Анотація

Хомич Николай — писатель, автор книг «Ночь русалки» и романа «Время».

Его новая книга — это несколько иной взгляд на историю.

Герои романа — наши современники. Случайная встреча с незнакомцем заставляет их погрузиться в тайну, которой уже тысяча лет.

Желание докопаться до истины прошлого неожиданно вскрывает их собственные тайны.

Киевская русь, ХІ век. Князь Владимир и рогнеда; Ярослав Мудрый и его невеста — шведская принцесса Ингигерд.

Насколько точно события тех лет отражены в летописях и скандинавских сагах?

С достоверностью можно утверждать лишь одно — в то время чувствовали, страдали и любили так же, как и сегодня!

Прочитав эту книгу, современник сделает для себя неожиданное открытие: прошлое никуда не исчезло. Пласт за пластом, как годовые кольца на распиле дерева, оно осязаемо и вполне реально. Узнает, носителями каких генов в своем ДНК являемся мы — потомки Киевской руси?

Захватывающий и динамичный сюжет, ярко и живо описанные исторические события будут держать читателя в напряжении до самой последней строки!

Всем, кто знает, что такое любовь, посвящается эта книга!

ISBN 978-966-281-005-9

© Микола Хомич, 2013

Николай Хомич

Пространство Х, или территория лжи

Пространство Х, или территория лжи

Молодой человек лет тридцати, зябко кутаясь в клетчатый плед, одиноко сидел на открытой террасе киевского кафе «7 Пятниц» и рассеянно, глоток за глотком, потягивал темное пиво. Аппетитная пенка давно осела и, очертив неровный круг неопрятной каймой, стекла со стенок бокала.

Мимо пролетали машины, нескончаемой вереницей тянулись прохожие, ветер, прилетевший с севера, безжалостно срывал и швырял под колеса последние, уже мертвые листья, но мужчина, застыв с бокалом в руках, казалось, ничего этого не замечал.

Снова и снова, будто преступник, которого тянет на место совершенного им преступления, он приходил в это кафе и усаживался за один и тот же столик в углу.

Официанты его уже знали и, не дожидаясь заказа, только завидев его, спешно несли ему темное пиво, заранее рассчитывая на щедрые чаевые, которые он рассеянно оставлял, подсовывая первую же попавшуюся купюру под пивной бокал.

Зазвонил телефон, от неожиданности он вздрогнул и, будто возвращаясь из небытия, взглянул на экран, на котором высветилось имя его жены: Ольга.

— Олег, ты скоро? — послышалось в телефонной трубке.

— Да! Я на Хмельницкого.

Он жил недалеко от этого кафе, на улице Чапаева. Кому пришло в голову назвать эту тихую киевскую улочку, так и не утратившую буржуазной ауры, именем боевого командира рабоче-крестьянской Красной армии — так и останется загадкой. Но сама по себе эта необдуманность со временем превратилась в историческую метку, которая, будто шрам, свидетельствовала о лихих годах пролетарской революции.

— Ты опять там?

— Да.

— Олег! Ну сколько можно?

«Сегодня 11 октября, — думал он. — ровно четыре месяца прошло с того самого дня — 11 июня, когда все началось».

Он не знал тогда о последствиях, о том, что произойдет позже, к чему приведет невинная попытка узнать и заглянуть в прошлое — заглянуть ровно на тысячу лет назад. Не знал, что эта попытка может, будто луч, вначале войти и затеряться где-то во мраке средневековья, а потом, неведомо от чего там отразившись, вернуться в настоящее и все круто тут изменить.

А тогда, 11 июня, в самом начале лета, в канун футбольного матча Украина — Швеция, когда все вдруг осознали: вот оно — то самое Евро, о котором много говорили, которого ждали, на которое надеялись и в тоже время не до конца верили в то, что сможем, получится, и оно у нас все же состоится. Именно в тот день две семейные пары — Игорь и Ирина, Олег и Ольга с сине-желтыми флажками в руках усаживались за единственный свободный столик в кафе «7 Пятниц».

Вспарывая винтами небо, над городом кружили вертолеты, врывалась десятками тысяч голосов фанзона на Крещатике, атмосфера накалялась — все были в ожидании начала матча.

— Что будем пить? — косясь на экран, спросил официант.

— А что вы посоветуете? — пропела Ира лучшим своим голосом.

— Темное! Мы сами его варим! У него насыщенный вкус хорошо прожаренного зерна, легкая кислинка и кофейное послевкусие.

— Ну что? — окинул Игорь взглядом сидящих за столом. — Всем темное?

— Да! — за всех ответила Ира.

Ольга и Олег с этой семейной парой познакомились на горнолыжном курорте в Австрии, где отмечали пятилетие своей свадьбы.

Познакомились и тут же подружились. Хотя, если разобраться, это была не совсем обычная дружба. Они могли не видеться и не общаться месяцами, а потом неожиданно раздавался телефонный звонок:

— У нас билеты в театр! Пойдете?!

Или же они сами могли предложить:

— Давайте съездим в такую-то страну!

Олег даже нашел определение: «Дружба по праздникам».

Действительно, путешествуя с давнишними друзьями, они стали замечать, что невольно везли вместе с ними ворох старых проблем и взаимных обязательств, которые зачастую мешали воспринимать новое и впервые увиденное.

Игорь и Ирина, видимо, чувствовали что-то похожее и отдавали предпочтение новой, ни к чему не обязывающей дружбе.

Вот и сегодня, когда раздался телефонный звонок, Олег и Ольга, не раздумывая, решили «болеть» за сборную Украины все вместе.

Глядя на эту четверку со стороны, было трудно определить, кто чей муж или жена.

Игорь — красивый, стройный, спортивного телосложения молодой человек, этакий «плейбой», которому и минуту было трудно усидеть на одном месте, никак не сочетался с Ириной, медлительной, с рассеянным взглядом, пребывающей в каких-то своих мечтах и грезах. Красота ее, по общепринятому мнению, была довольна сомнительной. Хотя не назвать ее миловидной также было нельзя.

Другая пара была им полной противоположностью.

Ольга, от природы имевшая все данные слыть красавицей, будто умышленно свою красоту прятала за плохо сидевшими на ней вещами — обувью, выбранной по принципу: «Лишь бы было удобно», и мешковатой неброской верхней одеждой.

Ее красивое лицо при полном отсутствии макияжа казалось незавершенным — на нем не хватало последнего штриха, который заменила маска — ее взгляд.

Она будто забывала снять ее после приема в поликлинике, где работала врачом-офтальмологом.

Олега — ее мужа, с которым они познакомились в том же лечебном учреждении, когда тот пришел к ней на осмотр, Ольга до сих пор по инерции воспринимала как своего пациента — заботилась о нем, наставляла его, оставаясь при этом не всегда довольной тем, что он не так усердно, как ей казалось, соблюдает режим и выполняет ее наставления.

Олега такое положение, видимо, устраивало. Неконфликтный, с мягким характером, оставаясь