мою сторону.

— А это наша дочь Милочка, — указал Йося на упитанную девицу с тёмными вьющимися волосами, почему-то не по возрасту заплетёнными в тугие косы, которые заканчивались огромными белыми бантами.

— Милочка — наша гордость! У неё золотая голова! Круглая отличница! — нещадно картавя, распалился часовой мастер.

Милочка тем временем заерзала на стуле и с укоризной посмотрела на отца, но перечить ему не стала, а на щеках её проступил пунцовый румянец.

Теперь все трое вопросительно смотрели на меня.

— Сергей Ильич! — и после небольшой паузы, заметив непреходящий вопрос в широко открытых глазах, добавил: — Хирург.

Они удовлетворённо переглянулись, а у меня появилось ощущение, будто я неожиданно непонятно за что получил «пятёрку».

— Сергей Ильич! — не унимался Йося, — а вы можете проконсультировать мою Софочку? У неё часто болит живот. Может быть, ей нужен Моршин или Трускавец?

Увидев, как Софочка тщательно кусочком хлеба вымакивает тарелку, где ещё совсем недавно лежала большая отбивная, я нерешительно произнес:

— А может, начать с диеты? Не есть жирного или сладкого.

— Что вы, что вы! — замахал в ответ руками Йося. — Это никак не возможно! Вы не пробовали Софочкину телятину с черносливом, её фаршированную рыбу-фиш и кисло-сладкое мясо! А какой она делает штрудель! — закатывая глаза, сладко пел он.

А потом неожиданно спросил:

— Вы сами из Киева?

— Да, — ответил я.

— Мы живём на Тарасовской. Знаете, где это? — а услышав моё утвердительное «да», тут же продолжил: — Мы приглашаем вас к себе в гости, попробуете — будете пальчики свои облизывать!

Надо сказать, что я действительно подружился с этой шумной и веселой семьёй, часто бывал у них в гостях на Тарасовской улице, пока в 1998 году они не эмигрировали в Израиль.

Время часовых мастеров, портных и сапожников-цеховиков навсегда ушло, уступив место абсолютно не романтичным дельцам.

А тогда, в тот вечер, опьянённый вином и вкусной едой, я вышел на палубу теплохода и был потрясён неожиданно открывшимся видом: безбрежный водный простор и нависший над ним ночной небосклон, сплошь усеянный мириадами ярчайших звёзд, слились воедино. Луна еще не взошла, и определить, где заканчивается небо, а где начинается море, было совершенно невозможно.

Казалось, будто корабль не плывёт, а летит среди звёзд в ночном безмолвии.

Замелькали страны. Первой на пути была Греция, где ожили иллюстрации учебников по истории пятого класса.

Афины и Парфенон — их древние руины вызывали одновременно трепет и благоговение. Представить себе, что всего этого касались руки реально живших когда-то людей, было невозможно. Скорее верилось в то, что Творец, созидая землю, одновременно возвёл и эти полуразрушенные сегодня здания, настолько совершенны они были.

Затем была Италия. Корабль, обогнув «подошву сапога» и проплыв вдоль его западного побережья по Лигурийскому морю, стал на якорь в порту Генуи.

Лабиринты узких улиц переплетались между собою так, что, двигаясь по тротуару вдоль проезжей части, можно было неожиданно заметить, что дорога на самом деле проходит по крышам каскадом спускающихся к морю домов. Ориентироваться по карте было совершенно невозможно, она никак не передавала трёхмерную суть расположения этого города. Повсюду над головами висело сохнущее белье, а из любой подворотни на огромной скорости мог вылететь мотороллер.

Всю отдыхающую на теплоходе публику поделили на группы, примерно по сорок человек — именно столько туристов мог вместить один автобус. В каждом порту к моменту нашего прибытия их собиралось огромное количество, ведь только кают на лайнере насчитывалось до шестисот, а в каждой находилось, как правило, не по одному, а по два, а то и по три пассажира.

К каждой группе был представлен гид, он же координатор и руководитель. К нему в случае необходимости следовало обращаться по любому вопросу.

Нашу группу, куда также попали Йося, Софа и Милочка, возглавила худенькая светловолосая девушка с короткой стрижкой. Сзади волосы были так коротко сострижены и настолько оголили затылок, что при взгляде на неё у меня появились странные, до этого никогда не испытанные чувства. С одной стороны, это была жалость, какую обычно испытываешь ко всему беззащитному, ранимому и незащищенному. А с другой — вид её невинной незрелости и неопытности вызывал во мне такие острые чувства щемящей и трогательной нежности и любви, что временами становилось даже трудно дышать от внезапно нахлынувших чувств. Особенно это проявлялось тогда, когда она, стоя напротив, старалась донести нам исторические факты и эпизоды прошлого, обязательно находя в них изюминку, способную увлечь и заинтересовать, и, по-видимому, от волнения невольно касалась ладонью своей обнаженной шеи.

Я смотрел, как солнце и ветер попеременно путались в её волосах, как её стройная фигура неожиданно возникала то на фоне старинных зданий, то среди руин древних городов, удивительным образом со всем гармонируя, привнося во всё поэзию и смысл.

Её пухлые четко очерченные губы ещё хранили девственную розовинку влажного и нетронутого глянца, а серые на голубом глаза, будто небо апреля, всегда светились радостью и позитивом раннего весеннего утра.

Чуть заметная угловатость лишь умиляла и очаровывала. В ней отсутствовало любое проявление жеманности, наигранности и фальши. Рядом с ней хотелось быть лучше и одновременно оставаться самим собой. Это обстоятельство, с одной стороны, возможно, упростило бы общение с ней, а с другой — однозначно осложнило бы, ведь постоянно пришлось бы завышать собственную планку моральных устоев — не фальшивя, брать чистую ноту. Понимание этого беспокоило и даже пугало, и, несмотря на желание познакомиться с ней ближе, я всё никак не мог на это решиться.

Проснулся в то утро я очень рано. Меня разбудило отсутствие качки, к которой я успел привыкнуть, и неожиданная тишина — двигатели корабля не работали.

Поднявшись на палубу, я обомлел — над Лазурным берегом Франции всходило солнце. Был полный штиль, и в морской глади отразилось абсолютно всё. Это были размывы розовых, бирюзовых и салатных домов, крытых красной черепицей, сизозеленые свечи остроконечных кипарисов, утонувших в сочных мазках терракота, и фуксии цветущих бугенвилий, изящные пальмовые ветви, колышущиеся на тонких и изогнутых стволах в потоках утреннего бриза, многочисленные рыбацкие лодки и белоснежные яхты под пестрыми цветными парусами.

За ночь корабль совершил переход от Генуи к Лазурному берегу и стал на рейд у французского городка Вильфранш-сюр-мер, в шести километрах от Ниццы.

Когда-то здесь ещё в XIX веке располагалась военная база Российского флота, а сейчас базировались корабли Шестого флота США.

Это обстоятельство ничуть не удручало, серая тень сторожевого американского корабля была совсем неприметной и не вносила диссонанс в окружающую идиллию — безмятежной и блаженной красоты. Недаром здесь находились виллы богатейших людей планеты.

Корабль, бросив якорь, стал на рейд в нескольких километрах от берега. Туристов к поджидавшим на набережной автобусам доставляли на небольших катерах, специально спущенных с теплохода.

На сравнительно коротком по протяженности побережье, тесно прижавшись друг к другу, расположились княжество Монако, города Ницца, Канны, романтичный Антиб и, конечно же, милый городок Вильфранш-сюр-мер, так поразивший меня утром.

В казино Монте-Карло, все стены которого утопали в золотой лепнине и пестрели старинными полотнами, куда не мог проникнуть дневной свет (так как там не было окон), в бликах хрусталя массивных люстр я поставил на чёрное и тут же проиграл.

Крупье произнёс две классические короткие фразы, перевод которым не требовался:

— Делайте ваши ставки, господа. — И после небольшой паузы: — Ставки сделаны, ставок больше нет, — запустил рулетку.

Шарик бешено запрыгал по ячейкам барабана, а в такт ему заколотилось и мое сердце, но не от желания выиграть, а от самой возможности играть в этом казино.

Наконец, угомонившись, шарик упал в ячейку под № 36 на красном поле.

Соседняя — на чёрном под № 13 была моей.

Но это ничуть меня не огорчило — своим проигрышем я присоединился к той огромной армии неудачников, чьи непогасшие страсти до сих пор бурлят, кипят и наполняют это пространство — прибежище Дьявола.

Потом была Ницца. Протянувшийся вдоль кромки моря на многие километры знаменитый Английский бульвар и стоящий на нем, будто огромный белоснежный корабль, отель «Negresco» — символ Лазурного берега.

Здесь останавливались когда-то Коко Шанель, Пабло Пикассо, Сальвадор Дали, Эрнест Хемингуэй и многие другие знаменитости.

Здесь же, в Ницце, в сентябре 1927 года погибла знаменитая танцовщица, жена Сергея Есенина — Айседора Дункан, которую задушил длинный газовый шарф, запутавшийся в спицах колёс её автомобиля.

То и дело над заливом садились и взлетали самолеты.

В Ницце взлётная полоса далеко протянулась в море, и временами казалось, будто это не самолеты, а многочисленные яхты и корабли, стоящие на рейде, устав от сонного и безмятежного времяпровождения, взлетали в небо.

А потом туристический автобус свернул на одну из дорог, ведущих на север в сторону заснеженных Альп.

За окнами вначале замелькали огромные, играющие светом и тенью раскидистые платаны, затем сизые оливковые рощи, а потом, залив всё фиолетовым цветом, — лавандовые поля, которые у стен самого города неожиданно сменились на бескрайние плантации роз.

Мы приближались к Грассу — мировой столице парфюмерии.

Именно здесь, в небольшом старинном городке, ещё со времён Екатерины Медичи построенные сначала для ароматизации кожи, используемой для изготовления дамских перчаток, а затем — для изготовления самих парфумов, до сих пор работают фабрики, где по старинным технологиям извлекают ароматические масла и из их комбинаций готовят самые известные духи, в том числе Шанель № 5.

Нас привезли на одну из этих фабрик. Я впервые увидел горы из лепестков роз, ярко-желтых нарциссов, молочно-белых цветов жасмина, апельсиновых соцветий и лилово-фиолетовых колосков лаванды.

Всё это источало такой аромат, что голова пошла круʹгом.

Повсюду стояли медные перегонные кубы, стеклянные бутыли и огромные чаны.

Меня удивило то, что парфюмеры создают духи по тому же принципу, на каком основаны чувства, возникающие между влюбленными.

Этот сложный, состоящий из комбинации до сотни запахов аромат, имеет свои строгие принципы составления композиции. Вначале, как чувство влюбленности, проявляется его верхняя нота. Это, как правило, освежающий аромат, который немедленно ощущается, туманит сознание и очень быстро испаряется. Он уступает место средней, или «сердечной», ноте, определяющей суть духов. И наконец, как нечто совершенно непредсказуемое, неожиданное и потаённое, на излёте «сердечной» ноты возникает их «конечная» — завершающая нота. Её стойкость объясняется наличием в духах наименее летучих эфирных масел, которые изначально там присутствовали, но были затуманены и скрыты двумя первыми. И очень важно, чтобы именно она — завершающая и звучащая дольше всех нота — не вызвала отторжения, разочарования и была бы такой же волнительной и близкой, как первые две.

По узким улочкам, наполненным всевозможными ароматами, — ведь здесь повсюду продавали мыло, парфумы, мешочки с лавандой, пучки горьковатых прованских трав, засахаренные лепестки фиалок, джем из лепестков розы и жасмина — гулял когда-то Бунин, вспоминая тихие закаты цвета неспелого яблока своей давно покинутой родины.

И наконец, Канны. Совершив обзорную экскурсию, туристам предоставили свободное время. Вернуться на корабль было несложно — стоило лишь добраться на такси до Вильфранша, а там с интервалом в полчаса курсировали катера, доставлявшие пассажиров на теплоход.

Пройдя по бульвару Круазетт, я уткнулся в Дворец фестивалей.

Красную дорожку еще не убрали, и каждый желающий мог подняться по его ступеням.

От дворца протянулась Аллея звёзд, где оставили отпечатки своих рук все мировые кинознаменитости.

Там я её и увидел. Она шла неспешно, увлечённо читая на каменных плитах имена актёров, к некоторым иногда прикладывала ладони, будто примеряя отпечатки ладоней «звезд» к своим. Я пошел ей навстречу, и сердце забилось чаще. Чтобы как-то успокоиться и отвлечься, я на ходу приложил свои руки на отпечатки Бельмондо. Они оказались крошечными — довольно широкая ладонь и короткие пальцы, это меня сразу почему-то успокоило и придало мне сил.

На ней было простое пастельно-голубое платье с белым с синими полосками, по краям отложным воротником — такие обычно носят французские моряки.

Эти цвета так гармонировали с небом и плывущими облаками, с набегающей волной и гребнем белоснежной пены, что я невольно растерялся — насколько органична и естественна она была. Теперь не она находилась в пространстве, а пространство сосредоточилось в ней.

Она вдруг стала квинтэссенцией всего — я уже не видел отдельно моря, растущих повсюду пальм, многочисленных мачт, стоящих на причалах яхт. Нет, они, безусловно, были и продолжали оставаться на своих местах, просто сдвинулся угол моего мировосприятия — его центром стала она.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она опустила ладонь в отпечаток руки Брижит Бардо, и та вошла туда, будто в матрицу, заполнив до краёв весь её слепок.

Я смотрел на выступающую из камня руку, на узкую ладонь, длинные пальцы, на ногти, покрытые прозрачным лаком, сквозь розовинку которого кое-где, будто прожилки на дереве, проступали крошечные белые пятнышки, и мне казалось, что достаточно одного её прикосновения, одного касания, как всё оживет, приобретет смысл и наполнится содержанием. И самое главное, я уже знал наверняка, что её я никак не должен потерять и что она и есть та часть меня — моего слуха, зрения и осязания, которого так не хватало, чтобы понять, постичь и осознать смысл моего пребывания в этом мире.

— Вам нравится Брижит Бардо? — спросил я, чтобы с чего-то начать разговор.

— Она любимая актриса моей мамы.

— А ваша? — спросил я.

— Я никогда не думала об этом, возможно, Катрин Денёв. А вам кто нравится?

Я растерялся:

— Бельмондо!

Потом мы искали и нашли слепок рук Катрин Денёв.

И, вскоре решившись, я пригласил её в ресторан — мотивируя тем, что не знаю французского и не смогу самостоятельно заказать устрицы, попробовать которые мечтал ещё с юности, читая романы русских классиков.

Она с лёгкостью согласилась, и, найдя небольшой ресторанчик с открытой террасой, мы сели за столик.

— S`il vous plait des huitres, — пропела она, и вскоре на огромном блюде со льдом нам принесли тускнеющие матовым жемчугом вскрытые раковины, где в наполненной до краёв чуть дрожащей воде мерцали серо-серебристые тела устриц.

Я вдруг с ужасом, глядя на столовые приборы, больше похожие на хирургический инструментарий, понял, что совершенно не знаю, как их следует есть.

Лена, я знал её имя, впрочем, как и она моё, видимо, уловив в моих глазах растерянность, тут же пришла на помощь.

Пока я рассматривал этикетку на принесенном «Chablis», делал пробный глоток и нюхал пробку, многозначительно при этом закатывая глаза, будто в самом деле разбираюсь в винах, а потом кивал головой, давая понять, что меня всё устраивает, она медленно взяла одну из раковин, подрезала небольшим кривым ножом ножку, при помощи крошечной ложечки налила в раковину розовой жидкости из стоящей рядом маленькой тарелочки и, сделав короткую паузу, будто готовясь к старту, неожиданно опрокинула содержимое себе в рот.

Веки её при этом опустились, и она замерла, словно в ожидании прихода чего-то, и наконец удовольствие, восторг и удивление каскадом прокатились по её лицу.

Я повторил все её движения и обомлел: ощущение было таким, будто я занырнул глубоко в море и оно своей чуть солоноватой прохладой приняло и обволокло мое тело, но только не снаружи, а, проникнув вглубь, заполнило его до остатка.

Я невольно выдохнул:

— Ух!

Она в ответ улыбнулась:

— Вам понравилось?

— Да, но она почему-то не запищала.

— Она и не должна пищать. Это с легкой руки Чехова, где в одном из рассказов он с иронией описывал любителей устриц, появилась эта легенда. А ещё их можно есть, поливая соком лимона.

Только сейчас я заметил лежащие рядом на блюде половинки лимонов, помещенные в мешочки из мелкой сетки, видимо, для того, чтобы при выдавливании сока из них не выпадали семечки.

— Раньше, — продолжила она, — когда устриц доставляли с побережья в рестораны того же Парижа на лошадях и дорога занимала несколько дней, существовал специальный тест — нужно было капнуть на тело устрицы лимонным соком, и та, если оставалась живой, обязательно сокращалась. А потом многим понравился их вкус с соком лимона, и наряду с традиционным соусом из винного уксуса и мелкорубленого лука-шалота, — она указала на ту тарелочку, из которой прежде поливала устрицу, — появился и этот способ.

Мы пили вино, поглощали устриц, заедали их черным хлебом со сливочным маслом, и на душе от её присутствия, от её улыбки и бело-голубого платья становилось так хорошо и светло, что мне хотелось, чтобы это состояние, этот вечер длились целую вечность.

Тем временем вечерело, над Лазурным берегом начали загораться первые звезды.

Вначале робко, а затем всё настойчивей стали вспыхивать вдоль побережья далёкие огоньки, пока их свет не слился и не запылал, одним огненным потоком стекая с нависших над городом холмов вначале на развилки узких улиц, а затем в дрожащую от вечернего бриза морскую гладь.

Стало свежо и даже зябко — то ли от съеденных устриц, то ли от охватившего волнения, и, не желая с ней расставаться, я предложил пойти в другой ресторан, где готовили прованские блюда, и съесть чего-нибудь горячего. Она согласилась.

Желая попробовать всё и сразу, я заказал «эскарго» — виноградных улиток и тут же, как мне казалось, квинтэссенцию французской кухни — лягушачьи лапки.

Мы ели улиток с чесночным маслом и прованскими травами, запивали их бургундским вином, потом — лягушачьи лапки с картофельными чипсами и крошечными помидорчиками, тогда я ещё не знал, что они называются «черри», и был при этом безмерно счастлив.

Я уже знал, что ей двадцать пять лет, что она киевлянка, и год назад окончила романо-германский факультет Киевского университета. Что это её вторая поездка в качестве гида и что она мечтала о путешествиях всю жизнь — она увлекалась историей и книгами о путешественниках.

Тогда же впервые я подумал о том, что ходил до этого с ней по одним и тем же улицам одного и того же города, а встретил лишь сейчас за тысячи километров от дома.

Не явись тогда бандиты в больницу, возможно, эта встреча никогда бы не состоялось.

А может, эта возможность появилась раньше — ещё тогда в Варшаве?

Или же ей мы обязаны самим фактом своего рождения?!

Мы так увлеченно беседовали, что совершенно забыли о времени, а, спохватившись, помчались искать такси — последний катер отходил через полчаса.

Мы отплывали от берега совершенно одни, черная вода под нами искрилась серебром от взошедшей над Вильфраншем луны, где-то вдалеке мерцали разноцветные огоньки теплохода и звучала еле слышная музыка. Она стояла и смотрела вдаль.

Берег удалялся всё дальше и дальше. На моих глазах стало исчезать то, что ещё совсем недавно было так щемяще близко и трогательно, где я был так по-детски счастлив.

Не желая ни в коем случае потерять это, осознавая, что первопричина всему произошедшему — она, я уткнулся губами в её затылок, в то самое место, где оголенная шея так тронула меня.

Она пахло морем, солнцем и лавандой, и я вдруг понял, что все, что до этого видел, ощущал и чувствовал, навсегда осталось в ней.

Я целовал её губы, ощущая их движение навстречу. Мимо проплывали освещенные яркими огнями яхты, сонно плескались рыбацкие лодки, но мы уже не видели ничего, всё вдруг исчезло. Весь огромный мир невероятно сжался и находился теперь на кончиках наших губ.

В ту ночь мы танцевали с ней до утра.

Корабль снялся с якоря и поплыл в сторону Испании.

Иногда, во время качки, палуба уходила из-под наших ног и, стараясь не потерять друг друга, мы всё тесней прижимались телами, от чего наши сердца замирали, а иногда останавливалось дыхание.

Потом была Барселона, бульвар Ранблас и Саграда Фами-лья — творение Антонио Гауди.

В ресторанчиках на набережной мы ели паэлью, хамон, запивали их терпкими испанскими винами. Я заметил, что когда ее не было рядом, я переставал воспринимать окружающее. Нет, я, конечно же, все видел и осязал, оно продолжало существовать, но мне не хватало её взгляда, её мыслей и оценки увиденного мною. Без нее всё воспринималось неполно, усечённо, будто невзначай, оно мелькало и не оставляло никакого следа в моем сознании и в душе. И только рядом с ней мир приобретал краски, смысл и гармонию. У меня открывались глаза, и то, что недавно проходило мимо, как нечто совершенно несущественное, бестелесное и эфемерное, вновь становилось видимым, значимым и приобретало смысл.

После Испании корабль направился на Мальту. В Мдине — мёртвом городе, там, где, казалось, остановилось время, уступив его вечности, я сделал ей предложение, которое она с радостью приняла.

Осенью у нас состоялась свадьба, а через год родился старший сын.

* * *

Напротив меня в ожидании моих слов сидела девушка. «Но как ей рассказать обо всём? И стоит ли?»

— Она шла по Аллее звезд мне навстречу. Ей нравилась Катрин Денёв.

— А вам? — спросила она.

— Бельмондо! — как и тогда, растерявшись, ответил я.

Мне не хотелось говорить ей о том, что наше знакомство состоялось во время круиза на теплоходе «Тарас Шевченко».

Этого корабля уже нет. В 2005 году его продали Индии и там порезали на металлолом.

Когда я узнал об этом, появилось ощущение, будто порезали не корабль, а меня самого, вернее всё то, что я оставил когда-то на этом корабле.

Дверь слегка приоткрылась, и в образовавшемся проёме показались две глумливые рожи, а потом руки, которые стали отчаянно жестикулировать и попеременно показывать, то оттопыренный первый, то средний, то указательный палец и тыкать в мою сторону, беззвучно давясь при этом смехом.

— Я на секунду, — сказал я Инне.

За дверью с ума сходили мои однокурсники и друзья — Юрка и Андрей.

Было совершенно непонятно, что они здесь делают. Ещё утром я сообщил им, что праздновать юбилей не буду, и они отнеслись к этому с полным пониманием.

И вот на тебе — явились!

— Придурки! Что вы вытворяете?! — набросился я на них. — Какого черта припёрлись?!!

— Ну, ты, Серый, даёшь!! — в свою очередь возмутился Юрка. — Утром, услышав твой загробный голос, мы решили, что тебя одолели суицидальные мысли. К пятидесяти ты наконец осознал, что ты полный кретин и мудак, и решил со всем этим покончить! Мы и примчались тебя спасать! А ты глянь — какой молодец! Развлекаешься тут с красоткой!!

— Да потише вы! Там всё слышно! Это журналистка — она берёт у меня интервью!

Последняя фраза почему-то вызвала у них взрыв хохота:

— Серый, нам показалось, что она не интервью у тебя берет… а в рот!

— Идиоты!!! — прошипел я.

Но они только и ждали такой реакции и вновь покатились со смеху.

— Серега, короче! — вытирая слезы, наконец произнес Юрка. — Заканчивай поскорее со своей корреспонденткой — нас внизу такси ждет. Едем в «Дежавю». Мы там с Андрюхой столик заказали.

— Вы что, спятили?!! Я не могу!! Ленка утром в Мюнхен улетает!

— Мы ненадолго. Выпьем пару рюмок за твое здоровье, и катись себе!

— Инна! Тут такое дело… — вернувшись в кабинет, замялся я.

— Я уже все поняла — приехали ваши друзья.

— Да, совершенно неожиданно! Но мы ведь все успели обсудить?

— Не совсем! Я бы хотела ещё кое-что с вами оговорить. Давайте поступим так — я хочу пригласить вас на празднование юбилея нашего журнала. Оно состоится в «FREEDOMHOLL» в следующую пятницу. Там мы и продолжим наш разговор.

Она извлекла из сумочки открытку розового цвета и протянула ее мне.

Я не нашел, что сказать, и в ответ лишь утвердительно хмыкнул.

Меня удивило то, что в приглашении моё имя было заранее впечатано.

Выходит, она все спланировала?

«На кой я ей сдался?» — пробегая глазами текст, думал я.

Под основным текстом приглашения мое внимание привлекла непонятная фраза, набранная мелким шрифтом:

«Black Tiе».

«Это ещё что такое?» — подумал я, но спрашивать у неё об этом не стал.

* * *

На парковке у клиники стояло два автомобиля — такси «Шансон» и небесно-голубой «Bentley Continental».

К последнему, двигаясь, будто по подиуму, проследовала Инна.

«К “Bentley” на “Bugatti”», — с иронией, глядя ей вслед, подумал я.

Но она внезапно обернулась и, перехватив мой взгляд, послала воздушный поцелуй.

Все произошло так неожиданно, что, растерявшись, я замер на месте.

«Это она мне? Или друзьям, подогреть их нездоровый интерес?.. А может… — у меня даже выступила испарина, — все-таки мне?!»

Но я тут же прогнал эту мысль, прекрасно понимая, что на такие уловки не следует реагировать. Мало того, подобные ситуации у меня всегда вызывали иронию, особенно при виде особ с «седеющими висками». Самый незначительный знак внимания, мизерный комплимент, случайно оброненный женский взгляд мог вызвать у них бурный всплеск фантазии. Зачастую они принимали желаемое за действительное и нередко попадали в идиотские истории.

У меня даже появилась своя теория на этот счёт. С одной стороны, мужчины не так разбалованы комплиментами и знаками внимания, и им трудно, в отличие от женщин, отличить фальшь от искренних чувств. А с другой — сама природа, наделив их завышенной самооценкой, нацелив на успех и лидерство, создает условия для того, чтобы они как можно скорее оказались в умело расставленных сетях женской лести и притворства и бесконечно долго блуждали в лабиринтах собственных же иллюзий и представлений.

«Не надо фантазировать, — осадил я себя, — это простая бравада! Выпад в сторону друзей — мол, имела вас в виду с вашими дурацкими шуточками!»

— Ну, ты, Серый, даёшь! Признайся, из-за неё ты не хотел нас сегодня видеть?!! Если так — мы тебя прощаем!

— Да отстаньте, придурки! Говорю вам — она замредактора журнала «FE-MEN» и пишет статью о нашей клинике.

— Это ещё что за хрень такая — «FE-MEN»?

— Женский журнал.

— Серый, до чего же ты докатился! А в собачьих журналах о тебе ещё не пишут? Прикинь, выходит статья — «Ведущий хирург подпиливает собачкам коготки».

Они опять покатились со смеху.

— Имбицилы! Вы для этого приехали?!!

— Серёга! Не обижайся. Утром ты был такой несчастный и убитый горем! Мы хотели тебя просто развеселить!

— Можете считать, что у вас получилось!

— А о чем она у тебя спрашивала? — не унимались они. — Небось делала тебе грязные предложения?..

— Вы опять за своё?! Хорошо, только отстаньте!.. Короче, эта пигалица держала меня за динозавра! Даже экзамен по сексологии устроила! Прикиньте, она действительно считает, что в Советском Союзе секса не было!

— Она правильно говорит! — неожиданно поддержал ее Юрка:

— Секса не было — была простая е…я! И проституток не было — были обыкновенные б…и! И минета тоже не было — просто сосали х..й!

Мы задохнулись от смеха. Водитель — одного с нами возраста — тоже к нам присоединился, пока на повороте чуть не въехал в резко вывернувшую перед его носом маршрутку.

— Эти журналы так парят женщинам мозги, — подключился Андрей. — Прикиньте, одна моя подружка, перед тем как лечь в постель, стала меня тестировать — подхожу я ей или нет. Вначале измерила длину безымянного пальца — оказывается ученые (об этом было написано в журнале) нашли зависимость его длины с сексуальностью мужчины. Так вот, если он длинней указательного — хорошо. А если короче — до свидания! Можно сразу мужика на живодёрню отправлять!

Мы с Юркой тайком взглянули на свои. Водитель, давно навостривший уши, сделал то же самое. Размером своего пальца я остался доволен, впрочем, как и водитель, а вот Юрка загрустил.

— Андрей, а о куннилингусе она тебя спрашивала? — не удержался я.

— Это ещё что такое? — отозвались Юрка и Андрей, а водитель напряг слух.

— Да так, ничего! Один зверь! Живёт в Австралии!

— А-а-а, — протянули они.

* * *

Ресторан «Дежавю» находился на улице Богдана Хмельницкого, рядом с Оперным театром.

Я набрал номер Ленкиного телефона:

— Лен! Тут ко мне Юрка с Андреем зашли, свожу их куда-нибудь и сразу домой.

— Только не долго, я пеку твой любимый яблочный пирог!

В чреве ресторана в радуге разноцветных неоновых огней, плясавших в хромированных деталях «Harley-Davidson», «Pagu-sa» и «Jawa» и развешанных по стенам «золотых» дисках «Deep Purple» и «Led Zeppelin», нас усадили за небольшой столик у самой сцены, где несколько молодых людей исполняли «вживую» песню «Boney M» — «Rasputin».

Звуки музыки, до боли знакомые слова сразу погрузили меня в атмосферу 70-х, в бурные студенческие годы.

Видимо, подобное ощутили Андрей и Юрка, глаза у них вспыхнули озорным огнём, а затем погасли — каждый думал о своём.

Я вспомнил нашу первую встречу. Только что вывесили списки поступивших, и у доски объявлений собралась огромная толпа абитуриентов и их родителей.

Я стоял поодаль. Мне не хотелось толкаться, а главное, мучил страх: «А вдруг я не поступил!» Хотя набранный мною балл был довольно высоким и по логике — проходным.

Я наблюдал, как одни, найдя себя в списках, ликовали и тут же бросались в объятья родственникам. А другие незаметно отходили в сторону, стараясь поскорее убраться с этого места, чтобы только где-нибудь в укромном уголке дать волю чувствам — залиться слезами или в одиночестве, часто сплевывая на землю, выкурить до самого фильтра горькую сигарету.

На фоне этого действа заметно выделялась и диссонировала с остальными высокая и стройная фигура молодого человека в форме моряка Черноморского флота СССР.

Он неспешно подошёл к доске объявлений, и толпа, будто по мановению волшебной палочки, расступилась. Найдя себя в списках, он небрежно сдвинул бескозырку на самый затылок и, вальяжно посвистывая, загребая при этом широчайшим клёшем всю пыль и окурки с неметеных тротуаров, шаткой походкой пошёл прочь.

Девчонки не отрываясь смотрели вслед.

Поравнявшись со мной, он процедил:

— Закурить не найдётся?

Я не курил, но непонятно для чего, видимо, больше для престижа, носил с собой сигареты, а иногда даже ими баловался.

Это сегодня никого этим не удивишь — известные мировые марки сигарет запросто продаются на каждом углу. А тогда лишь «из-под полы» за большие деньги их можно было приобрести у фарцовщиков — особого рода спекулянтов, специализировавшихся на контрабандном товаре.

Курить такие сигареты считалось особым шиком.

Неспешно достал я из заднего кармана пачку «Pall Mall» и небрежно, будто это была обыкновенная «Прима», протянул ему.

Он взял сигарету и машинально потянулся за следующей, но затем быстро сообразил: такой поступок для его нового статуса уже неприемлем — он не «дед», а студент, и его действия будут расценены не иначе, как жлобство.

— Спасибо! — произнес он. — Ты тоже сюда? — показал он на доску объявлений и сплюнул сквозь зубы. — Поступил?

— Я еще списки не смотрел.

— А чего ждёшь?! — удивился он. — Пошли!

Толпа вновь расступилась, и я увидел среди зачисленных в медицинский институт свою фамилию.

— Молоток! — ткнув в плечо, сказал моряк. — Тебя как зовут?

— Сергей.

— А меня Юрка! Ты где остановился?

— В общежитии.

— Я тоже! Переселяйся ко мне!

— Хорошо, — ответил я.

Пока мы общались, к нам подошла худенькая невысокого роста женщина, рядом с которой стоял похожий на неё тощий юноша.

— Ребятки, — обратилась она к нам, — я вижу, вы взрослые, серьёзные парни. Не могли бы вы взять к себе в комнату моего сына Андрюшу. Он хороший спокойный мальчик. Мне будет спокойней за него.

Мы переглянулись:

— А мы тебя устраиваем? — обратился к нему Юрка.

— Да, — пожал он плечами.

Позже я узнал, что Андрей был единственным сыном этой женщины. Она воспитывала его одна, без мужа. Отца своего он не знал и никогда не видел.

Тётя Аня, так мы её звали, жила в Василькове и работала санитаркой в районной больнице. Наверное, как и все санитарки, она мечтала о том, чтобы её сын, как тогда говорили, «выучился на врача».

Не забуду, как тогда — в день первой встречи — она то и дело подходила к вывешенным спискам и, будто не веря в своё счастье, желая убедиться в этом вновь, снова и снова искала фамилию Андрея, а найдя, плотно прижимала ладони к губам и тихо плакала.

Она часто приезжала в общежитие и угощала нас, чем могла. Мыла в комнате пол и окна, вытирала пыль и была при этом безмерно счастлива.

Мы полюбили эту тихую скромную женщину, всегда радующуюся за нас и способную прощать наши проделки, которых тогда хватало.

Наконец принесли закуску и водку, а со сцены зазвучала песня «АВВА» «Happy New Year».

— Как поживает тётя Аня? — спросил я у Андрея.

— Мамы нет. Она умерла в апреле.

— Как?!! — в один голос воскликнули мы с Юркой. — Почему ты нам ничего не сказал?!!

Мы знали, что она давно переехала к нему, в двухкомнатную квартиру на Троещине, я даже как-то был однажды у неё в гостях.

Андрей так и не женился, жил с мамой, видимо, неполные браки навсегда могут оставить свой след.

— Вас тогда не было в Киеве. Я похоронил её сам. Не хотел вас беспокоить, а потом всё не решался сказать.

— Да нет, Андрюха, ты здесь не прав, она была не только твоей мамой — она была наша студенческая подруга. Давайте помянем её.

Стоя, не чокаясь, произнеся: «Пусть земля ей будет пухом», — мы выпили за упокой её души и надолго замолчали.

От этого известия на сердце заскребли кошки — как скоротечно время!

А сколько его отмеряно мне?

— Почему юбиляр наш такой невесёлый? Подружку опять свою вспомнил? — оторвал меня от этих дум Юрка.

— Давайте договоримся — сегодня только о хорошем и весёлом! Мы ведь не зря привалили в этот ресторан — будем вспоминать наши студенческие годы.

— Андрюха, ты не забыл тот Новый год?

Мы все трое покатились со смеху. За соседним столиком люди переглянулись — взрослые на вид дядьки сначала пьют, не чокаясь, а потом хохочут.

Согласно заведённым традициям, своими корнями, уходящими чуть ли не концу XIX века (именно тогда было построено наше общежитие), в новогоднюю ночь, как только куранты били двенадцать ударов, из комнат начинали высыпать студенты. Взявшись за руки и потушив свет, в огненных брызгах бенгальских огней, вспышках и грохоте хлопушек, серпантине и конфетти, они летели живой цепью по этажам.

Этот огненный хоровод не имел ни начала, ни конца. Лентой Мебиуса он начинался на первом, затем, изгибаясь по длинным коридорам, доходил до пятого. Что-то символическое было в этом действе, мы летели по лестничным клеткам с этажа на этаж, крепко взявшись за руки, нас объединяла молодость, радость прожитого ещё одного года, сваленных до этого сессий, мы торопили время, а оно — нас.

Мы летели сквозь ночь, целуя девчонок, а они нас, мы были едины в своём порыве движения вперёд.

Как только цепь рассыпалась, вступала в действо вторая часть этой традиции.

Непонятно откуда появлялись костюмы Деда Мороза и Снегурочки и, переодевшись, двое студентов (а это обязательно должны были быть особи мужского пола) начинали обход комнат. В каждой из них ряженых с радушием встречали и угощали. И согласно той же традиции, отказываться от выпивки категорически возбранялось. Естественно, вскоре наступал момент, когда в одной из комнат Дед Мороз и Снегурочка падали замертво. Следующая пара должна была подхватить эстафету и продолжить обход дальше, и так до самого утра.

Когда очередь дошла до меня, борода Деда Мороза сильно пахла вином, водкой, солёными огурцами и салатом оливье. К этим запахам примешивался аромат модных тогда польских духов «Быть может» и рижских — фирмы «Дзинтарс» — «Шарм».

Все девушки Советского Союза пахли тогда одинаково. После посещения нескольких комнат меня и мою «подружку» — парня с нашего этажа, — пьяных вдрызг, сменили Юрка — Дед Мороз и Андрей — Снегурочка.

Проснулся я от стука в дверь.

Ужасно болела голова, и тряслись ноги. В комнате никого не было, и по яркому свету, пробивавшемуся сквозь задернутые шторы, можно было догадаться, что наступил первый день нового года.

В дверь стучала тётя Аня. Она специально испекла яблочный пирог и приехала поздравить нас с праздником.

На вопрос: «Где Андрей?» ничего вразумительного я ответить не мог и, превозмогая головную боль, направился на его поиски.

Общежитие словно вымерло. Повсюду валялись обугленные остовы бенгальских огней, гильзы от хлопушек, с потолка свисал серпантин, а полы были сплошь усеяны разноцветным конфетти.

Наконец в одной из комнат в постели с девчонкой с нашего курса с обидным прозвищем Мандибула, названной так из-за сильно выступающей вперёд нижней челюсти (на латыни это звучало — Mandibula), я нашел Юрку.

Где и когда расстался с Андреем, он совершенно не помнил, зато стал в свою очередь допытываться у меня, как он оказался в постели с Мандибулой.

Он заглядывал в глаза и то и дело повторял:

— Как ты думаешь, я не подкачал?

— Судя по её довольному виду, ты был на высоте, — успокоил я его.

Позже у Юрки завязался с Мандибулой страстный роман. Они занимались любовью повсюду — в сквере, в лифте, на задних рядах кинотеатра, в ночном, следующем в парк, троллейбусе, а однажды даже на кладбище — в жуткую безлунную полночь.

Мы обошли все комнаты, но Андрея нигде не было. Лишь под ёлкой случайно обнаружился его левый зимний сапог.

Правдами и неправдами в магазине для новобрачных эти югославские сапоги «достала» ему мама, отдав за них всю свою месячную зарплату — 60 рублей.

Мы были в растерянности — пойти на улицу в одном сапоге Андрей не мог, но и в общежитии нигде его не было.

Поиски продолжались до тех пор, пока не раздался визг с третьего этажа.

Там на полу в женском туалете мирно спал в одеянии Снегурочки наш непутёвый друг.

Для него и для нас до сих пор остаётся загадкой, как он там оказался.

Правда, Юрка быстро нашёл всему объяснение:

— Андрюха, ты, видимо, так вошёл в роль, что перепутал мужской и женский туалета. В тебе, видимо, живёт артист, каких не было — ты способен к полному перевоплощению.

Тётя Аня долго тогда отпаивала нас чаем, угощала яблочным пирогом и всё приговаривала:

— Ребятки, вы поосторожней-то с алкоголем, видите, как вам плохо.

Принесли дымящиеся стейки с жареным картофелем.

Мы наливали, пили, потом опять наливали и всё вспоминали нашу молодость.

— Не могут они жарить картошку! Ни в одном ресторане такой не подадут, какую мы в общаге жарили, — помните?!

— Конечно! — горячо поддержали Юрку мы с Андреем. — С лучком, с золотистой корочкой, с поджаренной до коричневого на дне сковородки! Что может сравниться с этим?!

— Серый! Ты еще помнишь свою кликуху?

— Конечно! Её забыть невозможно — Циклопентанпергидрофенантрен!

Мы вновь захохотали.

На третьем курсе, готовясь к экзамену по биохимии, я никак не мог запомнить это слово, состоящее из двадцати восьми букв, и записал его ручкой на ладони. В вытянутом билете оно не упоминалось, и, совершенно расслабившись, я принялся записывать ответ. Забыв о надписи, я приложил руку к щеке, и это слово тут же там отпечаталось.

Экзаменатор, пристально вглядываясь в моё лицо, внимательно слушал ответ, а когда я закончил, произнёс:

— А теперь расскажите о трансформации и производных циклопентанапергидрофенантрена, это, видимо, ваша любимая тема, раз вы пишете об этом на своем лице.

С тех самых пор это слово крепко ко мне приросло.

— Да! Прикольные были времена!

— Андрюха, — захихикал Юрка, — а помнишь, как ты в истории болезни написал: «У больного кал шёл то орехами, то колбасой»? Мы еще смеялись, что это ты с голодухи такое выдал.

— А ты! — в свою очередь парировал Андрей. — «При “П.П.” “Ж.” без “Б.”»!

— Помнишь, как тебе вставили за такие сокращения?!

— Конечно! «При пальпации живот безболезненный». Этот гад преподаватель сунул тогда мне двадцать историй болезней заполнять, а я в кино как раз опаздывал. Думаю, какого хрена писать одну и ту же фразу двадцать раз подряд, неужели никто до сих пор не додумался придумать сокращение? Ну, я и сократил! Эти истории тогда попали под руку профессору — меня и взгрели!.. Представляете, видел я его недавно! Древний такой старикан! А сколько крови он со студентов выпил! Так что не вошел я в студенческий фольклор со своим — «При П.П. Ж. без Б.»… А помните это?!

Тут Юрка неожиданно встал и, протянув вперед руку, громко и выразительно, будто высекая слова в граните, продекламировал:

Как на Lamina Cribrose

Поселилась Crista Gale!

Спереди — Foramen Cecum,

Сзади — Os Sphenoidale!

Девушки за соседним столиком перестали жевать и уставились на него.

Наконец одна из них не выдержала и обратилась к нему:

— Извините, а чьи это стихи? Мы половину не разобрали.

Юрка, видимо, довольный тем, что девушки по-прежнему проявляют к нему интерес, громко кашлянув в кулак и напустив важности, произнес:

— Автор этого гениального творения, к сожалению, неизвестен. Но доподлинно известно, что он был студентом-медиком и жил в XIX, а может, даже в XVIII веке. Последующие поколения студентов несказанно благодарны ему. Ведь своим, на первый взгляд, непритязательным четверостишьем он спас от неминуемого «неуда» по анатомии очень многих своих коллег. В этом творении повествуется о строении черепной коробки и мы — бывшие выпускники — как молитву, особенно в торжественных случаях, повторяем эти бессмертные слова!

Девушки, чувствуя подвох, с недоумением уставились на Юрку, а он будто только этого и ждал:

— Я хотел представить вашему вниманию еще одно гениальное четверостишье этого поэта, но уже из другой области — гистологии.

Мы с Андреем попытались его урезонить, но, зная Юрку, понимали, что это невозможно — ему надо было выговориться.

А он тихо и печально, будто речь пойдет о есенинском опадающем клене, начал:

Опустилась вдруг — матка ниже,

Менструальный цикл — ближе, ближе.

Отпадает слой функциональный,

Остается слой лишь базальный…

— Фи-и-и, — отвернулись от него девицы.

— Девушки! Я могу что-то из любовной лирики:

Осень наступила,

Повяла капуста,

До весны умолкли

Половые чувства.

Но девушки, потеряв к нему интерес, уже не слушали, а демонстративно отвернулись и весело о чем-то между собой начали переговариваться.

— Ну что, Юрка, съел! Чего завелся?! Нужен им твой фольклор! Давай лучше я тебе прочту:

О молодость, о комсомол!

Души прекрасные порывы!

В кармане, где носил презервативы,

Теперь ношу я валидол.

— Вот накаркаешь ты, Андрюха! Лучше бы о подарках напомнил! Превратили юбилей нашего друга в простую пьянку!

— Действительно! Прости нас, Сергей! Место такое — отшибает!

— Да бросьте, не парьтесь! Вы сами для меня лучшие подарки!

— Ну уж нет, Серый! — воскликнул Юрка. — Я хочу подарить то, о чём ты мечтал, не спал ночами, мучился, но так и не получил! Помнишь, что это?!

Я не мог понять, о чём он говорит.

— Ну что, догадался?

— Нет!

— И ты так запросто хоронишь и забываешь свои несостояв-шиеся мечты? Ну, напрягись?!

— Юрка, я действительно не пойму, о чём ты говоришь.

— Эх ты, шляпа, держи, — протянул он мне маленькую коробочку.

Я снял крышку и обомлел — там лежали «Командирские» часы.

— Не «новодел»! 1978 год выпуска!! — тыча пальцем в циферблат, заявил Юрка. — Именно тот год, когда ты их впервые захотел. Новенькие, из спецхранилища! Цени!

Я уставился на мерцающие тусклым фосфорическим светом стрелки, на секундную — неумолимо круг за кругом бежавшую вперёд. Как давно и в то же время совсем недавно это было! Уже нет той страны, время которой они продолжают отмерять, нет многих знакомых, близких и родных, скоро не станет меня, а они по-прежнему будут идти.

Только теперь до меня дошёл истинный смысл обычая останавливать часы, когда кто-нибудь умирает — ведь для него навсегда останавливается время.

А эти продолжали идти.

Тогда, в 1978, я действительно ими заболел.

Противоударные, пылеводонепроницаемые, со светящимися в темноте стрелками и алой пятиконечной звездой на циферблате — эти часы были символом своей эпохи. Иметь их — означало быть причастным к военнослужащим или же к спецслужбам. Для нас же, простых студентов, такие часы стали элементом престижа, элитарности, зависти и гордости. Стоили они невероятно дорого — целых 54 рубля. Просить деньги у родителей я не мог, они и так к моей стипендии в 40 рублей с трудом приплюсовывали всё, что могли. Оставалось заработать самому.

Юрка — родом из многодетной семьи, выходец из небольшого села, затерявшегося где-то в лесах Житомирщины, — регулярно подрабатывал. Ему, в отличие от меня, денег не высылали. Он мог рассчитывать лишь на свою стипендию да на картошку, которую дважды в год передавали из дома.

Помню, как я упросил однажды Юрку взять меня с собой на мясокомбинат на разгрузку вагонов. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

У самых ворот собралась огромная толпа, состоящая из алкоголиков и съехавшихся со всего города студентов. Было довольно темно, и людская масса, погруженная во мрак, вызывала ужас. Как единый бесформенный организм, она медленно двигалась и гудела в ожидании мастера. По своему усмотрению он должен был выбрать тех немногих счастливчиков, которым предстояло бы всю ночь разгружать вагоны.

Каждого подошедшего толпа принимала озлобленно, ропща и негодуя, как потенциального конкурента, способного лишить возможности предстоящего, столь вожделенного опохмела — это для большей ее части. Это заражало, я даже поймал себя на том, что так же, исподлобья, посмотрел на подошедшую группу студентов из политеха.

Наконец загорелся прожектор и ослепил всех ярким светом. Вслед за вспышкой распахнулись широкие ворота склада, и, как дрессировщик в цирке, высоко на рампе, над нашими головами возник коренастый плотный мужчина, одетый в телогрейку и начищенные до блеска хромовые сапоги. Подперев бока, он медленно окинул толпу взглядом, затем неожиданно, будто стреляя из револьвера, выкинул вперёд правую руку и указательным пальцем стал «вырывать» из толпы одного счастливца за другим.

Толпа тем временем ревела и, размахивая паспортами, громко скандировала: «Меня! Меня!» Казалось, что я орал громче всех, но этот маленький человек, скользнув по мне взглядом, ткнул пальцем в сторону Юрки.

Ранним утром, когда мы с Андреем ещё спали, явился измождённый Юрка.

— Хватит дрыхнуть! Встречайте кормильца! — вытряхивая из карманов свиные уши и обрезки мяса, прохрипел он и тут же рухнул на кровать.

Я ещё несколько раз приходил к мясокомбинату, но меня так ни разу и не взяли.

«Командирские» часы я тогда не купил, зато отец, узнав о моих страданиях, подарил те самые золотые часы «Полёт», которые позже на теплоходе не оценил Йося. А это была единственная ценная вещь, которую мой отец смог приобрести за всю свою жизнь.

— Андрюха! А ты чего ждёшь? Поздравляй! — прервал мои воспоминания Юрка.

— Знаешь, Серёга, — начал издалека Андрей, — когда мы ехали сюда, я услышал от тебя одну фразу: «Сертификат собственности на землю». Ты только вслушайся в эти слова: «Собственность на Землю!» Неужели ты и вправду считаешь, что в состоянии ею владеть?

Его вопрос завис в воздухе, а я вспомнил о том, что говорил в такси.

Несколько лет назад мне позвонил Юрка и сказал, что можно приобрести участок земли в нескольких километрах от Киева. На мой вопрос, что для этого необходимо, он ответил:

— Сущую ерунду — надо собрать какие-то справки, да поучаствовать в благотворительном взносе для сельской Рады.

На деле оказалось совсем не так — мы потратили уйму времени, заплатили кучу денег, подвозили то одну, то другую справку, чиновники постоянно менялись, а «воз» по-прежнему оставался на своём месте. И наконец неделю назад я получил тот самый «Сертификат права собственности на землю».

А когда получил — задумался: «А на кой она мне сдалась?» Строить я там ничего не собирался. Передать землю по наследству детям?! Но и им зачем она нужна? Разве что продать? Видимо, я поддался «стадному чувству» и поступил, не думая, так же, как другие?

И теперь Андрей со своим вопросом.

Если бы я его плохо знал, то наверняка подумал бы, что им движет обыкновенная человеческая зависть. Работая в реанимационном отделении в той же больнице «скорой помощи», где некогда работал и я, он за свою жизнь так ничего и не приобрёл — жил в двухкомнатной квартире на Троещине и ездил на стареньком «пыжике». Но мне всегда казалось, что он более счастлив, чем я, что он знает нечто такое, чего я не знаю, не могу и не в состоянии постичь. Поэтому его слова я воспринял более чем серьёзно.

— Сергей, только без обид! — продолжил Андрей. — Произнося эту фразу и искренне в нее веря — будто реально владеешь Землёй или ещё чем-либо, — ты не осознаешь, что это и есть твоя главная проблема. Ты никогда не ловил себя на том, что со стороны напоминаешь ползущую по стене муху? Ей ведь тоже кажется, что она владеет стеной, пока ее там не прихлопнули.

— Андрюха, ты даешь! Поздравляй лучше, а не читай нотации!

— Не мешай! Пусть говорит! — одернул я Юрку.

— Это не только твои заблуждения, так думает большинство, — как ни в чем не бывало, продолжил Андрей. — Корни эти зарыты глубоко, тянутся с тех времён, когда мир воспринимался усечённо, локально — в пределах своей пещеры. И хотя горизонты мировосприятия расширены сейчас чуть ли не до краев Вселенной, человечество всё никак не может расстаться с этой пещерной психологией восприятия мира. Горизонты расширились, но они по-прежнему ограничены местопребыванием и нажитым за жизнь скарбом. Если бы человечество осознало себя единым целым, небольшой, по существу, группкой людей на крошечной планете Земля, затерянной где-то во Вселенной, а каждый индивид в отдельности осознал, что владеть чем-либо материальным, по сути, невозможно — это иллюзия, самообман! Реально владеть можно лишь временем, и время — это и есть единственная истинная ценность, дарованная человеку свыше. Только тогда люди перестали бы напоминать ползущих насекомых и стали бы тем, чем по существу изначально являются — проявлением высшего разума на Земле.

Пока Андрей говорил, я вдруг вспомнил, как несколько лет назад попал в аварию.

В середине апреля неожиданно выпал снег. Он падал на деревья, на уже пробудившиеся почки, таял и стекал с крыш звонкой капелью, а на тротуарах превратился в сплошное мокрое месиво.

Зато за городом, куда я направился, стояла настоящая зима.

Дороги замело — их никто не чистил, — вследствие чего образовалась глубокая колея. Машины с трудом пробивались сквозь заносы, а метель и не думала стихать.

На одном из поворотов, когда я обгонял грузовик, из-под которого летели фонтаны воды и мокрого снега, мою машину неожиданно занесло. Он уткнулась передними колесами в снег, и её сначала резко занесло влево, а затем перевернуло. Став на крышу, автомобиль, будто на лыжах, стремительно понесся к встречной полосе, наперерез двигающимся грузовикам. Избегая удара, они съезжали на обочину. Наконец, зарывшись носом в глубокий сугроб, автомобиль замер. Лобовое стекло разбилось и разлетелось на множество осколков. Снег и стекло заполнили салон.

Всё произошло за тысячные доли секунды, но мне показалось, будто время растянулось.

Испуга не было — я не успел испугаться. Мысль же чётко работала, я подумал о том, что это и есть мой конец, сейчас меня не станет. Осознавая это, я старался запомнить этот миг, последний миг своего пребывания на Земле.

Сквозь образовавшийся проем, где совсем недавно было лобовое стекло, летели навстречу снежинки. Я силился рассмотреть каждую из них. Они были невероятно красивыми — неповторимый графический рисунок тончайших линий льда переплетался с затейливой вязью острых граненых линий. Сверкая синим огнём, снежинки всё сыпались и сыпались на лицо, а потом быстро таяли и жгучими струйками стекали по щекам. Их прикосновения, как прощальные поцелуи, были до боли трогательны и нежны. Кроме них, никого не было рядом, и от этого сдавило горло.

Я вспомнил, что последний раз рассматривал их совсем давно, еще в детстве, в первом классе. Шёл густой снег, а я подставлял навстречу руки. Снежинки падали на вязаные варежки и застревали в шерстинках. Поднося ладонь к глазам, я пытался разглядеть в холодном свете тусклого зимнего дня каждую из них. Они были неповторимы — ни одной похожей, как люди. От горячего дыхания снежинки оплавлялись, и вскоре на ворсинках вместо сверкающих кристаллов льда мерцали капельки воды.

Тогда, в перевёрнутом автомобиле на встречной полосе, я думал, что многое от меня ускользнуло, что я смотрел и не замечал окружающего. Не видел совершенства в простых и примитивных на первый взгляд, а по сути истинных и первородных проявлениях природной красоты. В отличие от трансформированной и перерожденной сознанием человека, отражённой в виде художественных образов на полотнах и скульптурах — здесь девственная и нетронутая, она предстала во всём своём белом великолепии.

И вдруг я понял, что никогда и ничего больше не увижу.

Не увижу цветущих яблонь — весна никогда для меня не наступит.

И последнее, что суждено мне увидеть, и есть эти кружащие в белом хороводе снежинки.

И тогда я понял, что жил неправильно — совсем не так, как надо.

Я не знал как, но чувствовал, что понимание этого вот-вот, за миг до смерти, обязательно придет.

В машине резко запахло бензином, он растекался повсюду, впитывался в одежду.

Я понимал, что в любую секунду машина может взорваться, но не мог из нее выбраться — намертво заклинило двери, а галстук, зацепившись за рулевую колонку, сдавливал горло.

От любого движения было трудно дышать.

А меня все мучил вопрос: что я сделал не так? Как следовало жить?

Эту мозговую лихорадку прервали голоса прибежавших на помощь водителей.

Они перевернули машину, поставили на колёса, монтировками выбили двери.

И я тогда так и не успел понять — как правильно жить.

Об этих мыслях я тут же забыл, вновь с головой окунувшись в рутину повседневности.

И вот об этом сейчас говорил Андрей.

Он бил в самое больное место, тревожил мысли последних дней.

Хотя говорил он, по существу, банальные вещи, которые ещё со школы железобетонной фразой вдалбливали нам в головы: «Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Да и открытия, говоря, на мой взгляд, чересчур пафосно, о ценности Времени, он никакого не делал — на каждой могиле датой рождения и смерти обозначен этот отрезок. И всё же, попав в резонанс с моими собственными мыслями и сомнениями, его слова глубоко меня тронули.

А он всё продолжал:

— Сергей, если Юрка подарил тебе время из прошлого, я дарю тебе его из будущего! Вот тебе «Карта звёздного неба» и «Астрономия для начинающих». Чаще смотри на небо, а не под ноги. И помни: Время — единственное, чем ты реально владеешь.

— Ну, ты, Андрюха, и выдал! — воскликнул Юрка. — А тебе не кажется, что все мужские проблемы, если их копнуть глубже, сводятся всегда к одному — к сомнениям по поводу размеров собственного члена и его дееспособности. Недаром же в Помпеях практически на каждом доме изображен фаллос, мол, смотрите, у меня с этим всё в порядке! Сомнения меня не мучат — у меня здоровая психика и со мной можно иметь дело!

Андрей лишь пожал плечами: — У кого что болит, тот о том и говорит!

Чтобы как-то разрядить обстановку, я произнёс:

— А помните, как нас после первого курса отправили на сельхозработы?

— Ну конечно! — ответили они.

— А как мы мучались над тем, как по-научному называется х..й?

Юрка и Андрей залились смехом.

А было это так — нашу группу забросили в глубинное, вдали от дорог и цивилизации село.

Местные на нас, городских, долго и подозрительно косились, но однажды во время очередного перекура, предварительно поинтересовавшись, в каком институте мы учимся, обступили нас и задали вопрос.

А вопрос был серьёзный и давно, видимо, их мучивший: как по-научному называется х..й. Они так и сказали: «х..й».

— Пенис! — дружно ответили мы.

Они с недоверием, отмахиваясь от густого и едкого махорочного дыма самокруток, переглянулись:

— А вы и взаправду там учитесь? Иль в ПТУ?

— Что? — не поняли мы.

— А то, что по-научному — это никакой не «пэнис»!!! Вот в прошлом году приезжали настоящие студенты из медицинского и сказали, как правильно! Но мы позабыли!

Мы мучились несколько дней, предлагали им всё новые и новые варианты. Отдельно по частям раскладывали и называли каждый его анатомический участок — выпуклость и изгиб то на латыни, то на греческом. Но местные, окончательно в нас разочаровавшись, лишь снисходительно посмеивались да сплёвывали слюну сквозь желтые прокуренные зубы.

И наконец Юрка выдал: — Член!

— Наконец-то, — облегчённо выдохнули они, — а то не поверите — мучаемся целый год.

С тех пор Юрка стал учить, как звучит это слово на других языках. И в этом деле заметно преуспел — он знал название этого органа абсолютно на всех языках мира, на всех диалектах и наречиях, даже на мёртвых, на которых давно никто не говорит, языках.

Вспомнив об этом, мы не могли обойти другую историю, связанную с нашей одногруппницей Наташкой Нечуйвитер.

Маленькая, худенькая, в очках с толстыми линзами — она, естественно, была круглой отличницей. Все привыкли к тому, что она все знала и строчила, как пулемет, — слово в слово зазубренный материал.

На втором курсе мы сдавали анатомию. Экзамен принимал сам профессор Пивень — грубый и хамоватый дядька, которого студенты боялись даже не за его оценки, а за едкие комментарии по поводу ответов на вопросы.

Наташка вытянула билет: «Строение мужских половых органов».

То, что этот вопрос достался именно ей, уже само по себе было смешно.

Вся группа замерла в ожидании ее ответа.

Она же, напротив, ничуть не растерявшись, с деловым видом принялась сыпать латинскими терминами, поражая окружающих доскональным знанием этого органа.

Уверенно продвигаясь от основания к кончику, она наконец руками, облаченными в резиновые перчатки, небрежно отодвинула пропитанную формалином крайнюю плоть и, указав на головку члена, торжественно закончила ответ:

— Glans Penis!

Профессор Пивень, нахохлившийся, как петух, все время молчал. Но, судя по тому, как его лицо наливалось кровью, как напряглись и стали бегать желваки, его, как мужчину, крайне возмутило фамильярное, без трепета и благоговения, без уважения к символу мужского начала, холодное и деловое с ним обращение. Но, не зная, к чему придраться, ведь ответ был действительно прекрасным, он неожиданно взревел:

— Перевод!!

— Какой перевод? — тихо прошептала перепуганная Наташка.

— Как переводится «Glans Penis»?!!

И тут что-то произошло: Наташка внезапно покраснела, а слово, готовое вырваться из ее уст, так там и застряло. Она будто подавилась им — хватала воздух и беззвучно квакала.

Пивень же, распустив крылья, орал:

— Перевод!! Не скажете, поставлю «неуд»!!

Группа замерла.

И когда рука профессора уже потянулась к зачетке, чтобы поставить там «неуд», Наташка громко на всю аудиторию выдала:

— Залупа!

Мы покатились со смеху. А профессор так ошалел, что, не найдя, что ответить, неуверенно произнес:

— И где вы набрались такого? От кого угодно, но от вас я не ожидал! Вы только своим пациентам так не говорите, — продолжил он вполне удовлетворенный. — Это головка. Мужу своему можете так говорить, ему, я думаю, даже понравится, — ставя в зачетке «отлично», закончил он.

— А знаете, где сейчас Наташка? — спросил Юрка и сам же ответил: — В Америке! Муж у нее — профессор математики! Представляете, чему она его научила!

Разлили вторую бутылку «Хортицы». Пока я общался с официантом, делая очередной заказ, за столом вспыхнул жаркий спор — ну какое же застолье без политики?!

— Юрка! Ты мне ответь, как Министерство здравоохранения может бороться с туберкулёзом, СПИДом, диабетом и онкозаболеваниями (а финансирование этих программ целиком лежит на плечах государства), если чиновники министерства давно воспринимают их как рынки сбыта для своих же карманных фармацевтических фирм? Согласись, для них бороться с этими заболеваниями, уменьшать их количество это всё равно, что рубить сук, на котором они сидят. Отсюда и видимость так называемой борьбы. Ведь под эти программы специально ввозятся лекарственные препараты из третьих стран — устаревшие и малоэффективные. Формула простая — чем больше болеют, тем больше их барыши. Меняются президенты, министры, но только не те люди, клопами присосавшиеся к бюджету. И главное, это всех устраивает! Страна, находящаяся в центре Европы, погрязла в эпидемии туберкулёза, а всем на это наплевать! И это в ХXI веке! А туберкулёз, вспомни, это социальная болезнь — индикатор истинного положения дел в государстве! Можно сколько угодно вещать о приросте ВВП, росте экономики, но пока показатель заболеваемости не снизится, ни о каких сдвигах говорить просто нельзя!

Юрка работал в Министерстве здравоохранения, пережил не одного министра и, несмотря на частые пертурбации, всегда оставался на плаву.

Я расценивал это как его особый дар приспосабливаться к любой ситуации. Выходец из небольшого села, он не только вырвался оттуда сам, но и перетянул в Киев практически всю свою многочисленную родню. Ещё в институте он начал заниматься профсоюзной деятельностью — вначале стал профоргом курса, затем факультета, и наконец на пятом курсе его выбрали профоргом всего института. Он ведал путёвками и курсовками. У него всегда водились лишние талоны на бесплатное питание, которые выдавались обычно спортсменам или студентам-сиротам.

Не скрою, Андрею и мне эти талоны часто перепадали, впрочем, как и курсовки в институтский профилакторий. Однажды на шестом курсе, пребывая в этом профилактории, Андрюха по уши влюбился в работавшую там дородную медсестру — жену прапорщика. Она недавно вернулась из ГДР, где, видимо, приобрела такое количество импортного нижнего белья, что её так и подмывало продемонстрировать его нам — изголодавшимся студентам. Она преднамеренно, как нам казалось, на голое тело набрасывала полупрозрачный халатик, сквозь ткань которого виднелись едва прикрытые в интимных местах кружевными полосками ткани её пышные телеса. Но вместо того чтобы скрывать наготу, они будоражили наше воображение, а с ним и желание непременно узнать, что скрывается под ними.

Когда она делала инъекции, а это были в основном витамины В₆, В₁₂ и алоэ, то низко наклонялась, и из глубокого разреза халата низвергались на зрителя обёрнутые в кружева две огромных округлости. Они так сильно выпирали, что временами казалось — вот-вот вывалятся на счастливца. От увиденного сердце замирало, казалось — ещё немного, и вожделенный миг настанет, но всегда как-то некстати заканчивалась сама процедура инъекции, и со словом: «следующий» медсестра поворачивалась к зрителю спиной. Поначалу это расстраивало, но тут начиналось второе действие спектакля. Она склонялась над манипуляционным столиком и, ловко вскрыв ампулу, набирала шприц для того «следующего», который с нетерпением ждал своей участи за дверью. А пока он не вошёл, можно было, неспешно протирая место укола ваткой, смоченной в спирте, едва дыша, любоваться ёе другими, не менее грандиозными округлостями, укутанными в такие же в кружева, но только сзади. Она неспешно и томно ими двигала, то сжимала, то разжимала, и от этих движений голова шла круʹгом. Наконец она оборачивалась и, сделав круглые глаза, произносила:

— Ты ещё здесь? Зови следующего!

Как мы тогда завидовали тому — «следующему»!

А Андрюха просто заболел и вместо того, чтобы оздоровиться — зачах. Он буквально таял на глазах и хирел, пока однажды врач профилактория не назначил ему чуть ли не дюжину всевозможных уколов и даже две капельницы. Теперь Зина — так звали ту самую медсестру — от него не отходила. Он ожил, стал необычно говорлив и даже остроумен.

Всё это продолжалось до тех пор, пока ревнивый прапорщик не застал их воркующими в манипуляционной. Через три дня Зина уволилась и вскоре уехала на новое место службы своего супруга в Венгрию.

Ну а Юрка, несмотря на продолжающуюся страстную связь с Мандибулой, на шестом курсе, уже перед самым распределением, неожиданно женился на дочери декана — худенькой некрасивой и совершенно незаметной девочке.

— Андрюха! Ну чего ты завёлся? Ты же прекрасно знаешь, что я сижу в кадрах и не имею никакого отношения к закупкам лекарств. Туда таких, как я, просто не допускают — это прерогатива очень узкого круга людей! А я так — «принеси, отнеси»! Ты лучше скажи, какого хрена ты делал на Майдане?! Ты чего-нибудь добился?! Ведь ты хотел всё изменить! Ну и где теперь те «вожди», за которых ты драл свою глотку? Что они сделали?!

— Юрка! Я на Майдане стоял не из-за «вождей», как ты выразился, а за свободу и демократию. А ещё из-за того, что в меня так беспардонно плюнули — надругались над последним, что у меня оставалось, — моим правом выбора. А то, что кричали на Майдане имена, — не скрою, была надежда, хоть маленькая, но была.

Надежда на то, что, увидев свой народ таким, каким он был тогда на площади, увидев его устремления и чаяния лидеры наконец, в состоянии будут возвыситься до его нравственных и моральных устоев. Да, была надежда на то, что у нас, как в Чехии, появится свой Гавел и «Абсурдостану» будет положен конец. Согласись, Юрка, такие слова, как «честь», «совесть», «любовь к Родине», стали абсолютно не употребимы, они попали в разряд высокопарных, неискренних и даже устаревших выражений, или же тех, что употребляются для характеристики лидеров других стран, но только не своих!.. А выражение «Национальная идея» и её якобы отсутствие! Это же полная чушь! У нас была и есть своя национальная идея: «Хапать, хапать и хапать. И делать это, несмотря ни на что!» Этой идеей пронизано общество сверху донизу, правда, у тех, кто остался в самом низу, уже и отбирать-то нечего. Бесхозной осталась только земля, да и то — лишь формально. Поверь, я вовсе не за то, «чтобы всё поделить», мы это уже проходили. Но согласись: раздерибанить страну, её национальное достояние, принадлежащее всем, с такой вопиющей несправедливостью, когда небольшая группка людей присвоила абсолютно всё, не приложив к появлению этих самых материальных благ никаких усилий, лишь присвоив или попросту украв его у большинства, — это, в принципе, ненормально. Но это ещё полбеды — эта кучка присвоила не только материальные блага, она ещё и узурпировала власть, и теперь, жируя и страдая от несварения, она определяет тот самый прожиточный минимум для остальных граждан, а попросту бросает им кусок со своего стола, чтобы те окончательно не издохли. Их дети учатся за границей, там же они отдыхают и лечатся. Родина для них стала лишь источником дохода да полигоном для демонстрации и удовлетворения собственных амбиций, где к существующим богатствам можно прикупить ещё и регалии, а с ними и жизни граждан этой самой страны. Послушай «Новости» — это же сводка с поля боя: чуть ли не каждый день какой-нибудь «мажор» убивает на дороге кого-то. И заметь, ему ничего за это не будет! Он откупится! Оказывается, жизнь в нашей стране продается! И стоит она не так уж дорого!

— Андрюха! Ну что на тебя нашло! Тебе больше всех надо?! Что ты пытаешься изменить? Ну не повезло нам, что родились в этой стране! Думаешь, мне приятно видеть каждый день эти самодовольные рожи?! Но жить как-то надо!.. Все болячки от стрессов! Ты, наверное, так распаляешься, потому что разочаровался в «оранжевой власти»?

— Юрка! Какая к чёрту разница, «синие» или «оранжевые»? Те и другие проталкивают только свои бизнес-интересы. А бизнес должен быть отстранён от власти или, во всяком случае, не доминировать, иначе это может плохо закончиться! На месте нового министра просвещения, проводящего, на мой взгляд, абсолютно антигосударственную политику, я обязательно бы усилил курс истории, особенно ту часть, где говорится о причинах возникновения пролетарской революции семнадцатого года. Пусть каждый «мажор» знает, чем могут закончиться его шалости, да и его папе надо постоянно помнить об этом.

Я вспомнил, как тогда, в конце 2004-го, Ленка позвала меня:

— Иди скорее, Андрея по телевизору показывают!

На «Пятом канале» шёл круглосуточный репортаж с Майдана. В мужчине в вязаной лыжной шапочке с оранжевой лентой на голове, теплой куртке и валенках на фоне армейской палатки и костра я с трудом узнал Андрея.

Корреспондент интересовался количеством больных простудными заболеваниями, угрозой распространения гриппа и другими проблемами, связанными с переохлаждением митингующих. По ответам Андрея я понял, что он находится там с первого дня и, по-видимому, отвечает за здравоохранение всего палаточного городка.

— Сергей, ты бы сходил к нему, может, нужна какая-нибудь твоя помощь, — сказала Ленка.

Не могу сказать, что я тогда чувствовал и как относился к самой революции. Меня однозначно возмутила та вопиющая несправедливость и нахрапистость власти, с которой она, явно проигрывая в голосах на выборах, стала пытаться силой навязать своего лидера. Возмутили загодя расставленные в переулках машины с песком и бронетранспортёр у ЦИК. Это была, с одной стороны, демонстрация силы, а с другой — страх перед собственным народом. На такие грубые фельдфебельские окрики интеллигенция, к которой я себя, естественно, отношу, как правило, инстинктивно реагирует одинаково: она всегда на стороне слабого и униженного, но никак не на стороне сатрапа.

Тогда в действии власти было много просчётов. Даже цвет лидера — «синий» — был проигрышным в слякотный и промозглый ноябрь. «Оранжевый», напротив, нес оптимизм и тепло предстоящей весны. Да и сами демонстранты с двух сторон сильно отличались друг от друга.

Одних свезли сюда в поездах, оторвав предварительно от станка или забоя. И они, совершенно ошалевшие от большого города, не понимающие, зачем и для чего они здесь, полусонные и полуголодные, перекусившие лишь солдатским пайком да согретые «боевыми» ста граммами, мрачными серыми колоннами растекались по улицам.

Другие же приехали сюда самостоятельно на стареньких «Жигулях» и иномарках, в багажниках которых лежали по-хозяйски уложенные тёплые вещи да закатанные в банки сало и домашние колбасы. Они ехали надолго и собирались в дорогу основательно. Это были представители того самого пресловутого среднего класса, ростки которого успели появиться в последнее десятилетие. Неуправляемые, мыслящие самостоятельно и так же самостоятельно принимающие решения, они приехали в этот город, чтобы отстоять своё право выбора. Это была та самая прослойка, о которой совершенно забыла власть.

Прослойка крайне для неё неудобная и нежелательная, способная сказать решительное «нет» любому диктату и демонстрирующая потенциал собственного народа, который предварительно ограбили и лишили всего, к самовосстановлению. Не превратившись, как того хотелось властям, в молчаливое быдло, они, благодаря своей смекалке, хозяйской жилке, обустроили свой небольшой бизнес и захотели теперь говорить с властью на равных.

От ЦУМа до самого Майдана был разбит палаточный городок. У консерватории стояли полевые кухни, а на площади возвышалась сцена, откуда доносились голоса митингующих, периодически прерываемые въедливой песней «Разом нас багато — нас не подолати».

Морозный воздух был необычно прозрачен и чист, пах костровым дымком, сизые клубы которого то тут то там поднимались с импровизированных кострищ, разложенных в металлических бочках. Напротив входа в ЦУМ возвышалась огромная гора дров. Здесь каждый сочувствующий мог внести свою лепту в революцию, размявшись, нарубить свою поленницу дров. Перед входом в лагерь стояла охрана, тут же принимали от граждан принесённые тёплые вещи и продукты. Дождавшись своей очереди, я передал собранные Ленкой банки с малиновым вареньем и лимоны, поинтересовавшись, где можно найти Андрея. На удивление, несмотря на огромное количество людей, приехавших сюда со всей страны, Андрея знали, а дознавшись, что я его друг, охотно проводили к его палатке.

Я шёл среди митингующих. Меня удивило скопление в одном месте такого количества красивых и одухотворённых лиц. Над каждой палаткой висели таблички городов — сюда съехалась вся Украина. Одни из митингующих писали транспаранты, другие поддерживали костер, кто-то читал газеты или листовки, а кто-то пел под гитару революционные песни, чередуя их с повстанческими. Я всматривался в их лица: поражали глаза — спокойные и просветлённые. Такие бывают обычно у праведников, святых или у высокоморальных людей. Это завораживало, хотелось и самому быть лучше и чище. Хотелось извлечь откуда-то из глубин собственного «Я» всё самое хорошее, которое, безусловно, есть в каждом человеке, но, по непонятным причинам невостребованное, оно глубоко спрятано и закопано. Находясь тут, я ощутил, что время «позитива» наконец настало.

Андрей был занят. Он уговаривал молодую девушку, приехавшую из Львова и находящуюся на восьмом месяце беременности, покинуть лагерь. Из её слов я понял, что она ночует в холодной палатке ради желания родить ребёнка в свободной и демократической стране.

«Неужели чувство свободы сильнее материнских чувств?» — подумал я.

А потом решил: «Может, это и есть высшее проявление материнства — нежелание видеть собственного ребёнка рабом?»

Меня всегда удивляло и даже пугало стремление жителей Западной Украины к свободе.

Партийная пропаганда всегда преподносила их позицию искажённо, смещая акцент с патриотизма, который лежит в основе этих чувств, в сторону национализма, желая тем самым предотвратить появление подобных устремлений у жителей других регионов Украины. Идеологи партии умело манипулировали страхом национализма, якобы исходящего из западных областей, и тем самым размежёвывали народ одной страны на два лагеря. Позже, когда кандидат от власти начал терпеть фиаско, эта мнимая разобщённость, навязанная теми же идеологами, будет использована как аргумент, доказывающий существование угрозы развала страны.

Если разобраться, различие в мировоззрениях всё же имелось — жители Западных областей никогда не были рабами (ведь крепостное право есть не что иное, как рабство). Они оставались при любой власти свободными, находясь в положении наёмного работника, а не раба. Жители Восточных областей, напротив, пребывая в составе царской России, находились в положении бесправных крепостных, а по сути, рабов. Отмена крепостного права в 1861 году, то есть совсем недавно, не успела перестроить их мировоззрение, наверное, отсюда вера в хорошего царя и нежелание самостоятельно обустраивать собственную судьбу.

Мне, выросшему в СССР, столицей которого была Москва, были чужды и непонятны мотивы жителей Западных областей Украины, стремящихся к «самостийности». Возможно, от того, что моё мировоззрение с раннего детства формировали карикатуры в советских журналах, особенно в журнале «Перець», где неприглядные люди держали в руках жёлто-голубые знамёна с трезубцем, да полуругательные слова, употребляемые в быту, — «бандеровцы». Позже, когда стали закрадываться сомнения и возникать вопросы, я продолжал оставаться на прежних позициях.

Однажды на шестом курсе меня, как лучшего студента, направили от института на Всесоюзную олимпиаду по медицине, которая проходила во Львове. Я сразу влюбился в этот город, в его архитектуру и культуру. Меня покорили приветливость, гостеприимство и какая-то врождённая интеллигентность его жителей.

Однажды я гулял по его вечерним улицам. Был май, цвели каштаны, отовсюду раздавался запах кофе, и на душе от весны, от того, что всё впереди, от того, что нахожусь в этом милом и чудном городе, стало необычайно хорошо и спокойно. У Доминиканского собора я свернул на тихую безлюдную улочку. Меня поразила её древняя, чуть ли не средневековая аура, казалось, время здесь остановилось. В крошечном дворике возвышались и темнели странные шпили какого-то собора. В его облике было что-то восточное, хотя, без сомнения, он был христианским. Об этом свидетельствовали скульптуры Христа и стоящие рядом, почему-то без голов, святые. Я смотрел и никак не мог понять причину появления такого необычного собора в этом городе.

— Подобається? — спросил меня пожилой мужчина, проходивший рядом.

— Конечно! Как такое может не нравиться?! А что это за собор?

— Вірменський. В місті колись проживало багато вірменів.

— А почему статуи без голов?

— Та це, синку, москалі в 44-му році прикладами автоматів позбивали. А навіщо, то в них спитай.

Мне стало стыдно. Я взял вину за содеянное на себя, позиционируя себя с красноармейцами, и от этой позиции — варвара — мне стало не по себе. Тогда я впервые понял, что мне куда ближе мировоззрение этого пожилого незнакомца, нежели тех, пришедших сюда с Востока. Но всё же это была больше идеологическая общность взглядов — неприятие идей коммунизма.

Трезубец и сине-жёлтый флаг мне по-прежнему были чужды.

И когда 21 января 1990 года от Львова до Киева протянулась живая цепь людей, когда три миллиона человек, взявшись за руки, держали жёлто-голубые флаги, меня это встревожило. «Бандеровцы наступают», — думал я. Сочетание цветов, в отличие от праздничного — алого, напрягало. «Синегнойная палочка какая-то», — думал я.

Позже, когда в октябре того же года началась студенческая забастовка на «граните», я недоумевал. «Чего они хотят? Развала СССР? Зачем? Это моя родина, я всегда ею гордился!»

А потом, после августовского путча, когда события стали развиваться стремительно и над молодым государством взвился «жовто-блакитний» флаг, а гербом стал трезубец, я стал сторонним наблюдателем того, что происходило, абсолютно не надеясь на что-то хорошее.

Находясь на таких нигилистических, давно устоявшихся позициях, я вступил тогда на Майдан.

— Не ожидал тебя здесь увидеть! — протянул для приветствия руку Андрей.

— Я сам от себя не ожидал.

Для меня все, что было связано с политикой, именно в том виде, в каком она была представлена в нашей стране, было априори по меньшей мере чуждо. Депутаты, в большинстве своём недалёкие личности, как правило, представители капитала и криминального мира, преследовали лишь одну цель — приобретение депутатского иммунитета, за которым можно спрятаться от правосудия. А чиновники — казнокрады и взяточники, рассматривали свои должности не иначе как источник наживы. Ведь они только и делали, что устанавливали таксы для обязательных откатов от производимых бюджетных закупок да собирали дань за свои многочисленные услуги, без которых и шагу ступить нельзя, — настолько зарегламентирована и обложена неоправданными запретами любая деятельность в этой стране. Даже законы и подзаконные акты изначально писались под них, под возможность создания максимальных проблем для представителей бизнеса, что, естественно, негативно сказывалось на развитии экономики страны в целом.

Тех и других объединяло не виданное доселе лицемерие, беспринципность и словоблудие. Создавалось впечатление, что в их рядах мог находиться не каждый, а лишь лишённый совести, глубоко аморальный типаж особых людей, способных, не моргнув глазом шаря по карманам собственного народа, ему же при этом нагло врать. Это абсолютное меньшинство — не более пяти процентов населения, самовольно провозгласив себя «элитой» и узурпировав власть, лицемерно заявило о якобы действующих демократических принципах правления в стране.

Когда же час выбора настал, народ, к изумлению «меньшинства», не пошёл молчаливым стадом в загодя заготовленный загон, а на тех же принципах демократии сделал свой, отличный от запланированного, выбор. И эта жалкая кучка вначале вознегодовала, а затем испугалась и поджала хвост.

Тогда, на Майдане, у меня будто с глаз сползла пелена — вот народ страны, в которой я живу, он собрался здесь, в Киеве, на его улицах и площадях. Люди приехали отовсюду — одни поддержать кандидата от «оранжевых», другие от «синих» — и это нормально.

Они общаются, кто на мове, кто на русском, но, главное, они понимают друг друга и уважают мнение оппонента. «Схід і Захід разом!» — звучало повсюду, провалился еще один сценарий власти, направленный на развал страны.

Главным открытием для меня стало то, что у народа, в отличие от власти, планка моральных и этических качеств была настолько завышена, что на его фоне власть придержащие смотрелись «бандитами с большой дороги». Не было ни грубости, ни сквернословия, не говоря уже о потасовках и противостоянии между приехавшими с «Запада» и «Востока». Напротив, нередко можно было заметить, как «ґаздині з Франківщини чи зі Львова пригощали, чим могли», шахтеров из Луганска и Донецка, а те охотно принимали угощения, шутили и заигрывали с ними — зачем же попусту терять время, всё же командировка!

Магазины, кафе, рестораны, как и все прилегающие к Майдану заведения, работали в обычном режиме, предлагая митингующим возможность подзарядить мобильные телефоны, погреться или просто воспользоваться туалетами.

Глядя на всё это, я впервые почувствовал гордость за свою страну, за её народ, демонстрирующий всему миру свою зрелость, толерантность и терпимость. Теперь олицетворением страны в моих глазах был не «гарант», с которым не желал сидеть рядом ни один из руководителей европейских стран, не жалкая кучка ограбивших свой народ и спрятавшихся за депутатскими мандатами изгоев, не чиновники-казнокрады, а простые люди, съехавшиеся в Киев и держащие кто «синию», а кто «оранжевую» символику. Тех и других объединял «жовто-блакитний прапор», развевающийся над их головами.

Тогда, на площади, я вдруг увидел, какой он красивый — спелое пшеничное поле и голубое, безоблачное небо. Он был как кусочек лета под снегопадом. То тут то там, взметаясь над головами митингующих, он иногда сливался в один жаркий и знойный безоблачный день.

Временами казалось — ну куда проще, раз в стране демократия, остаётся лишь выбрать достойного и тогда, как это случилось в Чехии, Польше, Венгрии, странах Балтии, всё встанет на свои места, всё образуется. Ведь этот народ, стоящий сейчас на площади, ничем не хуже тех, кто населяет эти страны. Это европейский народ, и он демонстрирует это!

— Андрюха! Дай мне подержать флаг!

— Держи! Что это на тебя нашло?

— Да так! Захотелось! Понял — «Ще не вмерла Україна!»

Я поднял высоко над головой «кусочек родины». Рядом со мной стояли такие же «прозревшие», с восторгом и надеждой смотрящие на полотнища своей страны.

— Серёга, мы сейчас колонной выдвигаемся к Верховной Раде. Идёшь с нами?

— Конечно, только флаг у меня не забирай!

— Свой пора иметь! Да ладно, бери!

Мы двинулись мимо огромной сцены, где в это время выступал кандидат от оппозиции.

Я слушал и думал: «Он хоть осознаёт, какую ответственность берёт на себя? На него обращено столько глаз, в которых надежда и ожидание. Ведь люди, выплёскивая из своих душ самое сокровенное и чистое, желают от него того же — той же отдачи. Обмануть, не оправдать их надежды будет тем же, что сделал когда-то Иуда две тысячи лет назад».

«А с другой стороны, — думал я, — возможно, энергетика этого посыла настолько велика, что окажется в состоянии переплавить стоящего на сцене. И какая бы мелкая душонка у него ни была, он просто обязан будет переродиться, воспрянуть над самим собой, над всеми своими корыстными, если таковые и были, побуждениями и стать олицетворением нации, её самых светлых и чистых качеств».

«Если чистилище и существует, — думал я, — то вот оно — горящие надеждой глаза напротив!»

Выступавший закончил речь, и толпа взорвалась, скандируя его имя. Рядом, во всём белом, с косой-караваем на голове, стояла его соратница, глаза её блестели.

Колонна двинулась дальше, её приветствовали пролетающие мимо с оранжевыми ленточками автомобили, трубя клаксонами: «Разом нас богато — нас не подолати!» У Кабмина гремели барабаны, это день и ночь стучали в металлические бочки митингующие. У Верховной Рады колонна с трудом разминулась с шествующей из Лавры озлобленной вереницей прихожан, держащих в руках хоругви и посылающих проклятия в сторону митингующих. Они больше напоминали служителей антихриста, нежели того, кто давно произнёс в пустоту: «Возлюби ближнего своего». В Мариинском парке располагался лагерь «синих», начались дебаты между митингующими.

Убийственным аргументом «оранжевых» звучала фраза:

— Как вы представляете себе «дважды несудимого» президента? Что вы скажете своим детям? Как собираетесь их воспитывать? На каких идеалах и морально-этических принципах строить сам воспитательный процесс?

Оппоненты опускали глаза — им нечего было сказать.

Пройдёт совсем немного времени, и этот аргумент рассыплется.

То, что сделает позже вновь избранный президент под лозунгом «Не зрадь Майдан!», предав ближайших соратников, каждого стоящего на площадях страны, будет куда страшней, аморальней и преступней.

Детской невинной шалостью будет выглядеть проступок кандидата от власти на фоне этого предательства.

Назад возвращались по Московской улице. Когда проходили мимо кинотеатра «Зоряний», где тогда находился избирательный штаб «синих», к нему, сыто урча, начал подруливать дымчатый вальяжный «Rolls-Royce Phantom». Как пришелец из другого мира смотрелся он на охваченных революцией улицах Киева. Шёл и тут же таял снег, отчего под ногами образовалось месиво. А автомобиль, сверкая хромированными колёсными дисками с удвоенной «R» в центре, казалось, не обращал на это никакого внимания. С чисто английской аристократической чопорностью, спокойствием и консервативностью он медленно катил мимо колонны, посверкивая фигуркой «Дух Экстаза», или «Никой», летящей навстречу ветру, на своем массивном капоте. Я слышал, что ее отливают из чистого серебра и чистят вручную молотыми косточками черешни. И о том, что коврики в автомобиле изготавливают из шкур ангорских овец и что стоят они целое состояние — 3000 евро за штуку. Правда, по спецзаказу их делают ещё и из шкуры медведя, но цена таких не подлежит оглашению. Стоило же такое «чудо» не меньше полумиллиона евро.

Наконец буквально передо мной автомобиль медленно остановился, и из салона выскочили два молодых человека, одетых в одинаковые черные кашемировые пальто и совсем неуместные в такую погоду черные остроносые замшевые туфли на тонкой подошве. Я давно обратил внимание, что такую обувь любят обычно носить охранники и водители сановитых чиновников.

Скрученные пружинками провода, тянувшиеся из-под белых воротников их рубашек, подтвердили мои предположения. «Микрофоны», — подумал я.

Один из охранников распахнул невероятно больших размеров заднюю дверцу, открывшуюся необычно — по ходу движения автомобиля, и из неё тут же выступила в легком пальто нараспашку щуплая и до боли знакомая фигура Абсолюта.

И хотя из его глаз исчезла та болезненная звериная настороженность, выдающая людей, побывавших в отсидке, — без сомнения, это был он.

Наши взгляды вновь, как и тогда, в Варшаве, встретились. Он с недоумением посмотрел на меня, я — на него. Это длилось не больше секунды, после чего мы одновременно опустили глаза.

— Ты его знаешь? — спросил Андрей.

— Нет!

— А почему он на тебя так посмотрел?

— Наверное, обознался. А может, я его когда-нибудь оперировал — разве всех упомнишь!

А про себя подумал: «Всё логично — вначале рэкет, затем разбой, а потом большая политика».

Мы опять, как и тогда, стояли по разную сторону баррикад.

Давно отшумели те страсти. Прошло время, и к власти пришли «синие», проигравшие тогда на выборах. Желая навсегда забыть Майдан, его пугающий дух свободы, они не придумали ничего лучшего, как устроить здесь «Майдан’s» — бездумное танцевальное шоу, где по мановению палочки, будто лошадки в цирке, ходит теперь под музыку сломленный и преданный прошлой властью народ.

А новые правители, взяв за основу лозунг покоренной Бастилии — «Здесь танцуют, и всё будет хорошо», будто заклинают: такого больше не повторится, народ, вновь превращённый в молчаливое стадо, как и тогда до 2004-го, будет покорно, повинуясь взмахам кнута, следовать за своим пастухом, умилённо и с жаром ему аплодируя.

— Андрюха, Юрка, да успокойтесь вы наконец! Это уже история! На правах юбиляра я требую немедленно выпить за моё здоровье! — наливая полные рюмки из вновь принесённой бутылки, очень громко, будто желая перекричать певицу, заорал я.

Посетители за соседними столиками стали коситься в нашу сторону, а девушки только хмыкнули — им давно было все ясно.

И тут мне показалось, что неоновая подсветка на колёсах мотоциклов пришла в движение. Красные, синие и зелёные огоньки быстро побежали вдоль хромированных спиц и растеклись по залу сияющими кольцами серпантина. «Надо меньше пить!» — дал я себе установку. Вот только как это сделать, если друзья немедленно откликнулись на мой призыв и мгновенно осушили рюмки. Затем вновь налили и потребовали выпить за детей, а потом за Ленку.

Когда казалось, что уже выпили за всех, Юрка с досадой воскликнул:

— Какие же мы скоты! Мы же забыли про «третий тост» — не выпили за женщин! Серый, наливай!

В переполненных рюмках вновь заплясали разноцветные огоньки неонового света. Юрка резко встал, в его глазах блестели слёзы:

— Мужики, я предлагаю выпить за всех девчонок, которые были рядом. Разделили с нами хотя бы одну ночь или продолжают это делать сейчас! Я помню всех! И хотя их было немало, я помню их имена, их глаза и запах. Они ведь появлялись не просто так, а чтобы навсегда оставить свой след. Иногда хочется, чтобы и они вспомнили обо мне! Вспомнили того непутёвого морячка, считавшего, что ему все по плечу…

Одна слеза не удержалась и побежала по щеке.

Наступила тишина. В этой тишине мы вновь осушили свои рюмки до дна.

— Юрка! А где сейчас Мандибула? Ты что-нибудь слышал о ней?

— Нет.

— Ну так разыщи! Я вмиг исправлю ей челюсть. Такие операции для сейчас меня — тьфу, абсолютная рутина. Найди, я сделаю все за свой счёт!

— Спасибо, Серый, постараюсь! — уже без особого энтузиазма откликнулся Юрка.

Я знал, что он, женившись тогда на дочери декана, хотя, возможно, и получил какие-то выгоды, позже глубоко страдал по этому поводу. Знал и о том, что он живёт фактически двойной жизнью, имея, помимо официальной, ещё и гражданскую жену. Лет десять назад она родила ему дочь. Женщины, видимо, знали о существовании друг друга, но конфликтов никогда не возникало — у Юрки был особый талант: он всегда умело «разруливал» подобные ситуации.

«И всё же как ему удаётся жить двойной жизнью — говорить одно, думать другое, а делать третье? Я бы так не смог», — подумал я.

Но в одном он прав — надо было выпить за всех девчонок!

Я тоже помнил все имена. А иногда в голову приходили совсем дурацкие мысли: «А что, если бы они все, скорбящие, пришли на мои похороны! Вот бы вереница выстроилась! Все в трауре, обязательно в шляпках с вуалью, длинных по локоть перчатках и черных чулках со стрелками сзади, как в голливудских фильмах! И все такие молодые, сексуальные, какими я их навсегда запомнил».

— Серый! А помнишь ту девушку, которая чуть не уморила тебя?

— Какую? — не понял я.

— Ну, ту — из Николаева, на курс младше нас, «Девушку с веслом»? — в один голос воскликнули Юрка с Андреем. — Как её звали?

— Тоня.

— Ну да! А где она сейчас?

— Не знаю, может, в Николаеве?

Одна эта фраза — и моя память мгновенно вернула все запахи и звуки весны 1982 года.

Мы познакомились на институтской дискотеке. Была суббота, конец мая — время, когда Киев тонет в море цветущих каштанов, а соловьи и полная луна никак не дают уснуть студентам.

Она стояла у входа, видимо, недавно пришла.

— Ты посмотри, какая тёлка привалила! — дернул меня за руку Юрка.

Высокая, стройная и какая-то неуловимо стремительная. Видимо, она была спортсменка, это угадывалось по её фигуре и осанке.

Зазвучала композиция Queen «Bohemian Rhapsody», я устремился в её сторону.

— Серый, я первый её заметил! — одёрнул меня Юрка.

— Остынь! Тебя уже ждут! — указал я ему на маячившую в дверях и машущую рукой Мандибулу.

Голос Фредди Меркьюри то улетал, то вновь возвращался, а с ним улетали и мы.

По потолку медленно плыли световые пятна, отражённые от зеркального шара, вращающегося на потолке.

Я держал её ладонь в своей, и от этого прикосновения, от этой невинной близости, от её дыхания замирало сердце.

Хотелось, чтобы эта песня никогда не заканчивалась, чтобы она звучала вечно.

Голос Фредди Меркьюри утонул в хоре, затем вновь появился и наконец произнёс последнюю фразу: «Anyway the wind blows» (Не важно, откуда подует ветер).

В этот момент я коснулся её губ своими губами. Глаза её были закрыты. От этого прикосновения она будто очнулась и произнесла:

— Здесь так душно, пойдем на улицу.

Мы бродили по ночным улицам до самого утра. О чём-то говорили и беспрестанно целовались.

Не совершая никаких встречных движений, она подставляла свои губы для поцелуя.

Они не были безвольными или равнодушными, напротив, она полностью отдавалась поцелую, впитывала его, одновременно прислушиваясь к новым и непонятным для неё чувствам и токам, разбегающимся по всему её телу.

Я узнал, что ее зовут Тоня, что она занимается плаванием и выступает за сборную института, вот откуда Юрка взял — «Девушка с веслом». У неё действительно были сильные большие руки и широкие ладони.

Дойдя до дверей ее комнаты в общежитии, мы договорились, что как только проснёмся, поедем за город в лес, будем собирать землянику, гулять по лесным тропинкам, дышать свежим воздухом, пытаясь задержать последние убегающие от нас майские дни.

Проснулся я только к обеду, видимо, сработали биологические часы — воскресенье был единственный день недели, когда можно было отоспаться.

Я обомлел — половина первого! Тоня, по-видимому, также недавно проснулась, но успела привести себя в порядок — подкрасила тушью «Ленинград» ресницы, отчего некоторые склеились, а на других висели черные комки. На веки были наложены модные тогда синие тени.

Мы отправились в сторону Конча-Заспы.

Сейчас в тех местах стоят самые дорогие дома, а тогда, кроме лесов, пастбищ, песчаных плёсов в излучинах Днепра, ничего не было.

Остро пахло расплавленной на солнце живицей. Её смолистомедовый дух опьянял, а может, вовсе не он, а наша молодость? То притяжение полов, которое заложила сама природа, заставляя необдуманно, повинуясь инстинктам, без оглядки лететь навстречу друг другу. Такое состояние похоже на режим «Dynamic» на экране телевизора, когда всё вспыхивает ярким светом, искрясь и переливаясь всеми цветами радуги.

Мы всё дальше, будто не собираясь никогда возвращаться, углублялись в лес.

Он иногда расступался, и перед нами открывались лесные поляны, весеннее разнотравье которых пестрило желтыми одуванчиками, вспыхивало крошечными звёздочками полевой гвоздики, светлело островками яснотки белой, а иногда неожиданно загоралось синими, голубыми и сиреневыми свечами на массивных канделябрах люпина.

Вдоль лесных тропинок на прогретых солнцем местах алели крошечные капельки ягод земляники. Я срывал спелую ягоду и подносил к её губам, наблюдая за тем, как земляника медленно исчезала в розовой и сочной плоти губ. Я их целовал и ощущал земляничный запах и вкус. Корзинка и банка, захваченные нами, оставались пустыми.

Лес наконец закончился, и мы вышли на широкий заливной луг. Где-то вдалеке паслось стадо коров.

— Пойдем, попросим у пастуха молока, — сказала Тоня.

Пастухом оказалась женщина. Она была одета в армейскую плащ-палатку и кирзовые сапоги, отчего издали мы приняли её за мужчину.

Увидев нас, она опёрлась руками о палку и неотрывно, как-то грустно и печально стала смотреть в нашу сторону.

— Тетечка! Угостите нас парным молоком! — пропела Тоня.

Судя по тому, что коровы были чистыми и ухоженными, — животные были домашними, и женщина, по-видимому, жительница ближайшего села, пасла сейчас «очередь».

— Звідки ж в такий час парне? Доїли ще в обід. Ходи зі мною, віділлю. В мене першотілка потроху дає, — сказала она. — Слоєк в тебе є?

— Да! Мы брали банку для земляники, но она пустая — мы всю съели!

— Та й добре! А звідки ви?

— Из Киева. Мы студенты, учимся в медицинском.

Женщина уважительно закивала головой.

А затем тихо спросила:

— Це твій наречений?

Тоня покраснела и что-то ответила. Слов её я не расслышал, но на лице женщины засияла улыбка:

— Хай щастить!

А потом с грустью сказала:

— А я все життя одна. Напевно, така моя доля.

Когда мы подошли к реке, солнце уже висело над лесом. Его расплавленный шар золотил верхушки сосен и струился длинными огненными лучами вдоль многочисленных просек хвойного бора. Там же, куда лучи не проникали, появились темные сгустки мрака, которые, будто предвестники ночи, вскоре щупальцами теней протянулись к самой воде.

Стало тихо, природа будто засыпала. Недаром эти места по легенде называются Конча-Заспа.

Когда-то здесь, в пойменных лугах, спасаясь от преследования татар, расположилось древнерусское воинство. Ночью, когда все уснули, сторожевые неожиданно закричали: «Кончай спать! Татары идут!»

— А давай поплывём во-о-н на тот остров, — показала Тоня рукой на крошечный клочок суши посреди Днепра, где в обрамлении желтой полоски прибрежного песка, на которую то и дело набегали бурые днепровские волны, тускло зеленели кустарники ивы.

— Поплыли! — стараясь максимально сохранить уверенность в голосе и прикидывая свои возможности, отозвался я.

Одежду, каждый свою, мы плотно свернули в узлы. Я как настоящий джентльмен вызвался переправить, помимо своих вещей, корзинку и банку с молоком.

— Ты только не подглядывай! — снимая с себя трусики и лифчик, сказала Тоня.

— Хорошо! — откликнулся я.

«Всё равно скоро увижу тебя без них. Ох уж это женское кокетство! Для чего тогда плыть на этот дурацкий остров, если не для этого», — подумал я.

Держа в одной руке вещи, мы поплыли к острову. Вначале плыть было довольно легко. Я попеременно менял руку и проплыл так не менее сотни метров.

Но потом усилилось течение, начало сносить в сторону, и, борясь с ним, я стал грести более интенсивно. Вытянутая над водой рука с вещами быстро уставала, приходилось ее чаще менять, отчего скорость замедлялась — меня всё дальше и дальше сносило в сторону.

К тому же на середине реки неожиданно подул сильный ветер, он гнал мелкие волны, гребни которых в его потоках рассыпались мелкими брызгами. Они сбивали дыхание и норовили накрыть с головой. Где-то вдалеке маячила голова Тони, она уверенно плыла к острову.

Я несколько раз хлебнул воды, закашлялся, затем снова хлебнул. Корзинка с вещами была уже в воде, я совершенно не заметил, как попытался грести и этой рукой. Но это не помогло — напротив, вода, пропитав одежду, сделала её невероятно тяжелой. Ветер, а с ним и волны усилились.

Я хлебнул ещё раз воды. Она, обжигая ноздри, потекла по носоглотке прямо в трахею. Вместо кашля из моего нутра вырвался рык, который, по-видимому, услышала Тоня.

— Сергее-е-е-й! — разнеслось над Днепром. — Держись! Я плыву к тебе-е-е-е!

Я грёб из последних сил, но мои руки и ноги онемели, стали ватными и совершенно бесчувственными. Потом внезапно появилась боль. Она возникала при любом движении, судорогой пронзая всё моё тело. Единственное, что удалось сделать, так это лечь на спину и максимально раскинуть руки, причём правой я судорожно вцепился в корзину, которая вскоре стала тянуть меня ко дну. Я уже не дышал, а лишь хрипел, продолжая всё чаще и чаще заглатывать горьковато-сладкую днепровскую воду. Я понимал, что тону, но сделать ничего не мог. И когда, как мне показалось, наступил конец, я почувствовал Тонино тело.

Она поднырнула под меня и обхватила плечи руками. Голова моя при этом приподнялась над волнами, и я уже не глотал воду, а, откашлявшись, начал с трудом дышать.

Тоня гребла из последних сил, а у меня все поплыло перед глазами. Остров, противоположный берег, накатывающиеся волны — все превратилось в размытые и нечеткие очертания какого-то туманного серого марева. Казалось, время исчезло, наступила вечность — картинка очень долго не менялась, пока неожиданно мы не уткнулись во что-то твердое и неподвижное — это был берег. Распластавшись на песке, нагие и совершенно обессиленные, дрожа от холода, мы неподвижно лежали, не находя никаких сил подняться.

Ветер тем временем усилился, он гнал тёмные тучи, а там далеко — вверх по течению, где стоял Киев, небо и вовсе почернело, и по его клубящемуся мареву вскоре стали пробегать золотые всполохи молний.

Мы смотрели на небо.

— Прости меня, дуру! Чуть не утопила тебя! — зарыдала Тоня.

— Что ты такое говоришь?! Ты же спасла меня! Тебе медаль дадут! — еле двигая языком, начал утешать я её.

— А как мы выберемся отсюда? Ты на небо посмотри!

— Переночуем! А завтра лодку какую-нибудь или катер попросим перевезти.

Наша одежда промокла до нитки. К тому же вода в Днепре была вовсе не летней.

У нас зуб на зуб не попадал от холода, меня сильно тошнило, и кружилась голова. Несмотря на это, надо было срочно что-то предпринимать — приближалась гроза.

Шатаясь, я двинулся обследовать остров. Он был крошечным — не более сотни метров в длину и двадцати в ширину, но его, видимо, облюбовали рыбаки — на противоположном берегу стояло строение из сложенных веток, напоминающее шалаш. Днище его было также устелено ветками, поверх которых толстым слоем лежало сено. Рядом с жилищем находилось кострище, его обугленные головешки свидетельствовали о недавнем пребывании здесь человека. Еще незнакомец оставил после себя поленницу дров и крошечный стожок сена, вероятно, служивший сменной постелью.

Мы были спасены! К тому же в глубине жилища обнаружился пластиковый пакет, в котором лежали соль, спички и кусок черствого ржаного хлеба.

Правда, костёр мы так и не разожгли — успели лишь схватить по охапке сена да скрыться в шалаше, как обрушился шквальный ливень.

Кутаясь в сене, мы все тесней и тесней прижимались друг к другу. Тоня дрожала, её бил озноб. В свете молний я мог рассмотреть её лицо: оно напоминало лик утопленницы — мокрые, беспорядочно прилипшие к щекам пряди волос, тёмный ореол вокруг глаз и мертвенно-бледные губы.

Я целовал это лицо — лоб, щеки и губы. Целовал белеющую покрытую пупырышками грудь, её тугие темные соски, плоский живот, её дрожащее вздрагивающее лоно с одним лишь желанием — передать свое тепло, согреть, спрятать и закрыть её своим телом.

Дождь нарастал, он с шумом стекал по крыше, шелестел по сухой листве и ударял тугими струями по воде. Стало совсем темно, лишь изредка вспышки молний озаряли всё вокруг ярчайшим ослепительным светом. Стало казаться, что всё исчезло, никого не осталось, кроме нас, затерянных посреди ревущего Днепра на крошечном островке в убогом прибежище рыбака.

Её дыхание участилось, стало жарким. Озноб прекратился, ему на смену пришла нервная дрожь, изредка пронзаемая волнами истомы. Тело её обмякло, стало податливым, мы все глубже проникали друг в друга, пока не стали одним целым.

Ливень прекратился лишь к полуночи. Над Днепром взошла луна и залила всё фантастическим серебряным свечением. Оно струилось повсюду — стекало каплями с мокрых листьев, сверкало ртутными шариками в траве, бурлило и клубилось в поднимающемся над водой тумане, и наконец, расплавленной лавой медленно сползало по широкому руслу Днепра, пока не исчезало вовсе в черноте ночи за излучиной реки у далёкого Обухова.

Костёр я так и не смог разжечь. Он тлел, отчаянно дымил, но никак не хотел разгораться.

Зато сухари пришлись кстати — мы жевали черствый хлеб и запивали молоком.

Мне тогда казалось, что до этого я не ел ничего вкуснее.

Держась за руки, совершенно нагие, мы двинулись обследовать остров.

— Давай назовём его Остров Антонины Спасительницы!

— Лучше Антонины Авантюристки — чуть не утопила тебя.

— Да брось! Разве бы мы увидели такую красоту! Я хочу, чтобы этот остров носил твоё имя, — ведь это ты его выбрала!

— Хорошо! — согласилась она.

Пройдут годы, и я отправлюсь на поиски этого острова.

Это произошло не специально — просто так получилось. Однажды я был в гостях у одного своего приятеля в Конче-Заспе. После застолья он предложил прокатиться на яхте — проплыть по Днепру. Вот тогда-то я и вспомнил об этом острове — Антонины Спасительницы. Мы долго кружили в поисках острова. Но его нигде не было.

Тогда приятель сказал:

— Это работа земснарядов. Они намывают песок для новых коттеджей, от этого усиливается течение. Многие острова уменьшились в размерах, а некоторые полностью размыло.

Мне стало грустно: исчез навсегда остров — прибежище для перелётных птиц, рыбаков и влюблённых парочек. Наверное, банальней и прозаичней стал мир без него.

На рассвете мы проснулись от шума моторной лодки. Это приплыл хозяин шалаша. Он перевёз нас на берег, где мы наконец просушили одежду и к обеду вернулись в Киев.

В тот день на занятия я так и не попал. Зайдя в общежитие, замертво рухнул на кровать.

— Придурок! Где тебя носило! — сквозь сон услышал я голоса Юрки и Андрея. — Мы хотели уже в милицию звонить!

— Успокойтесь! Я участвовал в соревнованиях по плаванию!

— Ну, и какое место занял?

— Последнее!

С Тоней мы ещё несколько раз виделись. Потом началась сессия, затем каникулы. Осенью я как-то её встретил.

— Привет!

— Привет!

— Как дела?

— Нормально!

— А у тебя?

— Тоже.

Что-то неуловимое исчезло, пропало и улетучилось. Мы оба не знали почему.

Но все же, как здорово, что она была в моей жизни, и был остров, носящий её имя!

Музыканты на сцене ударили по струнам — зазвучал «Новый поворот» «Машины времени».

Мы повскакивали со своих мест — это была не просто песня, это был наш Гимн!

Мы пели её всегда, но особенно проникновенно после сдачи экзаменов.

Это был целый ритуал. Вначале мы шли в магазин и всклад-чину покупали бутылку водки «Столичная», стоившей тогда целое состояние — 4 рубля и 12 копеек. В любой другой день можно было купить «Московскую» за 3 рубля 62 копейки, но только не в тот праздничный — когда был «свален» очередной ненавистный экзамен. Затем возвращались в общежитие, где начиналось новое действо, которое было строго регламентировано — я чистил картошку, Юрка её жарил, колдуя и не отходя от сковородки ни на шаг. В общежитии бытовало неписаное правило: если кто-нибудь оставлял дошедшую до готовности картошку без присмотра, сковородка с ней могла бесследно исчезнуть. И никто не вправе был на это обижаться — таковы были законы, составленные задолго до нас. В обязанности Андрея входило самое сложное — убрать после застолья со стола и помыть посуду.

Наконец Юрка с дымящейся сковородкой возвращался в комнату, и начиналось пиршество, в конце которого звучала эта песня. Мы клали на плечи друг другу руки и, выплёскивая наболевшее, с надеждой на светлое и хорошее, обязательно ожидающее нас за тем самым поворотом, пели: «Новый поворот, что он нам несёт…»

И впереди у нас была целая жизнь.

Мы стали в круг, обнялись и так же, как тогда, в далёких восьмидесятых, стали подпевать и подтанцовывать невдалеке от эстрады. Рядом танцевали молодые девушки и юноши, они весело смеялись и косились в нашу сторону. Наверное, в их глазах мы были старыми дядьками, выпившими лишнего и нелепо танцевавшими рядом с ними. Но ведь это была наша песня! Песня нашей молодости! И мы были всё теми же — мы думали, чувствовали и переживали совершенно так же, как и тогда.

Я смотрел на Юрку — на его раскрасневшееся лицо, на седые и поредевшие волосы, на сбившийся в сторону галстук и выпирающий вперед живот, на то самое место, где петли пуговиц на рубашке растянулись и были готовы вот-вот треснуть.

А потом на Андрея — высохшего, с воспалёнными глазами, с заострившимся носом и скулами.

Как же так? Как всё стремительно произошло — бравый моряк трясёт сейчас животом, а юный скромный мальчик превратился в щупленького старика?!

А как выгляжу я? Как смотрюсь со стороны?

— Пойдёмте лучше за столик, а то косятся тут на нас.

— Да что они понимают! Это наша музыка! Ресторан так и называется — «Дежавю»! Им и вспомнить-то нечего, разве что как ссались в памперс! — взревел Юрка.

— Тише! Успокойся! Пойдём за столик!

Я посмотрел на часы — половина первого ночи! Тут же схватил телефон — три пропущенных вызова от Ленки.

«Ну какая же всё-таки свинья! Как я не заметил, что прошло столько времени!»

Но звонить ей не стал, а подозвал официанта, чтобы рассчитаться, к тому же до закрытия оставалось всего полчаса.

Когда я доставал бумажник, из внутреннего кармана пиджака выпала розовая открытка. Это было приглашение на юбилей журнала, где гламурными завитушками было пропечатано моё имя.

«Что она так вцепилась в меня? — думал я. — Может, я ей нравлюсь? Чем чёрт не шутит? Ведь интервью — это полная фикция. Генка ей всё рассказал. А может, действительно за ней приударить? Ленка уезжает на две недели, детей нет — самое время!»

— Мужики, а что это за хрень такая — «Black tie»? — глядя на надпись внизу приглашения, спросил я.

— Ну «Блэк» — это чёрный, а что такое «Тай» — х…й его знает, — ответил Юрка.

— Юрка, перестань материться, нас сейчас выведут из зала. И не стыдно тебе — солидный человек, министерский работник!

— Серый, да брось ты! Слышал бы ты, как проходят совещания в Минздраве!

— «Тай» — это галстук, — отозвался Андрей.

— А-а!! Это на нём ты хотел утром повеситься? — засмеялся Юрка.

— Придурки, это написано в приглашении того самого женского журнала.

— Значит, девица хочет удушить тебя этим галстуком!

— Вы как были идиотами, так ими и остались, — глядя, как они покатились со смеху, сказал я.

— Нет! — орали они. — Она хочет, чтобы ты явился к ней голышом в одном чёрном галстуке и прикрыл им свой х…й.

— Да вы законченные имбицилы!

В это время зазвучала композиция Yello — «Friday Smile». Звуки вначале крупными звонкими каплями упали в зал, а затем растеклись по всему пространству. Голос Дитера Майера завораживал, он то доверительно что-то шептал, то с хрипотцой вещал о чем-то самом сокровенном. В нём было столько грусти, боли, надежды и самоиронии, что мы вмиг загрустили. Эта песня так передавала наше настроение — да, впереди ещё что-то ждёт, но главное уже давно состоялось!

Парочки тем временем закружили в звуках этой ночной мелодии, в которой уже чувствовалась усталость и одновременно спокойствие — ничего больше не произойдёт, просто закончился ещё один день — пятница.

Андрей совсем скис, взгляд его остекленел — он погрузился глубоко в себя.

Я знал, где он сейчас, знал, о чем думает, угадывая это лишь по еле уловимому переливу света в его глазах, делая это так, как неосознанно делают самые близкие люди, прожившие рядом бок о бок не один десяток лет. А мы ведь знали друг друга, даже страшно подумать, — уже тридцать три года!

Это была Махфират — восточная девушка с красивыми и грустными глазами, которая однажды поломала ему жизнь, а может, напротив, оставшись недосягаемой, стала для него единственной навсегда обретённой любовью. И он, в отличие от большинства мужчин, находящихся пожизненно в поиске, нашёл ту единственную, хотя и неразделённую любовь. Вероятно, он по-своему был даже счастлив, хотя, глядя сейчас на него, в это трудно было поверить.

А начиналось это так: однажды в конце августа 1987 года в ординаторскую с какой-то бумажкой-воззванием ворвался Андрей. Он был возбуждён, и глаза его горели.

— Вы слышали, что набирают добровольцев на борьбу с детской смертностью в Таджикистан?

— Нет. А при чем здесь мы? Мы же не педиатры! — отрезал Юрка.

— Да пойми, формируются специальные бригады, туда входят педиатры, реаниматологи, хирурги и врачи других специальностей. Там дети мрут, как мухи, и Альберт Лиханов — писатель, организовал специальный фонд для их защиты. Ну что, едете?!

— Андрюха, вечно ты ввяжешься в какую-то авантюру, да еще и нас туда тащишь! Лучше скажи, сколько они собираются платить!

— По месту работы — в нашей больнице сохраняется зарплата, а там, на месте, выплачиваются командировочные и вторая зарплата в размере основной.

— Вот с этого и надо было начинать! Когда ехать?

— На следующей неделе.

В Душанбе прилетели глубокой ночью. Сразу поразило чёрное, мягкое, будто бархат, небо с огромными золотыми звёздами, висящими так низко, что я невольно протянул к ним руку.

«Настоящая «Тысяча и одна ночь», — подумал я. — Наверное, поэтому на Востоке так много звездочётов?!»

Прибывших тут же разделили на отряды и рассадили по автобусам.

Нам предстоял переезд в небольшой посёлок Обикиик, или Олений Источник, находящийся примерно в тридцати километрах от столицы, где, собственно, мы и должны были «бороться» с пресловутой детской смертностью.

Проснувшись утром, мы были потрясены — это совсем иной мир! Утопающие в садах с гранатовыми деревьями и тускло синеющими фигами дома, огороженные высокими дувалами; исполинские чинары, в глубокой тени которых расположились диваны чайханы; снующие повсюду и везущие всевозможную поклажу ослики и мулы.

Но главное — девушки! Как пёстрые мотыльки, сверкая яркой пыльцой на крыльях, они повсюду порхали, завораживали своей красотой и мнимой доступностью. Казалось — протяни ладонь, и они тут же окажутся в твоих руках или выпорхнут, сломав себе крылья.

В первый же день нас предупредили — здесь другие законы. Вольности недопустимы, если что — «секир башка». Оставалось лишь любоваться невероятно красивыми восточными девушками, облачёнными в яркие, сверкающие золотом, бисером и блёстками платья и такие же шальвары.

Сотрудники больницы, а это были те самые девушки-красавицы, на работе переодевались в длинные белые халаты и шаровары. Видны оставались лишь глаза. Но какими они были! Огромные карие, миндалевидной формы, в которых мнимая покорность восточной женщины иногда совершенно неожиданно сменялась строптивым норовом, выдавая в каждой страсть и свободолюбие необъезженной кобылицы. Это заводило — мороз шёл по коже, но, памятуя о предупреждении, приходилось самого себя брать под уздцы.

Причина детской смертности была очевидна — хлопковые поля, обработанные дефолиантами.

Дефолианты — это высокотоксичные вещества, применявшиеся ранее американцами для уничтожения растительности в джунглях во время войны во Вьетнаме. Здесь же их использовали для уничтожения листвы на хлопчатнике перед уборкой комбайнами. Их рассеивали над полями с самолётов, а затем по арыкам с водой они попадали в каждый дом и аул.

Вода была здесь в дефиците и бережно использовалась из арыков для полива, стирки, а иногда даже для приготовления пищи. Больше всего от этого страдали дети. Иммунитет их падал, вначале они заболевали кишечными инфекциями, а затем, с наступлением осени, к основному заболеванию присоединялись респираторные вирусные инфекции, которые, собственно, их и добивали. Бороться надо было с первопричиной — следовало срочно запретить использовать дефолианты. Но это было абсолютно невозможно, говорить же об этом вслух и вовсе опасно — органы могли расценить это как «антисоветчину». Стране нужен был хлопок любой ценой.

Хирургической патологии было немного — за всё время несколько аппендэктомий, грыж и мелких бытовых травм. Зато Андрею — реаниматологу — работы было невпроворот.

Он буквально дневал и ночевал в отделении, забегая в предоставленное нам жилище лишь побриться. Мы же с Юркой изнывали от безделья, я обложился книгами, начал готовиться к защите диссертации, а Юрка, как всегда в своём духе, нашёл себе массу друзей, с которыми постоянно ходил в горы — то на охоту, то собирать фисташки. Однажды ночью он явился взбешённым — его укусил и уколол дикобраз. Оказывается, тут на них охотились и мясо их употребляли в пищу. На этот раз этот зверь извернулся, прокусил Юрке руку и глубоко уколол в мягкое место. Одна из иголок дикобраза отломилась и осталась у него в ягодице.

Юрка лежал на операционном столе, а я умирал со смеху, мои руки, а с ними и скальпель, дрожали, я никак не мог попасть в место ранения.

— Юрка! А может, не трогать?! Пусть игла приживётся, от неё прорастут новые — тебе будет чем отбиваться от «голубых»!

— Режь!! Придурок, скорей!! — вопил Юрка.

Это, пожалуй, была моя самая сложная в ту командировку операция.

Так вот, ассистенткой Андрея была невероятно красивая девушка с огромными и печальными, будто у лани, глазами. В такую невозможно было не влюбиться, и поэтому немудрено, что у Андрюхи напрочь «снесло крышу».

Если бы мы заметили это раньше, возможно, каким-либо образом повлияли бы на ситуацию, но болезнь зашла слишком далеко, и если сравнивать Андрея с пациентом, он был уже безнадёжен. Он не отходил от неё ни на шаг, да и она бросала ему вслед полные обожания и нежности взгляды. Нас с Юркой это забавляло, и вместо того, чтобы его одёрнуть, мы лишь подтрунивали: «Смотри не заиграйся!» А он отмахивался и продолжал ворковать с Махфират. Начал даже учить таджикский язык, вернее, фразы, помогающие ему в работе — в общении с матерями. Ведь, как оказалось, большинство из них совершенно не знали русского языка. Он записывал фразу на русском, а Махфират тут же рядом её перевод — на таджикском.

К примеру:

Сколько времени болеет ребёнок? — Чанд руз касал шуд кудак?

Температура? — Табс мекунад?

Рвота? — Мепартая?

Насморк? — Оби биниш меравад?

Кашляет? — Сульфа мекунад?

И вскоре Андрей начал довольно сносно общаться с пациентами, которые, слыша родные слова из его уст, стали его просто боготворить.

А однажды на ночном дежурстве, когда было на редкость спокойно и в отделении все уснули, Андрей что-то быстро написал и протянул клочок бумаги Махфират.

«У Махфират красивые губы!» — прочитала она и тут же залилась ярким румянцем, стыдливо при этом пряча от него свои губы.

— Зачем вы так, доктор? — наконец тихо произнесла она.

— Это правда! Я не хотел тебя обидеть! Просто захотелось услышать, как это звучит на твоём родном языке!

Она немного подумала, а затем написала:

«Лабхои Махфират хушруй аст».

Андрей будто музыку пропел эти слова:

— Лабхои Махфират хушруй аст!

Она совсем смутилась.

А Андрей схватил ручку и мгновенно написал: «Я тебя люблю!»

— Переведи, пожалуйста!

В её глазах проступили слёзы, а затем медленно, буква за буквой, она начертала фразу:

«Ман туя нагз мебинам».

— Ман туя нагз мебинам, Махфират! — с жаром произнёс Андрей.

Она тихо повторила:

— Ман туя нагз мебинам, Андрей.

Мы с Юркой даже не догадывались, насколько далеко зашли их отношения, и, изнывая от безделья, как это часто бывает, старались забить себе голову всяческой чепухой.

Однажды гинеколог — член нашей бригады — заявил:

— Представляете, у здешних женщин на тех местах совершенно нет волос!

— Как это нет волос?! — удивились мы с Юркой. — Куда же они делись?

— Они смазывают волосы настоем из какой-то травы, и те исчезают! Это очень разумно и гигиенично в условиях этого климата, да ещё при дефиците воды.

— Ты хочешь сказать, что у них там гладко, как у девочек? — не поверил Юрка.

— Клянусь! — заверил гинеколог.

Это сегодня существует масса средств для эпиляции, а интимными стрижками уже никого не удивишь, но тогда, впервые услышав об этом, мы с Юркой никак не могли успокоиться.

— Серый, ты можешь себе представить, что у наших сестричек Фирузы, Зухры и Симбат ничего там не растет? Хотел бы ты на это посмотреть?!

— Угу! — отзывался я.

Находясь на этой волне, Юрка и задал однажды вопрос Андрею.

— Ну что, Андрюха, проверял уже у Махфират оволосение?

Что тут произошло! Андрей рвал и метал, а закончил он своё выступление совершенно неожиданно:

— Сегодня вечером я иду к отцу Махфират свататься, если хотите, идите со мной — будете моими сватами.

Мы обалдели. Слов не было. Уговаривать, а вернее, отговаривать его не делать этого, было совершенно невозможно ввиду явной бессмысленности, и наконец вечером, облачась в костюмы и галстуки, мы пошли сватать нашего Андрюху.

Недалеко от дома, где жила Махфират, у высокого дувала, точь-в-точь, как в фильме «Белое солнце пустыни», сидели и грелись на солнышке старики.

— Бесмилоху рахмону рахим, — произнесли они, как только мы поравнялись с ними.

Андрей тут же ответил:

— Омин облоху акбар!

Мы с Юркой лишь переглянулись.

Нас уже ждали. У входа в дом стоял пожилой мужчина, в его руках был восточный кувшин с длинным и изогнутым носиком. Над глубоким медным тазом он неспешно поочерёдно слил нам на руки, протягивая при этом белоснежное мохнатое полотенце.

Всё это больше походило на таинство омовения, нежели на банальное мытьё рук.

От него мы узнали, что он вдовец, что жена его давно умерла и Махфират его единственная дочь. Его старший сын живёт в Душанбе, и там у него большая семья.

В комнате, устланной коврами, среди ярких подушек, была расстелена скатерть с замысловатым восточным рисунком, на которой стояли блюда с фруктами — виноградом, персиками, инжиром и гранатами. Здесь же сочно слезилась ароматная порезанная тонкими дольками дыня и возвышались горки орехов — засахаренный миндаль и фисташки. Поодаль грудами лежали всевозможных видов халва и рахат-лукум.

Мы расселись вокруг этих блюд, а хозяин неспешно стал разливать чай в стоящие напротив каждого пиалы.

Махфират, смущённая, в удивительно красивом платье из бархата, шелка и парчи, сидела поодаль. Она опустила глаза, и можно было лишь догадываться, какие мысли и чувства её обуревали.

Андрей же, напротив, был сосредоточенно спокоен и настроен решительно.

Как только в пиалы был налит чай, он произнёс:

— Нуреддин Файзулаевич, можно с вами поговорить наедине?

— Зачем спешишь? Кушай персик! Пей чай! У нас на Востоке говорят: «Чем полнее пиала, тем короче жизнь». Не спеши! Успеешь!

Начались долгие разговоры и расспросы, по ходу которых он узнал всё о нас, а мы о нём.

Он показал свои фронтовые фотографии — маленький черноглазый мальчик с погонами рядового, стоящий у «катюши», затем он же у разрушенного Рейхстага.

Наконец, когда нас совершенно разморило от чая и бесед, он обратился к Андрею:

— Что хотел сказать? Пойдём!

Мы остались одни. Махфират от волнения трясло. Чтобы как-то её отвлечь, к ней обратился Юрка:

— Махфират, а ты в Киеве была?

— Нет, — протянула она.

— А в Москве? — не унимался Юрка.

— Нет, — тихо сказала она. — Я только была в Париже.

— Где?!! — в один голос воскликнули мы с Юркой.

— В Париже, — повторила она и, протянув руку, достала с полки резной этажерки альбом с фотографиями и какие-то газеты.

На первых полосах «L’Humanite», «Le Figaro» и «Liberation» были фотографии Махфират, сделанные, по-видимому, сразу же по прилёту в парижский аэропорт имени Шарля де Голля. С цветных, диковинных ещё тогда в Советском Союзе газетных снимков на нас смотрела и улыбалась Махфират, одетая в то же, что и сейчас, расшитое золотыми нитями платье и тюбетейку, из-под которой струились и стекали водопадом множество тонких косичек.

Мы потеряли дар речи! Ну ладно ещё в газете французских коммунистов «L’ Humanite», которую наряду с английской «Mor-ning Star» часто можно было увидеть в наших газетных киосках и тем самым заподозрить в этом какой-то пропагандистский акт.

Но в буржуазных изданиях, «Le Figaro» и «Liberation», улыбающаяся Махфират с комсомольским значком на груди — это никак не укладывалось в нашем сознании.

Наконец Юрка пришёл в себя:

— Махфират, а как ты оказалась во Франции?!

Из её рассказа мы узнали, что в Париже ровно год назад проходил Международный конгресс, тема которого была «Защита прав женщин в странах Африки и Азии».

На этот самый конгресс и была делегирована от ЦК комсомола Таджикистана Махфират. В день отлёта она категорически отказалась надевать специально сшитую и приготовленную для членов делегации Советского Союза европейскую одежду и осталась в своём национальном наряде и тюбетейке.

Увидев спускающуюся по трапу, сверкающую в лучах нежаркого парижского солнца, удивительную восточную красавицу с печальными глазами, пораженные репортёры парижских газет — настоящие французы, умеющие видеть и воспринимать прекрасное, — разместили её фотографию на первых полосах своих газет. К тому же это была первая в истории делегация таджикских женщин во Францию. Для парижан стало открытием, что на земном шаре проживают народы, доселе им неведомые, и явившиеся будто из восточных сказок.

Её альбом пестрил фотографиями. Вот она на фоне Эйфелевой башни, у Триумфальной арки, у Нотр-Дам де Пари и «Гранд-опера». Здесь же аккуратно были разложены дорогие для неё предметы — визитная карточка трехзвездочного отеля «Alexandra» на улице Faubourg Montmartre, 38, где, видимо, она останавливалась, надорванный билет в картинную галерею Лувра и билет в Музей-квартиру Ленина на улице Marie-Rose в доме под № 4 — место, обязательное для посещения всеми приехавшими в Париж гражданами Советского Союза.

Мы с Юркой были настолько ошарашены увиденным и услышанным, что напрочь забыли об Андрее. И когда тот, красный как рак, показался в проеме двери, мы сразу не поняли, что с ним произошло, а лишь рассеянно спросили:

— Ну, что?

— Десять тысяч, — ответил он.

— Каких десять тысяч?

— Советских рублей.

Махфират рыдала, в отличие от нас, она сразу догадалась о том, что произошло.

Мы же, чувствуя неладное, лишь тупо повторяли:

— Каких десять тысяч?! Ты можешь наконец объяснить?!

— Калым!

Только тут до нас дошло, ведь каждый не раз смотрел «Кавказскую пленницу»!

Но это была комедия, как раз доказывающая, что с таким пережитком прошлого, как «калым», в Советском Союзе давно покончено! А здесь, судя по убитому горем Андрею, по рыдающей Махфират, к нему никто не относился с такой легкостью и смехом.

«Десять тысяч рублей» — такую сумму даже представить было невозможно!

При зарплате Андрея, чтобы собрать эти деньги, ему надо было работать пять лет, не тратя на себя ни копейки. Ни квартиры, ни машины, которые можно было продать, у него не было, впрочем, как и у нас с Юркой.

Мы были убиты! У нас на родине это называлось бы «отримати гарбуза», но его, как правило, вручает несогласная на брак девушка, а тут Андрею формально отказал сам отец.

У Андрея в глазах стояли слезы, а Махфират, что-то приговаривая по-таджикски, в голос рыдала. Он же беспрестанно повторял одну и ту же фразу:

— Ман туя нагз мебинам Махфират…

Наконец Юрка не выдержал:

— Андрюха, где её папаша? Я хочу с ним поговорить!

— Юрка! Не смей! Я сам разберусь!

— Знаешь, что! Ты меня в качестве кого сюда пригласил? Свата?! Так вот, я имею полное право пообщаться с её отцом! — и с этими словами Юрка выскочил из комнаты.

Наступила тишина и долгие минуты ожидания.

Наконец в комнату вернулись оба — Юрка и отец Махфират.

Юрка молчал и был бледен. Наконец он заговорил:

— Пойдёмте, я вам всё объясню.

Когда мы вышли, он сказал:

— Пойми, Андрюха, это тот самый случай, когда говорят: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят». Махфират засватана за сынка директора межрайбазы. Именно эта семейка «засветила» калым в десять тысяч рублей! Деньги эти, насколько я понял, Ну-реддину Файзулаевичу на хрен не нужны! Но такой обычай! Он сможет им отказать, только если ты предложишь больше! Понятно?! А если отказать просто так, без причины, его никто не поймет! Ему, как и всем его родственникам, житья здесь больше не будет.

Так вот, если у тебя нет таких денег, то и соваться незачем. Приедем домой, я найду тебе таких девок! Они сами принесут тебе приданое! Ты только выбирай!

Андрей был сломлен и подавлен. Он молчал и ничего не говорил. А ровно через неделю приехал, чтобы увезти нас в аэропорт, всё тот же старенький и поскрипывающий автобус, на котором двумя месяцами раньше мы приехали в этот небольшой поселок, о существовании которого раньше и не догадывались.

Весь персонал районной больницы высыпал нас провожать. Говорили слова благодарности и вручали грамоты, а когда мы садились в автобус, к Андрею подбежала Махфират. В её огромных глазах стояли слёзы, она протянула ему свёрток и тут же исчезла. Андрей было рванул за ней, но Юрка схватил его за руку:

— Андрюха, остынь!

В свертке лежал платок, сделанный из лоскута того самого платья, в котором она прежде летела в Париж, а потом надевала на сватанье.

Андрей с ним никогда не расставался. Вот и сейчас, улетев с музыкой Yello далеко отсюда, из этого зала, от нас с Юркой, он прижимал руку к груди, где, возможно, спрятанный во внутреннем кармане пиджака, лежал тот самый платок.

А тогда, двадцать три года назад, вернувшись в Киев, он тяжело заболел. И хотя болезнь его была духовная — неразделённая, не вылившаяся в создание семьи любовь, которая, возможно, столкнувшись с бытом, безденежьем и суровыми реалиями 90-х, тихо потухла бы или мгновенно погасла, — но, разожженная в его мозгу и доведённая до крайней точки кипения, она вызывала в нем явные патологические признаки настоящей физической болезни. Он практически ничего не ел, не спал, говорил односложно: «да», «нет».

Взгляд его, обращённый глубоко в себя, напоминал взгляд безумца. Именно тогда на его столе в ординаторской я увидел на развороте одной из историй болезни строки стихов Петрарки, обращенные к возлюбленной Лауре.

Они были записаны рукой Андрея, видимо, машинально вместе с протоколом проведения наркоза.

Чем ближе мой последний, смертный час,

Несчастий человеческих граница,

Тем легче, тем быстрее время мчится, —

Зачем же луч надежды не погас!

Внушаю мыслям: — Времени у нас

Не хватит о любви наговориться:

Земная тяжесть в землю возвратится,

И мы покой узнаем в первый раз.

В небытие, как плоть, надежда канет,

И ненависть, и страх, и смех, и слёзы

Одновременно свой окончат век,

И нам при этом очевидно станет,

Как часто вводят в заблужденье грёзы,

Как может в призрак верить человек.

Лишь через год Андрей понемногу стал возвращаться к обычной жизни и совершенно неожиданно бросился в науку. Поначалу нас с Юркой это только радовало. Андрей стал исследовать влияние пестицидов, применяемых в наших краях, на организм человека, а особенно на детей. Мы понимали, что это попытка отвлечься, убежать от самого себя, поэтому поддерживали его морально, как могли.

А он носился с образцами грудного молока, мочой новорожденных и рожениц. Исследовал околоплодные воды, плаценту и даже детское питание на наличие во всём пестицидов.

И вскоре выдал:

— Вы даже не представляете себе! Оказывается, ещё не родившись, плод буквально купается в бульоне из пестицидов. А молоко матери — настоящая таблица Менделеева.

Мы, конечно, слышали, и это не было секретом, что ДДТ, или попросту «дуст», абсолютно не разлагается и накапливается в жировых тканях животного и человека.

Выпущенный во всём мире в огромных количествах — сотни тонн начиная с тридцатых годов ХХ века, — он рассеялся по всему земному шару. Его находят в жировых тканях пингвинов Антарктиды, косяках лосося Арктики, в хищных птицах, гнездящихся высоко в горах, и моллюсках на дне Мирового океана. Он находится в каждом из нас с самого рождения. Его обнаруживают в жировых тканях, где он продолжает накапливаться, вслед за съеденной пищей, и это длится всю жизнь. Доказаны его им-мунотоксичные свойства и даже способность вызывать рак. На сегодня применение ДДТ запрещено в большинстве стран.

Но тогда, в далёком 1948 году, его разработчику швейцарскому химику Паулю Мюллеру была вручена Нобелевская премия.

Подсчитано, что благодаря его применению было спасено около 25 миллионов человеческих жизней, ранее умиравших от малярии, вот только вред, причиненный ДДТ за все эти годы, никто до сих пор не удосужился подсчитать.

Открытие Андрюхи было в другом. Благодаря своему исследованию он установил, что помимо, ДДТ, во всех взятых образцах присутствуют пестициды, которые применяются при выращивании технических культур и которые, благодаря глубокой переработке исходного сырья, теоретически никак не могли оказаться в пищевой цепочке. Речь шла о химических препаратах, используемых при обработке сахарной свеклы.

Недолго думая, захватив с собой результаты опытов, Андрей направился в Институт токсикологии, тот самый, который проводил мониторинг распространения этих веществ в окружающей среде. В зависимости от результатов производимых замеров, он или давал разрешение на применение пестицидов, или же полностью запрещал.

В институте Андрея встретили холодно, с ироническими улыбками, мол, что вы такое выдумали: «Эти препараты действительно используются при обработке сахарной свеклы, но при получении сахара — химически чистого продукта, на сахарных заводах, — пестициды переходят в отходы».

— Но ведь отходы — это «жом», или по-иному — сечка сахарной свеклы. Он идёт на корм крупному рогатому скоту и с молоком коров как раз и попадает в пищевую цепочку человека! — воскликнул Андрей.

Судя по тому, как они недоумённо переглянулись, Андрей понял, что эти рафинированные кабинетные учёные и слова-то такого никогда не слышали — «жом».

Тогда он ушёл ни с чем.

А вскоре в ординаторскую пришли два совершенно одинаковых — молодых, розовощеких с тонкими папками в руках — сотрудника КГБ. Попросив всех удалиться, они остались наедине с Андреем и подробно ему объяснили, что «в то время, когда вся коммунистическая партия только и думает о том, как накормить свой народ, как выполнить «Продовольственную программу», он своими необдуманными действиями буквально тычет ей нож в спину».

Под конец беседы они сказали:

— Вам что, заняться нечем? Вон сколько нераскрытых тайн в медицине! К примеру, взялись бы лучше исследовать тягу человека к спиртному. Открыли бы какое-нибудь лекарство от этого! Вы, кстати, вступили уже в «Общество по борьбе с пьянством и алкоголизмом»?! Что-то не видно на вас нагрудного значка!

Стихли и растворились в пространстве последние аккорды, а с ними и тихий завораживающий шепот Дитера Майера. Парочки продолжали медленно кружить в тишине, а потом, будто очнувшись от наваждения, ещё долго не расходились и недоумённо смотрели друг другу в глаза, будто спрашивая: «Что это было?» Куда их только что унесла эта музыка?

«А может, истинную ценность имеет только то, что не несёт на себе метки времени?» — думал я, глядя, как совсем юные парочки реагировали на музыку Yello, группы, которой уже больше тридцати лет. Звуки, а по существу обычная вибрация — колебание воздуха, неожиданно объединили всех нас — и видавших виды мужей, и тех, кому еще только предстоит совершить массу ошибок, и у которых еще все впереди.

На парковке у ресторана ожидало два такси: одно для Андрея — он жил на Троещине, второе для Юрки, которому надо было ехать за город в коттеджный поселок. Я же решил пройтись пешком, к тому же жил совсем рядом — на улице Гончара, недалеко от сквера.

Прощание затянулось. Юрка, у которого Вспоминания о студенческих годах достигли критической массы, видимо, вспомнив, как он в свое время, от имени Политбюро ЦК КПСС и всего правительства Страны Советов, голосом Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева поздравлял студентов, стал целовать меня «в дёсны» и загробным голосом желать здоровья, успехов в труде и личной жизни.

Таксисты — молодые ребята, поначалу недовольные тем, что их задерживают, никуда уже не спешили и, смахивая слезы, безудержно смеялись.

Вскоре из ресторана вывалили официанты и те самые юные девушки, а также парочки, недавно кружившие рядом с нашим столиком.

Собралась уже целая толпа, но это только подзадорило Юрку, ему как раз и нужны были зрители, и, обращаясь теперь ко всем, он заговорил об угрозах империализма, борьбе за мир и о солидарности трудящихся.

Это сейчас можно запросто глумиться над правительством, но когда-то за такие шутки и статью можно было схлопотать.

Юрка, осторожный, всегда держащий «нос по ветру», имея врожденный талант пародиста, не в силах был удержаться от соблазна его продемонстрировать и, невзирая на страх (видимо, артист брал в нём верх), снова и снова на чьих-нибудь именинах заводил это поздравление, срывая аплодисменты.

Однажды у входа в общежитие нас остановила перепуганная вахтёрша тётя Паша:

— Ну что, Юрка! Допрыгался! Сколько раз я тебя предупреждала! Пришли вон за тобой!

А потом перешла на шепот:

— Он здесь с обеда, никуда не уходит. Обходительный такой, в очках! Интеллигент! Начал расспрашивать, мол, так и так. «Есть ли такой? Как учится? Что за человек? С кем встречается? Откуда приехал? Участвует ли в самодеятельности?» Говорит, что режиссер! Но я-то знаю их как облупленных — этих сексотов поганых! Притворяется! Так что, Юрка, я тебя не выдала! Иди! Во-о-н он на стульчике у окна сидит, — указала она на сутулого человека, увлеченно читавшего какую-то книгу.

Мы обомлели, Юрка же стал бледен как мел.

Но оказалось, это действительно был режиссер какого-то театра. Он искал пародиста. Этот жанр только появлялся тогда на отечественной эстраде, и подобные таланты были редкостью. Видимо, он услышал, что в медицинском есть такой самородок, вот и явился.

Юрка ему отказал.

Возможно, если бы изначально это знакомство не было омрачено мыслями о КГБ, он сейчас блистал бы своим талантом на экранах телевизоров, а страна навсегда потеряла бы его как чиновника. Но Юрке удалось сделать невозможное: он блестяще совмещал кресло замминистра и уличного актера, смешил ресторанную публику и делал это от всей души.

Вот такие у меня друзья! Совершенно разные и на первый взгляд несовместимые! Вероятно, это самая большая загадка — как и почему совершенно чужие люди могут стать ближе и родней кровных родственников. Может, мы просто ищем в них то, чего не хватает самим. Тех качеств характера, которых недостает?

Город и не думал засыпать. Он сверкал и переливался огнями, гремел музыкой, то и дело взрывался шумом двигателей пролетавших мимо машин. На летних площадках кафе и ресторанов сидели люди. Они ели, пили, оживленно о чем-то беседовали. За прозрачными, ярко освещенными окнами, будто рыбки в аквариуме, лавируя между посетителями, проплывали официанты, держа высоко над своими головами подносы с посудой и едой. Этот хоровод не прекращался. Создавалось впечатление, будто город неожиданно встрепенулся от вечерней дремоты, сбросил с себя оцепенение, исходящее от небольшой части давно уснувших граждан, и, собрав других — непоседливых и шумных, все глубже и глубже погружался в ночную загульную жизнь. И только темный силуэт Владимирского собора, чернеющий на фоне светлого городского неба, оставаясь безучастным ко всему, что творилось вокруг, напоминал о том, что на дворе давно уже стоит глубокая ночь.

Меня всегда удивляли ночные храмы — в большинстве своем темные или тускло подсвеченные, они диссонировали с городом. Создавалось впечатление, что, погрузившись в сон, они отдавали город на откуп дьяволу. И тот, не теряя времени, сверкая огнями казино, ночных кабаре и ресторанов, соблазнял граждан на свершение нового греха. Странно, но самое яркое, залитое огнями место на планете, если смотреть на неё из космоса, как раз и находится в Лас-Вегасе, в этом прибежище «желтого дьявола». Может, и впрямь он правит сейчас на Земле?

Ленка спала. Я не стал её будить, а разместился на диване в гостиной, где стоял накрытый праздничный стол. Свет я не включал, но было видно и так, как на белом поле туго накрахмаленной скатерти мерцают столовые приборы — мой и Ленкин. Тут же возвышались, опустив безжизненные фитильки, две незажженных свечи и сиротливо стоял никому не нужный нетронутый яблочный пирог, рядом с которым темнела вскрытая бутылка вина, из которой отпили не больше глотка.

Увиденное вызвало во мне такие угрызения совести, что я физически ощутил боль в горле — его будто сдавило обручем.

«Ну что я за подлец такой?! Зачем оставил её одну!»

Но тут же кто-то подленький, сидящий во мне заговорил:

«Тогда не посидел бы с друзьями, не вспомнил бы о том, о чем ей и знать не полагается».

И вместо того, чтобы возмутиться, найти контраргументы, доказать, что это вовсе не так, что просто забыл о времени, я отрезал большой кусок пирога и стал с жадностью, будто не ел ничего до этого, поглощать его, запивая красным вином.

Сквозь глубокий сон я почувствовал Ленкины губы, а затем услышал, как за ней захлопнулась входная дверь.

Проснулся я довольно поздно и то лишь от того, что сильно затекла шея и болела голова.

Эту боль я почувствовал ещё сквозь сон и даже догадался о причине её появления, но разлепить веки, подняться с постели и выпить таблетку не было никаких сил.

Наконец, свершив усилие над собой, я принял горизонтальное положение, сел на край дивана и, тупо уставившись в одну точку, замер.

Сознание медленно возвращалось, и первое, что я понял, это был прибранный Ленкой стол.

— Когда она успела? Лучше бы не трогала.

Пустой стол будто кричал: «Ну вот и всё! Всё закончилось — тебе пятьдесят!»

Мне даже показалось: останься на нём хотя бы крошки от именинного пирога, пробуждение, а с ним и понимание того, что пошёл шестой десяток, было бы не таким тяжёлым. Они служили бы мостиком, связующим звеном или тоненькой ниточкой со всем тем, что осталось позади, иллюзорно продлевали бы последний день пребывания в том — ещё известном мне времени.

Этот дискомфорт усиливался еще и от того, что я остался один.

Я давно заметил, — стоило Ленке уехать, сразу становилось неуютно и одиноко. Дом будто умирал, и от домашних предметов шёл какой-то холод, не говоря уже о плите на кухне.

К жизни вернул только крепкий горький и горячий кофе, который я выпил, заодно доев и остатки яблочного пирога.

Прежде всего, я решил рассмотреть подарки, ведь, несмотря на возраст, их продолжаешь воспринимать, как в детстве — с трепетом и интересом.

И даже если подаренная вещь не нужна и не интересна, её внимательно рассматриваешь иногда лишь потому, что она становится невольным мерилом отношения к тебе дарящего, и уже не сам подарок представляет интерес, а первопричина его появления.

«Командирские» часы были упакованы в невзрачную, ещё с тех времен заводскую коробочку. От старости она отсырела и имела следы еле видимой плесени по краям, видимо, действительно хранилась в неотапливаемых складах спецхрана. Секундная стрелка весело летела вперёд, она неутомимо, накручивая круг за кругом, пролетала мимо алой пятиконечной звезды. Минутная, напротив, неспешно и размеренно отсчитывала деление за делением. Часовая же никуда не спешила, она крепко спала и во сне медленно, будто переворачиваясь с боку на бок, совершала еле уловимые движения.

Я вспомнил, как в детстве не любил часовую стрелку, впрочем, как и минутную. Когда я рассматривал отцовские часы «Полет», мне нравилась только секундная, лишь она совпадала с моим ритмом и желанием спешить — спешить стать взрослым.

А сейчас, когда я разменял шестой десяток, она меня раздражала. Раздражала своей суетностью и беспокойством. Да и часовая — уж слишком быстро она стала отсчитывать время. Захотелось чего-нибудь незыблемого, вечного, и я открыл подаренную Андреем книгу — «Астрономию для начинающих».

С первых же строк она захватила. Для меня стало открытием, что свет от Солнца, преодолевая расстояние 150 миллионов километров и двигаясь со скоростью 300 000 км в секунду, только за 8 минут достигает Земли.

Но это еще куда ни шло — до ближайшей аналогичной Солнцу звезды, Проксимы Центавры, расположенной в нашей галактике Млечный Путь, луч света будет двигаться целых 4 световых года.

Саму же нашу галактику, от края до края, свет преодолеет только за 100 000 световых лет!

А до ближайшей от нашей соседней галактики — Андромеды — он будет двигаться, страшно даже подумать, 2 миллиарда 500 миллионов лет!

Это не укладывалось в голове!

Нет, я, конечно же, учил когда-то в школе астрономию, но то ли учитель преподносил материал совершенно неинтересно, то ли я сам тогда до неё не дорос.

Но сейчас как-то особенно остро почувствовал, что сижу на крошечном шарике, носящем имя Земля, затерянном и заброшенном где-то на задворках Вселенной, и до видимого края этой самой Вселенной, за которым полная неизвестность, целых 13 миллиардов световых лет.

Мне даже показалось, что, если посмотреть на Землю со стороны, посмотреть на её обитателей и на меня в частности, она предстанет перед смотрящим в виде муравейника, в котором беспрестанно снуют, суетятся, делая по своему разумению что-то очень важное, а по сути, копаясь в мусоре, крошечные насекомые, совершенно не замечая и не видя того, что творится за пределами своей кучи.

Но потрясло даже не это, а то, что Вселенная, с ее уму непостижимым размером, была сжата в одну крошечную точку, и, согласно теории Большого взрыва, образовалась за миллиардные доли секунды, и произошло это 13 миллиардов 700 миллионов лет назад.

Хронология Большого взрыва читалась, как детектив! О том, что секунда делится на десятые и сотые, я, конечно же, знал — эта информация часто звучала во время спортивных соревнований, когда победителя от побежденного зачастую отделяли крошечные доли этой самой секунды.

Но теперь я узнал, что за время от «0» до «10⁻⁴³» секунды из ничего, а вернее, из некого абсолюта или Великого объединения, стали образовываться элементарные частицы, да ещё так стремительно и строго по плану с неподдающимися осмыслению промежутками времени — миллионов и миллионов микродолей секунды. И эта самая секунда, по сути, еле уловимый миг, всего лишь дрожание стрелки на часах, стала для меня неожиданно огромной и бесконечной, как никогда.

Сколько событий вселенского масштаба сжалось в ней! Самое гигантское и невообразимо большое, что только есть, — Вселенная, оказывается, возникла за одну секунду.

Даже простое перечисление произошедших событий займёт больше времени, чем время, за которые эти события произошли.

Итак — разрушение Великого объединения. Отделение гравитации. Из вакуума рождаются первые частицы — кварки, глюоны, лептоны и фотоны.

Вселенная заполняется кварк-глюооной плазмой, бозонами и бозонами Хиггса.

Она быстро расширяется, нарушается суперсимметрия.

К концу первой секунды заканчивается так называемая лептонная эпоха и к третьей секунде появляются первые химические элементы — гелий, дейтерий, литий и водород.

Из которых, собственно, и образовались в процессе нуклеосинтеза все известные занесенные в таблицу Менделеева химические элементы, из которых и состоят галактики, звёзды, планеты и мы.

Я посмотрел на часы — на вздрагивающую и летящую вперед секундную стрелку.

Её еле уловимый миг и был той самой секундой, за время которой образовалась Вселенная. Вернее, те её первокирпичики, из которых она позднее стала созидаться. Этот процесс идёт и сейчас. Вселенная продолжает расширяться, и всё, что в ней имеется, разлетается к невидимому и неизвестному горизонту.

На Солнце за одну секунду сгорает 4 миллиона тонн водорода, превращаясь в гелий и выбрасывая гигантское количество энергии.

Этого топлива, прежде чем Солнце погибнет, как это случалось не раз со многими звездами, хватит на 5 миллиардов лет или ровно на половину срока от того момента, когда оно впервые зажглось.

А те, давно погибшие звезды, прежде чем умереть, невероятно сжавшись до немыслимых в масштабах космоса размеров — не более 15 км в диаметре, превратили накопленный в их недрах гелий путем нуклеосинтеза — в бериллий. А затем в углерод — то самое вещество — космическую пыль, из которой и состоят теперь все ткани живого на Земле.

Выходило, что секунда — это невероятно маленький и в то же время гигантский промежуток времени.

За секунду Земля пролетает 30 км вокруг Солнца по своей орбите, а кристалл кварца в электронных часах производит 32 000 колебаний, заставляя тем самым вращаться стрелки.

Секунду умудрились подробить на крошечные микрочастицы, и сейчас ученые в состоянии зафиксировать её 10⁻²⁴ часть, именуемую «йотосекундой».

Из этого следует, что человечеству вплотную удалось приблизиться к самому мигу возникновения Вселенной — абсолютному «0», за которым самого понятия «время» не существовало.

Ведь время — не что иное, как череда событий. А если их не было — ничего не происходило, значит, и времени как такового не существовало!

Это не укладывалось в голове!

«Как это так? — думал я. — Раньше не мог себе представить бесконечность Вселенной, а теперь ещё большей загадкой стало то, что предшествовало её появлению, появлению той самой «точки», вместившей в себе изначально всё, а самое главное — кто дал всему этому начало? В моём детстве расхожей фразой, доказывающей, что Бога нет и которую я сам неоднократно повторял в качестве доказательства своей правоты, была такая: «Гагарин в космосе Бога не видел!»

Ведь совсем недавно его рисовали сидящим на облаках. Затем церковь переместила его на «седьмое небо».

Но, как оказалось, новые научные открытия, не отрицая существования Творца, отдаляют его местопребывание.

Чем больше познаёт человек, тем все дальше от него отодвигается Творец.

Вот и сейчас его пребывание сдвинулось за край начала времени и самой Вселенной.

Когда я это читал, силясь представить Вселенную и то, что находится за ее пределами, неожиданно вспомнилась Южная Африка, где два года назад мне довелось побывать.

В Йоханнесбурге рядом с отелем находилось странное одноэтажное строение, довольно большое, без окон. Своей необычной формой оно так меня заинтриговало, что по окончании формальностей с расселением, не заходя в номер, я сразу же направился к нему. Оказалось, что это обычное казино, под крышей которого разместились кафе, магазины и всевозможные развлекательные заведения. Странным было лишь их расположение — под одной крышей находился целый город, с улицами, площадями и фонтанами. Эти улицы путались и пересекались точно так же, как и в средневековых городах Италии или южной Франции. Бродя по ним, передвигаясь от дома к дому, от одной площади к другой, ты постепенно терял реальное представление о времени и месте, где находишься. Этот эффект усиливался еще и тем, что над головой простиралось искусственное, но совсем как реальное, небо с плывущими, залитыми ярким солнечным светом облаками, очень похожими на настоящие.

Я совершенно не заметил, как пролетело несколько часов, а когда вышел, был удивлён тем, что рядом существовало другое — реальное пространство, о котором я совершенно забыл, находясь в параллельном искусственном мире.

А может, наша Вселенная и есть то самое «казино», за стенами которого находится настоящий мир?

Из прочитанного следовало, что Творец существовал!

Мало того, он действовал по строго определенному плану.

Произошедшие события, сам процесс создания элементарных частиц да и материи в целом со звездами, галактиками и нашей планетой Земля осуществлялся по заранее прописанным законам, действующим в физике, химии и биологии.

Изменить, переписать или просто закрыть глаза на эти законы невозможно. Они даны изначально и существовали всегда, как что-то незыблемое и посланное свыше. Человечество лишь постепенно открывает их, приписывая гениальность Творца себе.

То, что происходило в момент созидания, напоминает конструктор «Лего», где каждая деталь изначально притёрта одна к другой, и один разъем соответствует последующему.

Правда, в отличие от детской игры, где из разрозненных деталей легко можно собрать массу вариантов одной и той же конструкции, произошедшее во Вселенной не имело шансов на другую модель. Её «первокирпичики», или элементарные частицы, если и соединялись не в том порядке, в каком изначально следовало — тут же аннигилировались и самоуничтожались, выделяя при этом энергию. Все происходило так, будто имелся заранее прописанный код творения, такой же, как в молекуле ДНК — шифре созидания всего живущего.

«Со строением и возникновением Вселенной с горем пополам понятно, — думал я, — а человек? Его роль и место во всём этом?»

Если разобраться, жизнь — это растянутая во времени биохимическая реакция. Она длится ровно столько, сколько и сама жизнь. И время, как и во Вселенной, одновременно играет роль убийцы и творца. Созидательные и разрушительные явления строго прописаны во времени, и одно событие просто не может наступить раньше другого.

Этот процесс филигранно отточен, и любой самый незначительный сбой приведет к непоправимым последствиям — к болезням или даже к смерти.

В минуту, или 60 секунд, в организме одновременно протекает 10 000 биохимических реакций. И, как правило, конец одной тут же дает старт последующей. Любое вмешательство в этот тонкий процесс недопустимо. Это всё равно, что неумелой рукой ковыряться в часовом механизме, доставая из него шестеренки. К примеру, как при сахарном диабете. Это заболевание возникает от того, что за единицу времени в организме синтезируется инсулина меньше, чем больной позволяет себе съесть сахара.

И вместо того чтобы тот сгорел, расщепившись на воду и углекислый газ, дал, в конечном счете, организму энергию, от недостатка инсулина сахар накапливается в тканях и приводит к болезни.

Время насквозь пронизывает нас — сотни, десятки тысяч различных часовых механизмов тикают в нас одновременно, подавая сигнал то к зарождению одних, то к гибели других клеток в организме. Мы будто часовая лавка, стены которой сплошь увешены часами, ритм и скорость которых тесно связана с космическим временем, где оборот Земли вокруг своей оси — это один прожитый нами день, а оборот вокруг Солнца — прожитый год. Вращение Луны — это, как минимум, овуляция — возможность появления новой жизни, а перемещение других звезд и планет во Вселенной — вероятно, наша судьба.

Не только человек — абсолютно все живое буквально пронизано временем. Оно отпечатывается то годовыми кольцами на срезах деревьев, то ежедневными отложениями слоев кальция в теле коралла.

Причем, само время меняется. И 400 миллионов лет назад на Земле было не 365 дней в году, как сейчас, а целых — 410! А в сутках, соответственно, не 24, а — 21 час! Установить это удалось по распилам окаменелых кораллов, живших когда-то на Земле, — в отличие от современных, имеющих 365 ежедневных слоев известковых отложений, те, древние, имели в своем теле 410 аналогичных слоев.

Молодая Земля вращалась быстрее, и все циклы, связанные с этим вращением, протекали гораздо быстрее. Можно и возразить — все это проявление эволюции! За миллионы лет она, будто морская волна, превращающая грубые камни в круглые окатыши, отшлифовала и притёрла в живом организме все биохимические процессы один к другому.

Если рассматривать человека не как личность, а как усреднённую биологическую особь, эта теория, безусловно, верна. Но если вернуться к личности, к её неповторимости и индивидуальности, эволюционная теория не дает никакого ответа: откуда берется у него эта самая индивидуальность, или попросту — душа? Без понимания этого человек выглядит как примитивный и запрограммированный гуманоид, у которого смена одного цикла биохимических реакций, чередуясь с последующими, изменяя его как внешне, так и изнутри, заставляет бездумно выполнять заложенные в него кем-то команды. И хотя отчасти это возможно и так, ведь только наличие или отсутствие половых гормонов в человеческом организме, их первичное накопление в период полового созревания или снижение в период инволюции приводит как в первом, так и во втором случае к таким потрясениям в его сознании, что свести это к обычной репродуктивной функции просто нельзя.

Сколько чувств и переживаний вмещено в сближение полов, носящее название любовь!

И возможно ли этому чувству, как некоему термину, дать точное и объективное определение?

Оказывается, нельзя!

Оно настолько индивидуально и субъективно, что любая попытка выразить его в слове, как в неком едином и универсальном понятии, всегда приводит лишь к примитивной и плоской трактовке. Недаром было сделано столько попыток зафиксировать его и передать, или просто осознать. Оно как что-то совершенно неуловимое снова и снова продолжает отражаться в музыке, живописи, поэзии и литературе. И процесс этот бесконечен, он будет длиться до тех пор, пока существует само человечество.

Интересно, что на биохимическом и физиологическом уровне состояние влюбленности досконально изучено. Известна последовательность протекающих в организме реакций.

Так, у влюбленной особи мужского пола резко падает уровень тестостерона и одновременно нарастает концентрация эстрогена — женского полового гормона. Мужчина при этом становится ранимым и чувствительным, теряет чувство уверенности в себе, и одна только мысль о предстоящем объяснении в любви приводит его в трепет. Одновременно в организме резко нарастает уровень серотонина и эндорфина — гормонов счастья и радости.

Но вот только воссоздать это чувство искусственно, вводя те же самые гормоны, вряд ли удастся — видимо, помимо обычной химии, имеется некое таинство, непостижимое для науки.

А само зарождение жизни? Оно удивительным образом похоже на рождение самой Вселенной. Даже фотография оплодотворенной яйцеклетки идентична снимку галактики из космоса. Здесь и там с первого мгновения, с первой секунды все предопределено. Сначала две клетки превратятся в четыре, затем в восемь, а потом во все остальные.

Но самое поразительное — уже вначале при слиянии первых двух клеток — мужской и женской — яйцеклетки и сперматозоида, имеется план сотворения организма в целом и доподлинно известно, как будут выглядеть, к примеру, его губы, глаза и нос. Все это законы генетики, передача наследственности, и прописаны они в той самой ДНК, и с этим все понятно.

Неясным остается то, что, клонируя биологическую особь, то есть создавая её полный биологический дубликат, эти созданные искусственным путем клоны будут абсолютно разными. Появятся две, три или бесконечное число индивидуальностей, в зависимости от числа появившихся дубликатов. Они будут абсолютно похожи между собой, а генотип тождественен тому, откуда был взят. Но это будут совершенно разные личности со своим характером, судьбой и душой.

Выходит, что, помимо вполне понятных и объяснимых генетикой законов наследования, есть что-то иное, неизвестное и не изученное, звучащее на языке религии как «вселение души».

А может, судьба каждой из четырехсот яйцеклеток, находящихся в яичниках матери, заранее предопределена? Или эта предопределенность появляется в момент слияния яйцеклетки и сперматозоида и напрямую зависит от расположения звезд и планет, из пыли которых состоит всё живое? Почему наука не занимается этим? Почему вопросы души отданы на откуп представителям церкви, в большинстве своем недалеким и малограмотным людям?

Но самым необъяснимым все же остается мозг человека.

Здесь эволюционная теория вовсе не работает. За 200 000 лет, с момента появления homo sapiens, то есть человека разумного, населяющего ныне Землю, его мозг, а с ним и количество нейронов или нервных клеток никак не изменились.

Возникает вопрос: зачем изначально примитивному созданию, перед которым встают задачи не сложнее поиска корешков и личинок или охоты на мамонтов, был дан мозг-суперкомпьютер, способный заглянуть до пределов Вселенной и, возможно, в скором будущем даже за её край? Здесь что-то не так! Никакого хаоса в понимании обычного взрыва изначально не было.

Большой взрыв и все, что произошло позже и происходит до сих пор, напоминает заранее предопределенный и хорошо спланированный акт.

Случайности, конечно же, имеют место, но какова их доля? Узнав это, мы наконец поймем, какова длина того поводка, на котором держит нас и всё мироздание Творец.

У животных она ограничена безусловными рефлексами.

А человек?

Насколько он свободен?

И возможна ли в принципе эта свобода?

А в моей жизни?

Какие изменения, помимо моей воли, уже произошли внутри меня к пятидесяти годам?

Что ожидает меня?

Изменят ли эти процессы мое восприятие мира?

Да и вообще — сколько отмерено мне в общем времени Вселенной?

Этот миг, наверное, как йотосекунда — растворится где-то в 13,7 миллиардах лет существования Вселенной, рассыплется на 1 500 000 000 секунд прожитой мною жизни и исчезнет там бесследно, будто и не было ничего.

«Вот умеет Андрюха запарить мозги!» — подумал я, очнувшись от того, что кот, вцепившись когтями в штаны, нещадно их дерет и вопит, видимо, от голода.

— Брысь! — прошипел я.

Это наглое животное вмиг вернуло меня в реальность — превратило в муравья, а вернее, возвратило мою прежнюю суть и оболочку.

Раньше я об этом никогда не задумывался, а теперь так ярко представил себе Вселенную, затерянную в ней галактику и крошечную планету Земля, на поверхности которой я сидел на своем диване, абсолютно все, что меня окружало, неожиданно приобрело плоскую и совершенно никчемную значимость.

Появилось ощущение, будто до этого я видел и воспринимал мир усеченно, словно смотрел на все сквозь замочную скважину. И то, что было рядом, буквально над моей головой — безусловно, важное и грандиозное, не замечал, не видел, а вернее, воспринимал как нечто несущественное, бесконечно далекое — такое далекое, что терялся сам смысл о нем думать.

— Да, прав был Андрюха, мысли о космосе меняют восприятие действительности. И то, что недавно казалось важным, без чего и жить-то нельзя, вмиг превращалось в мишуру. А то, что было бесконечно далеким и от тебя независящим, неожиданно становилось самой сутью и основой твоего существования.

Такое переосмысление ценностей возникает у смертельно больных и обреченных за миг до смерти. Но как удержать в себе это понимание, а вернее, озарение? И возможно ли это в принципе — быть одновременно на Земле и во Вселенной, жить, будто живешь за миг до своей смерти, и думать при этом, к примеру, чем покормить кота?

Победил кот!

— Роттенперес!! Заткнешься наконец?! Сейчас покормлю!

Кот, будто поняв все, что я ему сказал, неожиданно замурлыкал, стал тереться о ноги и заискивающе, с хитрецой, смотреть мне в глаза.

Я нехотя потащился на кухню.

Ленка нашла его когда-то на помойке. Выбрасывая мусор, она увидела дрожащий от страха и холода крошечный черный комок. Котенок не мяукал, а лишь жалобно хрипел и смотрел ей в глаза. Этого взгляда она, видимо, не выдержала и принесла его домой. Назвала она его странно — Роттенперес. Что означало это слово, я думаю, она и сама не знала. Никто из наших знакомых имя кота запомнить и выговорить не мог, а посему называли по-своему — кто Робеспьер, кто Шимон Перес, а однажды даже почему-то Перес Хилтон. Но самое интересное, он откликался на все имена, особенно тогда, когда хотел есть, а есть он хотел всегда.

За секунду проглотив половину содержимого банки, он тупо уставился на меня.

— Жри! — высыпал я ему остатки сухого корма.

«Придется ехать в магазин — житья не даст!»

К тому же закончилась туалетная бумага, а это было куда важней кошачьего корма.

Говорят, что как только мужчина уезжает из дому, тут же перегорают лампочки и ломается бытовая техника. Я же заметил, стоило уехать Ленке, сразу же заканчивалось мыло или туалетная бумага, а раковина мгновенно наполнялась грязной посудой, засунуть которую в посудомоечную машину не представлялось никакой возможности в силу занятости, а по правде говоря — собственной лени и безалаберности.

В субботнее августовское утро Киев выглядел сонным, пустым и покинутым. Это ощущение усиливалось еще и от того, что над городом простиралось выцветшее линялое небо. Лишенное красок, совершенно тусклое, как смятая скатерть с праздничного стола, оно просто кричало о том, что заканчивается лето, а с ним что-то очень важное, чего я не успел, не хотел и просто не желал понять.

Умные люди, чтобы не видеть этой агонии, давно покинули город и грелись где-то под южным солнцем. А я, одинокий, тащился сейчас по его пустым, обрамленным ржавой листвой умирающих каштанов улицам.

Белесое с отсутствием перспективы небо, состояние безвременья, своей никчемности и бесполезности во всем неожиданно, будто пазлы, сложились в виденную не раз, но так и не понятую до конца картину Сальвадора Дали — «Постоянство памяти», или «Мягкие часы».

Такое же, на первый взгляд, безмятежное, без признаков какого-либо движения небо, такое же отсутствие горизонта, заменённого на пустоту, и непонятная тревога, исходящая от каждого увиденного предмета, изображенного на картине.

Но когда начинаешь анализировать, почему и откуда берется эта неуверенность, беспокойство и обреченность, исходящая, казалось бы, от совершенно застывших предметов, неожиданно приходит понимание того, что отсутствует точка опоры. Сознанию здесь не на чем зафиксироваться — все, включая медленно разрушающиеся горы, на миг застывшую водную гладь, а главное, время — сиюминутно, эфемерно и зыбко. И то, что совсем недавно представляло прямую линию, имело форму стрелы — начало и конец, то есть цепь следующих друг за другом событий, неожиданно растекалось, расплавлялось и принимало неясные очертания.

Приходило ощущение, будто у тебя вырывали почву из-под ног, неожиданно исчезало из системы координат «Время», а с ним и направление основного движения. Единственными незыблемыми и статичными в мироздании оставались теперь лишь две массивных плиты.

Плиты — памяти, одна из которых отражала то, что происходило на первой.

Дали будто кричал: «Время ничто! Вечна и постоянна лишь память!»

И будто для усиления этой мысли он изобразил мертвое дерево — как символ смерти с растекающимися часами на его ветвях и непонятный предмет в центре картины, но я уверен — не родившуюся, но реально существующую жизнь, спрятанную в фолликулах яичника.

Время между жизнью и смертью — лишь вязкая и липкая слизь. Его, как и все остальное, можно не замечать, уподобившись муравьям — мелким насекомым, изображенным ползающими по наглухо закрытой крышке карманных часов и считающих, что Времени попросту нет, а вернее — есть дела поважнее, нежели копаться в нем и самих себе.

Но на вопрос: «Что такое память?» — Дали не дает ответа.

Это общечеловеческая или иная, откуда вливается все живое, черпается та самая идентичность, мировая космическая память?

И все же странно — Сальвадор Дали написал эту картину в 1931 году, задолго до того, как теория относительности Эйнштейна стала известна широкой публике. Выходит, он угадал или интуитивно открыл в человеческой жизни относительность времени и ту отраженную память, как параллельную вселенную, которая гораздо позже в виде гипотезы будет озвучена физиками-теоретиками. Вероятно, есть два пути познания истины — научный и неосознанный, лежащий за гранью разума, где-то в подсознании. Удалось же Казимиру Малевичу в «Черном квадрате» отобразить истину всего сущего — в абсолютном «Ничто» сосредоточено «Все», так же, как «Все» представляет собой абсолютное «Ничто». Это начало и конец развития Вселенной — её первичное состояние и финал — всепоглощающая черная дыра.

С этими мыслями я подъезжал к магазину «Мега-Маркет» на улице Горького. Из всех магазинов я отдавал предпочтение именно ему. Во-первых, там была удобная парковка, во-вторых, довольно большой ассортимент, а главное, практически отсутствовали очереди.

По этим же причинам его выбирали люди, обычно мелькавшие на экранах телевизоров или прятавшиеся от других граждан за затемнеными окнами своих автомобилей.

Здесь запросто можно было встретить какую-нибудь длинноногую «звезду-однодневку», выбирающую морковку, или тучного с одышкой политика, шныряющего по полкам взглядом в поисках «чем бы получше закусить».

Было что-то еще, чем привлекал к себе магазин. В глубине души я догадывался что, но никак не хотел признаваться в этом. Это был страх, вернее не страх, а комплекс, появившийся давно, еще в студенческие годы, во время прохождения поликлинической практики.

Оказаться впервые один на один с больным, поставить правильный диагноз, прописать лечение — само по себе вызывало поначалу страх. Но то, что предстояло увидеть, посещая чужие дома, оказалось куда страшней. Неуверенность в себе с каждым посещением и правильно поставленным диагнозом исчезала, на смену ей приходил опыт. А вот с появившимся комплексом было наоборот. Я обратил внимание, заходя в чужие дома, что жизнь там остановилась. У кого в «пятидесятых», у кого в «шестидесятых», а у некоторых в «семидесятых» годах. Мебель, безделушки, бытовая техника — абсолютно все было из тех времен. Но главное, люди! Они, словно пришельцы, возникали каждый из своего времени. Причем не скрывали этого, напротив, демонстративно отгораживаясь от современности, они повторяли одну и ту же фразу: «В наше время…»

«Как это так? — думал я. — А это время? Разве оно не ваше? Ведь вы продолжаете в нем жить!»

Но потом, всматриваясь в их потухшие глаза, начинал понимать: «Они просто устали от гонки. От гонки за временем».

Ведь каждая вещь в их домах имела метку времени, и погоня за временем в буквальном смысле давно превратилась в банальную смену вещей и предметов.

Тогда я задумался: а где же сам человек? Как рассмотреть его за ворохом этих вещей? Что он вообще собой представляет без них? Они ведь, по сути, стали его продолжением!

Мы видим и оцениваем человека по его вещам, их количеству или их эквиваленту — деньгам. Какой дом, машина? В чем и как он одет, и даже какой у него мобильный телефон! Безусловно, важно, чем он занимается, но последнее обязательно должно подкрепляться первым. Иначе — какой в этом смысл? Если абстрагироваться — человек перестал восприниматься как биологическая особь — таким, как его изображают в анатомическом атласе. Над ним, как гигантский нарост или створки раковины, образовалась целая надстройка из вещей. Мы видим, оцениваем и судим друг о друге по размеру, внушительности или убогости этой самой надстройки, за которой зачастую не представляется возможным рассмотреть самого человека. Он больше стал напоминать моллюск или коралловый полип, вскрыв который, нередко наталкиваешься только на серую и липкую слизь. Жизнь превратилась в бесконечную гонку за вещами! Мы гоняемся за модой, технологиями и свежими идеями для их же создания. Возможно, что-то полезное и рациональное в этом есть, но уж слишком низок его КПД.

Увидев тогда людей, для которых остановилось время, я испугался, что когда-нибудь оно так же остановится для меня.

Их неприятие и отторжение настоящего страшило и одновременно вызывало жалость. С другой стороны, «соответствовать времени» в большинстве случаев означает просто плыть по течению общепринятых вкусов, моды и стилей, и в этом водовороте существует реальный шанс потерять себя самого.

Я понимал, что занимаюсь не тем, но и не участвовать, быть вне социума, просто не мог.

Отсюда мои покупки тех самых часов «Cartier» и нового мобильного телефона. Хотя старый был гораздо удобней, к тому же я к нему привык, а с этим до сих пор не могу разобраться. Да и масса других ненужных вещей, на которые тратятся деньги, а главное — время.

Если разобраться — на это уходит жизнь! А тем временем что-то важное, возможно, ускользает. Правда, знать бы, что это такое — самое важное?

Тогда же я понял, что Время имеет запах.

В детстве оно пахнет прибитой дождем пылью и первыми крупными каплями, упавшими на асфальт; морозной свежестью синих сумерек, когда так не хочется идти учить уроки, и мандаринами на Новый год.

В юности Время пахнет цветущим шиповником. Этот аромат, как никакой другой, передает всю наивность и трогательность этого возраста.

Старость пахнет несвежим дыханием, затхлым воздухом душных комнат и лекарствами, рядами стоящими на прикроватной тумбочке.

Рядом со мной суетились и выбирали продукты незнакомые люди. Я невольно всматривался в их лица, подспудно обращая внимание на то, в чем и как они были одеты. Каждая вещь, прическа, какие-нибудь детали в одежде будто кричали: «Вот она — та самая пульсация времени!» Пройдут считаные месяцы, и все эти вещи за ненадобностью будут выброшены и забыты. Но сейчас в краткий миг своего соответствия времени, его духу, они торжествовали.

Я невольно воспринимал окружающих меня людей как некий индикатор собственного соответствия времени, одновременно понимая, что сделать это самостоятельно — то есть объективно оценить истинное положение вещей, никак не могу.

Эти сомнения появились после встречи с одноклассниками. Спустя тридцать лет, когда я вновь их увидел, первой мыслью было: «Как все постарели!», а следующей: «Но я же не такой!»

Я молча волочил тележку с кошачьим кормом. Рядом незнакомые люди катили такие же.

«Странно, — думал я, — продукты, лежащие в их тележках, говорят о них больше, нежели их лица». Лица — это маски! И только вещи, опущенные в корзинку, будто вскрывая личину, начинают проявлять их истинное «Я».

«Вот с этим интеллигентного вида и опрятно одетым мужчиной все ясно», — думал я, глядя как торопливо трясущимися руками он берет с полки маленькую бутылку водки и спешит к кассе. А встретив его на улице, я никогда бы не догадался, что он потихоньку скатывается в пропасть.

Или эта средних лет женщина! Невыносимо смотреть, как она борется сама с собой, выбирая пирожные. Выбрав несколько штук, она ходит в раздумье по залу, а потом вновь возвращается в кондитерский отдел, где очень быстро, не давая себе опомниться, набирает буквально все из представленного здесь ассортимента.

Ища боковым зрением очередь поменьше, я подошел к кассе № 13 — для меня это число было счастливым — ведь в этот день я родился.

У кассы стоял лишь один покупатель — молодая девушка. Она была в темных солнцезащитных очках и сером брючном костюме. Неспешно выложив на ленту несколько яблок, грейпфрут, киви, обезжиренный йогурт и пачку кукурузных хлопьев с изображением сантиметровой ленты, опоясывающей талию виртуальной красавицы, она протянула кассиру сверкнувшую золотом кредитную карточку.

«Да и с этой девицей все ясно — морит себя голодом ради встречи с каким-нибудь несуществующим принцем. Совсем задурили головы девчонкам эти глянцевые журналы», — думал я, выкладывая гору кошачьего корма и туалетную бумагу на ленту транспортера.

И тут та самая девица обернулась, смерила меня взглядом и, улыбнувшись, произнесла:

— Сергей Ильич! Вот так встреча!

Это была Инна Витовская, из-за темных очков я сразу ее не узнал.

Первой мыслью было: «А что она подумала обо мне, пользуясь той же методологией?»

Продолжая улыбаться, она дождалась, пока я рассчитаюсь и упакую товар. В ее улыбке не было иронии, напротив, это был лучистый и открытый взгляд. Я даже подумал: «Что меня вчера так раздражало в ней?» Красивая молодая девушка!

— Знаете, а я как раз вспомнила о вас. Думала, как вы отпраздновали свой юбилей? У вас такие веселые друзья! Наверное, гуляли до самого утра?

— Да нет! Разошлись около двенадцати. А вы? Живете поблизости?

— Нет, мой спортивный клуб здесь недалеко. Заехала после занятий купить что-нибудь на обед.

Я посмотрел на ее тощий пакет с фруктами: «И этим она будет обедать?»

И уже было хотел заикнуться: «Не поужинать ли нам где-нибудь вместе?»

Но она неожиданно произнесла:

— Вы не забыли о моем приглашении в пятницу?

— Нет, что вы! — ответил я, хотя совсем недавно твердо решил не идти на это мероприятие.

— Тогда до встречи! — пропела она и легкой походкой устремилась к выходу.

«Иди же, придурок, за ней! Что стал как вкопанный?!»

Но я продолжал стоять, молча наблюдая, как она медленно ускользала и уплывала от меня, просачиваясь сквозь толпу. Причем сама толпа неожиданно растворилась, приобрела нечеткие очертания, размывами цветовых пятен растеклась в пространстве, а Инна, напротив, необычно рельефно выделилась на этом фоне.

Восприятие словно перешло в замедленный режим осознания, где время замерло и приобрело тягучесть. В этом вязком медленно растекающемся мареве сквозь мазки цветовых и световых пятен, всего того, что совсем недавно было материальным миром, медленно шествовала она. И кроме нее, уже ничего не существовало в этом мире, все вдруг исчезло и растворилось.

Исчезли звуки — я слышал только одну фразу: «До встречи!»

Ее голос не утонул, не растворился и не исчез в гуле других голосов, напротив, он прозвучал, будто мелодия — желанная и давно ожидаемая — как наваждение, как дурманящий и сводящий с ума аромат, который заполнил меня до остатка.

Это было не просто дежурное, произнесенное холодно, с деловой беспристрастной невозмутимостью обращение ко мне — интонация ее голоса, вибрация каждого звука выдавали в ней откровенно неприкрытое и по-детски наивное желание — вскоре вновь увидеть меня.

Это было так неожиданно — ни высокомерия, ни прежней надменности — это была лишь маска — ранимое, беззащитное и трогательное создание ускользало сейчас от меня.

Ее нерешительное движение навстречу, полный ожидания и еле уловимой тревоги взгляд так подкупили и обезоружили, что, лишившись возможности трезво мыслить, на корню, не вдаваясь в подробности, подавлять малейшие признаки слабости и возникающие при этом чуть заметные сомнения, я почувствовал, как что-то огромное беспрепятственно проникает в меня и будто ключ, находя необходимые бороздки и фигурные выступы, начинает проворачивать, а затем открывать самые потаенные уголки моей души.

Ошалевший, физически ощущая, как сдавливает грудь, как сердце, норовя оттуда выскочить, бешено колотится, я, не в силах шевельнуться, молча наблюдал за тем, как вначале приоткрылась дверца ее машины, а затем побежал и ударил по глазам отраженный в ней солнечный свет. Как легко проскользнула она в салон и неожиданно быстро исчезла, будто никогда ее и не было — растворилась, рассыпалась и исчезла в голубой дымке сорвавшегося с места автомобиля.

«Что это?!!»

И будто не давая опомниться, вникнуть в суть самого вопроса, тут же пришел ответ: «Любовь!»

То самое, неизвестно откуда возникающее чувство, от появления которого из семи миллиардов человек, проживающих на Земле, желанным и единственным становится только один.

Она исчезла, уехала — ее не было перед глазами, но я физически ощущал ее присутствие.

Казалось, это невидимые токи, неизвестные вибрирующие струны через время и пространство протянувшиеся к ней, не давали ей исчезнуть и ускользнуть. Сознание будто зависло, а мысли туго переплелись, сплавились и спрессовались в один, заполнивший мой разум, конгломерат — мысль о ней.

«Как же это так?» — думал я.

Еще вчера незнакомый человек, который жил, дышал, ходил по тем же улицам, что и я, о существовании которого я даже не догадывался, ровно через сутки заполнил мой разум и душу без остатка?

Я не святой — после женитьбы у меня, естественно, были увлечения, но в их основе всегда лежала страсть и плотские желания.

Новое нахлынувшее чувство было иным — это был чистый, наполненный духовной и трогательной нежностью поток любви с девственной, лишенной чувственного подтекста страстью. Наверное, так любят не существующее в реальной жизни совершенство — тот самый женский образ, который обычно рисует мужская фантазия, заставляя его снова и снова ошибаться. Конечно, это было откровенное безумие! Но самое интересное, я осознавал это, но ничего не делал, а вернее, не хотел делать, умышленно все глубже погружаясь в сладостное нутро накатившегося сумасшествия.

Я ехал по городу, но он уже не воспринимался опустошенным и покинутым. Напротив, каждый дом, каждая улица были пропитаны ею. Это был ее город, воздухом которого она дышала.

Я не знал о ней ничего! Не знал, где она живет! Но от этого город воспринимался еще более целостным.

Машин по-прежнему было мало. Возвращаться домой не хотелось и, пропетляв вначале по улицам — Гончара, Ярославову Валу, затем свернув на Рейтарскую и Стрелецкую, я наконец совершил левый поворот и помчался по Большой Житомирской.

Мне казалось, я сделал это неосознанно, хотя мысленно давно уже находился на улице Мельникова у серого стоящего там здания Института журналистики.

Что я хотел там увидеть?

Этот вопрос был адресован не к разуму, а к помутившемуся сознанию. Захотелось прикоснуться к тому, к чему прикасалась она!

У института я стал притормаживать, но все же проехал мимо.

Чего я хотел? Коснуться дверной ручки, которой она наверняка касалась, или чего-то иного?

А может, мне нужна вовсе не она, а то чувство, внезапно вспыхнувшее во мне и доказывающее, что я еще жив, а вернее, живы эмоции, способные его пробудить? И «время уклоняться от объятий» для меня еще не наступило?! И не она, а я сам, заметив крошечную искорку, пытаюсь раздуть ее до размеров пожара?

Когда-то давно я увидел странную картину. На ней сквозь размывы красок, сквозь череду нечетких линий, будучи единственным светлым пятном, прорывался из ночного мрака и надвигался на зрителя скорый пассажирский поезд. Он то закручивался, то извивался, и шлейф его светящихся окошек терялся где-то вдали. Всматриваясь в картину, можно было заметить, что поезд не едет, а, воспарив над землей, летит в ночном безмолвии. И то, что поначалу воспринималось хаосом сваленных в груду небрежных и нечетких линий, случайно оброненных на холст цветных пятен, неожиданно принимало форму крошечных человеческих фигур, на полном ходу покидавших поезд. Их черные мазки скрючивались, ломались, а затем, ярко вспыхнув, взлетали ввысь и превращались в звезды.

Называлась эта картина «Поезд Жизни».

Я смотрел тогда на нее и думал: «Действительно, ведь мы все пассажиры этого поезда, летящего в никуда. Кто-то только зашел, а кому-то пора на выход. Вот только конечная станция, на которой предстоит покинуть поезд, неизвестна».

Я представил, как все происходит.

…Под шум колес ты крепко уснул.

Вагон мерно, будто колыбель, покачивает. По стенам купе то и дело воровато пробегают ночные тени, а на столе тихо плещется недопитый чай и позвякивает ложечка о край стоящего в мельхиоровом подстаканнике стакана.

Рядом слышится ровное дыхание соседа, а под тобой колеса, наезжая на стыки, ведут беспрестанный счет ускользающих километров.

И кажется, что ты уже не просто спишь, уткнувшись лицом в подушку, а летишь сквозь время и пространство, сквозь ночь и нависшие над головой звезды, и ехать тебе еще так долго.

И когда ты, замотавшись в простыни и свернувшись калачиком, забудешься крепким и беспамятным сном, неожиданно разбудит тебя проводник и, указав в темноту холодной и промозглой ноябрьской ночи, скажет, что этот забытый полустанок в степи и есть твоя конечная станция.

Сияя огнями, поезд умчится, все будет по-прежнему, но теперь без тебя…

Может, именно эти мысли, желание продлить движение вперед и подтолкнули меня к безрассудству. Как еще можно объяснить, что взрослый, видавший виды мужчина в здравом уме и трезвой памяти влюбился, как мальчишка?

Я внезапно вспомнил, как впервые ощутил еще неизвестное и непонятное для меня чувство влюбленности.

Мне было девять лет, и после окончания второго класса родители, по-видимому, не зная, что со мной делать, ведь они планировали ремонт, отправили меня в пионерский лагерь.

В отряде я был самым маленьким, так как туда начинали принимать только с десятилетнего возраста. Но отец, видимо, с кем-то договорился, и в графе «возраст» мне был добавлен один год.

Как тогда я ему радовался!

И только спустя много лет понял, что, лишенный тогда родительской опеки и предоставленный самому себе, я повзрослел не на один год, а гораздо набольше.

В нашем отряде, состоящем из мальчишек и девчонок, заметно выделялась одна девочка. Звали ее Маша.

Красивая, немного заносчивая, с огромными белыми бантами на голове, она всегда находилась в центре внимания. Маша была лидером среди девчонок, а мальчишки, выделив ее из остальных, были поголовно в неё влюблены.

Она, видимо, прекрасно понимала это и никому не отдавала предпочтения.

Я же был в стороне от кипящих страстей, во-первых, в силу своего возраста, а во-вторых, уж слишком недоступна была, как мне казалось, эта девочка.

И все же я, конечно же, ей симпатизировал.

Мне нравились ее белые банты, вплетенные в тугие косы.

«Как она это делает?» — думал я.

Нравилось, как она танцевала — легко и непринужденно, а еще пела — всегда почему-то с налетом легкой грусти.

И хотя она одевалась так же, как все девчонки в отряде — в форменную голубую рубашку, синюю юбку и пилотку на голове, эта форма смотрелась на ней как-то по-особенному — красиво и аккуратно.

Только потом я узнал, что у девочек, занимающихся танцами, вырабатывается особая походка, меняется осанка, и самая банальная одежда смотрится на них изысканно и элегантно.

А тогда я просто, ни о чем не думая и не сильно придавая этому значения, невольно любовался тем, как она медленно шествовала по лагерным лесным дорожкам, держа в руках розовый жестяной баульчик — страшно модный и желанный тогда атрибут всех девчонок, куда они складывали самое ценное — цветные стеклышки.

Мальчишки, влюбленные в нее, то и дело дарили ей разноцветные стекляшки.

И однажды на берегу реки среди прибрежных камней я нашел то самое сокровище, которое, по моему мнению, должно было тут же сразить ее наповал.

Это был невероятно красивый окатыш оранжево-желтого стекла.

Глядя на него даже в хмурую и пасмурную погоду, казалось, что солнце продолжает светить, что часть его лучей, проникнув в камень, освещают его изнутри.

Я уже было хотел преподнести ей это «сокровище», но при виде ее, оживленно беседующей с другими девчонками, меня неожиданно охватили волнение и робость.

Я не понимал, что происходит, — с любой из них я мог запросто заговорить. Мало того, всегда относился к девчонкам снисходительно и смотрел на них свысока, мол, что они понимают? И вдруг эта Маша! Я крепко сжал в кулаке свой подарок и прошел мимо.

Она даже не глянула в мою сторону.

Меня охватило чувство, очень похожее на зубную боль, такое же мучительно болезненное и одновременно сладостное, какое бывает при расшатывании молочных зубов. Эта боль изматывала, мешала готовить домашнее задание, но как только она стихала, палец сам тянулся к больному зубу и начинал его расшатывать. Так и я — снова и снова пытаясь вручить подарок, натыкался на ее равнодушный и безучастный взгляд.

К концу подходила смена, все были задействованы в подготовке отчетного концерта и большого пионерского костра.

Мне, как и другим, не участвовавшим в выступлениях, поручили собирать хворост.

Углубившись в лес, я не сразу расслышал свою фамилию и требование пионервожатого, как можно скорее явиться на репетицию концерта. Оказалось, что мальчик, игравший роль медведя, заболел, и срочно требовалась замена — выбор пал на меня.

Роль была простой — надо было низким голосом произнести несколько фраз, а затем по-медвежьи неуклюже станцевать нехитрый танец.

Но танцевать предстояло с Машей! С той самой Машей, чье реальное имя совпало со сценическим!

Наступил день концерта, съехались родители. Приехали и мои, которых я очень ждал и по которым ужасно соскучился.

Но теперь все мои мысли были о ней. Она была рядом, и от этой близости круʹгом шла голова.

Объявили наш номер. Занавес открылся, и я увидел сотни обращенных в нашу сторону глаз.

От этого я так растерялся, что напрочь забыл весь текст.

Маша что-то бойко говорила, обращаясь ко мне, а я продолжал молчать.

Пауза затягивалась, она была уже готова вот-вот перейти в позорное фиаско — в смех и улюлюканье толпы, но я вдруг ощутил прикосновение.

Её ладонь, а затем пальцы, переплетаясь с моими, мягко сдавили мне руку.

Ток, пробежавший по телу, тут же вернул мне дар речи.

Громко зарычав, я без запинки выдал весь текст, а затем лихо, несмотря на свою косолапость, сплясал танец медведя.

А рядом все это время кружила в танце она.

Я, не отрываясь, смотрел в ее озорные смеющиеся глаза.

Поздно вечером, когда уже взошла луна и на светлом июньском небе стали проступать первые звезды, разожгли костер.

Языки пламени взлетали ввысь и рассыпались высоко в небе фейерверком улетающих к звездам огненных искр.

В этих огненных всполохах я увидел Машу.

Ярко вспыхивая в потоках желтого и оранжевого свечения, она выглядела так, будто я смотрел на нее сквозь то самое стеклышко, которое так и не подарил.

Я не смог этого сделать и в последний вечер, она постоянно находилась рядом со своими родителями.

И когда настала ночь, лежа в постели, я корил себя за то, что не использовал последний шанс — утром Маша уезжала.

Когда все уснули, я поднялся с кровати и направился к ее домику, стоящему под огромными темными елями.

Дверь громко скрипнула. От страха быть обнаруженным я почувствовал, как сердце забилось прямо у меня в горле.

Я сразу ее увидел. Кровать и вся она были залиты лунным светом.

Волосы, свободные от бантов, раскинулись по всей подушке, а рука, которая совсем недавно сжимала мою, безвольно теперь лежала поверх одеяла.

Я осторожно положил свой подарок в изголовье, и он блеснул огненно-желтым огнем.

Меня охватила такая нежность, такая любовь к этой девочке (а я уже нисколько не сомневался, что это была именно любовь), так захотелось вновь ощутить тот прежний пережитый удар током, что, наклонившись над ней, вдыхая и ощущая ее горячее дыхание, я коснулся ее губ своими губами. Она во сне вздрогнула, а затем улыбнулась.

Наверняка ей приснилось что-то очень хорошее.

Утром она уехала, и эту девочку я никогда больше не видел.

Прошло пять лет. Мне четырнадцать — время тревог и смутных ожиданий, время идентификации и поиска координат собственного местопребывания в огромном и незнакомом для меня мире взрослых.

К этому времени в глубинах собственного «Я» что-то произошло.

Биологические часы, отбив положенное число раз, запустили сложный и неведомый для меня механизм — как в курантах. Помимо моей воли, внутри организма закипела работа. День и ночь там что-то строилось и перестраивалось, одно появлялось, а другое навсегда исчезало.

Я вытянулся, у меня огрубел голос, появилась растительность в совершенно неожиданных местах, а с нею и жаркие смутные сновидения.

Я был прежним, но совершенно другим.

Этот сложный временной период был усугублен переездом нашей семьи в другой город.

По-живому рвались связи — навсегда исчезало то, что было бесконечно дорого — запах родного дома, детские привязанности и друзья.

Предчувствуя разлуку, предстоящее одиночество, будто моделируя ситуацию, я стал подолгу оставаться наедине с собой.

Догорающий день, мягкие надвигающиеся сумерки — все то, что осталось от только что умершего и исчезнувшего на моих глазах дня, так мучило и тревожило, так совпадало с моим душевным состоянием, что неосознанно, будто сомнамбула, я стал бесцельно бродить по засыпающим улицам, прислушиваться к звукам и ловить, будто желая впитать и навсегда запомнить мимолетный и ускользающий дух навсегда покидаемого мною города.

Когда же зацвели сады, и над городом нависла огромная луна, я и вовсе заболел.

Лунное серебряное свечение, проникавшее повсюду, не давало уснуть. Оно будоражило и тревожило, как всегда тревожит умалишенных и душевно больных. Ведь лишившись разума, словно защитной оболочки, и способности критически мыслить, их мозг, оголенный и беззащитный, наиболее подвержен воздействию этого света. Из глубин их подсознания всплывают сгустки темноты и далекий еле уловимый шепот давно умерших предков, чьи бестелесные призрачные тени оживают и, слившись с чернотой ночи, пугая, возникают то тут то там — призывая покинуть этот мир и улететь далеко по серебряным льющимся с неба струнам к самой Луне, тем самым темным пятнам на ее поверхности, где их давно уже ждут, к их самому последнему и вечному пристанищу.

Так же и я бродил в лунном свете, вдыхая пыльцу и аромат цветущих яблонь, сливовых и грушевых деревьев, росших повсюду в многочисленных садах небольшого, но такого уютного и родного города.

И когда обрушился майский ливень, я не убежал, не спрятался от его вездесущих струй, а напротив, будто желая в них раствориться, стать частичкой окружающего мира, подставил лицо дождю, в каплях которого сияло, струилось, стекало и переливалось по моему телу жидкое лунное серебро.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

С мокрой свежей майской листвы стекала вода. Я стоял под огромным каштаном, наблюдая за тем, как его остроконечные белоснежные с розоватыми прожилками разбросанные повсюду соцветья, встрепенувшись от ночного ветра, сбрасывают лишнюю влагу на пятипалые резные чуть дрожащие листья. Как по их разветвленным бороздкам, будто по каналам, скапливаясь в углублениях, вначале тонкими струйками, а затем крупными тяжелыми каплями струится, стекает и опадает на землю дождевая вода. Этот звук я принял вначале за звук капели, за ночной шепот или шелест светлого и теплого майского ливня, но потом вдруг понял, что это музыка и льется она из настежь открытой балконной двери со второго этажа дома напротив, под окнами которого и рос этот самый каштан.

Легкая кружевная занавеска, теребимая ночным ветром, то усиливала, то приглушала незнакомую мелодию. Кто-то играл на фортепьяно. И эти звуки, выпорхнув на свободу, вырвавшись из застенок тесной квартиры, так органично слились, перепутались и растеклись повсюду, что казалось, это не человек, а сама природа вздумала играть на струнах стекающего с крыш дождя. Переливы лунного света, в котором запуталась мелодия, опадающие лепестки соцветий каштана и стекающая дождевая вода по моим щекам, ставшая отчего-то горячей и соленой, так взволновали и сдавили горло, что я содрогнулся от накатившегося внезапно рыдания.

Мне было стыдно, я пытался сдержаться, но звуки музыки, проникая все глубже, находили какие-то изъяны в еще не окрепшей, не заскорузлой и беззащитной душе.

Кто-то, безошибочно нажимая на невидимые клавиши, заставлял меня сопереживать, волноваться и трепетать от каждого сорвавшегося звука. Казалось, что чьи-то руки скользят уже не по клавиатуре, а касаясь век и губ, ночным ветром пробегают по моему телу, заставляя глубоко и жарко при этом дышать.

Мелодия повторялась вновь и вновь. Кто-то наверняка оттачивал игру.

Я пытался представить ту девушку, нисколько не сомневаясь, что играла именно «Она».

«Как она выглядит?» — думал я.

«Как удалось ей найти, нащупать и проникнуть в самые потаенные уголки моей души?»

«Что это за мелодия?»

«Кто ее сочинил?»

Но самое главное — я проникся такой нежностью, такой трепетной любовью к девушке, не видя, не зная ни ее имени, не ее самой, что она стала для меня той самой мелодией, которую исполняла.

— Тома! Хватит играть! Весь дом разбудишь! — услышал я скрипучий женский голос.

Теперь я знал ее имя.

А вскоре узнал, как называлась та самая мелодия — ноктюрн до диез минор Фридерика Шопена.

Вот только ту девушку я так и не увидел.

Мне вдруг стало страшно разочароваться. Захотелось, чтобы тот образ, навеянный луной и майским ливнем, навсегда остался в музыке Шопена, которую я впервые услышал под ее балконом под цветущим каштаном и развевающейся на ветру кружевной занавесью.

Так и продолжает она жить во мне — неведомая, незнакомая, но такая желанная.

Спустя годы появилась Тоня и исчезнувший остров Антонины Спасительницы.

А потом Канны и Аллея звезд, по которой неспешно в легком бело-голубом ситцевом платье навстречу мне шла Лена.

И наконец неожиданно, неизвестно откуда возникла Инна, о существовании которой я даже не подозревал всего сутки назад.

Четыре женщины, девушки, девочки. Много это или мало?

С каждой из них связаны целые фрагменты моей жизни. Вернее, даже не фрагменты или отдельные эпизоды, а полноценно прожитые жизни.

Ведь если задуматься, человек проживает не одну, а множество жизней.

Я умирал и вновь рождался, становился другим, но при этом всегда оставался самим собой.

Конечно, в моей жизни были и другие женщины, но они так глубоко не проникли в душу, не оставили там своего следа, хотя каждой из них я по-своему благодарен за тот взрыв первобытной радости и приобретенного опыта, позволившего лучше познать себя, их, да и весь окружающий мир в целом.

Остаток субботы и воскресенье прошли как в тумане — ведь я жил уже пятницей и предстоящей встречей.

В понедельник, вконец измученный одним и тем же, вновь и вновь повторяющимся сном, я проснулся очень рано, как только забрезжил рассвет.

Всю ночь я повторял ее имя, будто пробуя на вкус или раскладывая на ноты, прислушивался к мелодике его звучания.

Поначалу оно возникало робко, будто ниоткуда — тихой едва слышимой буквой «И».

Потом этот звук нарастал. Заполнял все пространство.

Вливался в каждую мою клетку.

А затем неожиданно взрывал мозг и терпким навязчивым вкусом двойной «НН» прилипал к нёбу. Мешал дышать и доводил до удушья.

А потом внезапно исчезал.

Вначале удивленной и растерянной «А».

А затем исступленным, отчаянным и болезненным криком — потери чего-то бесконечно дорогого, близкого и любимого: «А-А-А»

«ИННА».

* * *

Первым, кого я увидел в клинике, был Генка.

— Да! — протянул он с ухмылкой, — судя по твоему потрепанному виду, оттянулся ты по полной!

— Ничего подобного! Просто спал хреново, бессонница мучила. Ты лучше скажи, что такое «Black Tie?»

— А на хрена это тебе?!

— Ты же сам подослал ко мне корреспондента, — замялся я. — Вот, приглашают теперь на празднование юбилея журнала, а там написано это дурацкое слово.

— А-а, — протянул он. — Ну как тебе та девочка! Не из-за неё ты сегодня всю ночь не спал?!

Но, заметив, как округлились мои глаза, тут же пошел на попятную:

— Шутка! Обычная шутка! Надеюсь, ты не разучился их еще понимать? — И хихикая, добавил: — Ромео.

— Так, Генка! Или ты говоришь, что это означает, или проваливай ко всем чертям со своими идиотскими шуточками!

— «Дресс код»! — смиренно произнес он. — Только для мужчин! Это означает, что на свидание со своей «Джульеттой» тебе следует явиться в смокинге или в военном мундире, если ты, конечно, военный. В каком ты веке живешь, Серега?! Такие вопросы задают сейчас «Google» — коллективному разуму! Он все знает! Там, кстати, и смокинг можешь найти напрокат. Ты лучше скажи: нашу клинику перед ней не опозорил?

— Представил в лучшем виде.

* * *

Во вторник я сделал операцию Лидии Георгиевне, или просто Лиде, как она настаивала. Прошла она удачно. Пациентка много шутила и крыла почем свет своего мужа, а с ним и всех длинноногих девиц.

А я поймал себя на том, что уже не разделяю ее позиций. Мало того, часть ее язвительных высказываний стал невольно примерять на себя. Только тут дошло, с чем придется столкнуться, узнай о моем помешательстве родные, близкие и друзья.

Нет, Ленка, конечно же, не такая. Она замкнется в себе и не проронит ни слезинки.

Но это еще хуже. А дети?

«Все! Все!» — гнал я от себя эти мысли.

И когда зазвонил телефон и на экране высветилось — «Юрка», я ужасно обрадовался этому звонку, не совсем, правда, понимая, что он пытается втолковать мне срывающимся голосом.

— Влезли ко мне! — дошли наконец его слова.

— Что значит влезли?!

— Воры ночью через окно!

— А вы где были?!

— Мои в Крым уехали — я же тебе говорил! Ну, а я… — сделал он паузу, — загулял немного. Приезжаю, в доме бардак, все побито, а в гостиной куча дерьма — насрали, твари, прямо на персидский ковер!!!

— А охрана?!

— Какая на х..й охрана?!! Спали в своей сторожке! Ничего не слышали!

— Много пропало?

— Ничего не взяли.

— Это как?

— Я же говорю побили только все!

— Может, хулиганы?

— Возможно! Только в поселке шесть домов так растрощили! Милиции понаехало! Люди в штатском бегают! Рассмотрели в этом форму социального протеста! Представляешь?! Все же понимают — заборы в случае чего никого не спасут!

— Юрка, может, помощь какая нужна?

— Серый, ты давно в своем доме был?

— Недели две назад. А что?

— Сигнализацию уже установил?

— Нет! Там же охрана есть!

— А у меня, что, не было?

— Ну?! — не понял я.

— Давай вместе установим! Я уже фирму нашел! Если будет два объекта — они скидку 20% дадут.

— А как она будет работать? — удивился я. — На пульт вывести ее нельзя — далеко от города.

— Ты о 3G камерах что-нибудь слышал?

— Нет.

— Если их установить — никой пульт не нужен! В режиме «online» из любой точки земного шара сможешь наблюдать за своим домом. И надумай какая-нибудь падла к тебе влезть, они сразу сработают и передадут видеосигнал на твой мобильный. Ну а дальше — дело техники! Звони в милицию или буди охрану!

— Хорошо! — согласился я, прекрасно понимая, что затея сама по себе глупая, но если Юрка в этом видит помощь — так тому и быть.

— Юрка, а если я передам тебе ключи и деньги, и ты сам все этим ребятам покажешь? У меня работы по горло! — Мне так не хотелось ехать за город и торчать там полдня.

— Хорошо! Вечером заеду! Как, кстати, часы, идут?

— Идут, — взглянув на «Cartier» («Командирские» остались дома), сказал я и тут же подумал: «Как быстро улетучилось ощущение «Космоса» и течения времени в нем».

Я вновь не чувствовал того, что Земля летит со скоростью 30 километров в секунду и что на Солнце за эту же секунду сгорело уже 4 миллиона тонн водорода.

Мои мысли теперь были только о Ней, но к ним вскоре неожиданно и тревожно добавилась другая: «Где найти смокинг?»

Да и Юркины проблемы ушли на второй план.

Наши дома находились недалеко — в соседних коттеджных городках. Свой я построил раньше, радовался ему поначалу. Все воплощал детские мечты — материализовал завораживающие когда-то слова «мезонин», «мансарда», «камин», «библиотека», «столовая» и «флигель». А потом внезапно к нему охладел, стал реже бывать. Да и дети, став старше, изнывая от деревенской тишины, рвались в город. Чаще бывала Ленка, да и то, чтобы только полить или подрезать розы.

Вечером за деньгами и ключами заехал Юрка.

Он был расстроен:

— Представляешь! Кто-то настучал моей, что я дома не ночевал!

— Так скажи, что был у меня! К тому же Ленки нет!

Он схватился за голову:

— Как я сам не догадался?! Прикроешь?!

— Первый раз, что ли? — крепко пожал я ему на прощание руку.

* * *

Интернет действительно пестрил множеством предложений. Мне и в голову не приходило, что тема «смокинга» настолько актуальна в наше время. Из большинства я выбрал фирму с благозвучным, как мне показалось, названием: «Джентльмен». И тут же набрал номер указанного на сайте телефона.

— Рад вашему звонку! Что пожелаете? — услышал я незнакомый вкрадчивый голос.

Он прозвучал неожиданно — сразу же, при нажатии последней цифры. Я даже растерялся, словно со мной заговорил тот самый джинн из кувшина.

Голос не был заискивающим, скорее, в нем чувствовалось живое участие. Это подкупило и внушило доверие.

— Мне нужен смокинг напрокат, — делая ударение на слове «смокинг», уверенным голосом сказал я, одновременно прислушиваясь к мелодике звучания собственного тембра и осознавая, что произношу не просто текст из какой-нибудь книги, а реально — лично для себя, заказываю этот костюм.

— Цвет, фасон? Однобортный, двубортный? На двух, четырех или шести пуговицах? Ворот — полукруглый шалькой, «рыбий рот» или английский классический?

— Что?! — опешил я, — А они что, разные бывают?

— Вы не волнуйтесь! Мы подберем любой, если вы найдете время и соблаговолите к нам приехать.

«Соблаговолите» — я вообще впервые в реальной жизни слышал это слово. Это сразу обезоружило, лишило инициативы и одновременно, как муху, погрузило в сладкий и липкий сироп.

— Где вы находитесь? — спросил я.

* * *

В лабиринтах Подола я не сразу нашел указанный дом.

Когда дверь приоткрылась, я увидел маленького, будто гном, человека.

Его губы тут же растянулись в улыбке.

— Здравствуйте! — слегка картавя, произнес он. — Как хорошо, что именно ко мне вы приехали! Не пожалеете!

Его глазки тем временем быстро по мне бегали, оценивая не столько физические параметры, сколько мое финансовое состояние и тут же просчитывали ту его долю, с которой, по его мнению, я был бы готов безболезненно расстаться.

Оставшись, видимо, довольным произведенными замерами, он протянул свою пухлую руку:

— Яков Израйлович Каплер — потомственный портной — дальний родственник того самого Якова Нафталиевича Каплера, что держал когда-то магазин в старом Пассаже и организовал в 1909 году «1-е Киевское Общество Закройщиков». Слышали об этом?!

— Нет, — пожал я плечами.

— Неудивительно — это было так давно! Но вы должны знать его сына! Его знал весь Союз — Алексея Каплера! У него был еще роман с дочкой Сталина — Светланой Аллилуевой. Вспомнили?! И после лагерей он вел «Кинопанораму», — пытливо посмотрел он мне в глаза.

И хотя из ведущих я помнил только Эльдара Рязанова, для чего-то утвердительно хмыкнул.

— Проходите! Проходите… — сделал он короткую паузу и вопросительно посмотрел на меня.

— Сергей Ильич! — поспешно представился я.

— Проходите, дорогой мой Сергей Ильич! Располагайтесь! Чай? Кофэ? А может, румочку коньяка?

— Спасибо! Не беспокойтесь!

«В советское время, здесь, видимо, находилось небольшое ателье, а позже его владельцем стал этот человек, — подумал я. — А может, наоборот, вернул себе то, что принадлежало раньше его семье. Он ведь потомственный портной, а мастерская располагалась в старинном купеческом районе».

Каплер словно прочитал мои мысли:

— Это ателье — собственность моего дедушки. Я его выкупил и восстановил. Не поверите! Вернулся ради этого из Израиля! Все туда — а я назад! Сумасшедший! — говорят все мои родственники. Наверное, это так!

В просторной комнате с высокими потолками повсюду стояли манекены. Одни во фраках, другие в смокингах, длинных до пят пальто или элегантных вечерних костюмах.

Вдоль стен до самого лепного фриза возвышались застекленные резные шкафы из красного дерева. На их полках лежали рулоны с тканью, коробки с обувью, тускло мерцали благородным шелком галстуки и бабочки, белели стопки туго накрахмаленных сорочек и поблескивали лаком ценных пород дерева всевозможные трости.

На стенах, обтянутых темно-зелеными шпалерами с золотым едва заметным подпалом, висели, чередуясь с лекалами, старинные в массивных рамах картины. Тематика их была одна и та же — блистательные кавалеры в смокингах или во фраках с обязательными цилиндрами на головах среди блистательных дам — на балу, светских раутах или скачках.

Я будто попал в музей. Бархатные тяжелые шторы, сквозь которые едва проникал дневной свет, только усиливали это ощущение.

Пройдясь вдоль манекенов, я остановился у одного.

Облачен он был в строгий черный смокинг. Добротная — угольного оттенка матовая ткань, тусклый отлив шелка на лацканах, черный жилет и точно такая же бабочка, какая была у меня когда-то на теплоходе.

— Вот этот мне подходит! — сказал я.

— Многоуважаемый Сергей Ильич! А для каких целей вам нужен этот костюм? Поверьте, я не из любопытства спрашиваю. А для того, чтобы предложить вам что-то стоящее и соответствующее случаю!

«Началось, — подумал я. — Цену будет сейчас себе набивать, для этого и картины по стенам развесил».

— Прием по случаю юбилея одной организации, — после небольшой паузы с неохотой ответил я.

— И ви в числе приглашенных?

— Естественно.

— Дело в том, дорогой мой Сергей Ильич, что этот костюм, или «смокинг», ко многому обязывает. Надевая его, вы невольно изменяете или подчеркиваете свой личный статус. И ошибиться тут никак нельзя! Знаете: «От великого до смешного — всего один шаг!» Этот костюм, который вы выбрали для званого вечера, на самом деле костюм официанта или музыканта. Вот смотрите: одна маленькая деталь — цвет жилета. Если он будет такого же цвета — черный, как и весь костюм, — вас могут ошибочно принять за обслуживающий персонал. А если вы с дамой!!! Представляете, какой может выйти из этого конфуз!!! В приглашении были какие-нибудь оговорки?

— Ну, да! Дресс-код! Вернее… Ну как его? — я никак не мог вспомнить это иностранное слово. — А что, это тоже имеет значение?!

— Конечно!!! К примеру, к смокингу полагается широкая атласная лента, или камербанд, и цвет ее обязательно должен совпадать с цветом бабочки. Правильные цвета, согласно английской традиции: черный, темно-синий, винный или белый. Допустимы также лиловые и пурпурные цвета, но в приглашении в таком случае будет написано: «Semiformal, black tie optional», или «cocktail». Есть еще «White tie», но это касается этикета ношения фрака.

— «Black Tie!» — вспомнил я.

— Вот видите!!! — обрадовался он. — У вас классический вариант! Кстати!!! К нему я могу предложить сорочку из тончайшего батиста из ателье, которому отдает предпочтение сам герцог Эдинбургский — принц Филипп!

Заметив, как округлились мои глаза, он тут же спросил:

— Ви в курсе, что обычная рубашка к смокингу не подходит?

— Да, — неуверенно ответил я.

— Скажите честно, вам надо произвести впечатление? Или просто так — поставить галочку?

— Скорее первое, — нехотя произнес я, поражаясь его способности выуживать информацию.

— Тогда можете быть спокойны, Яков Израйлович не позволит вам явиться на званый вечер в туфлях из страусиной кожи, — явно намекая на конфуз, случившийся когда-то с нашим президентом, сказал он.

— Это дама? — заглянул он пытливо в глаза.

— Да, — ответил я после небольшой паузы.

— Тогда и речи не может быть о прокатном смокинге! Только шить!!!

— Как шить?! — опешил я.

— Да так! Поверьте, опытный взгляд сразу заметит подвох. Как бы я его не подгонял, все равно будет видно, что он с чужого плеча!

— Вам это надо?! А вы успеете? Сегодня же среда, а мне надо на пятницу!

— Ви куда пришли, молодой человек? Я же вам сказал — я потомственный портной. А семейство Каплеров никогда и никого не подводило!

Я вспомнил ЕЁ в безупречном, темно-синем с золотыми всполохами молний в отделке костюме:

— Хорошо!

— А я в вас не ошибся! — удовлетворенно потирая пухлые руки, воскликнул он. — Ви произведете фурор! Весь Киев будет любоваться вами! А теперь я вам что-то покажу!

И подлетев к одному из шкафов, Каплер распахнул дверцу:

— Смотрите! — указал он на коробки, сделанные в виде старинных фолиантов с золотым тиснением растительного орнамента на корешках и львом с открытой пастью, буквой «S» и короной на обложке, под которым размашисто было начерчено: «SCABAL». — Это же настоящее сокровище!

— Что это?! — уставился я на них.

— Это самая лучшая и дорогая ткань на планете! — воскликнул он. — В структуре ее нитей находится настоящая бриллиантовая крошка! Это «Diamond Chip» — Super 250! — настоящий шедевр!

У меня перехватило горло, появилось желание тут же прекратить эту дурацкую затею.

Но его слова, странным образом увязавшие костюмную ткань с «планетой», неожиданно на меня возымели действие.

«Как это так? — думал я. — Если она лучшая на Земле, то выходит, и лучшая в Галактике, а может, даже во всей Вселенной?»

И хотя я понимал, что эти рассуждения по своей сути — идиотские, сделать с собой уже ничего не мог. Мысль о том, что я явлюсь перед ней в смокинге из самой лучшей в мире ткани, заслонила все остальные.

А портной, будто не замечая моих сомнений, уже доставал ткань из коробки и бережно раскладывал ее на раскроечном столе.

Черная, будто южное ночное бархатное небо, с едва заметным вкраплением мерцающих звезд, ткань растеклась по столу.

— Ви только потрогайте! — лилейным голосом пропел Яков Израйлович и нежно, будто касаясь женского тела, кончиками пальцев провел по материи. — Изумительно!

Я проделал тоже самое: «Ткань как ткань — только очень тонкая»

— Ви знаете, что скрывается за индексом «Super 250»?

— Яков Израйлович, если честно, я абсолютно не разбираюсь в портняжном искусстве, и вы об этом наверняка давно догадались!

— Но ви же не обидитесь, если я немножко расскажу вам об этом?

— Я буду только рад.

— Так вот — цифра 250 означает, что из килограмма высочайшего качества шерсти получают нить длиной в 250 километров! Можете себе представить?!

— Может, все-таки метров? — усомнился я.

— Нет, дорогой Сергей Ильич! Именно километров! Отсюда и цена!

Я вновь потрогал ткань. На этот раз она показалась мне мягче и тоньше.

— Да! — протянул я многозначительно.

А Яков Израйлович все продолжал меня просвещать:

— Вы только представьте — толщина человеческого волоса — 80 микрон, а диаметр нитей в этой ткани — 12 микрон!

— Ну а насчет бриллиантов? Это шутка!

— Какие шутки, Сергей Ильич! Грегор Тиссен — владелец фабрики, самолично закупает лучшие бриллианты в Антверпене, где их потом размалывают в порошок и вплетают в нити. Вот откуда этот удивительный отлив!

Он взмахнул тканью, и она, будто иней в морозную лунную ночь, сверкнула искорками синих, красных и золотых огней.

— Эта фабрика выпускает ткани с золотой и платиновой нитью, но самая удивительная, — он опять метнулся к шкафу и выхватил оттуда коробку небесной голубизны с таким же золотым тиснением и логотипом льва на обложке, — ви только взгляните! «Lapis Lazuli»!!!

Широкой лентой, будто струя воды, оттуда потекла тончайшая ткань удивительно красивого голубого цвета.

— После смокинга я обязательно сошью из нее вам костюм! В нее вкраплен лазурит! Это не только удивительно красивый и драгоценный камень, он обладает лечебными свойствами: снимает головную боль, повышает иммунитет. А главное, — перешел он на шепот, — замедляет старение!!! Ви поняли?!!

— Давайте с одним закончим! — произнес я, никак не решаясь спросить, сколько стоит эта самая лучшая в мире ткань.

— Значит, останавливаемся на «Diamond Chip»? — подытожил портной больше для проформы, прекрасно понимая, что отказа уже не последует.

— Да, — неуверенно произнес я.

— На лацканы, обшивку пуговиц и лампасы я предлагаю взять лионский шелк ручной работы! Поверьте, это экстракласс!

— Вам виднее, — отозвался я.

— А как насчет сорочки? Решились? Ви только посмотрите на этот шов! Какая безупречная строчка! А как выкроен воротник? А двойные манжеты? Это же Лувр и Эрмитаж, вместе взятые!! Я уже молчу о пуговицах! Это же настоящий речной жемчуг!!!

Сопротивляться было бесполезно.

Какой смысл дергаться, если наживка заглочена и крючок мертвой хваткой уже впился в горло:

— Хорошо, — ответил я.

Но он и не думал отставать:

— А обувь? Под смокинг положены особые туфли! Ви знаете, что они должны быть на тончайшей подошве и очень низком каблуке? И обязательно на шнурках. Блестящие, но, ни в коем случае не лаковые, с немного удлиненным и закругленным носком? Таких ви в Киеве не найдете. А у меня есть! Вот модель «Oxford», — тыча в нос коробку, вновь распалился Каплер.

— А еще носки! Они должны быть непременно шелковыми и очень высокими — нельзя же показывать свои лодыжки на таком ответственном мероприятии! У вас какой размер?

— Двадцать седьмой.

— Очень хорошо! — протянул он мне черную с серебряными лихо закрученными вензелями коробочку.

— А нижнее белье?! У меня для вас есть французское — тончайшей работы!! Леди будет без ума!

— Спасибо! У меня есть.

— А запонки?! Совсем забыл! Видимо, старею! — распахнул он передо мной целый ряд крошечных коробочек, на дне которых матово чернели обрамленные в золото агаты.

— Эти, — ткнул пальцем я в первую же попавшуюся коробочку.

— Хороший выбор! — причмокнул языком Яков Израйлович и, сказав «приступим», набросился на меня с сантиметровой лентой.

Его пальцы, будто пальцы костоправа или остеопата, больно впились в мое тело, исследуя на прочность каждый его костный выступ, сочленение и впадину. При этом он закатывал глаза, что-то про себя шептал, будто производил в уме сложнейшие математические вычисления, а потом внезапно срывался и быстро записывал в огромной книге, больше похожей на амбарную, какие-то длинные и замысловатые формулы.

Я вспомнил, как последний раз шил себе костюм.

Это было давно — я заканчивал тогда десятый класс.

Забежав в ближайшее ателье, над входом которого красовалась вывеска «Ателье мод», я попал в довольно просторное помещение, где меня ожидала огромная очередь.

Я честно ее отстоял, и меня пригласили в комнату поменьше.

Там, занимая буквально все пространство, стоял огромный раскроечный стол. На столешнице, обтянутой темным сукном, лежали куски исписанного мела, портновские ножницы, обрезки всевозможных тканей, а пол сплошь был усеян клочьями ватина, лоскутами подкладочной ткани и обрывками ниток.

Дверь в соседнее помещение была приоткрыта. Оттуда доносился шум швейных машин и веселый хохот молоденьких швей. В основном это были деревенские девушки, в поисках лучшей доли приехавшие в город. Увидев меня, одна из них хихикнула: «Смотрите, какой пионер к нам пришел!» Одной этой фразы было достаточно, чтобы остальные прыснули от смеха. Я невольно покраснел. Им ведь нужен был повод для шуток, и он, в силу их молодости и беззаботности, всегда без труда находился.

— Что, юноша, будем шить? — устало, не обращая внимания на веселье вокруг, спросил меня закройщик, облаченный в черный сатиновый фартук и такие же, пузырившиеся на локтях, нарукавники.

— Выпускной костюм.

— Ткань уже выбрали? — ткнул он пальцем в груду рулонов угрюмых расцветок.

— Вот эту серую.

В отличие от остальных, пропитанных полной безнадегой, эта серая, будто дождливое утро, ткань внушала хоть какой-то да оптимизм, ведь впереди ожидался день, и он не обязательно должен быть такой же слякотный.

— А почему не бостон? — спросил он, сделав ударение на втором слоге, как это делало большинство граждан Советского Союза, видимо, не иначе как с идеологической точки зрения — навсегда позабыть империалистический источник появления этой ткани — американский город Boston.

— Она слишком толстая, — не найдя что ответить, сказал я.

Не вытирая рук от мела, закройщик неспешно произвел замеры: объем груди, талии, бедер. Затем измерил длину рук и ног. А потом эти цифры быстро записал в журнал.

Я тогда еще поразился: «Какая память — столько цифр держать в голове!»

— Какой фасон?

— Накладные округлые карманы, широкие простроченные борта и брюки на бедрах, — выпалил я.

Такую модель, модную тогда, шил весь класс. Да что там класс! Вся школа, а вернее, все школы Советского Союза.

— Ширинка на пуговицах или на молнии?

— Молнии! — я протянул синего цвета молнию.

Ни серой, ни черной в период тотального дефицита найти не удалось.

— Сойдет, — равнодушно сказал он.

— А когда вы сошьете?

— Через неделю примерка! Всего их будет три. Костюм будет готов через месяц, — вынес он приговор не терпящим никаких возражений голосом.

— А раньше никак нельзя? — осторожно спросил я, прикидывая, что дата пошива критически совпадала с днем выпуска.

— Вы что здесь, один? — указал он на очередь в зале.

Я исправно ходил на примерки и наконец получил мешковатый костюм, в котором правый рукав был значительно длиннее левого, а строчка на лацканах напоминала траекторию движения хорошо погулявшего студента.

До середины она шла довольно ровно, но затем внезапно уходила в сторону, а одумавшись, вновь возвращалась на прежнее место, но перед этим резко убегала в противоположную сторону. Нагрудный карман пришит был грубо, видимо, швейная машинка, дав сбой, запнулась на месте и напутала петли ниток в одних и тех же гнездах.

Я был в полном отчаянии — через несколько часов вручение аттестата зрелости!

Закройщик удовлетворенно крякал — видимо, довольный проведенной работой.

На мой вопрос: «Почему один рукав длиннее другого?» он лишь недовольно хмыкнул и тут же прочитал лекцию о том, что по статистике у всего человечества правая рука длиннее левой. Почему у меня по-другому — это вопрос не к нему, а к моим родителям.

Чтобы как-то скрыть этот дефект, весь выпускной вечер мне пришлось кривить спину и максимально вытягивать свою правую руку.

То ли с ателье мне тогда не повезло, то ли с закройщиком, но у стоящих рядом костюмы были без изъянов.

С тех пор я костюмы не шил.

— Чудненько! Чудненько! — пропел Яков Израйлович. — В пятницу после обеда заберете!

— А примерка?! — опешил я.

— Какая примерка?! — воскликнул он. — Вы к кому пришли?! Вы что, забыли? Я потомственный портной! А Каплеры никого и никогда не подводили!

— Хорошо, — неуверенно произнес я. — А стоимость? Вы ничего не сказали?

Он схватил калькулятор и, нажимая, как мне показалось, только на знак умножения, невозмутимо выдал:

— Сто тысяч. Это я вам со скидкой посчитал!

Я остолбенел:

— Чего?!

— Ну конечно же не долларов, не евро и даже не фунтов стерлингов. Гривен! Простых наших отечественных гривен!

Я лихорадочно стал прикидывать сумму, лежавшую у меня на депозите.

— А как ви думали — сколько должен стоить костюм из ткани, которую могут позволить себе только Барак Обама, Тони Блэр и Леонардо Ди Каприо?!

И хотя последнего я явно недолюбливал, слова его окончательно меня добили.

— Хорошо, — обреченно произнес я. — Деньги принесу завтра.

— Зачем завтра? — затягивая потуже петлю взаимных обязательств, спокойным голосом произнес он. — Принесете в пятницу.

* * *

Четверг и половина пятницы прошли в полной прострации.

Я машинально вел прием, на «автопилоте» сделал несколько маммопластик.

В перерывах пил заваренный Юлей тот самый китайский чай и как прежде не находил в нем ничего хорошего.

Приходили ребята из охранной фирмы, они долго копались в моем телефоне, что-то объясняли, но я так ничего и не понял.

Мои мысли были далеко — я снова и снова пытался представить ее и себя рядом с ней.

«Что я ей скажу? И возможно ли это в принципе? Может, это просто иллюзия — и никакого движения с ее стороны навстречу не было? Все это обман — плод моего воображения! Я принял желаемое за действительное! А она на самом деле такая, какой я увидел ее впервые, — холодная и бесчувственная!»

«Нет! Нет!» — отвечал я сам себе, вспоминая ее лучистый взгляд и фразу: «До встречи!»

Сколько трогательной нежности было заложено в ней!

Даже если я буду смешон, какая, в принципе, разница! Разве в состоянии я остановить то, что неумолимо надвигалось на меня. Как локомотив, как жернова или пресс, наматывая мышцы, разрывая нервы и перемалывая кости, он вплотную подобрался к моему затухающему разуму, а тот, тревожно пульсируя, прежде чем навсегда потухнуть, подавал последние сигналы «SOS».

Из забытья вырвал звонок мобильного.

Звонил Яков Израйлович:

— Ви хорошо спали? — неожиданно прозвучал его голос.

— Что? — не понял я. — «Неужели смокинг испортил?»

«Вот как неожиданно все может расстроиться», — со свалившимся ниоткуда облегчением подумал я, — на часах было 15.30.

Но вслух произнес:

— А почему вы спрашиваете?

— Хочу узнать, как ви мне доверяете.

— Спал нормально, — соврал я.

— Вот видите! Я же говорил — ви сделали правильный выбор! Ваш костюм готов, можете забирать!

* * *

Смокинг сидел как влитой. У меня даже изменилась осанка — расправились плечи, выпрямилась спина, а голова горделиво запрокинулась назад, отчего окружающее стало восприниматься ниже обычного и я невольно стал смотреть на все свысока.

Действительно этот костюм не только ко многому обязывал, он менял под себя его обладателя.

Яков Израйлович юлой крутился вокруг. Он то щурил глаза, то надолго замирал в позе роденовского «Мыслителя», то вдруг бережно проводил рукой по шелковому полю лацканов, словно намереваясь стряхнуть с них несуществующие пылинки.

Он был явно доволен собой и уже воспринимал меня как плод своего творения.

Как скульптор, последний раз с резцом обходящий статую и не находивший ничего, что следовало бы отсечь, и по существу, прощаясь с ней, Яков Израйлович неожиданно спросил:

— Как ви будете туда добираться?

— Такси вызову, — шевеля пальцами, обернутыми в шелк и тончайшие, будто лайковые перчатки, мягкие и невесомые туфли «Oxford», — отозвался я.

— Ви хотите сказать, что поедете туда на «ланосе»? — с нескрываемой обидой произнес он, будто скульптору гениального творения предложили установить его бесценный шедевр на задворках у самой мусорки.

— Почему обязательно на «ланосе»? Какая приедет!

— Сергей Ильич! Послушайте старого еврея! Ви должны явиться с шиком! В таком костюме по улицам не ходят и даже в Раде не сидят! Закажите эскорт-такси! Да! Это будет дороже! Но, имея такой костюм — о деньгах думают в самую последнюю очередь! У меня и визиточка есть! — метнулся он к одному из шкафов и быстро, найдя там золотой кусочек картона, тут же протянул его мне.

— «Ягуар» подойдет! Черный с хромом! — удовлетворенно произнес он, будто водрузил свое творение, а вместе с ним и меня на подобающий ему пьедестал.

* * *

Разместившись на заднем сиденье автомобиля и украдкой поглядывая то на округлые с благородным блеском носки туфель, то на шелковые лацканы, я задавал себе один и тот же вопрос: «Неужели это я?!»

А убедившись в этом, спрашивал себя: «Что я здесь делаю?!»

Сквозь затемненные окна машины медленно проплывали знакомые улицы. День догорал.

«Еще один день!» — думал я, но, ощутив приятную тяжесть запонок на манжетах, тут же себе возражал: «Это только начало! Все впереди!»

И, не давая себе путей к отступлению, возможности раскиснуть и потерять боевой дух, подумал: «Трость была бы сейчас не лишней!»

Я быстро вживался в новую роль, а когда увидел в зеркале респектабельного, одетого с иголочки солидного мужчину, окончательно успокоился.

Ровно в 19.00 «ягуар», уткнувшись в медленно двигающуюся вереницу машин, подъехал к «FREEDOMHALL».

«Да, прав был Яков Израйлович», — подумал я, представив в этой веренице «ланос».

У входа автомобили притормаживали, и из них, распахнув дверцы, возникали вначале кавалеры, а затем в вечерних всевозможных расцветок платьях появлялись дамы.

От проезжей части до самых дверей протянулась красная дорожка, играл военный оркестр.

Здесь же поодаль стоял микроавтобус с логотипом одного из телевизионных каналов. От него змеями тянулись к осветительным приборам электрические кабели.

Было довольно светло, солнце, зависнув на западе, золотило все вокруг.

Но, несмотря на это, все прожекторы были включены, и в их неестественно ярком свете сновали телевизионщики, рядом с которыми в нелепой шляпке возвышалась телеведущая этого же канала.

Сложив уголком двухсотенную купюру, двумя пальцами небрежно, чего раньше никогда не делал, я протянул ее водителю:

— Без сдачи!

Водитель — молодой парень — аккуратный, в белой сорочке и черных брюках, лишь улыбнулся.

Его улыбку я заметил в зеркале заднего вида и по ней догадался, что этой суммы хватает лишь для покрытия основного платежа, но никак не на «чаевые», и хотел было уже потянуться за следующей купюрой, но вовремя одумался: «Чего суетиться! Пусть вообще радуется, что я его вызвал!»

Очередь тем временем медленно двигалась, и когда впереди оставалось лишь два автомобиля, на меня неожиданно накатился не то что бы страх, а волнение — ведь предстояло пройти в свете прожекторов, под прицелом телекамер, под гром военного оркестра по ковровой дорожке прямо к ней.

Я уже видел ЕЕ.

В платье телесного цвета из шифона и органзы, подчеркнувшем ее фигуру, она казалось совершенно обнаженной. И только россыпь стразов, брызгами сверкавшая на солнце и распыленная по всей длине платья, закручиваясь в области лона и груди в замысловатые, будто звездные галактические скопления, спирали, скрывала ее мнимую наготу. Утопавшие в невесомых, будто миражное марево, складках, просматривались ее загорелые стройные ноги в телесного цвета «ню» изящных туфлях.

Рядом с ней стояла невысокая, вся в черном, полная дама средних лет. Гости подходили вначале к ней, приветственно пожимали или целовали руку, а затем к Инне.

«Главный редактор, — подумал я. — А может, хозяйка журнала?»

Автомобиль притормозил, и я ступил на шелковистое поле дорожки, красной лентой протянувшейся к ее ногам.

Сердце бешено колотилось, а по спине побежали горячие капли пота.

С каждым шагом я приближался к ней.

Я видел, как вспыхнули ее глаза, как дежурная, предназначавшаяся для всех, улыбка сошла с лица и сменилась наивной и детской, лишенной всего показного, наигранного и формального.

Беззащитная, в оголившем ее платье и с такими же обнаженными выставленными напоказ — на всеобщее обозрение чувствами, она встречала меня:

— Сергей Ильич! Как я рада вас видеть! — произнесла она и совершенно не по этикету протянула мне обе руки.

А я подхватил их и, будто желая никогда не терять, надолго задержал в своих.

Не обращая внимания на сотни глаз, на стоящих во фронт и косящихся в нашу сторону военных, я не отрываясь смотрел в ее зеленые, словно подернутые ряской с вкраплениями желтых кувшинок, глаза и такие же близкие и желанные губы.

— Марфа Федоровна! — вырвал из забытья ее голос, — это тот самый маг, чародей и волшебник. Помните, я вам о нем говорила! — обратилась она к даме в черном. — Он способен останавливать время и даже заставить идти его вспять. — игриво посмотрела Инна мне в глаза.

— Да?! — удивилась дама, и протянула руку для поцелуя.

— Марфа Федоровна, наш главный редактор, — представила ее Инна.

— Сергей Ильич! Хирург, — слегка коснувшись губами пухлой руки, в свою очередь представился я.

— Насчет мага — это сильно сказано — так, потихоньку пытаюсь подкручивать стрелки! — смущенно произнес я.

— Сергей Ильич скромничает, — улыбнулась Инна. — Поверьте, скоро все о его новых операциях заговорят!

Внезапно возникла та самая телеведущая в шляпке и протянула микрофон.

— Катенька, тебе пока рано об этом знать! — обратилась с улыбкой к ней Инна. — Мы обязательно первой дадим тебе интервью, но немного позже! Правда, Сергей Ильич?

— Да! — отозвался я.

— Проходите в зал, я к вам подойду! — прошептала Инна и с той же прежней дежурной улыбкой продолжила встречать гостей.

Пол, стены и все пространство огромного вестибюля были оформлены в теплых золотисто-бежевых тонах.

«И тут Яков Израйлович угадал, предложив мне камербанд и бабочку в цветах слоновой кости», — подумал я.

Но, пройдя дальше, вдруг понял, что оказался не в своей тарелке. Мелькали знакомые, видимые не раз на телевизионных экранах лица — оппозиционные депутаты мирно беседовали с такими же, но находящимися при власти, нарочито громко, привлекая всеобщее внимание, гудела так называемая богема, не снимая масок, группками собирались чиновники различных ведомств. Иногда всплывали знакомые, побывавшие ранее под моим ножом лица, но они, то ли не узнавая, то ли делая вид, что не узнают, проплывали мимо, что, собственно, меня и устраивало.

Я никогда здесь раньше не был, никогда не пересекался с подобными людьми, они всегда были, но для меня оставались будто за кадром.

И все же что-то до боли знакомое было во всем, казалось, что подобных людей я где-то уже видел.

А потом вдруг понял: гоголевские пьесы!

Ничего же не изменилось! Это те же герои!

Кто-то вчера из них торговал на базаре, гонял на продажу машины из Германии, кто-то, будучи комсомольским работником, быстро сориентировался и прихватил государственную собственность, а кто-то, не мудрствуя лукаво, отнял ее, но уже бандитским способом.

Одним словом, это была элита — Высший Свет.

«Он же должен существовать — вот его и слепили из того, что было, — подумал я и тут же сам себя осадил: — Ну чего ты брюзжишь? Сам-то ты кто? Ревизор? Скорее Чичиков, ищешь здесь “мертвые души”!»

Потолок был сплошь увешан зеркалами, взглянув вверх, я неожиданно исчез. Исчез не физически, а размножился, разделился, раздробился на множество маленьких человечков — и меня будто не стало. На меня смотрел незнакомый, изломленный геометрией зеркал, словно сошедший с картин Пикассо, в театральном костюме — совершенно чужой человек.

Я ведь пришел сюда ради нее, это была ее среда обитания. Но ее не было рядом, и, видимо, от этого на меня навалилась хандра. Я понимал, что она занята, что вскоре вновь увижу ее, но уже не мог ждать.

Ее не хватало. Еще мгновение назад я держал в своих руках ее ладони.

Я поднес пальцы к губам и тут же ощутил легкий, еле уловимый аромат духов.

Этот запах, как ни странно, показался мне знакомым.

Я вновь его вдохнул — и еще больше убедился в этом.

Я попытался вспомнить первый день нашей встречи и тот второй — в магазине, но подсознание подсказывало: этот запах был знаком задолго до нее и никак не связан с ней.

«А может, та дама в черном?» — с гадливостью подумал я, но тут же отбросил эту мысль, вспомнив сладковато-приторный запах ее духов.

И тут до меня дошло: «Ленка! Я же сам подарил когда-то ей эти духи «Sisley Eau du Soir», как я забыл?»

Стало не по себе — словно из командировки неожиданно вернулась жена.

«Как она там?» — подумал я, поймав себя на том, что ни разу за все это время не вспомнил о ней.

Но именно сейчас ее присутствие, пусть даже умозрительное, было совсем некстати.

Я бросился в туалет, чтобы смыть этот запах.

Но он не исчезал! Я понимал, что это галлюцинация: запаха на самом деле давно не было — он остался в моей голове.

Но что-то расстроилось и поломалось, появилось ощущение «третьего».

Гости все прибывали, а Инны по-прежнему не было.

Чтобы как-то отвлечься, я направился в ресторан, где был устроен фуршет и где, собственно говоря, толпилась основная публика.

Над входом изогнулась дугой огромная арка из надувных розово-белых шаров. «Все-таки женский журнал», — подумал я.

Но то, что пришлось увидеть внутри, лишило меня речи.

У полукруглой барной стойки был установлен металлический шест, на котором, извиваясь змеей, то взметаясь к самому потолку, то камнем ниспадая вниз, вращалась обнаженная белокурая девушка. Это был не просто эротический пилонный танец — в руках она держала бутылку с шампанским и, срываясь вниз, умудрялась наполнять подставленные гостями бокалы, не пролив при этом ни капли шипучего вина. Как только бутылка заканчивалась, она хватала следующую и, под самым потолком с громким хлопком вскрыв ее, принималась вновь наполнять бокалы.

Здесь же, рядом со стойкой, четыре таких же белокурых красавицы, на которых, кроме тончайших золотых цепочек в области бедер, ничего больше и не было, лежали на невысоких подиумах и, расплескав по всей их поверхности волосы, держали в руках огромные блюда с закусками.

Первая девушка с серебряным чешуйчатым хвостом держала блюдо с лежащими на льду вскрытыми устрицами.

Вторая — блюдо с крошечными корзинками, наполненными красной и паюсной икрой, ломтиками осетрины, угря и палтуса.

Третья — блюдо с канапе и тарталетками с дичью, балыком и всевозможными паштетами.

Но основная масса гостей сгрудилась у четвертой — на ее обнаженном теле лежали суши, сашими и роллы.

Некоторые из гостей пытались взять их палочками, а другие торопливо хватали пальцами, норовя опуститься поближе к интимным местам девушки.

По залу в ковбойских шляпах ходили такие же обнаженные официантки.

«Что они хотят этим сказать? — думал я. — О том, что наступил матриархат, или просто так — подчеркнуть женскую красоту?»

Тем не менее, все это выглядело более чем странно — красивые юные тела на фоне жующей и пьющей публики.

Одна из официанток приблизилась ко мне и предложила бокал шампанского.

Глядя на медленно поднимающийся столбик пузырьков, на то, как они, возникнув в центре, множились и рассыпались, образовывая «ожерелье» по краям, я вдруг неожиданно вспомнил, как несколько лет назад ездил с Ленкой во Францию и там, в провинции Шампань, мы побывали с ней в подвалах старейшего в мире производителя шампанского «Moet Chandon».

Сомелье оказалась девушкой, причем родом из Одессы. Она долго и подробно рассказывала нам о способах приготовления этого вина, правилах хранения, а главное, как правильно его следует пить, и особенно дамам. Учила, как не оставлять помаду на стенках бокала.

Никого, кроме нас, не было, и, видимо, от этого, а может, от излишне выпитого шампанского нам стало ужасно весело.

Ленке никак не удавалось выпить его так, чтобы не оставить следов помады.

Я смотрел, как она это делает, как кончиком языка касается бурлящей поверхности, как по ее губам пробегают мелкие пузырьки, и от увиденного мне внезапно так захотелось ее поцеловать, что, не раздумывая, я тут же это и сделал.

А она, видимо, уловив мой порыв, а может, это Франция так действует на всех, забыв обо всем, совершенно раскованно отдалась поцелую.

— Вот теперь помады не будет, — выдохнул я.

Девушка-сомелье лишь улыбнулась, видимо, для нее не было ничего необычного в произошедшем.

Это неожиданно нахлынувшее воспоминание мигом потянуло следующее.

Я вспомнил, как однажды встречал Ленку в Борисполе.

Прилет самолета задерживался. Сначала на час. Потом на три.

В конце концов самолет прилетел с опозданием на целых шесть часов.

Все это время я без дела шатался по аэропорту. Хорошо, что была суббота и можно было никуда не спешить.

Когда наконец распахнулись двери и я увидел ее — шагающую навстречу в новом, купленном в Париже алом платье и такого же цвета туфлях, я подумал, что минут через сорок все это буду снимать.

Ее не было две недели, и от желания свело скулы.

От эстакады до самого Киева все три ряда были заполнены еле ползущими машинами.

Впереди что-то явно произошло.

Сгорая от нетерпения, у первого же моста я съехал с трассы.

— Ты куда?! — удивилась Ленка, видя, как я углубляюсь в лес.

— Переждем тянучку здесь, — пересаживаясь к ней на заднее сиденье, ответил я.

— Сережа! Не надо, я же с дороги!

— Я ужасно соскучился, — преодолевая напускное сопротивление, прохрипел я.

Когда, обессиленные, мы наконец замерли, в боковое окно постучали.

Сквозь запотевшее стекло я отчетливо увидел ствол АКС- 74 с характерным конусообразным расширением. Такими автоматами обычно вооружают десантников или сотрудников спецпод-разделений МВД.

Рядом с машиной действительно стоял верзила в камуфляжной форме, бронежилете, в краповом берете на голове и нашивкой «Беркут». Поодаль, блокируя выезд с поляны, стоял патрульный милицейский автомобиль, в окнах которого виднелись такие же бойцы.

— Предъявите документы! — процедил сквозь зубы «беркутовец».

— А на каком основании? — возмутился я.

— Операция «Перехват».

— И кого вы перехватываете?

— А таких блядей, как эта, — перевел он ствол в сторону Ленки.

Его слова вызвали у нас смех, и не потому, что мы вовсе не испугались — мало ли что могло прийти в голову этому верзиле, — забавляла сама ситуация.

— Возьмите, — протянул я ему наши паспорта.

Он их долго рассматривал, снова и снова перелистывал одни и те же страницы и наконец спросил:

— Вы что, муж и жена?!

— А вы что подумали? — игриво улыбаясь, поинтересовалась Ленка.

Он молчал.

— А вы не хотите извиниться? — спросил я у него.

Но он, видимо, от природы не знал, что это такое, и пропустил мои слова мимо ушей.

Понимая, что денег не получит и что попросту теряет время, он протянул документы назад и невнятно промычал:

— У вас что, дома нет?

— Есть! — ответил я. — Только не успели до него доехать!

Да что это такое! Чего это вдруг меня пробило на воспоминания?!

«Может, духиʹ?» — подумал я и вновь понюхал свои пальцы, но они уже ничем не пахли. Запах исчез.

Инна так и не появлялась.

А действо тем временем продолжалось.

Вначале в зале потух свет, а затем в возникшем мраке неожиданно в руках у девушки-бармена зажглись голубоватые огни. Они медленно вращались, повторяя каждое ее движение, на миг выхватывая из темноты ее лицо и оголенную грудь. Это горел ром, стекающий из бутылок, которыми она жонглировала. Скорость вращения нарастала, и уже не отдельные огоньки, а огненный диск взмывал над барной стойкой, временами превращаясь в ослепительный и полыхающий шар.

Ее движения завораживали. Я неотрывно смотрел на вращающийся огонь, замечая, как отдельные разрозненные всполохи начинают наслаиваться один на другой и превращаться в единую бушующую пламенем сферу.

И когда уже казалось, что это и есть апофеоз, она внезапно коснулась острием пламени стоящих здесь же и наполненных до краев бокалов, и те, ярко вспыхнув, озарили синим свечением весь огромный ресторанный зал.

Толпа ухнула и ринулась к барной стойке расхватывать полыхающие голубым огнем с оранжевым окоемом фужеры, наполненные ромом, на ходу до дна выпивая их содержимое.

Наконец Она появилась. Я это понял, прежде чем увидел ее. Что-то изменилось вокруг.

Разобщенная на мелкие группки, жующая и пьющая публика встрепенулась и проводила ее взглядом.

Здесь было всё — и сальные, пожирающие взоры, и натянутые безучастные улыбки, откровенное восхищение и явная неприязнь, замешанная на плохо скрываемой зависти.

Не было только одного — равнодушия.

Так обычно встречают дирижера. Еще мгновение назад оркестранты, игравшие невпопад, берущие каждый свою ноту, по мановению палочки начинали играть слаженно и в унисон предложенную им пьесу.

Дамы в черном рядом с ней уже не было.

На правах хозяйки она неспешно подходила то к одним, то к другим гостям.

У некоторых подолгу задерживалась и о чем-то весело переговаривалась.

Не замечая обращенных в ее сторону взоров, она беспрепятственно проскальзывала сквозь оставленный ими неоднозначный эмоциональный шлейф.

Казалось, ничто не могло ее смутить.

Обнажавшее платье, ее мнимая нагота, как ни странно, не делали ее беззащитной.

Напротив, оголив себя, выставив напоказ свое красивое тело, она как бы заявляла: «А вам слабо?!»

Это был вызов и провокация с ее стороны.

Но что могли противопоставить ей остальные?

Свою злость, негодование, пуританскую мораль, замешанную на комплексах собственной неполноценности?

Она обезоруживала! Ничего уже не оставалось, только любоваться ее красотой, упиваться каждым изгибом ее стройной фигуры.

Все неожиданно сложилось!

Единичные разбросанные по залу обнаженные тела официанток и танцовщиц, минуту назад неуместно возникавшие среди публики и провоцировавшие ее своей мнимой доступностью, объединились теперь под ее началом в критическую и взрывоопасную массу.

Наконец-то я понял задумку этого действа.

Оно заключалось в противопоставлении красоты и уродства, которое пытались скрыть под модными брэндовыми одеяниями.

Наступил переломный момент вечера — чопорные зрители в одночасье превратились в жалких лицедеев, на которых теперь оценивающе взирала вчерашняя труппа.

В зале наступила полная тишина, а затем прозвучал ее смех:

— Почему не веселимся? Господа!

Все это длилось мгновение, а может, мне просто почудилось, но какая разница — это был гимн!

Гимн женской красоте и женскому началу, олицетворением которого стала она!

В этом и был для меня смысл этого праздника!

Но моя радость была не долгой, а вскоре сменилась отчаянием — она по-прежнему не замечала меня, не смотрела в мою сторону, а продолжала живо общаться с гостями.

Подойти самому?

Но, во-первых — кто-то постоянно крутился возле нее.

А во-вторых — что ей сказать?

Только теперь до меня дошла вся нелепость моего положения! Что я о себе возомнил?!!

Надо было немедленно убираться отсюда.

И я бросился к выходу.

— Сергей Ильич! Вы куда? — услышал я ее голос. В дверях, будто преграждая проход, стояла она.

— Решил воздухом подышать.

Объявили начало концерта, и публика двинулась в сторону зала.

— Я намеренно выкраивала время, чтобы подольше побыть с вами наедине, — сказала она, и я вновь ощутил запах тех самых духов.

Странно, но на этот раз он не вызвал беспокойства и отторжения, напротив, их аромат будто образовал вокруг нее эфемерный островок, состоящий из чего-то родного и знакомого, оградил и придал мне уверенности в чуждом для меня мире.

Странным было лишь то, что он исходил теперь не от Ленки, а от нее.

На языке химии это называлось бы заменой растворителя. Само вещество при этом не менялось, менялась лишь среда, в которой оно было растворено.

«Неужели все так просто? — думал я. — Один человек без труда может быть заменен другим?»

— Вы с таким вкусом одеты! — окинула она меня своим взглядом.

Я смутился, хотя все было сделано как раз ради этих ее слов.

— Я должен был первым сделать вам комплимент! — сказал я и тут же подумал: «Давать оценку ее платью — все равно что ей самой — ведь оно больше оголяет, нежели прикрывает», — ваше платье похоже на зарождение Вселенной — еще ничего нет, но, безусловно, уже все существует.

— Да вы еще и философ!

— Скорее поэт. Это же поэтический образ!

— Мне приятно, что я вам его навеяла! Сергей Ильич! А почему весь вечер вы такой грустный? Вам не понравилось?

— Да нет! Просто чувствую себя немного не в своей тарелке!

— Вы не поверите — я ощущаю то же самое! Но это моя работа! Вам ведь тоже не доставляет удовольствия вид окровавленной плоти, но вы же продолжаете оперировать! Так и я! Если думаете, что я родилась среди этого, — она окинула взглядом просторный холл, — то ошибаетесь! Нет, конечно же, ни я, ни мои родители никогда не нищенствовали и не голодали! Но это еще хуже! Серость — вот чего я не выношу! Хотите услышать историю о девочке с Троещины?!

Я молча уставился на нее — такого поворота событий я никак не ожидал.

Гости продолжали жидкими ручейками стекаться в зал, изредка недоуменно поглядывая в нашу сторону: «Мол, а сама хозяйка? Почему не спешит?»

— Ничего! Начнут без меня! — сказала она, прочитав, видимо, в моих глазах немой вопрос.

— Так вот, я родилась в интеллигентной семье и была единственным ребенком.

Мама работала в школе, преподавала литературу, а папа — корректором в издательстве.

Они оба закончили филологический факультет Киевского университета.

С раннего детства меня окружали книги, что было вполне естественно для запоем читающей семьи.

Все пространство наше ей крошечной двухкомнатной квартиры занимали подшивки литературных журналов и книги.

Мы же теснились на оставшейся территории.

По такому же принципу формировался и семейный бюджет — за новинку, не раздумывая, отдавалось последнее.

Для меня это было нормой, я не представляла, как можно жить по-другому.

Естественно, я хорошо училась — с первого класса была круглой отличницей и без труда, что было и до сих пор остается странным, самостоятельно поступила, в Институт журналистики.

Выбор профессии не был случаен — хотелось писать самой.

И вот, когда я поступила у меня наконец открылись глаза!

Причем открылись не сразу!

Представьте себе угловатую безобразно одетую девушку, больше похожую на подростка, появившуюся вдруг на улице Мельникова.

Кругом припаркованные шикарные автомобили, на них на занятия в находящийся в этом же здании Институт международных отношений приехали студенты-мажоры, и меня, помятую, приехавшую сюда же на маршрутке.

Естественно, я сразу стала объектом насмешек.

Я не понимала, что происходит. Я хорошо училась, ходила на всевозможные факультативные занятия, по-прежнему много читала, но никак не вписывалась в окружение, а со временем стала чувствовать там себя изгоем.

Вещи, как и в школе, по-прежнему покупала мне мама на ближайшем от нас Троещинском рынке.

Она выбирала их по одному и тому же принципу: «Должны быть не маркими и служить как можно дольше».

Она жила под лозунгом: «Для девушки важен прежде всего ее внутренний мир, его красота, но никак не внешняя оболочка. Она преходяща. Только внутренний мир, его наполнение делает ее содержательной и по-настоящему красивой». Так она и меня воспитывала.

И спутника такая девушка себе должна найти такого, который оценит и примет прежде всего ее духовность, как это сделал мой отец.

А тут я столкнулась с обратным — внешнее определяло все!

И оно доминировало!

Мамина и до недавнего времени моя жизненная теория рассыпалась в прах.

Всем было плевать на мой внутренний мир, впрочем, как и на внешнюю оболочку!

Я была в полной растерянности — признать это означало признать то, что жизнь моих родителей, как и моя, до настоящего времени была лишь бегством от реальности.

Я подменила реальный окружающий меня мир на иллюзорный — существовавший лишь в воображении, как правило, давно умерших писателей.

А мое чтение запоем — это не что иное, как бегство в этот зазеркальный виртуальный мир.

Это была та же наркомания. Все ее признаки — уход от реальности, подмена собственной жизни грезами чужих людей, готовность за дозу, за мнимое удовольствие, отдать то немногое, что зарабатывали тогда мои родители.

И когда я это поняла, мне стало по-настоящему страшно.

Жизнь родителей уже не изменить — они ее фактически прожили!

А я?!

Как мне вырваться из этого зазеркалья?!

Инна говорила негромко, но эмоционально, а я тем временем думал: «Зачем она это рассказывает чужому, по сути, человеку, которого и видит-то третий раз в своей жизни?

А может, она чувствует то же, что и я, — невероятное притяжение?»

Но спросить ее об этом или же подать какой-либо знак я так и не осмелился и продолжал внимательно слушать, все больше проникаясь и сопереживая ее словам.

— Так вот, — продолжала она, — когда наконец с моих глаз сошла пелена и я увидела себя и весь мир таким, какой он есть на самом деле, я ужаснулась, а потом твердо решила вписаться в него, стать внешне и внутренне такой, каким он требовал стать, подчиниться его законам.

Стать социальной, а не асоциальной личностью, какой прежде была, находясь в воображаемом мире.

А так как внешнее в нем было определяющим, я решила заявить о себе и ни больше ни меньше — стать победительницей на институтском конкурсе красоты.

Я не знаю, почему это пришло мне в голову.

Возможно, спровоцировало откровенное пренебрежение однокурсников, а может, я решилась на такое, глядя на маму, на ее увядающую красоту, которую она сама и похоронила, — у меня ведь мама очень красивая.

Когда в оргкомитет пришло «чудо», облаченное в хламиды с Троещинского рынка, — вы бы видели их лица!

Но отказать-то они не могли! Молча посмотрели на девицу с болезненно завышенной самооценкой и занесли в списки.

А может, просто хотели разбавить конкурс юмором?

Не знаю!

Но я же серьезная девушка, ко всему, за что берусь, отношусь больше чем ответственно!

Вначале я прочитала все, что только можно, о конкурсах красоты, о существующих там правилах, манере поведения, требованиях к конкурсанткам, физическим и другим параметрам, требованиях к походке, словом, абсолютно обо всем.

Потом взвесила свои финансовые возможности и поняла, что они равны нулю, и уже было отчаялась — действительно, где взять вечернее платье, туфли, на что сделать прическу?

Да и родители вряд ли бы оценили такой низменный, по их мнению, порыв их дочери как желание участвовать в конкурсе красоты!

И тогда меня осенило — «second hand»! Других-то вариантов не было!

В нашем подъезде жила одинокая женщина — страшная модница.

Работала она кассиром, получала гроши, но всегда очень модно и со вкусом одевалась. Причем в брэндовые вещи. Носила их естественно — с легким налетом богемной небрежности.

Она-то и подсказала мне, где все это, буквально за копейки, можно приобрести.

А когда узнала, для чего мне все это нужно, — загорелась и предложила стать в одном лице моим консультантом, стилистом и продюсером.

Я, конечно же, согласилась, мне был необходим кто-то рядом, кто мог поддержать и подбодрить в совершенно новом для меня начинании.

Никогда не забуду свой первый поход на Сенной рынок и его атмосферу, — произнесла Инна и ненадолго замолчала.

— Знаете, — встрепенулся я, — а я ведь живу совсем недалеко от этого рынка, на Гончара! Часто ходил туда пока, его не закрыли. Почему я раньше вас там не встречал?

— Вы бы прошли мимо и никогда бы меня не узнали! Видели бы вы меня тогда! И не потому, что внешне я так изменилась, изменение произошло как раз изнутри. Я не утомила вас еще своим рассказом? — посмотрела Инна внимательно на меня.

— Что вы?! Вы даже не представляете, как мне это интересно, — произнес я эти слова с такой интонацией, будто в них имелся еще один смысл и значение, способное передать все мои чувства, испытываемые в данную минуту.

Ну а она, будто не замечая жара в моем голосе, продолжала:

— Так вот, если вы помните этот рынок, немного в стороне от основного здания, там, где размещались лавки антикваров, находились ряды и магазинчики «second hand». Но не того обычного, а отборного, попадавшего сюда, как ходили слухи, даже с подиумов от-кутюр или прет-а-порте ведущих мировых дизайнеров.

Я попытался представить, о чем она говорит, и не смог, ведь кроме мясных, рыбных и овощных рядов, я нигде там не бывал.

— Нинель — так звали мою соседку, — продолжала Инна, — была здесь завсегдатаем.

Ее знали все.

Меня сразу окружили странные люди, каких прежде я никогда не видела.

Они не просто торговали подержанными вещами, а сами были такими.

Бывшие театральные декораторы, костюмеры, балерины на пенсии и просто творческие от природы люди, одним словом, своеобразный бомонд.

Для них это был даже не бизнес, а способ общения, безграничная возможность творить и реализовать себя.

Перелопачивая тонны тряпья, они умудрялись находить там настоящие изюминки и действительно стоящие вещи.

Узнав, что я собираюсь участвовать в конкурсе красоты да еще и в Институте журналистики, они сразу оживились.

Для них появилась возможность пусть даже инкогнито заявить о себе и утереть нос современным стилистам.

Они сразу же перестали пить коньяк и, уставившись на меня, стали прикидывать мои и свои возможности.

А я смотрела на них. Хотя и потрепанные временем, но все же холеные, аристократичного вида, с седеющими висками дядечки. Они даже коньяк пили красиво — из принесенной из антикварных лавок посуды — хрустального штофа и таких же хрустальных с огранкой бокалов.

Рядом на блюдце лежал тонко нарезанный лимон и дымился кофе в маленьких тончайшего фарфора чашечках.

Увидев это, я сразу им поверила. Поверила их профессионализму и врожденному чувству вкуса.

— Мадемуазель! — обратился ко мне высокий дядечка в клетчатом пиджаке и с шелковым шарфом на шее, — вы действительно желаете победить в этом конкурсе?

— Ну да! Но мне нужно вечернее платье, для этого я и пришла сюда.

— Девочка, не обижайтесь, но в первую очередь вам следует поработать над походкой и осанкой. А насчет платья не беспокойтесь — мы вам его подберем!.. Ну, так что, беремся?! — обратился он к остальным, и те молча закивали, подтвердив тем самым свое участие.

— А пока, — смерил он меня своим взглядом, — передаем вас Кларе Изольдовне. Она в прошлом балерина и многому может научить.

Только тут я заметила, как мне вначале показалось, злобную и тощую старуху, которая, не отрываясь, смотрела мне прямо в глаза.

— Ну что, милочка, не страшно?

— Да нет, — ответила я.

— Тогда приходите ко мне вечером по этому адресу, — и протянула саморучно изготовленную визитку.

Целый месяц, день в день я ходила к ней на занятия.

Жила она в просторной квартире, одна из комнат которой была переделана под балетный класс.

На стенах от пола до потолка висели зеркала, здесь же был установлен балетный станок.

Вы не представляете, как благодарна я этой женщине, оказавшейся доброй, совершенно одинокой и всеми забытой, а вовсе не злобной старухой.

Мы больше чем подружились.

Именно она, изменив мою походку, как ни странно, изменила меня изнутри.

Настал день, и я вновь предстала перед той же публикой.

— Мадемуазель! Да вас не узнать! — обратился ко мне тот самый высокий дядечка.

На этот раз он был в кремовом костюме и белоснежной рубашке с пуговицами из панциря черепахи, курил трубку и пил коньяк.

Позже я узнала, что он был специалистом по истории костюма, где-то до этого преподавал, работал в театре, а теперь коротал время на рынке.

Звали его Антон. По отчеству, во всяком случае, к нему никто не обращался.

Нинель сильно волновалась.

— Так вы поможете, Антон?!

— Я же обещал! — сказал он и достал большую картонную коробку с потертыми от времени уголками. На ее крышке под тиснением Эйфелевой башни чернели два полукольца эмблемы «CHANEL».

Нинель ахнула, а я не могла даже этого оценить, хлопала только глазами.

Антон растерялся. Он, видимо, никак не ожидал увидеть такого махрового невежества.

— Это платье от Коко Шанель, — наконец сказал он и достал из коробки белоснежно-перламутровое шелковое платье на тончайших бретельках с глубоким вырезом и лифом, отделанным горным хрусталем и жемчугом.

— Это платье из летней коллекции 1961 года. Таких в мире остались единицы. Одно украшает коллекцию музея костюма «Metropolitan» в Нью-Йорке, а в этом вы примете участие в конкурсе, — произнес он тихим ровным голосом.

Только тут до меня дошло. Я чуть не лишилась дара речи.

Нинель ликовала.

— Скажу больше, — продолжил Антон, — Коко Шанель создала эту модель специально для Элизабет Тейлор — они дружили. В тот год Тейлор начала сниматься в фильме «Клеопатра», отсюда, видимо, в нем египетские мотивы.

Я не могла глаз оторвать от этой красоты и все думала, что этому платью столько же лет, сколько и моей маме. Ведь она родилась в 1961 году.

Антон будто прочитал мои мысли:

— Такие вещи не имеют возраста, они, как хороший коньяк, с годами только приобретают ценность. Это не все — туфли к этому платью из своей коллекции передал вам Николай Иванович Байтенко — он потомственный в четвертом поколении сапожник, большой энтузиаст своего дела и даже организовал у себя на квартире музей обуви, кстати, пока единственный в Киеве. В нем более 10 000 экземпляров со всего мира.

— К сожалению, он приболел, не смог прийти, но велел передать вам это, — и он открыл коробку с такими же белоснежноперламутровыми, в тон платью изящными туфельками. — Это Christian Louboutin — модель, признанная лучшей Нью-Йоркским институтом роскоши «Luxury Institute» за 2000 год.

Мне это ни о чем не говорило, и хотя туфли были безумно красивыми, я больше радовалась тому, что, в отличие от платья, им было всего три года.

Но на этом все не закончилось!

Неожиданно передо мной возник невысокий юркий мужчина с жидкой козлиной бородкой и бегающими по сторонам глазками, он ловко, будто фокусник, распахнул плоскую из черного бархата коробочку и протянул ее мне.

В ней лежали серьги, браслет и ожерелье из жемчуга.

— Это от антикваров Сенного рынка, — улыбаясь, произнес он. — Украшения Жозефины Богарне — жены Наполеона Бонапарта.

Мне стало дурно.

— Да вы не волнуйтесь! Это копия! Подделка! Но какая!! — он схватил жемчуга и стал ими стучать по зубам. — Видите?!

— Что?! — не поняла я.

— Звук, как у настоящего! И по зубам не скользит!

— А должен?

— Нет! Что вы! Настоящий жемчуг имеет крошечные чешуйки и, в отличие от пластика, никогда не скользит по эмали. Это очень качественная подделка, и немногие смогут отличить ее от оригинала! Потом вернете!

— Конечно!

— Ну а платье и туфли, — вмешался Антон, — это наш совместный подарок — носите и вспоминайте нас.

— Спасибо! — растерялась я. — Приглашаю всех в Институт журналистики!

Прическу и макияж мне сделали бывшие гримеры из театра имени Франко, и когда в сопровождении группы поддержки я явилась на конкурс, меня никто не узнал.

Заняла я тогда второе место, что, по мнению моих болельщиков, было совершенно несправедливо. А по окончании конкурса ко мне подошли представители журнала «FE-MEN» и сразу же предложили работу.

Вот такая история Золушки с Троещины! Но с тех пор брэн-довые вещи я не ношу, предпочитаю шить на заказ.

За все это время я не проронил ни слова, пораженный ее рассказом.

— А по вам никогда не скажешь, что вы здесь впервые, — окинула она меня взглядом. — «SCABAL»?

— Да! — уверенным голосом произнес я, хотя три дня назад не знал, что это такое.

Дверь, ведущая в зрительный зал, приоткрылась и показалась девушка, ранее повсюду сопровождавшая Инну.

Я еще тогда подумал: «Наверное, секретарь».

На этот раз она в руках держала мобильный телефон, который вибрировал и разрывался мелодией шансон.

— Извините, Сергей Ильич! Работа! — сказала Инна и последовала за девушкой.

На полпути она обернулась:

— Вы на машине?

— Нет, на такси.

— Я подвезу! Оставайтесь на концерт! Не спешите уходить!

Зрительный зал оказался совершенно не таким, каким я его себе представлял.

Вместо рядов все пространство занимали небольшие столики. На каждом из них приглушенно горели крошечные лампы, освещая жующих и переговаривающихся между собой зрителей.

Найдя свободный, я уселся в удобное кресло и стал потягивать «Hennessy».

На сцене пела какая-то певичка, и, судя по аплодисментам, какими приветствовала ее публика, возможно, она была даже звездой.

По залу бесшумно, будто тени, с подносами в руках то и дело сновали официанты.

На этот раз это были молодые ребята, одетые в черную униформу, сильно смахивающую на тот самый смокинг, который прежде я видел в мастерской Якова Израйловича.

«Какой же он все-таки молодец!» — подумал я.

А Инна? Зачем она мне это рассказала? Поломать стереотип, который обычно приписывается представительницам «глянца», или с желанием стать ближе, понятней и доступней?

Интересно, куда делись те самые люди, о которых она говорила, ведь рынок давно закрыли?

Я вспомнил, как по воскресеньям мы с Ленкой ходили туда за продуктами, ели горячие (их здесь же пекли) пирожки с вишнями и пили кофе из пластиковых стаканчиков.

Огромное здание в стиле сталинского барокко с лепниной, литыми чугунными декоративными решетками, было не просто символом эпохи, ее безупречным архитектурным творением, это был живой организм, где, как в огромном муравейнике, день и ночь копошились люди, что-то покупали и продавали, встречались и расставались.

Само здание рынка было построено в 1958 году, но задолго до этого здесь всегда шумел базар, имевший знаменитые входы: Цветочный, Молочный, Винный и Мясной.

Кому понадобилось его разрушить, каким недоумком надо быть, чтобы ради наживы, ради клочка земли под ним разрушить его до основания.

И ради чего? Строительства очередного торгово-развлекательного комплекса?

Это ведь все равно, что под корень спилить лес — ведь погибнут не только деревья, а целый ареал обитания — насекомых, птиц, трав, лишайников и мхов.

Так и здесь, только, в отличие от леса, гибнет сам город, теряется его аура и колорит, исчезают уникальные неповторимые уголки, а с ними и личности, сменяясь на скучных обитателей спальных районов.

Разрушили рынок, а кажется, уничтожили целый фрагмент моей жизни.

Это действительно так! Ведь мы проникаем в окружающие нас вещи, оставляем в них свой след, оставляем его в буквальном смысле этого слова.

Как ни странно, я узнал об этом, посетив однажды выставку современного искусства, где увидел экспонат, в силу своей профессии виденный неоднократно.

Но здесь, в выставочном зале, обычные предметы, расставленные умелой рукой, воспринимаются не обыденно и привычно.

Художник, будто стирая с них патину повседневности, инсталлируя, позволяет заглянуть в их глубинную суть и тем самым познать основы бытия и самого себя.

Видимо, в этом и есть сила искусства — увидеть необычное в обычном.

Инсталляция называлась «Диффузия, или Проникновение».

Посреди зала стояла обычная больничная койка — смятая простыня, жидкая подушка и сброшенное одеяло. Можно было пройти мимо, но что-то удержало.

Покинутая постель явно хранила в себе след человека — характерные углубления на месте головы, таза, плечевого пояса и ног.

Здесь же бурыми пятнами проступили следы его жизнедеятельности — кровь, пот, моча и экскременты.

От увиденного стало не по себе, ведь это была постель только что умершего человека.

Меня не покидало ощущение его присутствия.

Физически его не было, но, проникнув в ткани, диффундируя в структуру волокон, он продолжал там оставаться.

Теоретически его можно было даже воскресить, взяв ДНК из оставленных им же выделений.

Представленная инсталляция — смерть обычного человека и ее отпечаток, сразу напомнили о другой — Плащанице и отпечатке распятого на ней Христа.

Это, неуместное, на первый взгляд, сравнение, заставило задуматься о многом.

О том, что на Плащанице, как и на простыне, имеются следы крови, причем известна ее группа АВ, или четвертая, и вскоре, возможно, будет найдена ДНК самого Христа.

Тогда, как некогда Творец сотворил человека, сам человек в состоянии будет воскресить Христа.

И «Время» как череда событий для умершего, во всяком случае для его частичек, не останавливается.

Оно продолжает существовать вне зависимости от его присутствия, и современная физика доказывает это теорией сохранения информации.

Растворив каплю краски в потоке воды и воочию убедившись в ее исчезновении, мы заблуждаемся на этот счет. Оказывается, информация об этом не исчезает, происходит лишь перекодировка событий.

Мало того, по другой теории, двигаясь к некому Горизонту событий, накапливаясь, информация обо всем хранится на краю Вселенной в двухмерном голографическом пространстве.

И хотя в это трудно поверить, проходя мимо руин Сенного рынка, я по-прежнему ощущаю энергетику былого, будто частичка меня осталась лежать там раздавленной среди его камней.

На сцене, сменяя друг друга, гремела «попса», а на экране ненавязчиво в переливах радужной подсветки проступали кадры хроники истории журнала «FE-MEN».

Инны я не видел, зато несколько раз она промелькнула на экране.

Я вспомнил ее приход. Как давно это было! Хотя и прошла-то всего неделя!

За это время она стала настолько близкой и родной, что от одной только тени, промелькнувшей на экране, защемило сердце.

«А может, пригласить ее домой? Ее желание подвезти, может, это намек?»

Но потом я отбросил эти мысли и решил действовать по ситуации.

После концерта в том же порядке, только гораздо быстрей, Инна прощалась с гостями.

Я молча стоял в стороне.

Когда наконец все разошлись, она подошла ко мне, на этот раз ее плечи украшала легкая меховая горжетка.

— Как вам концерт? А лучше ничего не говорите!

— Мне понравился единственный номер — когда показали вас на экране!

— Не надо было мне спрашивать об этом! — немного кокетливо сказала она.

— Если честно, все это время я вспоминал ваш рассказ. Судьба кого-нибудь из обитателей Сенного рынка вам известна?

— Конечно! Николай Иванович — коллекционер обуви, живет и здравствует. За это время почти удвоил свою коллекцию. Сейчас у него уже чуть ли не двадцать тысяч экспонатов.

Хранить, правда, негде. Устроил второй музей у себя в гараже. Клара Изольдовна несколько лет тому назад умерла. Антиквар, его имя, кстати, Жора, уехал в Америку, связался там с какими-то аферистами и за подделку попал в тюрьму. Нинель вышла замуж, живет теперь в Париже. Прошлой весной я была у нее в гостях. А с Антоном я вас сейчас познакомлю.

— Как?! — опешил я. — Он что, здесь?!

— Да, работает швейцаром.

Дверь распахнулась, и я увидел высокого худого мужчину во фраке и цилиндре на голове.

— Антон, знакомьтесь, это Сергей Ильич! Ведущий пластический хирург. Я ему о вас рассказывала.

Он слегка кивнул и скользнул по мне острым взглядом проницательных серо-голубых глаз.

От его взгляда стало не по себе.

То строили как безумные социализм, стирали до основания классовые различия, а теперь с таким же энтузиазмом реставрируем капитализм. Правда, как в первом, так и во втором случае творения на поверку выходят нелепые, поражая всех своим уродством и кичем.

«Что, господа сами не могут открыть перед собой дверь? Или отношения в обществе построены так, что за кусок хлеба такие, как он, вынуждены им служить?» — думал я, глядя на мягко подкатывающий к нам «Bentley».

Посвежело, по ночному небу ветер гнал рваные облака.

— Сначала подвезут меня, а потом водитель отвезет вас на Гончара, — не дав мне собраться с мыслями, произнесла Инна.

Антон бросился к автомобилю и распахнул перед ней дверцу, опережая его, я открыл свою сам.

«Ну, и чего ты добился? Дал бы лучше ему “чаевые”, — с запозданием подумал я.

Инна сидела совсем рядом, и от этой близости сердце бешено колотилось.

Когда же мех ее горжетки случайно касался моего плеча, сердце и вовсе замирало и начинало биться невпопад.

«Сгрести бы ее сейчас в охапку и впиться в эти влажные тронутые улыбкой губы!» — подумал я, и от этой мысли меня будто парализовало.

Я не мог шевельнуться — вначале страх сковал мозг, а затем и все тело.

Случилось то, что было пережито давно в еще детстве — в пионерском лагере.

Но теперь на этот раз уже взрослый, видавший виды мужчина превратился в робкого и перепуганного мальчика.

Мелькали огни ночного города. «Еще немного, и все закончится — она уйдет, а я останусь один», — думал я.

Надо было что-то говорить, сказать ей о том, что я не могу и не хочу с ней расставаться. Но я молчал.

И когда она неожиданно нарушила тишину, я не сразу понял, о чем она говорила:

— У вас красивые руки, похожи на руки моего отца.

— Спасибо, — пробормотал я, судорожно поджимая пальцы, я был совершенно не готов к таким комплиментам.

Кажется, куда проще — взять после этого ее ладонь и сказать то же самое, целуя при этом каждый ее палец.

Этот дежурный трюк не раз я проделывал с другими женщинами, буквально на автомате, но сейчас во рту все пересохло, и язык прилип к нёбу.

«Зачем она это сказала? Руки, как у отца? Да вообще, зачем она меня позвала? Она ведь изначально хотела мне что-то сказать?»

Очень быстро промелькнул Подол, затем Владимирский уз-воз, на Европейской площади, свернув влево, автомобиль зашелестел по булыжнику улицы Грушевского.

Проскочили несколько улочек, мелькнул знакомый силуэт театра имени Франко.

Проехав еще немного, автомобиль неожиданно замер.

— Ну, вот и все, я дома! Спокойной ночи! — как приговор прозвучали ее слова.

— Инна! — ошалело прохрипел я. — Давайте завтра где-нибудь вместе пообедаем. — Вы не против?! — умоляюще глядя ей в глаза, пересохшими губами произнес я.

— В котором часу?

— В любое время! — не скрывая радости, воскликнул я.

— Тогда в два. Но что-нибудь легкое.

— Как вам рыбный ресторан «Доверсоль»?

— На Красноармейской?

— Да!

— Хорошо! — сказала она, но неожиданно спохватилась. — Я же о подарке совсем забыла! С днем рождения! — протянула она узкий черный футлярчик.

— Спасибо, — только и успел я пробормотать. Машина, сорвавшись с места, понеслась по Заньковецкой.

Я открыл коробочку — на дне ее, посверкивая золотом, лежал знакомый предмет, который уже много лет я не выпускал из рук.

Это был скальпель. На рукояти его было выгравировано:

«Отсеки ненужное»

— Стой!!! — закричал я водителю.

Завизжали тормоза, и, пугая прохожих, автомобиль замер на месте.

— Я приехал, — выскакивая из машины, прохрипел я.

Водитель лишь недоуменно пожал плечами:

— Как скажете.

Я метнулся к тому самому месту, где мы расстались.

Но ее не было! Она исчезла!

И только сейчас до меня дошло — я не знал ее адреса, не знал номера мобильного телефона.

Можно было лишь догадываться, что она зашла в дом напротив.

Но это были лишь предположения.

Я совсем растерялся. Никого вокруг не было. Только глазницы чужих окон молча взирали на ошалевшего, мечущегося по двору при полном параде мужчину.

«Что она хотела этим сказать: “Отсеки ненужное”? — думал я и казнил себя за то, что молчал в машине как истукан, не пошел вслед за ней и не напросился на «кофе».

«Пусть бы она отказала — думал я. — Это была бы хоть какая, но определенность».

А теперь с чем я остался?

«Отсеки ненужное»!

Что я должен отсечь?

Хотя и так понятно!

Она ведь ни разу не спросила о Ленке.

Вероятно, это намек. А может, даже требование — решить эту проблему.

Жестко, но, по крайней мере, честно.

В доме, стоящем напротив, одни окна гасли, другие наоборот — загорались.

Я силился угадать, какие из них принадлежат ей. Пытался рассмотреть за закрытыми шторами знакомый силуэт.

Но все было тщетно. И от этой неопределенности весь этот дом с его горящими и потухшими окнами, с его парадным подъездом, старинной лепниной карнизов, декоративных колонн и пилястр, стал восприниматься уже одним целым — ее домом, ставшим неожиданно родным и близким.

Ветер усиливался.

Обычно светлое, подсвеченное огнями фонарей, ночное небо города потемнело.

Вначале редкими, а затем частыми монотонно однообразными жидкими струями полил дождь.

Прячась от холодного, совсем не летнего, будто предвестника приближающейся осени, дождя, я встал под дерево. Это был старый каштан. Его ржавые листья дрожали и вздрагивали от каждого удара редких и вялых осенних капель. И только где-то высоко, у самой вершины, в обрамлении чудом сохранившейся зелени, болезненно белели запоздало появившиеся здесь соцветья белорозовых свечей. Наперекор дождю, перепутав осень с весною, они горделиво принимали удар льющейся с неба ледяной воды.

«Наверное, так же нелепо выгляжу и я со своим поздно и совсем некстати вспыхнувшим чувством», — думал я.

Но затем возразил: «Ну и что! Какая разница, он ведь, в отличие от стоящих рядом мертвых деревьев, цветет».

Все, как в юности, правда, на этот раз нелепо повторилось — тот же дождь, каштан и я, стоящий под ним. Только тогда все было впереди, а сейчас отчетливо осязался и просматривался финиш.

Дождь не прекращался.

Омытый потоками воды, засверкал и заискрился, отражая огни реклам, булыжник на мостовой. А вскоре и асфальт на прилегающих тротуарах.

Раскрыв зонтики, переступая лужи, спешили по домам редкие прохожие.

Проходя мимо, они с недоумением косились на одетого в смокинг и мокнущего под дождем мужчину.

— Хостикоев, — тихо шептали одни.

— Бенюк, — возражали другие.

— Да это же сам Богдан Ступка!

Но сходились на Бенюке.

Ее дом стоял на улице Городецкого, совсем рядом с театром.

Я вспомнил, как часто мы ходили в этот театр с Ленкой. Как, возбужденные действом спектакля, заходили в ближайшее кафе, чтобы обсудить пьесу, прийти в себя и вновь не спеша войти в обычный ритм и пульсацию города.

Зачем я все это вспомнил? Чтобы отсечь и навсегда забыть?

На противоположной стороне улицы тускло мерцал желтый с шашечками фонарь полусонного такси.

— Свободны?

— Да, — нехотя отрываясь от крошечного экрана телевизора, произнес таксист.

— На Гончара.

— Садитесь.

Как не хотел этого Яков Израйлович, все же пришлось ехать в «ланосе».

Хорошо, что он всего не видел: туфли насквозь промокли, а носки пластырем прилипли к ногам.

Костюм имел жалкий вид — ткань его потемнела и потускнела, приобретя вид того самого советского бостона, так не любимого мною с детства.

Но мне было абсолютно все равно, мучил один лишь вопрос:

«Отсеки ненужное»… Что это все-таки значит?

* * *

Всю ночь я не сомкнул глаз: «Отсеки ненужное» — пульсировало в голове.

Смысл слов был понятен — он не вызывал уже никаких сомнений — следовало отсечь, отречься, стереть из памяти, физически отказаться от своей семьи.

Отказаться ради нее.

Но к такому повороту событий я никак не был готов.

Я понимал, что за всем тем, что произошло, обязательно что-то последует, но старался не думать об этом.

Казалось, все само собой образуется, вернее, я был настолько увлечен нахлынувшими на меня чувствами, что совершенно не думал, не мог, а вернее, не хотел думать о последствиях.

И вот — «Отсеки ненужное».

И форма послания какая выбрана — скальпель, да еще мне — хирургу, для которого слова «отсечь ненужное», помимо фигурального, имеют еще и конкретный смысл.

Я вспомнил, как впервые взял в руки скальпель. На практических занятиях по оперативной хирургии каждому студенту предстояло самостоятельно произвести свою первую операцию. А так как доверить людей нам не могли, то оперировали мы собак. Это была имитация аппендоктамии. У собак, в отличие от человека, нет червеобразного отростка, или аппендикса, поэтому приходилось удалить часть их кишечника. Собаки после этого долго страдали и, оставленные на произвол судьбы в вольере, вскоре умирали в страшных муках.

Мне досталась беспородная дворняжка. Она была так перепугана проведенными до этого манипуляциями, что уже не скулила, не пыталась вырваться, а смотрела на меня с последней надеждой — а вдруг, в отличие от других извергов, этот окажется милосердным и отпустит ее с выбритым брюхом на все четыре стороны?

Не в силах выдержать этот взгляд, я уставился на операционное поле, пытаясь мысленно отделить этот обработанный йодом участок от нее самой.

Оголенный, лишенный шерсти ее пах мелко дрожал. Дрожала и моя рука.

Провести острием по живой плоти не было никаких сил.

— Не задерживайте всех! — взревел преподаватель.

Края раны расползлись в стороны, капельками росы проступила кровь, а вскоре залила всю рану.

Я много раз порывался прийти и проведать ее, но так и не решился и тем самым открыл счет на своем личном кладбище.

«И все же это не руководство к действию — ведь выбор оставался за мной», — думал я. Скорее, это ее условие, ее позиция — этим она однозначно заявила, что совмещать, а тем более оставаться на вторых ролях не будет.

Радикально, жестко, но предельно честно.

Она высказала свою позицию, выбор был за мной.

Но как его сделать?!! И возможно ли?!

Я ведь никогда не планировал, не хотел и не допускал мысли, что кого-нибудь из них придется ставить на чашу весов.

Теперь же промежуточные варианты отсутствовали. Надо было решать: либо — либо.

Либо отсечь от здоровой ткани больную, и организм, переболев, поправится, или не разобравшись, напротив, удалить здоровые и жизнеспособные органы и обречь организм, в конечном счете, на гибель.

Но как отказаться от того, что за последние дни стало жизненно необходимым, когда от одной только мысли, что ее вдруг не станет, терялся весь смысл дальнейшего существования.

Наверное, так «подсаживаются на иглу» — сначала кайф, наркотический дурман, а потом от задержки введения очередной дозы обычные примитивные физиологические функции идут вразлад.

Незаметно и очень быстро наркотик, без которого раньше обходился и о существовании которого и не подозревал, внедряется в метаболизм каждой клетки, выключает сознание и диктует свое: что, как и в какой последовательности следует делать.

Остаться с ней — означало неизвестность, неопределенность и фактически новую жизнь.

И то, что прежде тяготило своей предсказуемостью и предопределенностью, превращало дни в серые и однообразные будни, с ее появлением навсегда бы исчезло.

Она тревожила и будоражила те самые чувства, которые, как я считал, давно были мертвы.

Благодаря Инне я вновь, как в юности, начинал воспринимать все обостренно и тонко.

Возможно, это был такой же допинг, который позволял обессиленному и вконец изможденному марафонцу рвануть к концу забега и, падая замертво у финишной ленты, прийти к ней все-таки первому.

Она давала шанс прожить остаток жизни не то чтобы по-новому, а скорее, более ярко, без ощущения обреченности, того, что за осенью обязательно следует зима.

Это была, конечно же, иллюзия, но как отвергнуть то, что уже состоялось, то, что я реально видел и чувствовал — когда молодая красивая и желанная девушка, имевшая безграничные возможности в выборе, этот выбор остановила на мне.

Теперь слово было за мной.

Но как отказаться от того, что продолжало существовать?

И дело даже не в Ленке, как к этому отнесутся дети?

Я пытался возразить, что таких примеров тысячи, но память неожиданно вернула в детство, к тем самым переживаниям, какие испытал я некогда сам.

Когда я закончил второй класс, родители объявили, что скоро я поеду в пионерский лагерь.

Начались приготовления.

Вначале появился маленький серый чемоданчик, куда стали укладывать вещи — тюбик зубной пасты, мыльница с еще не распечатанным «Земляничным» мылом и новое махровое полотенце. Я не мог нарадоваться — то упаковывал его, то распаковывал.

Играл с его защелками и замками. Этот небольшой предмет с лично мне принадлежавшими вещами неожиданно делал меня взрослее и пусть ненадолго предоставлял мне иную степень свободы. Это безумно радовало, я не мог дождаться, когда окажусь в лагере — взрослый и самостоятельный.

Когда же этот день наконец настал и отец, простившись, оставил меня одного с чемоданом в руках у лагерного КПП, а сам, спеша на автобус, стал растворяться и исчезать в тумане, я неожиданно для себя зарыдал. Заплакал громко и в голос. Вожатые пытались меня успокоить, но все было тщетно, вид исчезающего в тумане отца был соизмерим с его потерей. Я почувствовал себя бесконечно одиноким и покинутым.

Видимо, я настолько сильно тогда пережил его уход, что спустя много лет, когда его действительно не стало, ощущая горе утраты, испытал схожие по силе чувства, как и тогда у КПП.

Мои дети, каково будет их потрясение, когда они узнают, что я ухожу из семьи?

Вспомнилось, как родился наш старший.

Ленка тяжело переносила беременность, ее мучил токсикоз. Да и роды прошли тяжело.

Похудевшую, бледную, с заострившимся носом и обескровленными губами я забирал ее из роддома.

Ребенок родился беспокойным, к тому же молока не хватало, да и выписали его с пиодермией и конъюгационной желтухой. И это, несмотря на то, что в больнице меня все знали.

Вспомнилось, как мы первый раз его купали. В эмалированную ванночку налили горячей кипяченой воды. В марле узелком завязали сухую ромашку. Долго ждали, пока вода остынет, раз за разом перемеряя ее температуру, но больше от страха — от желания отодвинуть тот самый момент — когда предстоит опустить его в воду.

Одной рукой поддерживая головку, а другой ножки, я со страхом опустил крошечное тельце в воду. Ленка с ладони поливала его пахнущей травами водой.

Она улыбалась, а я задавался вопросом: «Неужели это мой сын?» Неужели я уже отец?!!

Когда я вспомнил об этом, до меня наконец дошло — время, отпущенное каждому из нас, его личный жизненный отрезок мы превращаем в цепь событий.

И прожитая жизнь — это не что иное, как время, трансформированное в действие.

Вычленить что-то означает вычленить прежде всего — время.

Забыть, убрать или стереть из памяти — это, по существу, отсечение части себя, укорочение собственной жизни.

* * *

Под утро из зеркала вконец измученный, будто из зазеркалья, на меня смотрел незнакомый с воспаленными глазами человек.

Я даже отшатнулся: «Неужели это я?!»

В голове было пусто, все сгорело, и только отдельные, будто обугленные головешки, мысли изредка вспыхивали и дымились — какой костюм лучше надеть и не забыть бы побриться.

В ресторан я приехал заранее — за час до ее прихода. Людей было немного — практически все столики были свободны. Но я почему-то занял именно тот, за которым мы прежде сидели с Ленкой, празднуя ее день рождения. Сделал это не специально, получилось как-то само собой. Догадался я об этом не сразу, а когда понял, пересаживаться не стал. К тому же официант принес меню, и проявлять свою суетность не хотелось.

Оформленный в спокойных неброских тонах цвета топленого молока, этот ресторан изначально располагал к неспешному времяпровождению.

«Вот оно — «скромное обаяние буржуазии» — ничего вызывающего и кричащего», — думал я с одной только целью — любыми мыслями заполнить тот вакуум, который за ночь образовался в моей голове.

Я стал внимательно, снова и снова перелистывать одни и те же страницы, изучая меню. Это было похоже на то, как с желанием забыть о горе, немного отвлечься, родственники усопшего тщательно подбирают блюда к поминальному обеду.

В голове была каша, и выбрать что-то «легкое» никак не удавалось.

Официант — молодой человек, видимо, заметив мою растерянность, ненавязчиво предложил свои услуги.

— Обратите внимание на новинку — устрицы St Vaast-la-Hougue. Они культивируются в Нормандии на ее восточном побережье Котентен, в самом старом устричном бассейне этого региона. И Спесьяль Authentique — ее выращивают в Бретани. Она имеет плотное мясо и сбалансированный вкус. Также могу предложить вам устрицы Спесьяль Жилардо, Фин де Клер, Особую «Белую жемчужину», «Серебряную ракушку», «Царскую», Фин де Бретань, Плет дю Белон, Королевскую устрицу, «Черную жемчужину» и Фин де Клер Нормандию. Естественно, все свежайшее, доставлено в Киев, как говорит наш шеф-повар, бизнес-классом! Если же вы предпочитаете что-то экзотическое, могу предложить плато «Империал». В него входит лобстер канадский, клешни камчатского краба, лангустин, креветки Carabineri, тигровые креветки, морские гребешки, фасолари, улитки Булот и испанские мидии.

«Говори, говори», — думал я, это хоть как-то отвлекало.

Он, видимо, прочитал мои мысли и с новым упорством принялся расхваливать меню ресторана.

— У нас очень вкусно готовят, шеф-повар настоящий француз, приехал из Франции. Посмотрите его предложение, сегодня «День тунца». Как вам карпаччо из тунца, маринованного в травах? Или тар-тар из тунца с манго и нежным сыром? А может, тунец, маринованный в специях с томатно-перечной сальсой и маш салатом?

«Вот зря он напомнил о поваре-французе», — подумал я.

Память вновь вернула меня к Ленке, к тем самым дням, проведенным вместе в Лионе, кулинарной столице мира.

Видимо, память невозможно выключить. Это все равно, что в комнате с выключенным светом, как ни старайся, все равно будешь натыкаться на острые предметы.

Там при отеле находился ресторан, который одновременно был филиалом школы лучшего кулинара ХХ века — Поля Бокю-за. Окончить эту школу, а тем более победить в кулинарном конкурсе «Золотой Бокюз» для поваров всего мира соразмерно получению «Оскара». Когда же у Поля Бокюза, награжденного правительством Франции орденом Почетного легиона, спросили, в чем секрет его успеха, он неожиданно ответил, что секс и кулинария, по его мнению, тесно связаны между собой, поэтому он всегда старается удовлетворить жену и двух своих любовниц. «Надо развлекаться так, будто вы завтра умрете, и работать так, будто умрете через сто лет». А недавно дочь одной из его любовниц, некая Ив-Мари-Зизза-Луна, написала о нем книгу «Священный огонь».

«Ну как французы могут так легко и весело жить? — думал я. — Его ведь никто не ставил перед выбором: Отсеки ненужное.

Интересно, а повар этого ресторана учился в той школе?» — подумал я, но спрашивать официанта об этом не стал.

— Принесите для начала дегустационное плато со всеми устрицами, которые вы перечислили, и бутылку шампанского «Moet Chandon».

— Хороший выбор, — сказал официант и тут же удалился.

«Скажу ей все и сразу, — думал я. — Не буду тянуть, как только зайдет, сразу же расставлю все точки над «і».

Неопределенность просто изматывала.

Состояние было таким, какое после бессонных ночей, волнений и тревог наступает в канун экзамена. Когда, очнувшись утром, начинаешь понимать, что «путей к отступлению уже нет», — выучил, или не выучил, тебя неминуемо ожидает экзаменационный билет — один из тех, что уже лежит на преподавательском столе. И повлиять на ситуацию ты уже не можешь — теперь все будет зависеть не от тебя, а от случая, от выпавшего тебе счастья — пройденный или не пройденный материал окажется в вытянутом тобой билете.

Как агнец Божий на заклание, как обреченный на смертную казнь, с одной только мыслью: «Скорей бы…» — идешь тогда ты в аудиторию, и ни одной мысли, ни одного чувства уже нет в той бестелесной оболочке, которая совсем недавно еще была тобою.

Ровно в 14.00 в ресторане появилась Инна.

Ничего от вчерашнего! В белом скромном трикотажном платье, абсолютно закрытом, с воротником стойкой и длиной чуть выше колен — я сразу ее не узнал. Настоящая учительница младших классов! И только лаковые туфли на высоких каблуках и такая же сумка, висевшая на плече, говорили, что эта девушка не случайный посетитель в этом ресторане.

— Сергей Ильич, у вас все в порядке? Не заболели?! — с участием, буквально с порога, обратилась она ко мне.

— Нет, нет! Все в порядке! Не волнуйтесь! Спал плохо!

Куда с ее появлением делись мои напускное спокойствие и рассудительность?

Сердце вновь вылетало, а заученные, повторенные сотни раз за ночь фразы снова начали путаться в моей голове.

Вскочив с места, помогая ей сесть, я отодвинул стоящий напротив стул. И только тут до меня дошло, что она будет сидеть на том самом месте, где раньше сидела Ленка.

«Неужели раньше об этом нельзя было догадаться?!» — корил я себя.

Официант только развел руками: «мол, извините — не успел!» — и, видимо, стараясь загладить свою медлительность, не спросясь у нас, стал поспешно разливать шампанское по бокалам.

— Мне совсем немного! — сказала Инна.

— Мне тоже! — сказал я, хотя так хотелось растянуть время, а вернее, отодвинуть тот момент, за которым для меня все изменится.

И хотя я никогда не прыгал с парашютом, сейчас отчетливо представил себя стоящим у открытого настежь люка.

Раскроется он или нет, никому не известно.

И, вцепившись в поручни, за шаг до бездны, глотая воздух, разрывающий легкие, искал сейчас силы, чтобы наперекор здравому смыслу шагнуть в эту неизвестность.

Я уже поднял бокал, когда с огромным блюдом появился официант.

Как дрессировщик в цирке, заранее зная, что именно в это мгновение сорвет аплодисменты, с восклицанием «Оп!», он вначале ловко водрузил на середину стола подставку, а затем то самое блюдо со льдом и вскрытыми устрицами.

Инна с недоумением посмотрела на него, а затем на меня:

— Сергей Ильич! Извините, я забыла предупредить, устриц я не ем. У меня на них аллергия.

Мы с официантом переглянулись.

— А вы можете принести листья салата? — спросила она.

— И все?!

— Можно сбрызнуть их соком лайма!

Ничего, не сказав, но с явным недовольством, официант нехотя поплелся к кухне.

— Инна! — набрал я полную грудь воздуха, встал из-за стола и поднял бокал. — Я решил. Я ухожу из семьи!

Она изменилась в лице.

— Нет, — попытался я ее успокоить, — вы не подумайте, это не спонтанное решение! Я много думал об этом. Как видите, не спал… Не скажу, что мне просто это далось. Но я хочу до конца быть честным. Таким же честным, как и вы передо мной. Я уважаю вашу позицию. Мне импонирует ваша принципиальность. Она подтверждает серьезность ваших намерений и говорит о том, что вы целостная, не идущая на мелкие компромиссы, личность. Не скрою, возможно, в том числе за эти качества я вас полюбил. Во всяком случае, именно они подтолкнули меня к радикальным шагам… Извините, я волнуюсь! Мысль скачет, но я постараюсь донести свою позицию. Доказать что это хорошо продуманный и взвешенный шаг, — произнес я последние слова уже срывающимся и дрожащим голосом и, желая найти в ней поддержку и понимание, посмотрел ей в глаза.

Но, к моему изумлению, она ошалело в свою очередь смотрела на меня.

— Инна, вы же сами потребовали «Отсечь ненужное», — оторопело уставился я на нее.

— Сергей Ильич! Извините! Я сама не люблю двусмысленных выражений. Даже не знаю, что на меня нашло! Но я имела в виду совсем другое!

Теперь я потерял логическую цепочку — ее слова продолжали звучать, я хорошо их слышал, но они, словно стертые шестерни, бешено вращаясь, никак не хотели сдвинуть вал понимания в моем мозгу.

— Мне хотелось в иносказательной форме пожелать вам избавиться от предубеждений по поводу новых течений в пластической хирургии, — произнесла она. — Я ведь видела в вас своего бизнес-партнера. Я инвесторов нашла. Медиа-план составила. Хотела, чтобы вы возглавили новую клинику. Простите меня, Сергей Ильич! Все как-то по-идиотски получилось. Но, поверьте, я не хотела вас обидеть! Вы очень симпатичный человек! И руки у вас красивые!

Она говорила, а я ничего не понимал. В голове стоял гул, будто там беспрерывно бурили и лязгали металлом.

Это причиняло нестерпимую боль, которая, вибрируя, растекалась по вискам, а затем переходила на глазные яблоки.

От этого поле зрения сузилось, теперь, будто в тоннеле, я мог видеть перед собой только узкое пространство, за пределами которого уже ничего не существовало.

Я отчетливо видел, как тает лед, как истекает влагой, как, не найдя опоры, одна за другой сползают и тонут в талой воде створки раковин.

Видел мелкие золотые пузырьки, поднимающиеся со дна бокала, и следы губной помады на нем.

Видел зеленые листья салата на большой квадратной тарелке.

«Почему она квадратная, а не круглая, — думал я. — И почему она стоит с той стороны, где должна сидеть Ленка?»

Из забытья вернула мелодия шансон. Она показалась знакомой. Это звонил, разрываясь, телефон Инны.

Рядом с листьями салата, пульсируя синим свечением, светился экран ее мобильного телефона, на котором крупными буквами горело слово:

АБСОЛЮТ

— Извините, Сергей Ильич, я на секунду, — схватив телефон с серебряным надкушенным яблочком на корпусе, выходя из-за стола, сказала Инна.

Я ничего не ответил, погрузившись вновь в забытье.

«Почему «Абсолют»? — думал я и тут же себе отвечал: — Он же сказал, что из-под земли достанет — вот и достал!»

Бурение в голове усилилось. К монотонным звукам добавился пронзительный звук сирены. Он то стихал, то вновь повторялся, разрывал барабанные перепонки и заглушал шум капели стекающей на скатерть талой воды.

Иногда передо мной возникало перекошенное лицо официанта, он что-то говорил, но я не понимал, что именно, и только отмахивался от него.

Пузырьки в бокале, словно выстроившись в бесконечную очередь, все бежали один за другим.

«Откуда они берутся? — думал я. — И куда исчезают?» — подспудно замечая, как в золотистом отражении вина неожиданно появилась Ленка.

Она медленно вышла из автомобиля, который показался мне знакомым. А затем, держа что-то в руках, зашла в дом. За ней последовал Юрка.

Затем долго ничего не менялось. Только бежали пузырьки, капала вода, и зеленели листья салата в квадратной тарелке.

«Что она здесь делает? — думал я. — Ведь она прилетает только завтра? А может, я схожу с ума, и ни Инны, ни Абсолюта никогда не было?!»

— Сергей Ильич! Ваш телефон звонит! — смущенно сказала Инна и указала на мой мобильный.

Телефон разрывался сигналом воздушной тревоги.

До меня стало доходить, что этот идиотский рингтон, не спро-сясь, установили те самые ребята из охранной фирмы.

Темный поначалу экран телефона вспыхнул, и в переливе жидких кристаллов дисплея я неожиданно узнал свою библиотеку. Разрешение было слабым, но я отчетливо видел Ленку. Видел, как она вплотную подошла к стоящему в глубокой тени человеку и, прижавшись, обхватила его шею руками.

Кислорода не хватало.

Задыхаясь, я отсчитал три тысячи гривен и, на ходу прощаясь с Инной, ринулся к выходу.

«Все кончено! Ни жены. Ни друга. Ни запоздало вспыхнувшей любви! Ничего!»

* * *

Сознание померкло. Ничего не происходило. Только иногда, искрясь, как полуоборванный замыкающий провод, в голове вспыхивали видения — светофоры, загорающиеся почему-то в обратном порядке: после «желтого» — «красный», и визг тормозов вылетающих навстречу машин.

Я знал только одно: надо как можно скорее оказаться в загородном доме.

Картинка Ленки в объятиях Юрки, намертво отпечатавшись на сетчатке глаз, сводила меня с ума. От нее невозможно было избавиться. Она заслонила собою все. Я не видел ни пролетающих мимо улиц, ни мелькавших домов, ни шарахающихся по сторонам пешеходов. Я лишь интуитивно осознавал, что город уже закончился, я двигаюсь на север вдоль Киевского моря и мне вскоре предстоит правый поворот.

То, что кричал выбежавший навстречу в оранжевой безрукавке мужчина, я сразу не понял.

— Объезд! — кричал он, размахивая красным флажком и указывая то на запрещающий знак, то на работающий впереди экскаватор. — Трубу прорвало! На проселочную сворачивайте!

Я посмотрел на часы — 14.30. Я не верил своим глазам — ровно в четырнадцать в ресторане появилась Инна.

«Неужели прошло всего полчаса!! — оторопел я. — Всего тридцать минут, за которые вся моя прожитая жизнь потеряла вдруг смысл?!!»

Замелькали незнакомые места — одиноко стоящие дома, покосившиеся сараи, за которыми вскоре последовали поля, перемежавшиеся с жидкими перелесками.

Как ни странно, возникшее препятствие понемногу стало прояснять сознание.

Продолжая ориентироваться на местности, я понимал, что следует держаться правее, где вскоре должна появиться дорога, ведущая на трассу. На развилке я так и сделал, а через несколько километров пожалел — дорога сузилась и завела в лес.

Я потянулся было к GPS-навигатору, но тут же вспомнил, что оставил его в другой машине.

«А телефон? — похлопал я по карманам. — Там же есть GPS?». Но там было пусто. «Он остался на столике в ресторане!» — вспомнил я, и от этого воспоминания вновь стало дурно.

От ярости, будто во всем виноват автомобиль, я до судороги вдавил педаль газа в пол. Машина взревела и, вырывая из-под колес фонтаны грязи, как раненый зверь, ринулась сквозь лесную чащу напролом, крушить и подминать все на своем пути. Зеленой нескончаемой лентой, нещадно ударяя по стеклам, замелькали ветви падающих деревьев.

От хруста раздробленных стволов я лишь сильнее, до скрежета сжимал зубы и, не переставая терзать педаль газа, продолжал гнать автомобиль сквозь бурелом, болота, канавы и ручьи.

Двигатель то ревел, то визжал, то жалобно и обессилено скулил и, только вырвавшись на широкую поляну, предварительно выдохнув из себя клубы пыли, ненадолго ровно и размеренно, о чем-то жалуясь, забормотал.

Между дугами «кенгурятника» и капотом торчали ветви подмятых деревьев, куски грязи и вырванная с корнями трава. «Toyota Land Cruiser» похожа была сейчас на взбесившегося гиппопотама с охапкой листвы и веток в огромной пасти, ошалело без устали носившегося по полям.

Зрение вновь сузилось до тоннельного, а с ним и мышление. В его черном поле исчезли Инна, Абсолют и даже Юрка.

Все оставшееся пространство сейчас занимала Ленка.

— Ну как она могла?!! — орал я навзрыд, перекрывая шум двигателя. — Как могла?!!

Когда же стало окончательно ясно, что заблудился, я не расстроился, а еще с большим упорством и отчаянием стал гнать машину вперед.

«Любая дорога куда-нибудь да выведет, — думал я. — Они, как кровеносные сосуды, переплетены и связаны между собой, и ни одна из них не ведет в тупик».

Опять начался лес. Дорога исчезла, и я помчался вдоль просеки. Ее, видимо, давно не чистили — путь то и дело преграждали кустарники, заросли берез и дрожащие на ветру прозрачные осиновые рощицы.

И когда показалось, что это и есть тупик, автомобиль неожиданно выскочил на покрытую асфальтом дорогу.

— Ну вот! Я же говорил! — неожиданно услышал я собственный голос.

По ней, видимо, давно не ездили — из трещин асфальта поднималась высокая трава, кривились заросли тщедушных березок, а местами, сомкнувшись вместе, нависали и преграждали путь кроны растущих по обочинам деревьев.

В черном поле сознания неожиданно появилась желтая точка.

Своим появлением она стала безумно раздражать и нарушать сложившуюся картинку, к которой я уже успел до этого привыкнуть. Она вновь пыталась вернуть меня туда, куда возвращаться не хотелось. Вычленив Ленку из всего остального, будто оставшись с ней наедине, я почувствовал себя легче, словно ничего не произошло и ничего до этого не было.

Я понимал, что это загорелся индикатор топлива в баке, что оно на исходе, но думать об этом сейчас означало вновь вернуться к действительности, погрузиться в грязь последних часов. И все же она отвлекала, заставляла думать о себе, своим желтым свечением сверлила мозг.

Я перевел взгляд ниже и, что-то металлическое бело-красное, промелькнув перед глазами, с грохотом ударило по машине.

Я оглянулся — скрюченная труба шлагбаума с грохотом упала на асфальт.

«Сволочи! И тут все поделили! Скоро проехать нигде будет нельзя! — подумал я, но осматривать машину не стал. — Какая разница! Хрен с ней! Едет же! Вот где заправку найти? Когда не надо — на каждом шагу стоят!»

На приборной панели компьютер начал обратный отчет — 10, 9, 8, 7, 6 — оставалось проехать километров.

— Да сколько же она жрет?! — возмутился я.

Никаких признаков цивилизации, только лес да лес.

— Этого еще не хватало! Застрять черт знает где!

На дисплее тем временем засветились «нули».

Это продолжалось довольно долго, я даже обрадовался:

— Да все это туфта! Эти датчики, электроника! Машина же едет!

Но двигатель, будто услышав мои слова, неожиданно чихнул, потом еще раз, только на этот раз громче и отчетливей, и наконец, проехав несколько метров, машина замерла на месте.

Но вместо ожидаемой тишины в салон неожиданно ворвались звуки леса — громко на все голоса пели птицы, где-то далеко куковала кукушка, высоко раскачивая верхушки деревьев, шумел, запутавшийся в их кронах, ветер.

Но громче всех пищали комары. Словно по чьей-то команде, как только машина остановилась, они тучами устремились к ней и, залетая в открытые окна, с ходу, не раздумывая, не ища открытых участков на теле, стали нещадно впиваться своими жалами.

Я задраил окна, но было поздно — они носились по салону, а те, что насытились, с брюшками, полными моей крови, алея на солнце, устало дремали на лобовом стекле.

Сразу стало не по себе — как-то очень стремительно я попал в иной, чужой для себя мир.

Я посмотрел на часы — со швейцарской беспристрастностью и точностью, размеренно отмеряя секунды, они показывали: 15 часов 30 минут.

«Полтора часа назад, — думал я, — я сидел в ресторане и листал меню. Скажи кто-нибудь, что случится позже — никогда бы этому не поверил!.. А может, это к лучшему? В том городе, находящемся так близко и одновременно далеко, не осталось для меня места! Я все «отсек!» Вернее, «отсекли» меня!»

И со злостью, будто каждый насытившийся кровосос был моим личным врагом, стал размазывать насекомых по стеклу.

Когда я закончил, все стекло покрылось бурыми пятнами крови.

И все же надо было что-то делать. Я повернул ключ зажигания — стартер взвизгнул, но привычного урчания двигателя не последовало.

«Так только аккумулятор посадишь! Тогда точно не выберешься, а через несколько часов начнет темнеть!»

«Надо идти на поиски горючего, — постепенно смиряясь со случившимся, думал я. — Хотя дорога какая-то глухая — ни одной машины ни туда ни обратно за это время не проехало. Кому придет в голову строить здесь заправку?.. Разве что выйти к деревне и там, у местных, купить любого бензина — хоть самого паршивого», — рассуждал я.

Комары, недавно тучами кружившиеся у машины, исчезли.

«Да это они на раскаленный двигатель так отреагировали, у них же термодатчики есть. Он остыл, они и улетели», — успокаивал я себя.

Эти рассуждения «ни о чем» отвлекали, я цеплялся за них, умышленно завышал их значимость — только бы не думать о главном: о чем угодно — только не о том, что произошло.

Я неспешно достал из бардачка туалетную воду «One Man Show», любимую еще со студенчества, которой пользовался — даже страшно подумать — уже тридцать лет, и, обильно оросив себя с ног до головы, вышел из машины. Ни один комар не подлетел.

«Да у нее репеллентные свойства, — подумал я, — даже лучше, чем у одеколона «Гвоздика», — в советское время этот одеколон использовали исключительно с этой целью».

Сделав несколько шагов, я услышал едва уловимые тонущие в шуме леса человеческие голоса, скрежет чего-то металлического, трущегося об асфальт, и поскрипывание колес.

Я прислушался — шум нарастал — без сомнения, кто-то двигался навстречу, но из-за поворота дороги, круто уходящей влево, ничего увидеть было нельзя.

Я решил дождаться незнакомцев у машины.

«Наверняка это деревенские жители, — думал я, — судя по звукам, едут на телеге. Но какая разница, в любом в селе есть сейчас транспорт. Где-то же они его заправляют».

Уже отчетливо слышались голоса, понять, о чем говорили, было невозможно, но то, что их больше трех, стало очевидно.

Наконец из-за поворота показалась тележка, груженная ржавыми трубами, обрезками арматуры и металлическими бочками. Вместо лошади ее тянул огромный верзила, трое других подталкивали сзади. Увидев меня, все четверо, бросив телегу, юркнули в лес.

«Металлисты», — подумал я, вспомнив, как сам, будучи пионером, тягал металлолом, который потом огромной кучей, никому не нужный, долго ржавел на заднем школьном дворе.

— Мужики! — закричал я. — Выходите, не бойтесь! Я никому не скажу! Подскажите лучше, где бензин найти!

Долго никто не отзывался.

Наконец из-за кустов показалась голова самого маленького из них, одетого в замызганный двубортный пиджак неопределенного цвета, с потертым воротом клетчатую рубашку и в такие же, как и пиджак, брюки, пузырившиеся на коленях и заправленные в резиновые с отворотами сапоги.

Его глазки буравчиками бегали по мне, и, судя по неимоверно трудному мыслительному процессу, протекавшему сейчас в его голове, он столкнулся со сверхзадачей, и решение ее находилось как раз за пределами его потенциальных возможностей.

— Кто с тобой? — указал он рукой на тонированные стекла.

— Никого, я сам, — обрадовался я его первой, с таким трудом, рожденной мысли.

— А что здесь делаешь?

— Заблудился, и вот — бензин кончился.

Он вновь с недоверием посмотрел на меня:

— А зачем ехал сюда с пустым баком?

— Да я же говорю, что заблудился! И вообще — я не сюда ехал! — с раздражением произнес я, поражаясь его дремучей тупости.

— Так звони друганам, пусть выручают!

— Телефон разрядился, — не стал я вдаваться в подробности. — Может, у кого-нибудь из вас есть?

— Не-е, — замотал он головой и наконец осмелев, но продолжая озираться, вышел из кустов и подал знак остальным.

Первым показался верзила, в руках он держал обрезок трубы, которую, убегая, схватил с тележки.

«А этот малый не такой дурак, — подумал я. — Ведь он узнал обо мне все. И то, что я здесь один. И то, что у меня нет мобильного. Мало ли что придет им сейчас в голову! Это ты идиот! Кто тебя тянул за язык?!»

Все четверо, выйдя из леса, двинулись в мою сторону.

Я невольно отступил к машине, обеспечивая тем самым себе тыл.

Первым шел маленький. «Он, видимо, тут заводила», — подумал я. Вслед за ним с трубой в руках шел верзила, одетый не по сезону в замасленную телогрейку с торчащими на локтях клоками ваты и драную короткую майку, оголившую его живот с явными признаками пупочной грыжи, камуфляжные в заплатах штаны и такие же, как у маленького, резиновые болотные с отворотами сапоги. Он сопел и не отрываясь смотрел на меня. Поодаль стояли похожие, видимо, братья, белесые с выгоревшими ресницами, все в веснушках, два коренастых крепеньких мужичка, одетые в поношенный камуфляж. От всех разило устоявшимся перегаром, дешевым табаком, поʹтом и грязными давно немытыми телами.

— Депутат?! — обратился ко мне маленький.

— С чего вы взяли? Я никакой не депутат! — и немного подумав — ведь селяне всегда с уважением относились к врачам, — сказал:

— Я доктор.

Все четверо с ухмылкой недоверчиво переглянулись.

— А почему на «жипе» приехал?

— Каком жипе? — не понял я.

— На том самом! — указал он на машину. — Дохтора на таких не ездют!

— Мужики! Да вы что? Из каменного века?! Не только депутаты на таких машинах ездят, я хирург и могу себе позволить! — сказал я и тут же подумал: «Зачем я это говорю? Зачем оправдываюсь перед ними?»

— Мужиками нас обозвал! — возмутился маленький. — Ты гля, какой пан выискался?! Тамбовский волк тебе мужик! Ты не знаешь даже, как к народу своему надо обращаться! — пошел он на обострение. — А может, ты из тех депутатов, что сзади принимают? Хлопцы! Да он же «хфиолетовый»!

— Не «фиолетовый», а «голубой», — поправил его верзила.

— Шо ты, Петро, понимаешь?! «Голубые» — это партия! А этот «хфиолетовый» — той, что свою дупу подставляет. Он же духами весь лес провонял!

— Да это я от комаров побрызгался! — попытался я оправдаться, но этим только подлил масла в огонь — оголяя желтые прокуренные зубы и торчащие пеньки, они дружно засмеялись.

— Хлопцы! — не зная, как лучше к ним обратиться, произнес я. — Мне нужен бензин! Любой — 72, 76! Всего канистра! Я вам заплачу!

— Какие мы тебе хлопцы! — возмутился маленький. — Ты что, по девкам с нами ходил?! Мы не сумневаемся, что у тебя гроши есть! Глянь, какое пузо наел! Хряк настоящий!

— Так что с депутатом будем делать?! — обратился маленький к остальным. — Сдаст же?!

Те лишь молча сопели и смотрели на меня исподлобья.

Я стал вспоминать, что из тяжелого есть в машине, но ничего не мог припомнить. Подарил же Юрка когда-то биту, но я посмеялся тогда над ним и оставил ее где-то в гараже. Как бы она сейчас пригодилась!

«У людей оружие есть — газовые или травматические пистолеты», — думал я.

А я всегда относился к этому со скепсисом: «Мол, кого бояться? Не делай людям ничего плохого — и они ничего плохого не сделают».

И руку в карман, как тогда в Варшаве, не засунешь — верзила вмиг ударит трубой по голове. Он же глаз с меня не сводит. Надо просто не провоцировать их и стараться идти на контакт. А главное, психологически нейтрализовать того маленького — это он всех заводит.

— Я уже не знаю, как к вам правильно обратиться, — начал я. — Но мне абсолютно все равно, откуда и куда вы везете этот металлолом. Я не собираюсь, как вы выразились, вас сдавать, мне нужен только бензин — одна канистра.

— Ему, видите ли, все равно! — завизжал маленький. — А нам не все равно! Ты думаешь, охота эти железяки тягать! Нам опохмелиться уже нечем! Вот я был трактористом. Скажи, Петро! — обратился он к верзиле. — А теперь не то что трахтаров — железяк от них в колхозе не осталось! Все развалили! И им мало! Мы, думаешь, не знаем, зачем ты сюда приехал?! Захапать и эти земли! Охотиться, рыбалить здесь захотел! Ты же не первый сюда заезжаешь! Житья от вас нет! Сами жируют, а нам помирай! Сначала фершалку из села убрали, а теперь и школу закрыли. Ребятишки за семь километров в соседнее село ходят! А училкам куда деться?! Подумали?! Да вам насрать! Вон Петра дочка! Учил ее, учил! А теперь поехала в Италию и гавно там выносит!

У верзилы кровью налились глаза.

— Я тоже не поддерживаю эту политику, — пошел я на контакт, надеясь найти хоть какие-то точки соприкосновения, — но я не могу на нее повлиять! — как можно убедительней сказал я.

— Ну, чего ты юлишь?! — взбесился маленький. — Чего как тот уж, между вилами крутишься? За шкуру свою трясешься?! Мамку готов сейчас свою продать?! Врет же, гадюка, и не скривится! Вам депутатам хоть ссы в глаза, а вы улыбаться будете, брехать и только про шкуру свою думать! Ну, ты только подумай, Петро! Как так получилось, что эти самые богатеи засели в Раде и решают — сколько дать нам «минимуму», шоб мы с тобой не выздохали! И откуда эти паны берутся?! Кажись, всех еще наши деды на вилы посадили, а они, глянь, опять откуда-то повылазили! Ой, хлопцы, чует мое сердце, сдаст он нас прокурору!

С каждым словом зверели их лица, и, смыкаясь, они все ближе подходили ко мне. Мои аргументы были бессильны, вернее для них их попросту не существовало. Мало того, только сейчас до меня дошло, что аргументов и не могло быть. Они давно замыслили самое что ни на есть худшее для меня. И только ждали момента. Разговоры служили прикрытием и возможностью получить дополнительную информацию, позволявшую им максимально уменьшить свои риски. Ведь любой другой на моем месте давно бы достал оружие, монтировку или биту, наконец, и стал разговаривать с ними на понятном им языке. Я же выглядел для них безопасной мишенью, которую можно ограбить и даже убить.

И тут я неожиданно вспомнил, что в бардачке лежит подаренный Инной скальпель. Это хоть какое, но оружие, тем более в руках хирурга.

«Если быстро вполоборота открыть дверь, находящуюся как раз за спиной, — думал я, — то в прыжке можно дотянуться к бардачку, где лежит футляр со скальпелем. А с ним разговор пойдет совсем по-другому!»

И когда у кого-то из них под ногами неожиданно хрустнула ветка и на долю секунды отвлекла их внимание, я распахнул дверцу и нырнул в салон.

Пальцы бешено заскользили по крышке бардачка, никак не находя привычного — сотни раз по наитию находимого до этого углубления.

Когда же наконец оно было найдено и крышка очень медленно, будто нехотя, открылась, я схватил дрожащими руками футляр.

«Только бы он не выскочил», — лихорадочно думал я, пытаясь нащупать ватными пальцами крошечную застежку. «Отсеки ненужное» — полоснуло по глазам.

Как только привычный холод рукояти скальпеля лег в ладонь, волнение, страх, тревога, неуверенность в себе — все вмиг исчезло.

— Ну, а теперь, держитесь! — ринулся я в распахнутую дверь.

Тупой удар — и яркая вспышка озарила мой мозг, как в лампочке, нить накаливания которой за миг до мрака ослепительно перегорает.

И вслед за этим глухой треск раскалывающегося, словно арбуз, черепа, после чего что-то вязкое и горячее стало заливать мои глаза.

Падая навзничь, я очень ярко, будто в замедленной съемке, увидел кадры из раннего детства.

Я совсем маленький, изо всех сил пытаюсь нести огромный арбуз.

А он, выворачивая руки, выскальзывает, падает на асфальт и раскалывается пополам.

Я пытаюсь соединить две образовавшиеся половинки, но все тщетно — из них вываливается спелая крахмальная с черными семечками алая арбузная мякоть.

В отчаянии от собственной беспомощности и никчемности, со слезами на глазах я ем эту сладкую пополам с солеными слезами арбузную плоть.

А потом был звук разбитого стекла и крики:

— Пидпалюй!

«Странно, — думал я. — Тогда ведь стекло никто не бил?»

А затем обжигающий жар, которого тоже не было в детстве.

И все исчезло, будто не стало меня и вслед за этим исчезло время. Его совсем не стало…

Ничего не происходило…

Меня не было…

А потом в этом безвременье, спустя вечность, где-то издалека возник еле уловимый топот конских копыт. Он нарастал: «Это за мной, — подумал я, — видимо, правда, что туда уносят кони. Вот только жаль, что я так и не увидел Ленку…»

От топота содрогалась земля, дрожал асфальт, и когда казалось, что они вот-вот подхватят и унесут меня на крыльях в вечность, этот звук неожиданно исчез, сменившись мертвенной и звенящей пустотой.

«Как это так? — думал я. — Куда же они исчезли?» И тут же вдогонку первой — робкой, едва уловимой, мысли — наперерез ей, ослепляя сознание, прилетела другая: «Если я думаю — значит, я живой!»

Но если это даже не так, все равно, хоть мертвому, мне ужасно захотелось увидеть этих крылатых дивных коней. С трудом раздирая склеенные от спекшейся крови веки, я увидел на том самом изгибе дороги, где совсем недавно стояла тележка, табун лошадей.

Их мускулистые тела напряглись, ноздри, чуя запах крови, тревожно раздувались, а обезумевшие глаза, в которых отразился чернеющий предзакатный лес, силились понять, как на их пути мог оказаться этот умирающий, истекающий кровью человек.

Я, в свою очередь, смотрел на этих удивительных коней, явившихся будто из иного мира — приземистых, с короткими темными гривами, огненно-рыжей шерстью и черными, будто одетыми в чулки, мускулистыми с мощными увесистыми копытами ногами.

Солнце опустилось, все почернело, и только там, где стволы не плотно смыкались, еще сочился его кроваво-красный предзакатный свет. В этом болезненном свечении, будто призраки, стояли эти удивительные кони, принятые мною за табун смерти.

Это длилось мгновение — вожак повел ухом и, взрывая тишину, они, круша и ломая все на своем пути, бросились в лес.

Эти звуки вернули сознание, а с ним и нестерпимую боль.

Ног и рук я совершенно не чувствовал, и от одной только попытки шевельнуть ими накатилась удушливая тошнота, от которой все поплыло перед глазами.

С трудом, сдерживая рвоту, я перевел взгляд на машину.

Там, где она стояла, сейчас чернел ее обгоревший и обуглившийся остов с мотками проволочного корда вместо колес.

«Не взорвалась», — подумал я. А потом догадался: бак был совершенно пустым.

Оставив меня рядом с ней, они, видимо, рассчитывали, что после взрыва пламя накроет и меня, но этого не произошло.

Я попытался подняться, но от боли в голове лес поплыл, а потом исчез — я снова погрузился в беспамятство.

* * *

Желтая точка, как и тогда, стала сверлить мой мозг.

«Как это так, — думал я, — машина ведь сгорела, а она продолжает светить?»

Потом появилась еще одна, а за ней еще две.

Из черноты леса на меня, не мигая, смотрели желтые глаза.

«Что это?» — оторопел я.

Но когда поодаль вспыхнули еще две пары таких же желтых глаз, догадался — волки. Их, видимо, привлек запах крови и также, как тех четверых, возможность легкой добычи.

«Надо попытаться двигаться, — думал я, — тогда они точно не нападут».

Сейчас не зима — конец лета, пищи хватает, хотя чем черт не шутит, откуда мне знать, что творится сейчас в их головах.

Я попытался приподняться — что-то звякнуло. «Отсеки ненужное» блеснуло в темноте.

Не выпуская скальпель из рук, я вначале пополз по-пластунски, а затем, став на корточки, превозмогая боль, полез на четвереньках.

Четыре пары глаз продолжали светиться и, оставаясь в чаще, неотрывно следовать за мной.

Нестерпимо болело в боку, видимо, удар был не только по голове, они прошлись трубой по всему моему телу. Но страх быть растерзанным волками, впрыснув в кровь остатки адреналина, заставил двигаться вперед. Я даже сумел подняться с колен и вскоре медленно, шатаясь, заковылял по пустынной дороге.

Обогнув тот самый поворот, я неожиданно увидел чернеющий на фоне неба остроконечный скат крыши, а затем поодаль еще два таких же.

«Село!» — обрадовался я.

Дома были темными — ни огонька, и, что показалось странным, не лаяли собаки, не блеял и не мычал скот, и вообще вокруг стояла полная тишина без единого признака жизни.

И тем не менее, мои преследователи, почуяв, что добыча может уйти, осмелев, вышли из лесу.

Теперь я их отчетливо видел: четыре крупных хищника — один матерый с обнаженными клыками, и трое за ним.

Остановившись, не мигая, они смотрели мне прямо в глаза.

Мороз пошел по коже, я даже представил, как тот, стоящий впереди, в прыжке впивается мне в шею, норовя одним движением вырвать трахею, а заодно вспороть клыками сонную артерию, бешено пульсирующую сейчас и без устали перегоняющую к моему мозгу кровь.

Те трое уже неспешно, смакуя каждый кусок, будут обгладывать мое бездыханное с потухшим мозгом тело.

— Хозяин! — изо всех сил крикнул я, но вместо крика вырвался приглушенный болезненный рык, от которого звери вздрогнули и шарахнулись в сторону.

— Есть кто живой?!

Но ответа не последовало, и, повторяясь многократным эхом, этот звук, обращенный в никуда, предварительно вспугнув одинокого филина, бесшумной тенью пролетевшего над моей головой, наконец растворился и исчез в лесной чаще.

Вид покинутого человеческого жилья вызывал даже больший ужас, чем хищники. В их действиях, в отличие от мертвого, полуразрушенного дома, была хоть какая-то предсказуемость. Здесь же ее не было вовсе — меня ожидала полная неизвестность.

Подгоняемый взглядами, я шагнул вперед.

Калитка скрипнула и, рассыпавшись в труху, упала к моим ногам.

Сразу вспомнились голливудские фильмы ужасов — те самые первые — еще на магнитофонных кассетах, озвученные переводчиком, говорящим в нос.

— Да успокойся! — сказал я себе. — Настоящая опасность за твоей спиной.

Темный двор был давно заброшен, успел порасти кустарником и чахлыми кривыми березками. Дверь оказалась не запертой, вернее, с неё был сорван замок, сиротливо висевший сейчас на одной петле. Так и не вскрытый, насквозь проржавевший, он продолжал охранять неизвестно что.

После того, как дом покинули, здесь кто-то явно побывал, причем довольно давно — сквозь истлевшие ступеньки крыльца успели прорасти, неожиданно преградив путь, небольшие сосенки.

Ржавые петли, протяжно всхлипнув, болезненно застонали, и я вошел в чужой дом.

Сердце так громко ухало, что показалось, внутри кто-то есть. Под ногами хрустело стекло, пахло пылью и тленом. К этим запахам добавлялся едкий, горьковатый запах сажи и гари, исходивший из давно не топленых печей. Небольшая печь, стоявшая в углу, была полностью разворочена — вырваны с мясом дверцы, колосники и варочная плита.

«Металлисты поработали», — подумал я.

Сквозь пыльные, в клоках паутины оконные стекла, делая обстановку в доме еще более мрачной и жуткой, с трудом пробивался безжизненный лунный свет.

Мои преследователи, видимо, осознав, что добыча ушла, неожиданно издали болезненный, холодящий душу, пронизанный безысходностью и обреченностью вой.

Заводила волчица, она же, видимо, и вожак стаи. Ее исступленный крик, вырываясь из утробы, широко разлетался над лесом, зависал над верхушками елей и сосен, забирался в норы и гнезда давно уснувших обитателей леса, наводя на них ужас и страх, а затем, обессиленный, угасая, улетал далеко к непроходимым болотам, постепенно растворяясь и исчезая в их застойной тишине. Оставшиеся трое, не в силах вынести этот плач, тихо скулили.

Я никогда не слышал «вживую» волчьего воя, знал о нем только понаслышке, и то большей частью по рассказам Джека Лондона, но то была художественная литература.

А здесь, в лесу, это были не просто звуки — своим тембром и звучанием они уходили глубоко в подсознание. Они имели прочную генетическую сцепку, будоражили древние наслоения прошлых переживаний и страхов, отпечатанных здесь еще с тех далеких времен, когда пращуры современного человека не одно тысячелетие жили бок о бок с этим зверем и накапливали страх в своем геноме.

Но, вернее, даже не страх, а бесконечная, безграничная безысходность заполнила всю мою душу — я вдруг почувствовал себя одним из них. Загнанный, запуганный, лишенный путей к отступлению, без шанса на дальнейшее существование в той прежней жизни, которую я покинул, разрушил и уничтожил, где предал я и предали меня.

«Отсеки ненужное». Какая ирония! Вот я и отсек!

Горький, удушающий, разрывающий внутренности комок подступил к горлу, и, захлебываясь слезами, давясь ими, я стал беззвучно скулить и подвывать волкам.

Этот находившийся неизвестно где покинутый дом, его потухший очаг, от которого веяло тленом, забвением и разложившейся, будто мертвой, плотью, золой и сажей — был моим подобием. Внешне и внутренне я стал таким же, опустошенным и разрушенным, как и этот дом, а в моей душе, разрывая ее в клочья, не умолкая, выли волки.

Превозмогая боль, дрожа то ли от нервного перевозбуждения, то ли от накатившегося жара (видимо, от нанесенных ран поднялась температура), с желанием поскорее избавиться от этого удушливо-едкого мертвого запаха давно не топленных печей, я провел рукой по карманам, надеясь найти зажигалку. Бумажника, впрочем, как и часов, не оказалось, зато грабители не взяли простенькую пластиковую зажигалку — одно движение, и вспыхнул огонь.

Пламя дрожало, поочередно вырывая из тьмы грубо сколоченный, покрытый грязной и заскорузлой клеенкой стол, покосившиеся кривоногие стулья, настежь распахнутый неказистый буфет с битой посудой и неожиданно появившуюся здесь же деревянную кровать, устланную пыльным ватным тюфяком. Все это неистово дергалось, извивалось тенями, плясало и исполняло жуткий хоровод смерти на темных, давно не беленных стенах дома.

От этой пляски голова пошла кругом, меня вновь чуть не стошнило. Обжигая пальцы, продолжая освещать жилище, я заметил на окне покрытую пылью керосиновую лампу. Стекла не было, фитиль давно высох, но внутри оставались капли горючего.

Перевернув лампу и дождавшись, пока керосин пропитает фитиль, я наконец ее зажег. Ровное пламя без диких плясок озарило комнату.

Волки наконец смолкли, наступила тишина, и ко мне потянулись ее леденящие физически ощутимые щупальца.

Хотя это нельзя было назвать тишиной — что-то постоянно шуршало, двигалось и издавало скрип. Приходилось все время прислушиваться, напрягать слух, вздрагивать от каждого нового неизвестного звука. Я даже поймал себя на том, что с волками было спокойней, не так одиноко, возникало ощущение, что ты здесь не один.

Я оглянулся вокруг — на полу валялись обрывки газет, школьные в клеточку тетради, испещренные неумелыми, кое-как выведенными каракулями, протянув вперед беспомощно руки, лежала замусоленная и обезглавленная кукла.

Сколько таких покинутых сел в Украине, если нас уже не пятьдесят, а сорок семь миллионов? А может, и того меньше? Кто считал?

В чем-то все-таки правы те «металлисты» — сотни тысяч граждан этой страны с непутевым правительством во главе, не думающим о создании рабочих мест, вынуждено искать лучшей доли за рубежом. Как следствие — брошеные дети, рухнувшие семьи и пустые дома.

Пожелтевшие страницы газеты «Правда» от 16 ноября 1982 года вещали о смерти Генерального секретаря.

«Вчера весь советский народ, все прогрессивное человечество проводили в последний путь верного продолжателя ленинского дела, пламенного борца за коммунизм, выдающегося политического и государственного деятеля современности Леонида Ильича Брежнева».

Здесь же на первой полосе была опубликована речь Андропова, вскоре тоже покойника.

«Как скоротечно и неумолимо время! Оно будто гримасничает, смеётся над нами! Сколько энергии, переживаний, человеческих жизней было положено! И во славу чего? Пустоты!»

Смяв газету и собрав валявшийся на полу мусор, я отправил все это в топку.

Меня знобило, хотелось согреться, но больше все же избавиться от запаха той самой мертвой гари, которую я то и дело с отвращением глотал.

Языки пламени резво побежали по строкам давно позабытых всеми событий, превращая последние в пепел, и тут же исчезали в клубах сизого медленно поднимающегося над хламом дыма. Ошалевший, он никак не мог найти выход. Метнувшись поначалу в дымоход, он возвращался назад, проникал в комнату, стелился густой слоеной медленно колышущейся, будто морская поверхность, пеленой вокруг.

Наконец наиболее настойчивые клубы дыма нашли брешь, и огонь, вначале нехотя, а затем веселей, стал пожирать остатки полуистлевших, забытых и оставленных здесь вещей.

Темный свод заброшенной печи осветился живым огнем, а от свежего дымка начало клонить ко сну.

Нестерпимо болело в боку, особенно при вдохе, видимо, было сломано ребро. Свернувшись калачиком, как когда-то в детстве, когда, обидевшись, я ложился на пол и, притворившись мертвым, долго ждал, пока мама пожалеет, я лег на пыльный чужой тюфяк и, понимая, что никто не придет, не пожалеет, глотая слезы, уснул, а вернее, потерял сознание.

* * *

Первое, что я ощутил, был запах свежеиспеченного хлеба. Он возник ниоткуда, будто галлюцинация, — еле уловимый и исчезающий.

А затем вполне отчетливый и осязаемый, материализовавшийся вскоре в тончайшие оттенки и полутона: золотой хрустящей корочки, поджаренной, с темно-коричневым глянцем горбушки и белого ноздреватого еще горячего внутри мякиша.

Он заставил открыть глаза и проглотить набежавшую слюну.

Я ничего не понимал! Что это?! Совсем другие стены, чистая постель!

Как я здесь оказался?!

Последнее, что припоминалось, была ночь, полуразрушенный, давно покинутый дом, языки пламени и сизый, стелющийся слоями по комнате дым.

Теперь же был день, и я лежал в чужой кровати под чужим ватным с ромбом посередине одеялом.

Одна часть мозга вспоминала, анализировала и содрогалась от всего, что до этого произошло, а вторая пыталась понять, где же я все-таки сейчас нахожусь?

Наконец, когда кое-как улеглись никак не хотевшие влезать в голову противоречивые, взаимоисключающие и убивавшие друг друга мысли, откуда-то издалека явилась вначале робкая, а затем назойливая, надоедливая и настырная, будто осенняя муха, мысль: «А как же Ленка? Наверное, обыскалась?»

А вслед за ней другая: «А может, ничего и не было?»

Я что-то напутал? Увидел то, чего и в помине не было?

Может, это глюк, телефонный вирус?

Кристаллы на дисплее телефона сами случайно, как стеклышки в игрушечном калейдоскопе, сложились в такую идиотскую комбинацию!

Перед глазами снова возникла очень четкая, та самая, будто отсканированная мозгом картинка: библиотека, книжные полки, тень человека и Ленка, прижимающаяся к нему.

«Нет! Никакой это не вирус! Это было на самом деле!!!»

Опять стало трудно дышать и заболело сломанное ребро.

«Ну а сам?» — задал кто-то внутри меня неожиданно вопрос.

И взбешенный самим появлением сомнений на этот счет, я взорвался: «Что сам?! Что сам?! Я изменял?! Переспал с ней?! Да, понесло! Сорвало крышу! Увлекся! Сознание помутилось! Но я же не предал!!»

«Ну, а раньше?» — не унимался тот же.

«А что раньше?! Так, баловство! А вот Юрка!! Как он мог?!!»

От этих мыслей стало так больно, горько и одиноко, что слезы сами покатились по щекам.

Все рухнуло!

Ничего не осталось!

Как жить после этого? И стоит ли?

Я смотрел на потолок, глотал слезы, а из памяти всплыл давно забытый эпизод из детства.

Однажды родители взяли меня с собой в гости. Детей, кроме меня, не было, и я, естественно, стал центром внимания. Стоя на табуретке, декламировал стихи, блистал познаниями в арифметике — слагая два плюс два. А потом обо мне забыли. Сунули в руки какие-то книжки с черно-белыми рисунками и отправили в соседнюю комнату. Я слышал смех, поздравления и тосты — праздник продолжался, но уже без меня. А я сидел один и перелистывал страницы неинтересных и непонятных книг, а потом уснул. Утром я проснулся в чужой постели. Рядом никого не было. От этого стало так грустно и одиноко, что впервые появилось чувство, будто меня предали. Предали самые близкие люди — мои родители, оставили одного в чужом доме, а сами ушли. Возможно, они поступили тогда правильно, но что-то неуловимое нарушилось и порвалось.

За стеной мерно тикали часы, а с улицы едва слышно, слившись в один приглушенный гул, доносились характерные для сельской местности звуки. Где-то далеко не злобно, больше для порядка, лаяла собака, недовольная чем-то блеяла коза, с выгона протяжным мычанием вторила ей корова. Под окном же, без умолку, затихая ненадолго лишь после грозного окрика петуха, наводившего в своем птичьем гареме порядок, греблись и громко кудахтали куры, живо, будто базарные торговки, судача о ком-то.

День догорал, и солнце, проникнув в комнату сквозь маленькие оконца с цветными вышитыми занавесками, лениво нежилось на соседней, вышедшей из моды, с блестящими никелированными шарами кровати. На беленых стенах темные от времени, будто окна в прошлое, висели старинные рамы. В мути их стекол просматривались едва различимые лица, взиравшие на меня недоуменно и вопрошающе с пожелтевших, покрытых бурыми пятнами фотографий. От этих взглядов становилось не по себе.

Я чувствовал себя незваным гостем, оказавшимся будто в дурном сне в чужой кровати. Одежды, кроме трусов, на мне не было, а голову сдавливала чистая марлевая повязка.

Но ведь кто-то все это сделал? Перетащил или перевез из того дома сюда!

Между стеной и дряхлым, с тусклым зеркалом, двустворчатым шкафом стояла этажерка с книгами. Я всегда считал, что по книгам, находящимся в доме, можно больше узнать о человеке — их владельце, его пристрастиях и увлечениях, его кругозоре, или, напротив, насколько он тщеславен и глуп, прячась за частоколом никогда не читанных корешков парадных изданий.

Наряду с томиками Чехова, Достоевского, Шевченко и Толстого на полках стояли школьные учебники по физике, химии, биологии и истории.

«Наверное, учителя?» — подумал я, но странно смотрелись находящиеся здесь же научные труды по квантовой физике, «Тибетская книга мертвых», потрепанные старинные издания Пятикнижия, Евангелие и Библия.

«Да кто же они такие?»

Я попытался подняться и не смог, все поплыло перед глазами. Комната и все ее содержимое пришли в движение, а тело, превратившись в неподъемный бесформенный мешок, совершенно меня не слушалось. Я вновь опустился на кровать и стал прислушиваться к звукам.

Сонно на окне жужжали мухи, а за стеной неспешно тикали часы.

Казалось, прошла вечность, ничего не менялось. Наконец в соседней комнате хлопнула входная дверь, а затем под тяжестью шагов скрипнула половица, и вскоре что-то металлическое, возможно, дужка, звякнуло о наполненное водой ведро. Я замер.

На меня неожиданно навалился страх.

Шаги приближались, и я машинально, непонятно зачем, потянул на себя одеяло.

Когда дверь приоткрылась и я увидел высокого крепкого телосложения мужчину — страх сразу же прошел. Меня успокоил его взгляд — доброжелательный, спокойный и проницательный.

Казалось, он смотрел не на меня, а куда-то вглубь, безошибочно прочитывая при этом все мои мысли. Так обычно смотрят учителя на вновь прибывшего ученика.

Да и внешне он похож был на учителя: длинные седые волосы, открытый лоб, вьющаяся борода, которая делала его старше, и глаза — умные и одновременно праведно-строгие.

На нем была такая же, как и у тех металлистов, камуфляжная форма.

«Может, здесь мода такая?» — подумал я.

— С воскрешением! — обратился он ко мне.

— С каким воскрешением? — не понял я.

— С возвращением с того света!

— А я там был?

— Вы уже пять дней без сознания!

— А какой сегодня день недели?

— Пятница.

— Как пятница? — оторопел я.

Шесть дней были стерты из памяти.

Увидев мою растерянность, он пришел на помощь:

— Да вы не волнуйтесь — уже все позади! Главное, что вы пришли в себя!

И тут же рассказал о том, как нашел меня, — пошел искать козу и в заброшенном доме увидел меня.

Он был возбужден, радовался моему выздоровлению, суетился, поправлял одеяло, но, главное, как мне показалось, он особенно был рад мне как собеседнику — рассказал о себе, своем нехитром хозяйстве, видах на урожай. Но при этом не лез в душу. Наш разговор походил на беседу случайных попутчиков, волей судьбы оказавшихся в одном купе.

Его звали Савва Геннадиевич. В прошлом, как я и догадывался, он был учителем физики и математики, преподавал в местной школе. Приехал в эти места по распределению, здесь и остался навсегда.

Жил один, несколько лет назад похоронил жену. Она тоже была учителем, преподавала язык и литературу. Последние годы тяжело болела, перенесла инсульт и три года после этого не вставала.

«Везет же ему на лежачих, — думал я, — сначала жена, теперь я».

И вновь попытался встать. На этот раз, хоть и с трудом, это удалось.

— Вы бы полежали еще, — попытался он меня удержать.

Но я думал о том, что как раз сегодня должны прилететь дети. Меня, наверное, обыскались, а я тут валяюсь!

— А телефон у вас есть? — спросил я у него.

— Нет.

— А у соседей?

— У меня нет соседей. Я здесь один.

— Как один? — не понял я. — И что, поблизости никого нет?

— Почему никого? В соседней деревне, за десять километров отсюда, есть люди.

— А почему здесь никто не живет?

Он с удивлением посмотрел на меня:

— Здесь же зона!

— Какая зона?

— Чернобыльская! Других у нас, слава Богу, нет!

— Вы хотите сказать, что мы сейчас в Чернобыльской зоне?!!

— Ну а где же еще? Вы разве не знали, куда ехали?

— Конечно, нет!!! Я заблудился!!!

— Понятно! А что с машиной произошло?

— Какие-то отморозки подожгли!

— Это они вас так избили?

— Да, — рассеянно ответил я. По сравнению с только что услышанной новостью это событие казалось уже такой мелочью.

— А до станции отсюда далеко? — спросил с волнением я.

— Нет, совсем рядом, вон за тем лесом, — указал он на окно.

Но я ничего, кроме ослепительного солнца, никак не желавшего убираться на запад, за тот самый чернобыльский лес, не увидел.

«Этого еще не хватало!!! Какой же я идиот! Головой надо было думать, куда ехать!!!»

«Неужели это так близко от Киева?!! — с ужасом подумал я. — Здесь же все заражено!! Сколько же радиации я успел уже хватануть?!!»

«А тот дом? — вспомнил я покинутое село. — Теперь понятно, почему газеты там за восемьдесят пятый год! Интересно — сколько здесь миллирентген? А может, даже рентген?»

Я никак не мог вспомнить названий единиц, которыми измеряется радиация, а ведь когда-то, готовясь к ядерной войне, на занятиях по военной медицине их постоянно вдалбливали нам в головы.

— А что вы здесь делаете? — спросил я у него.

— Как что? Живу!

Я, конечно, же слышал о «самоселах» — людях, проживающих здесь, но всегда считал их решение глупым и недалеким. А тут и человек вроде образованный, и туда же.

— Савва Геннадиевич, но здесь ведь жить нельзя!

— А там, где вы живете, разве лучше? Здесь, по крайней мере, не грабят и не убивают!

— Что вы такое говорите?! — возмутился я. — Именно здесь меня и ограбили и чуть не убили!

— Это пришлые, — возразил он, — таких здесь нет. Вы их сами там породили — озлобленных и деморализованных.

— А тут что? Какие-то особенные живут? — возмутился я.

— Можно и так сказать, — неожиданно задумался он. — Поживете — сами в этом убедитесь.

«Этого еще не хватало! — возмутился я про себя. — Сматываться отсюда надо поскорей!»

А он продолжал:

— Помните разговоры еще в восемьдесят шестом, сразу после аварии? Все тогда считали, что авария однозначно приведет если не к гибели всего живого в зоне, то, как минимум, к мутациям, несовместимым с жизнью. Прошло двадцать пять лет! И что мы видим? Природа возрождается! Восстанавливаются популяции исчезающих птиц, животных и растений. А серьезных мутаций так и не было! Но если и были — сама природа восстановила прежний баланс. Знаете, какой отсюда вывод?

— Ну и какой? — рассеянно спросил я, думая о своем.

— Самым страшным существом на планете, который представляет угрозу всему живому, является человек. Природа в состоянии вынести все, даже радиацию, но только не человека.

«Ну и влип! — подумал я. — Умник деревенский! Конечно, я благодарен ему — он действительно спас меня, но задолбает же своими рассуждениями!»

А вслух сказал:

— Савва Геннадиевич! Все, что вы говорите, — прописная истина! Это давно всем известно! Но прогресс же не остановишь!

— Согласен, эта мысль не нова, — невозмутимо произнес он. — Но самое страшное, что с этим смирились. Махнули, как на безнадежного двоечника, рукой, а тот и рад стараться! Ведь ему этим самым развязали руки — делай теперь, что хочешь, а вернее — не делай ничего. Знаете, в чем феномен этой зоны?

— Ну и в чем? — с иронией спросил я.

— А в том, — не замечая моего откровенного скепсиса, продолжил он, — что, огородив колючей проволокой кусочек планеты, правда, предварительно при этом ее уничтожив, человек создал особую резервацию, где появилась возможность возрождения ее в первозданном виде. Весь земной шар в его руках, он продолжает неистово его уничтожать, а этот маленький клочок земли, напротив, лишившись его влияния, стал возрождаться. Мало того, находясь здесь, как ни откуда, можно наблюдать за всем человечеством — его поведением, за всеми его метаморфозами и трансформациями. Зона стала Храмом, местом вдумчивого размышления обо всем сущном на земле. Местом созерцания и са-мопогружения. Местом познания истины!

Он говорил, а я его уже не слышал — думал о Ленке и о том злополучном дне. Мои воспоминания было похожи на то, как в детстве непонятно для чего начинаешь сдирать «коросту» с еще не заживших колен. Ковыряешь ее до тех пор, пока не пойдет кровь, и рана, вместо того чтобы зажить и зарубцеваться, начинает вновь кровоточить и болеть.

— Савва Геннадиевич! — прервал я его рассуждения. — А в том селе, о котором вы говорили, у кого-нибудь есть телефон?

— Да, у бабы Ганны.

— А не могли бы вы завтра сообщить моим, где я нахожусь?

— Конечно!

Солнце, которому, видимо, давно надоел этот разговор, собрав оставшиеся предзакатные лучи в один, растеклось ярким пятном по подоконнику, где, свернувшись клубком, задремало, как кошка, а затем неожиданно исчезло. Наступили сумерки, и по комнате, будто мыши, забегали тени.

Савва Геннадиевич засуетился:

— Вы голодный, а я вас разговорами кормлю!

Но мысль — есть в зоне зараженные продукты, мигом отбила у меня аппетит. Вот только запах свежего хлеба все не давал покоя.

— Разве что горбушку хлеба…

— А молока? Парного! Только что выдоил!

«Вот в нем-то радиации как раз и немеряно», — подумал я, но почему-то против собственной воли произнес:

— Хорошо!

— Ну и правильно! — обрадовался он. — Хлеб я сам пеку — на опаре, и дрожжи делаю сам — хмель, отруби и закваска. Такого вы нигде не попробуете. В Чернобыль, правда, раз в неделю приезжает автолавка, но разве это хлеб!

— А электричество у вас есть? — спросил я, замечая, что в комнате стало совсем темно.

— А для чего я преподавал столько лет физику — взял лопасти от вертолета, подсоединил танковые аккумуляторы, и вот вам свет, — он щелкнул выключателем, и загорелась крошечная, размером со сливу, лампочка, осветившая комнату тусклым желтоватым светом.

Стало сразу неуютно и тревожно: «Как там мои? — подумал я. — Наверное, тоже зажигают свет?»

Наступление темноты объединяет людей — я это понял еще в детстве, наблюдая за тем, как одно за другим загораются окна во всем городе. Невидимые люди щелкают выключателем и приобщаются к тем, кто это сделал до них.

А Савва Геннадиевич продолжал:

— В зоне несколько «могильников» военной техники, ее оставили здесь в восемьдесят шестом, сразу после сооружения саркофага. Поначалу охраняли, а теперь одни остовы остались.

* * *

Всю ночь я не мог уснуть. Погода испортилась, подул сильный ветер, он завывал, раскачивал деревья и беспрестанно гонял по потолку черные колючие тени. Вскоре к шуму ветра добавился шелест дождя — уже не летнего — затяжного, монотонного и невыносимо тоскливого.

«Как дальше жить? — думал я. — Простить?»

Ну что значит «простить»? Это никак не отражало сути произошедшего. «Простить» можно ребенка за шалость, за то, что он неосознанно или же по глупости что-то натворил. А здесь убили! Убили в буквальном смысле! И вернуть то, что до этого было, уже невозможно! С этим можно смириться! Но не простить!

* * *

Проснулся я рано. Дождь стих, за окнами серел рассвет, а в соседней комнате вовсю хозяйничал Савва Геннадиевич.

Он растапливал печь, гремел сковородками и кастрюлями, и вскоре целая симфония звуков, будоража воображение и аппетит, заполнила весь дом.

Что-то кипело, томилось, неистово булькало и шкварчало. Эти звуки сводили с ума!

«Да какая разница! — думал я. — А на киевских базарах что продают?»

И, не дождавшись приглашения, заковылял на кухню.

— С добрым утром! — обрадовался Савва Геннадиевич.

«А ведь он действительно мне рад», — подумал я и представил этот дом зимой, в метель, занесенным снегом.

На завтрак были деруны с густой домашней сметаной, простокваша с краюхой черного хлеба и ароматный чай с вересковым медом в сотах.

К концу завтрака я даже ослаб — меня начало клонить в сон.

Савва Геннадиевич, закончив дела по хозяйству, засобирался в дорогу.

— А телевизор у той женщины есть? — спросил я.

— Есть. В некоторых селах, поблизости от Чернобыля, никогда не отключали электричество.

— Савва Геннадиевич, — замялся я, — у меня к вам еще одна просьба — прежде чем звонить моим, посмотрите, пожалуйста, сводку происшествий. Я, правда, забыл название той передачи, но не важно — звоните только при условии, если меня разыскивают.

Он ничего не сказал, а только пристально посмотрел куда-то в глубь меня.

Я остался один. Лежать было невмоготу, и я вышел во двор. В голове по-прежнему гудело, в ногах слабость, но так хотелось на воздух.

Дом, когда-то крепкий, хозяйский, заметно захирел — врос в землю.

«Так и с людьми», — думал я. К тому же, как ни старался Савва Геннадиевич, что-то неуловимое говорило о том, что дом остался без хозяйки — не чувствовалось заботливой женской руки, малейших штрихов — вазона на окне, какой-нибудь кружевной салфетки или рушника.

«Как он тут один? — думал я, и тут же кто-то внутри меня парировал: — А сам чего добиваешься? Таким же бирюком хочешь стать? Зачем затеял эти дурацкие игры в прятки? «Ищут, не ищут!» Детский сад какой-то!»

И сразу же вспомнил, как в детстве, обидевшись на родителей, не позволявших сотворить какой-нибудь очередной шалости, убегал из дому, прятался в укромном месте и сидел там до тех пор, пока не начинали искать — искать всерьез — с привлечением соседей и всех детей в округе. А когда находили, не сдавался — стоял на своем, пока родители, всерьез обеспокоенные моей неадекватностью, не отступали и не позволяли довести до конца ранее намеченное.

«И перед Саввой Геннадиевичем неудобно, — рассуждал я. — Что он обо мне подумает? Как он посмотрел!»

Несмотря на то, что распогодилось — это чувствовалось во всем, — на смену лету приходила осень. Сквозь разорванные в клочья облака, висевшие низко над головой, будто изношенное и застиранное белье, неожиданно прорывалось солнце и привносило в унылый окружающий пейзаж мгновения ослепительной радости позитива и надежды. Именно в эти мгновения проходил страх, исходящий от земли, травы и от воздуха, которым я дышал и старался делать это не полной грудью. Радиация невидима — в теории это знает каждый, но когда убеждаешься в этом сам, становится действительно не по себе.

Вначале испытываешь страх, а потом он притупляется, ведь ничто не воздействует на органы чувств, и для того, чтобы это осознавать, все время приходится задействовать разум — давать себе установку — не делать того или другого. Но делать это, как оказалось, совсем невозможно — органы чувств доминируют и посылают сигнал отсутствия опасности.

Человек, расщепив атом, создал нечто запредельное себе самому — своему естеству, совсем не готовому принять и понять этот противоестественный для него посыл.

Прилегающий двор, довольно большой огород и сад — все было обнесено высоким забором.

Как рассказал Савва Геннадиевич, в последние годы резко возросла популяция диких животных: кабанов, лосей, оленей и косуль, не говоря уже о зайцах, волках и лисах.

На пасеку к нему однажды даже медведь захаживал — разорил там несколько ульев и сарай, где хранились рамки и вощина.

— Без забора никуда! — говорил он. — Да и тот латать постоянно приходится, то кабаны, почуяв урожай картофеля, осенью подроют, то лоси явятся полакомиться яблоками. И хотя заброшенных садов в округе много, их всегда почему-то тянет к жилью.

От него я узнал, что те кони, которых я принял за табун смерти, на самом деле дикие лошади Пржевальского, их сюда специально завезли вскоре после аварии для каких-то непонятных экспериментов.

За забором виднелись заброшенные, полуразрушенные дома. Сквозь некоторые из них, пробив кровлю, проросли огромные деревья. Хронометрируя время, его биологический ход, они будто заявляли — с момента аварии прошло уже четверть века и вскоре, кроме них, и лесной непроходимой чащи ничего здесь не будет. И только яблоневые сады пытались робко с ними спорить, неспешно и грустно опадая желтыми и красными никому не нужными плодами в высокие некошеные травы.

Странно, но увиденная картина — разрушения и тлена — гибели человеческого жилья, уже не вызывала во мне прежних чувств обреченности и тревоги, напротив, это было возрождение — возрождение естественного через гибель наносного, противоестественного и чужеродного. Природа на моих глазах возрождалась, и человек становился здесь лишним.

Рассуждая об этом, я неожиданно заметил, как соседний сад пришел в движение. Ветра не было, а деревья заходили ходуном, это продолжалось довольно долго. Наконец огромный сохатый, в рогах которого застряла увешанная яблоками сломленная ветвь, картинно вышел из сада. Смерив меня взглядом, он как истинный хозяин неспешно проследовал дальше. Зрелище было завораживающим — лоснящаяся шерсть, мощный круп, огромные ветвистые рога и яблоки, застрявшие в них.

Наступил полдень, а Савва Геннадиевич не возвращался.

«Интересно, дозвонился ли он? — подумал я. — А если — да, то как отсюда выбираться? А может, Ленка за мной приедет?»

Я слышал, что в зону проезд возможен, надо только предварительно оформить пропуск.

Не дождавшись Саввы Геннадиевича, я вновь зашел в дом. Лица с пожелтевших фотографий тут же перевели свои взоры на меня, но смотрели уже не тревожно, а с интересом, будто желая удостовериться, стоит ли открыться такому, как я, и поведать то, о чем обычно молчат.

Я уже многих из них знал: вот этот военный с тремя квадратами в петлицах — старший лейтенант Красной армии — боевой летчик и тесть Саввы Игнатьевича — Иван. В первые дни войны его самолет сбили, и, находясь без сознания, он попал в немецкий плен. Он чудом выжил, несмотря на то, что прошел целую вереницу лагерей смерти. Последний из них находился в Баварии, где военнопленных использовали на строительстве подземного военного завода. Именно там фашисты пытались создать оружие возмездия — атомную бомбу. Авиация союзников постоянно бомбила этот завод, и однажды, в начале мая 1945 года, одна из бомб угодила в лагерь. Началась паника — группа пленных, воспользовавшись неразберихой, кинулась бежать. В числе них был и Иван. Охрана, заметив беглецов, бросилась в погоню.

Как потом рассказывал Иван, убегая, он заметил девушку, она бежала рядом. В соседний женский барак также угодила бомба, и часть женщин, наряду с мужчинами, покинули лагерь. Девушка отставала — ее, видимо, ранило — вся грудь ее была в крови. Он подхватил ее на руки и уже потерявшую сознание донес до леса. Перевязывая рану, он увидел, как хороша она была — даже лагерь не смог стереть ее красоту. На следующий день пришли американцы — для Марии, так звали девушку, война закончилась, а Иван, вернувшись на родину, опять попал в лагерь и только спустя пять лет вышел на свободу.

В родном городе на Алтае его никто не ждал — жена, узнав, что он «предатель Родины», к тому же бывший зэк, подала на развод.

Как же удивилась Мария, вновь увидев Ивана. Она знала своего спасителя всего лишь несколько часов, но успела передать ему свой адрес и навсегда полюбить. Девушка была уверена, что он вернется, так и случилось.

А старший лейтенант — уроженец алтайской земли — навсегда полюбил Марию и эту полесскую землю. Полюбил красоту ее рек — Припяти, Ильи, Ужа, Грезли и Вересни; сонливую тишину многочисленных, полных рыбы и водоплавающих птиц озер, ее песчаные плесы и пахнущие медом сосновые леса.

Он председательствовал здесь и здесь же был похоронен — нашел упокой в этой поросшей горькой полыньючернобыльни-ком земле.

Сколько таких судеб осталось в каждом заброшенном и покинутом доме, сколько могил бесследно зарастает травой.

«Не говорит до конца правды Савва Геннадиевич, — думал я, — наверняка он остался здесь из-за нее — Анны — дочери Ивана и Марии — чернобровой красавицы, смотревшей сейчас на меня со стены. Он не может покинуть ее могилу, оставить здесь одну. Возможно, это глупо, но поступать по уму, как ни странно, иногда даже глупее, чем кажется на первый взгляд».

Он рассказал, что его взрослые дети живут в Киеве, иногда наезжают. Жизнь отца в зоне не одобряют, считают чудачеством, но в последнее время смирились с этим.

К тому же, как оказалось, люди, покинувшие эти места, будто вырванные с корнями деревья, по статистике, живут меньше, чем те, кто, несмотря на радиацию, остался здесь.

«Странно устроен человек, — думал я. — Рассматривать его лишь как физиологический объект нельзя — иногда включаются иные, неизвестные современной медицине адаптогенные механизмы, позволяющие ему жить в совершенно непригодной для этого среде».

Не знаю почему, но рука сама потянулась к Пятикнижию, Торе, или еврейской Библии, — к тем десяти заповедям, начертанным самим Господом на двух каменных скрижалях Завета и переданных Моисею на горе Синай.

Из десяти меня интересовала сейчас седьмая: «Не прелюбодействуй».

Книга была старинной — с пожелтевшими страницами и обложкой, сделанной из толстой кожи с тиснением и позолотой. И хотя эта книга была издана и напечатана в 1860 году в Лондоне, текст был на русском, еще через букву «ѣ».

«Странно», — подумал я. А потом догадался — Русская православная церковь — ее Синод очень жестко подходил к книгопечатанию религиозной литературы. Малейшее отклонение от текста, ранее им же утвержденного, жестоко каралось. Бывали случаи, когда огню предавался весь тираж. Увидеть изначальный текст, легший позже в основу Библии, — первоначальный, без купюр, — еще тот, что самим Господом был передан Моисею, было практически невозможно. Видимо, поэтому эту книгу напечатали в Лондоне.

Я никогда ее прежде не видел, слышал о ней, но никогда не держал в руках.

Она, как и следовало из названия, состояла из пяти книг — Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие.

Во второй книге Исход были изложены эти десять заповедей:

«Не прелюбодействуй» — эта заповедь была вбита гвоздем между 6-й — «Не убий» и 8-й — «Не укради».

«Если заповеди Бога расположены по степени важности, — думал я, — то выходит, что «Не убий», стоящая рядом, пусть и на ступеньку выше, но практически соизмерима с заповедью — «Не прелюбодействуй».

Я, конечно же, до этого читал и слышал, как любой, пусть и далекий от церкви человек, о «Десяти заповедях», но воспринимал их больше как некое культурное наследие прошлого, как миф, легенду или же как свод морально-этических правил, которыми руководствовались в повседневной жизни люди в прошлом. Хотя многие из них актуальны и сегодня, а некоторые даже легли в основу Уголовного кодекса.

Но то, что писалось дальше, повергало в шок! Я читал и глазам своим не верил — это были не просто пожелания Творца — это были Его конкретные установки, за невыполнение которых следовало неотвратимое наказание! Здесь же очень подробно описывалась и сама процедура наказания — как и что следует делать с посмевшими Его ослушаться.

Причем Создатель обязал людей самостоятельно приводить приговор в исполнение, то есть, по существу, призывал их стать палачами. И хотя этот самый приговор формально выносился от его имени, наказание осуществляли сами люди. Поражает жестокость и изощренность предлагаемого возмездия! У меня даже закралось сомнение: из написанного выходило, что Творец, следуя его же логике, должен был не только простить того ревнивца, жену которого я когда-то оперировал, но и благословить его на этот поступок! Я читал эти строки, и у меня возникало сомнение, что такое в принципе возможно.

Но как не верить написанному?! Ведь затем эти строки, буква в букву, перекочуют из Пятикнижия Моисея в Библию? А ведь в ней нет случайных слов и фраз, там каждая буква стоит на своем месте? И любая попытка что-то подправить — тут же могла привести к сожжению всего тиража богохульного издания!

В книге Бытие супружеская измена жены была названа великим грехом, она наказывалась смертью изменницы и ее любовника.

Левит (20:10) Если кто будет прелюбодействовать с женой замужнею, если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего, — да будут преданы смерти и прелюбодей и прелюбодейка.

Второзаконие (22:22—24). Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину.

В книге Второзаконие (22:24) … обоих их приведите к воротам того города и побейте их камнями до смерти: отроковицу за то, что она не кричала в городе, а мужчину за то, что он опорочил жену ближнего своего.

Но не только «побитие камнями» предусматривалось в качестве наказания за Прелюбодеяние, но и «сожжение»!

Бытие (38:24) Прошло около трех месяцев, и сказали Иуде, говоря: Фамарь, невестка твоя, впала в блуд, и вот, она беременна от блуда. Иуда сказал: выведите ее, и пусть она будет сожжена.

Сокрытие от мужа факта потери девственности до брака приравнивалось к измене (Второзаконие (22:13—21).

Если кто возьмет жену, и войдет к ней, и возненавидит ее, и скажет: «я взял сию жену, и вошел к ней, и не нашел у нее девства»,

Если же сказанное будет истинно, и не найдется девства у отроковицы, то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее, и жители города ее побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело, блудодействовав в доме отца своего; и так истреби зло из среды себя.

Далее писалось.

Если муж подозревает жену в измене, однако не располагает доказательствами, женщину испытывают «горькой водой»: И когда напоит ее водою, тогда, если она нечиста и сделала преступление против мужа своего, горькая вода, наводящая проклятие, войдет в нее, ко вреду ее, и опухнет чрево ее, и опадет лоно ее, и будет эта жена проклятою в народе своем; и будет муж чист от греха, а жена понесет на себе грех свой.

А вот измена мужа не считалась преступлением. Мало того — в Ветхом Завете допускалось многоженство!

Бытие (4:19): И взял себе Ламех две жены: имя одной: Ада, и имя второй: Цилла.

Кроме него многие другие имели по нескольку жён: Авраам, Иаков и Давид, а Соломон вообще имел 700 жён и 300 наложниц.

Известно время появления «Пятикнижия» Моисея — примерно тысяча триста лет до рождества христова. Под названием Ветхий Завет оно позже легло в основу Христианской Библии, причем практически без купюр — со всеми вышеперечисленными главами. Но если это так, выходит, что христианство признает не только сам факт обращения Господа к Моисею на горе Синай, но и данные им установки — как и что следует делать в том или ином случае.

«Но как тогда объяснить, — думал я, — отношение Христа к блуднице, описанное уже в Новом Завете в главе 8 Евангелия от Иоанна? И его знаменитое: «Кто из вас без греха, первый бросьте в нее камень».

Мало того, в Новом Завете, согласно учению Христа, человек уже не выступает судьей, обвинителем или палачом, отныне существует лишь один суд — Суд Божий и только ему теперь делегировано право судить.

И самым страшным наказанием отныне есть отречение от Царства Божьего, лишение человека Милости Божьей.

«Что это? — думал я, — конфликт поколений? Отец завещал одно, а Сын проповедует совсем иное?»

Как увязать эти две совершенно разные, диаметрально противоположные морально-этические установки? Увязать их в одно учение? В одну, состоящую из двух совершенно разных частей — по содержанию, смыслу и посылу книгу, под названием Библия?

«Здесь что-то не так! — думал я, — это все равно, что обратиться к совершенно разным группам людей, имеющим разные убеждения, моральные и нравственные критерии».

Одним из них ничего не стоит занести над жертвой топор, а другим, напротив, вместо, того чтобы стать палачами, гораздо легче самим взойти на эшафот и стать плечо к плечу рядом с жертвой.

А может в разделе Ветхого Завета — это обращение к подсознанию человека, к его еще не погасшим до конца звериным инстинктам?

Ведь все установки Творца звучат предельно конкретно и понятно — как команды в дрессуре, которые следует безоговорочно и бездумно выполнять.

В Новом Завете Христос обращается уже не к подсознанию, а к разуму человека! Он выступает учителем, наставникам и заставляет человека задуматься о себе и своем месте во Вселенной.

Он лишает его права на деструктивные действия, нацеленные как на себя, так и на окружающих, направляя всю энергию человечества на созидание Храма Вселенской Любви.

«Но ведь все это написано не Богом, а человеком, — думал я. — Тогда все сходится! И части Библии — его Ветхий и Новый Завет — это ни что иное, как квинтэссенция отражения его сути — осознание человечеством своего коллективного «Я», причем на разных этапах своего нравственного и морального развития!»

Ведь что такое человек? «Человек Разумный», или «Homo Sapiens»? Это прежде всего трансформированный эволюцией примат! Его способность к мышлению, наличие разума, наложившись на свойственные животным инстинкты — инстинкт самосохранения, продолжения рода, насыщения и поиска пищи, прежде всего разрушили в них тормозные механизмы. И теперь они, ничем не сдерживаемые, превратили человека в «монстра» — самого опасного на Земле хищника, способного убивать себе подобных. Он утратил чувство меры — отныне он ненасытен и неудержим, он стал опасен, прежде всего для самого себя и своих собратьев по племени.

«Ветхий Завет, — думал я, — это не что иное, как попытка найти и прописать новые поведенческие правила взаимного сосуществования человека с себе подобными в новых, лишенных прежних сдерживающих «пут», условиях. Ведь им руководит уже не инстинкт, не безусловный или условный рефлекс, а разум, пусть и отягощенный еще животным началом».

Новый Завет с его осмыслением бытия — это очередная веха в развитии человечества.

Человек уже способен к состраданию и прощению. Он даже замыслился над универсальной формулой «счастья» — счастья Вселенского масштаба. Для этого ему надо сделать сущую малость — просто «возлюбить ближнего своего, как самого себя»! Но вот как это сделать, человечество до сих пор не знает.

«Но, несмотря на это, — думал я, — человек и все человечество продолжает духовно и нравственно эволюционировать — меняться в лучшую сторону».

Многое произошло на моих глазах — покончено с расовой дискриминацией, канул в Лету апартеид в ЮАР, человечество стремится к социальной и гендерной справедливости, к всеобщему равенству и демократии. Теперь принимают во внимание даже права ребенка и животных! И религия здесь ни при чем! Напротив, освободившись от ее влияния, от ее безудержной нетерпимости, от ее назидательности и всяческого подавления инакомыслия, человечество, наконец, смогло прописать в Хартии прав человека новейшие правила своего сосуществования, основанные на милосердии, терпимости и уважении прав и свобод.

«Куда тебя понесло?!! — возмутился кто-то внутри меня. — О каком милосердии и нравственной эволюции ты говоришь, когда самого чуть не убили несколько дней назад?

А жена? Лучший друг? Что со всем этим ты собираешься делать? Как будешь дальше жить? Все твои рассуждения — это следствие удара по голове! Сотрясение мозга! Вот он и выдает сейчас эту ахинею!»

«А может, все верно? — подумал я, — Все это пустые декларации и заявления. Яркий пример тому, все то, что сейчас творится за зоной, в том самом месте и стране, где я живу?»

В стране, находящейся в центре Европы и вступившей в ХХI век как индикатор нравственной отсталости, продолжают умирать дети. Они умирают от заболеваний, которые давно легко и успешно лечатся в других странах. И умирают лишь потому, что в бюджете этой страны не нашлось денег. На покупку вертолета нашлись, а на лечение детей — нет! Хотя при составлении бюджета все это можно было предусмотреть. Ведь в процентном отношении количество детей, к примеру, с вновь выявленным лейкозом, легко и достоверно просчитывается. Просто надо поменять сам принцип приоритетности расходования средств. Что может быть важнее сохранения человеческих жизней?!

Я вспомнил, как, включая телевизор, в каждом выпуске новостей слышал призывы к сбору средств на лечение этих самых детей, брошенных своим же государством на произвол судьбы. Найдут деньги — они выживут, нет — умрут. Видел лица и глаза — не по возрасту мудрые и обреченные.

К этому невозможно привыкнуть! И все же, как ни жутко осознавать — это стало нормой нашей жизни, как и то, что после выпуска «Новостей» следуют «Светские новости» и к стоянке телевизионной студии начинают съезжаться автомобили, стоимость которых способна спасти не одну человеческую жизнь.

«А может, как раз наоборот! — думал я. — Являясь исключением из правил, страна, и прежде всего ее так называемая «элита», не вписываясь в общемировые гуманистические тенденции, продолжая оставаться неразвитой и духовно отсталой, пребывая в плену собственных первичных инстинктов, направленных на безудержную утеху собственного «Я», как раз и демонстрирует своей отсталостью наличие этого самого духовного процесса? Ведь человечество и человек, в частности, своим переходом от кроманьонца к homo sapiens и, возможно, в скором будущем — от homo sapiens к homo moralis, воочию демонстрируют происходящие во времени эволюционные процессы».

«Как так получилось, — думал я, — что в стране, с еще недавно декларируемой «социальной справедливостью», строящей общество всеобщего равенства и прогресса, как нигде, проявились самые жуткие, первобытные и звериные качества человека? Почему небольшая группка людей, обобрав до нитки оставшуюся и боʹльшую часть населения, лишила ее не только возможности достойно существовать, но и лишила права на жизнь ее детей?»

Думая об этом, я неожиданно понял значение картин киевского художника, виденных не раз в Галерее современного искусства в «PinchukArtCentre» или на выставках в «Мистецьком Арсенале».

На них в человеческих одеждах были изображены приматы — самодовольные, взирающие на зрителей свысока, с нескрываемым высокомерием и превосходством. Одни из них, вальяжно раскинувшись в мягких креслах, курили дорогие сигары, демонстрируя при этом часы стоимостью в полмиллиона евро — «Alexander the Great» от компании «Ulysse Nardin», другие же увлеченно, глазами холодными, алчущими, готовыми на все ради наживы, внимательно просматривали биржевые сводки. Те и другие не обращали никакого внимания на публику, собравшуюся здесь же у картин — жалкую, растерянную и озадаченную, в глазах которой читался один и тот же немой вопрос: «Как же так получилось, что стая приматов, захватив власть и ресурсы этой страны, оттеснила нас, людей, не только от возможности управлять государством, но и жить в этой стране?»

И действительно, люди определенной категории, с мягко говоря, неубедительными морально-этическими принципами, в большинстве своем недалекие и не шибко грамотные, получив статус «неприкосновенности», расценили его по-своему — как «вседозволенность» и «безнаказанность», которые и сыграли с ними злую шутку, притупив их разум и совесть, пробудили в них зверя, превратив из существа высшего порядка homo sapiens, обратно — в примата.

Стоит включить телевизор, и возникает сомнение — а может, эволюция пошла вспять, и пример тому — наша страна и ее «элита»? Раньше ведь никому не приходило в голову превратить Высший Законодательный Орган страны — Парламент — в Дом Терпимости, где, правда, торгуют не телами, а душами, но такими же потасканными, как и тела у блядей.

«И действительно, — думал я, вспоминая рассказ Саввы Геннадиевича, — это кем надо быть, чтобы ради забавы приехать в зону и пострелять здесь лошадей Пржевальского — целых шесть трупов убитых и изрубленных на куски обнаружил Савва Геннадиевич в соседнем лесу прошлой осенью. А беременную медведицу, перешедшую границу с Беларусью, — за что? Своих-то давно нет — постреляли!.. Неужели все так примитивно устроено? Неужели только страх наказания сдерживает в человеке все то звериное, что заложено у него в подсознании? И лишившись сдерживающих внешних факторов, он вновь деградирует и превращается в животное».

На той же выставке я увидел инсталляцию под названием «Дорога».

Узкая черная лента шоссе с разделительной полосой посредине, уходящая в даль — в бесконечность, сужалась на горизонте до лезвия бритвы и рассекала пространство на две мрачные серые половины. Сама дорога была зажата между гигантским крестом с распятием Христа с одной стороны и протянувшейся вдоль нее массивной цепью с тяжелыми каторжными кандалами с другой. Посыл автора был ясен: только выбрав путь посредине, опасаясь гнева Божьего и следуя мирским законам, можно не сбиться с дороги.

Неужели это действительно так? Неужели нет внутри никакого «стержня», благодаря которому можно без внешних угроз, команд и понуканий идти по жизни прямо и оставаться человеком при любых условиях?

Кукушка на часах прокуковала три раза.

Я так увлекся чтением и собственными рассуждениями, что совершенно не заметил, сколько прошло времени.

— Где же Савва Геннадиевич?! — ужаснулся я. — Он ушел в восемь, сейчас — три! Он отсутствует уже семь часов!

«Хорошо, — думал я, — до того села десять километров. Туда и назад — двадцать.

Если средняя скорость человека — 5 км в час, — это расстояние теоретически можно преодолеть за четыре часа. И даже если он целый час провел в доме у той самой Ганны, все равно выходило, что он должен был вернуться около двух часов назад».

С выпаса донеслось протяжное мычание коровы, я слышал его давно, но не придавал значения: «Ну мычит себе корова — да мычит», но сейчас к нему добавились гортанные тревожные нотки — она будто молила о помощи.

«Может, пить хочет?» — подумал я.

Окончательно распогодилось — солнце ослепительно сияло, а ветер, будто неугомонный пес, гнал тучные, наполненные влагой облака далеко на запад, где, сгрудившись вместе, словно стадо на выпасе, они исчезали за синеющей на горизонте кромкой леса.

Пастбище находилось недалеко от дома на широком заливном лугу. Утомленные за долгое лето травы в преддверии осени выглядели потрепанными и жалкими. Бурыми изъеденными листьями, выбросив метелки семян, косматился конский щавель, здесь же рядом, перепутав весну с осенью, продолжали гореть и светиться желтым цветением гигантские свечи коровяка; кудрявился низкорослый полевой клевер, стелился по земле подорожник, утратив первичную белизну и свежесть, в потрепанных платьях соцветий, высыпав группками, будто девушки на сенокос, белел вдалеке тысячелистник.

От каждой былинки, будто провода, тянулась серебром паутина, местами путаясь, а иногда переходя в искусный немыслимо сотканный ковер, она, словно кружевной посмертный саван, покрывала безмолвный, без единой трели птиц, жужжания и скрежета насекомых, уже агонирующий и умирающий луг.

Я вспомнил, как Савва Геннадиевич говорил о том, что время в зоне идет по-иному, утратив обычную прямолинейность и стреловидность — наличие начала и конца, острия, рассекающего пространство, и хвоста, теряющегося где-то в прошлом, — оно тут надломилось и пошло по кругу. Один сезон сменялся другим, весна — летом, осень — зимой. Где начало, где конец — не разобрать. В этом движении по кругу терялся страх смерти — она становилась не концом, а началом чего-то. А вот чего? В этом-то и хотелось разобраться!

Зона задавала вопросы, давала время подумать. Оставалось теперь доказать ей, насколько ты внимательный и способный ученик.

Но время здесь, как говорил Савва Геннадиевич, не только пошло по кругу — оно повернуло вспять — все вернулось «на круги своя». Самые передовые технологии — атомная энергетика, вернула людей, оставшихся в зоне, назад — буквально в каменный век. Савва Геннадиевич даже сравнивал «самоселов» с племенами людей, выживших в ледниковый период. В отличие от исчезнувших и разобщенных неандертальцев, именно сплоченность и взаимовыручка homo sapiens помогли им выжить. Что же произошло потом? Почему вся последующая история пребывания на Земле человека — это череда бесконечных войн и убийств? Почему в мире до сих пор ежегодно умирает от голода восемь миллионов человек, а в мусорные баки выбрасывается втрое больше пищевых продуктов, чем необходимо для того, чтобы их накормить?

Завидев меня, корова еще громче замычала. Вытянув шею и натянув привязь, она уставилась в мою сторону.

Рядом паслась коза. Увидев меня, она блеснула своими выпуклыми, похожими на крошечные стеклянные пуговки глазами, и, горделиво задрав голову, брезгливо отвернулась.

— Ты посмотри на нее! Характер свой показывает! — возмутился я, и тут же подумал: «А может, я уже выгляжу так, что и коза меня ни во что не ставит?»

Небритый, с недельной щетиной, в драном и замызганном костюме, сплошь покрытом бурыми пятнами засохшей крови, с въевшейся сажей и грязью, я действительно походил сейчас на бомжа.

Нет, пить корова не хотела. Невдалеке, извиваясь ужом, тихо журчал и стекал в поросшую камышом низину небольшой ручей. Причиной ее беспокойства, скорее всего, было набухшее, полное молока вымя с тугими, вытянутыми вперед, как пальцы в пятерне, сосками.

— Ну вот! Этого еще не хватало! Впутал еще и корову в свои дурацкие игры! Ведь наверняка Савва Геннадиевич к моим словам: «Разыскивают меня или нет» — отнесся более чем серьезно! А животное теперь страдает!

— Марта! Марта! — окликнул я ее.

Мартой звали корову моей бабушки. А эта была похожа на Марту — такая же коричнево-бежевая с молочно-белой звездой во лбу и глазами — влажными, карими и какими-то грустно-покорными.

Заслышав мой голос, она вновь промычала, но уже не тревожно, а как-то протяжно приветственно, будто попыталась в ответ произнести мое имя на своем коровьем языке.

— Ну как тебе помочь? — проведя по холке ладонью, как к человеку, обратился я к ней. — Я же доить не умею!

От прикосновения она вздрогнула и влажным глазом пристально посмотрела на меня.

— Хорошо! Хорошо! Я что-нибудь придумаю! — не в силах выдержать этот взгляд, произнес я и заковылял к дому.

Я вспомнил, как однажды меня совсем маленького отправили на целое лето к бабушке в село. Как я ходил с ней на выгон, далеко в поле к самому лесу на полуденную дойку.

Она несла в одной руке небольшое, покрытое марлей жестяное ведро, или подойник, а в другой — крошечную табуретку, или, как тут говорили, — «ослинчик». Я же нес завернутую в тряпицу краюху ноздреватого и душистого хлеба, его бабушка сама испекла в огромной, занимающей чуть ли не половину комнаты печи.

Дорога казалась бесконечной, я уставал, начинал ныть, а потом садился у обочины и заявлял, что никуда уже не пойду. И только бабушкины слова о том, что Марта ждет моего прихода, ищет меня и волнуется, заставляли подняться и идти дальше.

Она действительно меня ждала — завидев издалека, срывалась с места и, громко мыча, устремлялась в мою сторону. А я, протянув ладонь с хлебом, наблюдал за тем, как она огромным, таким же бежевым, как и ее окрас, языком ловко, одним движением отправляла его себе в рот.

Я повторил все то, что делала когда-то бабушка: помыл соски, помассировал теплое, наполненное молоком вымя, а затем осторожно, ужасно при этом волнуясь, обхватил пальцами ее сосцы. Ощущение было таким, будто я коснулся женских интимных и потаенных мест. Одно движение — и две тугие струи звонко ударили в пустое ведро. Молоко пенилось, пузырилось, пышной белоснежной шапкой поднимаясь все выше и выше. Когда оно иссякло в задних, я приступил к дойке передних сосцов.

Марта, поначалу, как и я, — встревоженная и напряженная, окончательно успокоилась. Прикрыв веки, она жевала жвачку и, как мне казалось, удовлетворенно улыбалась.

Глядя со стороны, вероятно, трудно было бы понять, кто из нас двоих был сейчас более счастлив — я или корова.

Но если она смотрелась здесь вполне органично, то я, всклокоченный, с повязкой на голове, в грязном, хотя и дорогом костюме и таких же дорогих модельных, купленных когда-то в престижном бутике туфлях, с сияющей, блаженной, совершенно безумной улыбкой, напоминал, скорее всего, сбежавшего из психиатрической клиники пациента, нежели человека, несколько минут назад рассуждавшего о глобальных проблемах бытия, а несколько недель назад щеголявшего в смокинге из самой дорогой в мире ткани.

«А может, все гораздо проще?! — думал я. — Я все усложняю?!»

Может, все проблемы — от оторванности человека от природы? От невозможности нормального существования в искусственно созданном им же пространстве? Ведь оно — виртуальное, придуманное и иллюзорное — все глубже засасывает в себя. Являясь и сегодня достаточно большим, оно вскоре вполне сможет заменить реальное. В нем и время течет по-другому, по-своему, нарушая биологический ритм человека и всего живого.

А истина — здесь! Вот она — в стекающем по пальцам молоке, в синеющем вдалеке лесе, в солнце, зависшем над засыпающим, предосенним, утомленным и готовящимся к длинному зимнему сну лугом.

Как, наверное, здорово возвращаться в зимних сумерках домой: под ногами поскрипывает снег, на синем кобальте вечернего неба сияют редкие желтые и холодные звезды, а вдалеке живым огнем светится и манит к себе крошечное оконце. Внутри дома жарко полыхают поленья, шкварчит глазунья на огромной чугунной сковороде, сверкая оранжевыми, будто солнца, желтками — из домашних, а не из супермаркета яиц.

Но самое главное, здесь она — Ленка. Она хлопочет по дому, расставляет к ужину посуду, и в ее нехитрых движениях весь смысл моего существования!

За окном будет выть метель, будут потрескивать в печи дрова, а мы с ней, прижавшись друг к другу, будем говорить до самого утра.

«А может, появление Инны было не случайным? — думал я. — Это, как ледоход на реке — сметая и уничтожая все на своем пути, он, в конечном счете, очищает русло. Расчищает реку от придонного ила, растущего по берегам и сдерживающего течение камыша, рвет длинные и путаные стебли кувшинок, гонит прочь ряску и болотную, висящую клоками, зеленую тину. Возможно, она и появилась для того, чтобы я понял и окончательно осознал, что, кроме Ленки, мне никто и никогда не нужен?!»

«Да ты просто пытаешься спрятаться здесь! — возмутился во мне мой прежний внутренний оппонент. — Ты в состоянии простить, а вернее, забыть, что случилось с Ленкой, но ты не можешь простить предательство друга! Ты бежишь от возникших проблем, вместо того, чтобы их решать!»

— Но как их решать?!! — закричал я и вздрогнул от собственного, обращенного в пустоту, голоса.

Что делать, если невозможно подавить разумом первичное, еще звериное и первобытное чувство ревности? Как и в стае, где побеждает сильнейший — тебя дважды отвергли — отдали предпочтение другим самцам! Это сделала Инна, выбрав Абсолюта, и Ленка, приблизив к себе Юрку.

На меня вновь нашло оцепенение — ни одной мысли. Молча уставившись в кромку леса, я следил за тем, как солнце все ниже и ниже, смещаясь к западу, уходило за горизонт, где как раз и находилась причина всех бед и страданий когда-то живших здесь людей — взорванная и разрушенная станция. Мы были сейчас с ней в чем-то похожи — ведь внутри, кроме застывшей, мертвой, несущей смерть лавы, ничего не осталось. Ее просто впопыхах попытались прикрыть ненадежным, прохудившимся и дырявым саркофагом.

* * *

Савва Геннадиевич вернулся поздно, в глубоких сумерках. Я увидел его издалека — высокая угловатая и черная, будто головешка, фигура отделилась от леса и замаячила на фоне догорающего заката.

Выглядел он уставшим, хмурым и расстроенным.

— Дозвонились?! — с нетерпением спросил я у него.

— Я не стал звонить.

— Почему?!! — оторопел я.

— Никто вас не разыскивает!

— Это как?!! — теряя самообладание, прокричал я.

— Да, так!! — повысил голос Савва Геннадиевич. — Ни на одном канале о вас не упоминают! Я даже детям в Киев перезвонил — никто о вас ничего не слышал.

Я ничего не понимал! Прошла неделя с того злополучного дня, а меня никто не разыскивает! Здесь что-то не так!

Я с недоверием посмотрел на отрывной календарь, хотя утром сам отрывал очередной листок и читал гороскоп на 27 августа, где, будто в насмешку, говорилось, что родившихся под знаком Льва, то есть меня, ожидала сегодня масса сюрпризов.

«Первая половина дня, — говорилось там, — крайне неблагоприятна для семейных отношений, общения с друзьями и близкими людьми. Со второй половины дня творческий потенциал должен значительно возрасти, а внутренняя энергия оказать благотворное влияние на личную жизнь». Далее писалось: «Вероятно, вы избавитесь от ревности, сомнений и получите даже больше того, чем ожидали».

— А может, — у меня даже перехватило дыхание, — Ленка позвонила в тот самый момент, когда я уходил из ресторана, а Инна ответила на этот звонок? Теоретически это возможно!

Я даже представил, как это было: выходя из-за столика, Инна замечает на мокрой скатерти, как звонит мой телефон. Желая его вернуть, она отвечает на звонок.

Какой при этом состоялся диалог — трудно себе представить, но то, что Ленка могла заподозрить меня в предательстве — вполне вероятно.

Возможно, поэтому она меня не разыскивает?

Я не мог уснуть, ворочался, путался в горячих и скомканных простынях.

Савва Геннадиевич тоже не спал. За стеной в соседней комнате было слышно, как он тяжело вздыхал, скрипела его кровать, как он вставал и пил воду, зачерпнув ее эмалированной кружкой из стоявшего здесь же у входной двери оцинкованного ведра.

Мне же в голову лезли самые невероятные и идиотские мысли: «А что, если он меня обманул — никуда не ходил и не звонил? Не может такого быть, чтобы Ленка меня не разыскивала! Пусть даже и состоялся между ними какой-то разговор — это же не повод вычеркнуть меня из жизни! Человек пропал, исчез!!! Неужели я так прожил свою жизнь, что, по существу, никому оказался не нужен?!! Так — промелькнул, будто на ночном небе метеорит, который и рассмотреть-то, по сути, нельзя. Был он? Или нет? Даже желания не успеваешь загадать! Но если так — там мне нечего делать! Лучше уж остаться здесь навсегда с Саввой Геннадиевичем!.. Нет, никуда он не ходил! Ему скучно здесь одному — вот и решил меня удержать!»

«Эка хватил!! — возмутился во мне тот прежний голос. — Еще Савву Геннадиевича вздумал впутать в свои делишки! Ты в себе разберись!»

Савва Геннадиевич, будто прочитав мои мысли, тихо постучал в дверь:

— Не спите?

— Нет!

— Свет можно включить?

— Включайте!

Сдирая со стен тьму, вспыхнула крошечная лампочка.

— Сомневаетесь, что первично — материя или сознание? — глядя на раскрытую Библию, Пятикнижие и Евангелие, спросил он.

— Я убежденный материалист, — отозвался я, — для меня этот вопрос давно решен.

— А-а-а, — протянул он, — чем же вы тогда отличаетесь от закостенелого ортодокса? Ему же тоже все ясно!

— Да нет! — замялся я, — Мне хотелось понять другое…

И непонятно почему, я рассказал ему абсолютно все. За окнами брезжил рассвет, пели петухи, крошечная лампочка давно потухла, видимо, сел аккумулятор, а я все говорил и говорил, впервые в жизни исповедуясь перед совершенно чужим человеком.

Он молчал, ни разу меня не прервал, внимательно слушал, но все больше и больше мрачнел. Когда я наконец замолчал, наступила такая тишина, что мне показалось — я не только выговорился, а реально вывалил из своей головы весь мусор и хлам, который накапливался там многие годы.

Я понимал, что поступил малодушно — свои проблемы перевалил на чужого человека, и даже по-своему стыдился этого, но чувство облегчения, внезапно наступившая свобода от обязательств, от навалившихся неразрешимых задач заслоняла собою все. Я не просто ему все рассказал, открыл свою душу, теперь я ожидал от него ответного движения — сочувствия, понимания и поддержки, а также готового решения — как мне следует дальше поступать. И хотя я никогда бы не воспользовался его советом, и по большому счету он был мне не нужен, важным для меня сейчас было другое — его участие и поддержка. И в тоже время я не ожидал оценки, я не хотел знать и слышать, что он обо мне думает, и пресек бы любые попытки залезть мне в душу с наставлениями и нравоучениями.

Но Савва Геннадиевич молчал. Пауза затягивалась, на окне стали жужжать и просыпаться мухи. Наконец, тяжело вздохнув, он посмотрел в окно и неожиданно сказал:

— Поʹрать пора — совсем светло.

— Что значит «поʹрать»? — оторопел я.

Значение этого слова мне хорошо было известно — так говорила моя бабушка, когда шла убирать за скотиной. Услышать его сейчас, после того, как я излил душу, рассказал о самом интимном и наболевшем, было не просто оскорбительно — это был откровенный плевок в мою сторону. Выходило, что убирать за скотиной для него было важней, чем говорить со мной!

— Вы что? Не хотите мне ничего сказать?! — не выдержал я.

— А что вы желаете услышать? — невозмутимо спросил он.

— Ну… не знаю, — замялся я, — хоть что-нибудь! Я всю ночь говорил с вами… Вы считаете нормально молчать после этого?!

— Вам так важно мое мнение? — спросил он.

— Во всяком случае, это лучше молчаливого равнодушия.

— Хорошо! — оживился он. — Я считаю, что вы никогда и никого, кроме себя, не любили. А еще заблудились во времени и в пространстве собственного «Я»! Такой ответ вас устроит? — ледяным голосом закончил он.

Это было так неожиданно, что, растерявшись, я смог лишь промычать что-то вроде утвердительного:

— Угу.

Он ушел, и я остался один. Меня буквально трясло: «Психотерапевт хренов! Да что он понимает?!»

И додуматься же до такого: «заблудился во времени» и «никого не любит».

Кажется, скажи прямо: у вас кризис среднего — ну пусть даже не среднего — неважно какого, возраста — главное, понятно и вполне достаточно! Зачем унижать человека?! Добивать лежачего?!!

— Идите завтракать! — позвал Савва Геннадиевич.

— Спасибо, не хочу! — Мне действительно не полез бы кусок в горло.

— Вы что — обиделись? — Заглянул он в комнату.

— Да нет! Просто ожидал услышать другое.

— Не обижайтесь — я не хотел вам сделать больно. Вы обычный — ничем не хуже и не лучше других человек. Вам просто трудно себя рассмотреть, увидеть и объективно оценить. В реальной жизни вы же не видите себя целиком — только фрагментарно и только отразившись в зеркале, можете получить о себе цельное представление! Отнеситесь к моим словам как к зеркалу!

— А где гарантия, что оно без дефекта?! Какое-нибудь кривое?!

— Но вы же для чего-то рассказали мне о наболевшем. О том, что вас мучает?

Я ничего не ответил, а только подумал: «И действительно, какого черта, кто тянул меня за язык?!!»

Наконец он прервал тишину:

— Давайте позавтракаем, а потом поговорим. Если вы будете не согласны с моими аргументами — тут же прекратим разговор! Такой вариант вас устроит?

— Хорошо, — нехотя процедил я, понимая, что ситуация, по своей сути, — идиотская, и в тоже время у меня появилось странное ощущение, будто мне собираются поставить диагноз. То, что я болен, — было бесспорно, оставалось теперь уточнить смертельно это или излечимо.

На столе стоял творог со сметаной, простокваша, в палец толщиной нарезанный хлеб, дымилась глазунья не меньше чем из десятка яиц, прозрачной слезой из сот истекал вересковый мед.

Не дождавшись окончания завтрака, Савва Геннадиевич завел разговор:

— Вот вы говорили о сознании и подсознании, о том, что человечество духовно эволюционирует, но ни разу при этом не упомянули о «душе», об истинном «Я» или «сверхсознании» — суть этих понятий одна, только термины разные. Вы в принципе отрицаете наличие у человека души?

«Началось, — подумал я, — интересно, в какую религию или секту он будет сейчас меня заманивать! Вот почему у него столько церковной литературы!»

Но вслух сказал:

— Проблема души за гранью науки. Меня интересовал «человек» прежде всего как материальный объект, с присущими ему объективными признаками и характеристиками.

— Ах да!! — воскликнул он. — Я ведь забыл, что вы «материалист»! Но как материалист вы должны знать основы квантовой физики, как раз и изучающей «первокирпичики материи». Помните опыт со щелями?!

— Нет.

— Вот видите! А еще пытаетесь рассуждать, что первично — материя или сознание!

Я пропустил мимо ушей эту колкость.

— И что это за эксперимент?

— Давайте поговорим вначале о сознании — его наличие, как вы утверждаете, и превратило нас из приматов в человека или homo sapiens, но оставило у нас в виде подсознания инстинкты и звериную сущность.

— Вы с этим не согласны?! — удивился я.

— Полностью согласен! А вы не допускаете, что сознание человека несовершенно и отражает мир в искаженном виде? Что мы оцениваем реальность не такой, какая она есть на самом деле? Скажу больше — полагаясь исключительно на сознание, мы оторвались от действительности и это наша основная проблема!

— Савва Геннадиевич! Мы оцениваем реальность при помощи анализаторов — органов чувств — зрения, слуха, осязания, обоняния и вкуса. Искажение восприятия реальности возможно тогда, когда не функционирует один или несколько из этих органов или же расстроен сам разум. Материя, если помните, есть объективная реальность, данная нам в ощущении.

— Спасибо! Я хорошо помню эту догму! Давайте теперь рассмотрим, что в дальнейшем происходит с ощущениями. Ведь суммируясь, они складываются в представления. Взять, к примеру, лимон. В отличие от животного или ребенка, которым для составления представления о предмете его необходимо потрогать, понюхать или попробовать, взрослый человек замещает представление о «лимоне» абстрактным понятием. Способность к абстрактному мышлению позволяет человеку оперировать предметом, не касаясь его, а заменив сам объект звуковым символом — достаточно лишь произнести слово «лимон» и у вас в сознании возникнет четкая его картинка, вы даже почувствуете запах и вкус, хотя реального предмета нет рядом. Совокупность этих символов, зашифрованные в слова предметы, категории и явления создали виртуальную, созданную только разумом человека, интеллектуальную реальность. И она, как линза, тут же отделила его от реального мира, сквозь нее он теперь видит и ощущает мир. Мало того, он стал познавать его, ни разу с ним не соприкоснувшись, — знания черпаются из книг, телевидения или интернета. Мы перестали опираться на собственные ощущения, и соответственно, на представления, всецело отдаваясь абстрактным понятиям. А если речь идет не о банальных предметах, а о таких сложных понятиях и категориях, как любовь, честь и совесть? Ведь избавившись от необходимости непосредственных ощущений, заменив их суррогатом интеллектуальных понятий, человек лишился полноты переживаний, наполненности жизни и пытается заменить этот дефицит ощущений удовольствиями — едой, питьем, неуемным стремлением к обогащению и сомнительными развлечениями. Интеллектуальная, виртуальная или искаженная реальность, это особая система, живущая по своим законам. Втягиваясь в нее, существуя в ней, человек вынужден жить и действовать по ее правилам. Истинные ценности заместились ложными. Продолжая испытывать потребность в любви, нуждаясь в ней, он, тем не менее, отказывается любить конкретных людей, так как это требует определенных духовных усилий с его стороны. Куда проще заменить ее суррогатной — стать кумиром миллионов безликих и абстрактных людей. В признании, славе, не любя никого, как наркоман, он ищет забвения. Погоня за ложными ценностями, безудержная жажда власти зачастую оборачиваются для него убийством миллионов себе подобных. Но самое страшное, измельчав духовно, человек перестал связывать себя со Вселенной. Замкнувшись в мирке несовершенного социума, он продолжает вариться в том же бульоне, который когда-то сам и заварил. Вот вы, к примеру, рассуждаете о глобальном — о проблемах детей! Обвиняете в жестокости власти.

А сами?!! Чем лучше их?!! Вместо того чтобы лечить и спасать людей, заниматься, кстати, прямым своим делом, вы стали слугой богатых дамочек, исполнителем их сиюминутных и сомнительных капризов. Скажу больше, рассматривая вас с этих же позиций, я понял, что вы вовсе не любили ту девушку, вы полюбили свои переживания — холили их и лелеяли, пытались найти в ней то, что давно исчезло и никогда не вернется — себя еще юного. Да и свою жену — Лену никогда не любили. Вы любили само чувство к ней, но не ее саму.

Я молчал. Если с остальными его доводами еще кое-как можно было согласиться, то насчет Ленки — это полная ерунда.

Он ненадолго замолчал, но, заметив, что я никак не отреагировал на его слова, продолжил:

— Разум или сознание в конечном счете сыграли с человеком злую шутку: с одной стороны — они приоткрыли ему глаза, а с другой — тут же одели искажающие реальность очки с толстыми, едва прозрачными линзами. Так, где же тогда истинное «Я», сверхсознание или душа? — спросите вы. В состоянии ли оно видеть реальность без искажений? Оказывается — может! Первый раз это происходит в детстве — ребенок своим еще не затуманенным абстрактными понятиями сознанием или истинным «Я» познает мир в ощущениях. Но едва он успевает нанести контур или схему реальной действительности, как она начинает заполняться порожденной его мозгом иллюзорной или интеллектуальной реальностью, не имеющей ничего общего с истинной. К примеру, ребенка, не успевшего осознать себя и мир, заставляют любить Бога, вернее, не самого Бога, а ложное представление о нем, одновременно навсегда отбивая желание его искать. С возрастом истинное «Я», сверхсознание или душа, опутываются плотным коконом, и изначально настроенная на гармонию душа подавляется дисгармонией искаженного сознания, и только изредка, как лучики света, у каждого человека из этих глубин прорывается чувство прекрасного, чувство гармонии, а также сострадание, милосердие и любовь. И только у просветленных, избавившихся от наслоившихся ложных представлений действительности, появляется возможность, как в детстве, видеть и ощущать реальность в неискаженном виде. Гуманистическая духовная эволюция человечества как раз и есть результат того, что таких людей, способных поменять мировоззрение всего человечества, с каждым годом становится больше. Ваши детские воспоминания — это и есть желание вновь прикоснуться к первоисточнику, сверить свой путь сегодня с тем первым, ранее намеченным… Ну, что — не устали? — спросил он.

— Да нет, даже по-своему интересно — никогда не рассматривал «сознание» под таким углом зрения.

— А над тем, почему добро побеждает зло, никогда не задумывались?

— Конечно, думал, как и любой человек.

— Странно, правда? Ведь зло беспринципно, коварно, у него огромный арсенал. По сравнению с ним «добро» беззащитно, уязвимо, лишено маневра и ограничено в средствах. И все же, как вы и признали, идет духовное перерождение человека — его эволюция, и из homo sapiens, по вашей теории, он вскоре превратится в homo moralis. Знаете, мне понравился этот термин — homo moralis — он внушает оптимизм! Так вот, человек изначально создан по образу и подобию Вселенной, он часть ее, ее суть! Законы, действующие в квантовой физике, распространяются и на него — ведь он состоит из того же вещества или материи, что и Вселенная. Вы о теории Большого взрыва, надеюсь, слышали?

— Да, читал об этом, — вспомнил я подаренную Андреем книгу.

— Если помните, в первые мгновения сотворения Вселенной началось образование вещества и антивещества. Взаимодействуя между собой, то и другое аннигилировало — то есть взаимно уничтожалось, с выделением огромного количества энергии. Если бы количество одного строго соответствовало другому — ничего, кроме выделившейся при этом энергии, не осталось бы. Но случилось так, что вещества на крошечную долю, всего на один процент, оказалось больше, чем антивещества, и этот оставшийся один процент от всего и есть «материя», или все то, что мы видим вокруг. Так и с добром — чудо, но его всегда оказывается на один процент больше, чем зла!

А теперь коснемся того самого эксперимента, с которого мы и начали разговор. Сознание там соприкасается с материей и напрямую влияет на нее, так же, как и материя на сознание! Вы ведь наверняка слышали, что элементарная частица — электрон, ведет себя иногда как частица, а иногда как волна. Естественно возникает вопрос, так что же собой представляет материя — это волны или частицы или то и другое вместе? В ходе эксперимента это как раз и пытались установить. Через узкую щель в металле по одному на экран стали пропускать электроны. И тут неожиданность! Оказалось, что если производить замеры, фиксировать или наблюдать за этим процессом — то есть внедрять в происходящее свое сознание — электроны приобретают свойство частиц, а если нет — свойство волны. Выходило, что воздействие сознания на электроны меняло их свойства. Так что же тогда первично, а что вторично? Материя или сознание?!! Я считаю, что ответ находится как раз за гранью нашего восприятия, искаженного интеллектуальным взглядом на реальную действительность. Подходя к этой проблеме узко — с материалистической или сугубо идеалистической позиции, мы натыкаемся на стену непонимания реальности. Разделяя понятия материи и сознания, мы окончательно зашли в тупик!

Материя и сознание тождественны, они неразрывно связаны между собой — материя определяет сознание так же, как и сознание материю! Другими словами — сознание и материя — это одно и то же — они, по сути, идентичны! Доказательство этому — другой эксперимент квантовой физики, опыт со «спутанными» электронами. Оказалось, что если взять два электрона из одного источника, где они как-то контактировали друг с другом, и один электрон отправить, к примеру, на край Вселенной, а у другого изменить какие-нибудь свойства, то информация об изменениях мгновенно станет известна тому электрону, который давно со скоростью света улетел на край Вселенной. Мало того — он тут же в точности повторит все те преобразования, которые ранее претерпел его «собрат»! Но если во Вселенной все порождено Большим взрывом — выходит, что «спутано» и взаимосвязано в ней абсолютно все! И любые процессы, где бы они ни происходили, мгновенно влияют на всю систему в целом.

Образно говоря, выбрасывая недоеденный кусок в мусорный бак, вы тем самым вытаскиваете его из чьего-нибудь рта, спасая одну душу — спасаете мир, убивая животное или человека — уничтожаете себя!

Какой из всего этого следует вывод? Человек — продукт и часть Вселенной, он состоит из того же вещества что и она. Его сознание и есть материя, оно способно на нее влиять, так же, как и материя на сознание. Взаимопроникая, они творят друг друга! Но человеку страшно представить и осознать, что посредника между сознанием и материей нет! Он привык верить в Создателя, цепляется за него, как маленький ребенок за ходунки. И вместо того чтобы распрямить спину, сделать первый самостоятельный шаг к пониманию и прозрению, поверить в себя как Творца, наконец взять ответственность за все происходящее, он продолжает прятаться за старых идолов, неистово молиться им и вымаливать прощение за свои непрекращающиеся грехи.

— Ну а душа? Какое место вы отводите ей? — спросил я.

— Я уже говорил, что душа, или первичное истинное «Я», всегда находится в человеке — это его суть! Ничем не обремененная, она как частичка глобального Вселенского разума с момента возникновения новой жизни вливается в новый организм. С возрастом, неизменная гармоничная и сама воспринимающая гармонию, она перекрывается иллюзорным или виртуальным сознанием. К ней все реже и реже обращаются, забросив, как ненужную вещь, на чердак, и только когда действительно становится плохо, о ней вновь вспоминают, но вот парадокс — как только становится лучше, о ней опять забывают. И только на смертном одре, осознав все и вся, слишком поздно сожалея о содеянном, ее пытаются вновь разыскать.

Душа — это, образно говоря, пассажир. Являясь частичкой Вселенского сознания, она внедряется в оболочку человека, точно так же, как пассажир останавливает проезжающий мимо автомобиль. Успевая произнести лишь конечную точку своего маршрута, доверив себя, по сути, незнакомому человеку, она несется в неизвестность. И никто уже, глядя на пролетающий автомобиль, не размежевывает понятия водителя и пассажира — отныне это единое целое, и теперь все будет зависеть от опыта и навыков того, кто за рулем. Приборная доска — это органы чувств, их показания определяют, что следует делать водителю. Но, а душа?! Она сидит на заднем сиденье!

Савва Геннадиевич говорил, и от его слов картина мира, ранее размытая, будто акварельный рисунок, стала приобретать четкость и ясность. И то, что совсем недавно казалось разрозненным и случайным, грудой цветной мозаики, неожиданно — по цвету и содержанию, становилось на свои места. Перед глазами возник фрагмент Гентского алтаря братьев Ван Эйк из кафедрального собора Святого Бавона, который я увидел на Со-фиевской площади. Из огромного по размерам алтаря тут были представлены ключевые моменты библейской истории сотворения мира. Вот рука Евы, держащая запретный плод, еще миг, и наступит прозрение — она осознает себя человеком. Рука Адама потянулась к фиговому листку, для него осознание — это прежде всего чувство стыда, он впервые его ощутил и тем самым навсегда отмежевался от своего животного начала. А мулы, ослы и лошади, изображенные с противоположной стороны, по-прежнему, как ни в чем не бывало, находясь под контролем собственных инстинктов, мирно пасутся на лугу. Следующий фрагмент, и перед зрителем предстают, уже в одеяниях, стоящие рядом с Создателем, всего на полголовы ниже его, не Иоанн Креститель и Мария, как первоначально задумывал автор алтаря, а Адам и Ева — обновленные и духовно возрожденные. Тут же крупным планом акцент на руке Адама — недавно она стыдливо прикрывала чресла, а теперь вознесена к небу — к Космосу и Вселенной.

И хотя библейская картина сотворения мира по форме была подана необычно и, по сути, меняла ее первоначальный канонический смысл, потаенный посыл автора, переосмыслившего произведение братьев Ван Эйк, заключался в другом — это было не просто панно, а мозаика из расписных яиц, которые раздали совершенно разным людям для росписи. В проекте участвовало более сотни тысяч людей из сорока двух стран мира — священники и заключенные, дети и старики, православные и католики, атеисты и глубоко верующие. Яйцо — как символ жизни, каждый расписывал по своему усмотрению, невольно выражая в рисунке свое видение красоты, гармонии и вкуса и тем самым оставляя на нем частичку или слепок своего собственного «Я». Все яйца были разного цвета — у кого золотое, у кого красное, зеленое или черное. Расписывая яйца, люди не могли знать, где те, в конечном счете, окажутся. Это была модель некого коллективного бессознательного, и тот, кому досталось золотое яйцо, как прототип жизни, усыпанной золотом и достатком, с упоением расписывающий его, не мог знать, что вскоре оно займет место на кончике хвоста осла, на который случайно упал предзакатный солнечный луч.

А тому, кто получил черное — безрадостное и беспросветное, не суждено было знать, что оно займет место в очах Господа и станет зеницей его.

И только потом, среди собранных воедино — уже не случайно, а в соответствии с планом, с замыслом автора, каждый мог рассмотреть и увидеть свое яйцо на заранее предусмотренном месте, как аналог собственной жизни.

Картина бытия теперь представлялась полной. Она была соткана из крошечных потоков сознания, которые, сливаясь вместе, трансформировались из индивидуального бессознательного — маленьких замкнутых мирков собственного «Я», в коллективное бессознательное — «Мы», а затем переходили в чистый поток сознания, в завершенное творение автора — «Бытие».

Отсутствие на этом полотне всего лишь одного яйца — сознания или жизни человека, нарушило бы всю его гармонию и зияло на нем черной дырой абсолютной пустоты. Здесь все было едино — и замысел автора, и сам материал, из которого был воплощен этот замысел. В нем слились в одно целое мысли автора и мысли сотен тысяч случайных людей. Они будто творили друг друга. Автор творил полотно, а само полотно — его частички, сделанные другими людьми, превращали его в Создателя. И что первично, что вторично — было не разобрать, ведь замысел автора мог и не возникнуть без адресата того, кому и предназначался этот посыл. Одно порождало другое — Творец создавал нас, как и мы Творца.

Напрашивался вывод: мы не знаем, что будет потом? Наверняка известно только одно — причина всегда порождает следствие, как и следствие — причину. Если так, то случайностей нет и наше появление также было неслучайным.

— Но главное! — вырвал он меня из забытья. — Вы заблудились во времени! А его не вернешь! Оно необратимо и течет только вперед! Это, кстати, подтверждается Вторым Законом Термодинамики — тепло от менее нагретого предмета никогда не перейдет к более горячему. Звезды угасают и сходят со своих орбит. Их потухшие обломки, сжимаясь в гравитационном поле, летят к центру Галактики. Время под воздействием гравитации также сжимается и приостанавливается.

Достигнув центра Галактики, того самого места, где находится «черная дыра», Звезды бесследно в ней исчезают, а Время настолько замедляется, что превращается в вечность.

Вы угасаете! Но трагедии в этом нет! Не пытайтесь вернуть то, что уже не вернешь! По меньшей мере, это даже глупо — ведь каждый прожитый год — это как ступень — ступень к пониманию себя и всего того, что вас окружает. Этот данный каждому природой шанс никак нельзя упустить — ведь он дает возможность ответить на вопрос всей жизни — зачем вы здесь и для чего появились?

Поверьте, это далеко не всем удается. Живя по инерции, впопыхах, цепляясь за прошлое и путаясь в мелочах, большинство покидает этот мир, так и не осознав, что они здесь делали.

Время вечно и сиюминутно! Настоящего в нем нет — оно неуловимо. Приходя из будущего, оно тут же становится прошлым! И в этом стремительном потоке нам ничего не остается, как делать правильный выбор. Время, как и выбор, необратимо! И изменить ничего нельзя! Жизнь — это и есть выбор, ведь живя, мы только то и делаем, что постоянно что-то выбираем, и из собственных желаний каждый незаметно прядет свою жизнь.

Ну, вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать, — задумчиво закончил Савва Геннадиевич, а потом, немного помолчав, глянул на часы и вскочил с места:

— Время идет, а я козу не перевязал. А она у меня с норовом — чуть что, колок вырвет и ищи потом по всей округе.

Он ушел, а я остался один.

Конечно же, он прав — время назад не вернешь и ничего уже не исправишь — это все равно, что отсечь ненужное.

Пусть будет так! Пусть законы физики против меня, пусть я отсек не то, что нужно, и время никогда не вернуть, и, тем не менее, вопреки всему и вся — больше всего на свете я хотел вернуть сейчас Ленку.

Я посмотрел на часы: 14.30 — в это же время неделю назад я остановился у развилки к объезду. Если бы я тогда не свернул — поехал прямо — не было сейчас этой зоны и всего того, что случилось потом! Выбор! Его всегда приходится делать! Ну а если ошибся? Неужели вернуть ничего нельзя?!!

Я уставился на стрелки — минутную и часовую, — они не двигались, и стало казаться, что время как в «черной дыре» замерло. И только маятник, свершая размеренные и монотонные движения, свидетельствовал о том, что оно продолжает свой ход. Циферблат был похож на Галактику, а направление движения звезд совпадало с движением стрелок.

«Если бы его остановить! — думал я. — Повернуть назад!»

Какой смысл разбираться в себе и в том, зачем и почему появился на этот свет, когда ответ очевиден — Ленка! Без нее терялся сам смысл моего существования!

Я впился глазами в стрелки, желая волей, потоком своего сознания повернуть время вспять. Минутная стрелка вздрогнула и вместо того, чтобы перешагнуть на следующее деление — 31-й минуты, неожиданно, будто споткнувшись, сделала шаг назад. Я не верил своим глазам, и даже протер их, но пока я это делал, стрелка сделала еще один шаг — к 28-й минуте, а потом еще, уже к 27-й. А затем неожиданно совершила полный оборот в прошлое, а затем еще и еще. А потом, набирая обороты, будто сорвавшись в пропасть, бешено завращалась. Ее вращение потянуло за собой часовую, и та, вначале нехотя, а потом все быстрей закружила в обратном направлении. Они вращались так быстро, как вращаются лопасти самолета, пропадая в мареве взбитого ими же воздуха. От этого вращения стало трудно дышать, закружилась голова. Вначале все поплыло, а затем исчезло из глаз и только полосатый бело-черный шар, а за ним маленький мальчик неожиданно возникли и заполнили собой все пространство обзора.

Это было не осмысленное движение, а доведенное до автоматизма рефлекторное действие — правая нога соскочила и, немея, до боли, вжала заскрежетавшие тормоза в пол. Меня тут же подбросило и дернуло вперед, отчего ремень безопасности больно впился в тело. Машину юзом понесло на встречную полосу, запахло горелой резиной. Автомобиль, оставляя после себя две извилистые, будто змеи, черные полосы, от которых поднимался сизый дымок, неожиданно соскочил в глубокий кювет и, уткнувшись в его поросший травой и колючим кустарником край, будто оцепенев от содеянного, замер. От удара меня сильно тряхнуло и вдавило в сиденье, а по салону, будто наперегонки, полетели музыкальные диски, какая-то бумага, мелкий мусор, пластиковая бутылка с водой и стаканчик из-под кофе, который я все никак не собрался выбросить.

Я ничего не понимал. Тупо уставившись в приборную панель автомобиля, никак не мог взять в толк — ведь я воочию видел его обгоревшим? А мой костюм? На нем не было пятен крови, сажи и грязи. Он был безупречно выглажен, и только в области локтей наметились едва заметные заломы. Лицо гладко выбрито, на голове никакой повязки, а в нагрудном кармане пиджака, на своем привычном месте, нетронутым, лежал бумажник. Необычной была лишь мертвенная бледность, воспаленные и красные глаза и губы — высохшие и побелевшие, сквозь едва заметную розовинку которых проступил отчетливый синюшный оттенок. Но главное часы!!! Как ни в чем не бывало, секундная стрелка бежала вперед, а минутная, дождавшись, когда та свершит полный оборот… уверенно перешагнула на деление — 31-й минуты!! В крошечном окошечке, отделанном золотом, красовалась цифра — 21, а рядом три латинских буквы «AUG».

От увиденного можно было сойти с ума — 21 августа!! Выходило, что сегодня суббота и неделя еще не прошла!!

«А как же зона, — оторопел я, — Савва Геннадиевич?!! Те бандиты, наконец?!! А может, и Инны вовсе не было?!!»

Трясущимися руками я стал открывать бардачок. Как и тогда, это удалось с трудом.

Футляр был на месте. Я вскрыл его. До боли знакомая надпись вновь полоснула по глазам.

«Отсеки ненужное».

Теперь я наверняка знал, что следует отсечь!!!

Тот самый мальчишка, который минуту назад бросился за мячом под колеса, как ни в чем не бывало стоял сейчас на страже футбольных ворот и, не замечая ничего вокруг, болел за свою команду, штурмующую ворота противника.

Никакого объезда не было — эта дорога вела прямо в коттеджный городок. Ко мне стало возвращаться сознание — я понял, что произошло! Это было состояние аффекта! Кратковременное помутнение сознания. С момента появления рабочего с флажком, которого в действительности не было, у меня начались галлюцинации — игры разума.

Со мной произошло то же, что когда-то с тем несчастным, который в таком же состоянии схватился за топор. Возможно, его воспаленный разум так же рисовал какие-то картины.

И хотя все прояснилось: не было никаких прожитых семи дней, мне только предстояло их прожить, ведь сегодня суббота 21 августа; не было зоны и Саввы Геннадиевича — я вдруг почувствовал горькую глубокую и щемящую потерю, будто навсегда потерял близкого и дорогого для себя человека.

Замелькали знакомые дома. Бело-красный шлагбаум, охранная будка, прилегающие соседние улицы. И наконец, с темной черепичной крышей и высокой каминной трубой, появился мой дом.

Ленку я увидел издалека — она срезала розы. Увидев меня, подбежала к воротам:

— Сережа, куда ты пропал? Звоню тебе, звоню, а ты трубку не берешь!

— Я телефон потерял, — замялся я, а потом добавил: — Забыл в ресторане.

На мои слова она никак не отреагировала.

— А я сюрприз тебе приготовила!

— Прилетела на день раньше? — спросил я.

— Нет! Пойдем скорей!

Она распахнула дверь, ведущую в библиотеку, — знакомые книжные полки, тусклый, едва пробивающийся сквозь тяжелые шторы, солнечный свет, камин, в глубокой тени которого… чернел силуэт… человека!

— Кто это?!! — оторопел я.

— Мой подарок! — весело пропела Ленка. — Сюрприз, о котором я тебе говорила! Рыцарь!

Я уставился на него.

— Ты что, не рад? — удивилась она. — Ты же мечтал о нем с детства! Всегда говорил, что детские мечты надо воплощать в жизнь, только тогда она и состоится. Это подарок тебе на юбилей! Если бы ты знал, с каким трудом мне удалось его провезти. Представляешь, — засмеялась она, — пришлось оформить его, как театральный реквизит. Справки дурацкие предъявляла о том, что это не оружие, а бутафория, — указала она на массивный зазубренный меч. — А чемоданы какие неподъемные! Спасибо Юрке, встретил в Борисполе и помог установить! Правда красиво?! — не унималась она. — Ну почему ты такой грустный? Не рад?

— Да, нет! Все в порядке… просто неожиданно как-то.

Холодный блеск доспехов, закрытое забрало и две узких щелки вместо глаз. Я смотрел в их черноту и думал, как могло получиться, что возникшее давно, но так и не исполнившееся, глупое, по своей сути, детское желание может пройти сквозь время и сбыться, когда уже не ждешь — совсем некстати, и буквально убить.

* * *

Мы лежали в постели. Мягкий приглушенный свет струился по ее телу. Веки ее были прикрыты — она дремала. Я смотрел на ее лицо, замечая, как от уголков глаз лучиками пробежали едва заметные морщинки. На лбу еще две — уже глубже, пролегли на всю его ширину. А ниже отчетливо виднелись носогубные складки. С каждым годом они будут углубляться, а их количество нарастать.

Слепки времени. Свидетели радостей и печалей, матрица всех наших совместно прожитых лет. Я любил каждую из них. И, склонившись над ней, по очереди стал их целовать.

Она проснулась, открыла глаза:

— Что на тебя нашло?

— Люблю! А еще, — сделал я паузу, — я ухожу в хирургию!

Она пристально на меня посмотрела:

— Ты окончательно решил?

— Да!

Она не спросила, как и на что мы будем жить. Не задала ни одного вопроса.

Она все поняла!!

Она верила мне! И верила в меня!

— Хорошо, — тихо произнесла она и тесно прильнула ко мне.

— А еще, — сказал я ей, — я хочу поехать с тобой в зону и найти там одного человека…

Я говорил, а сам в это время думал:

«А может, я ищу там себя?..»

Всем кто любит и любил, посвящается.

7 июня 2012 года 22 часа 07 минут.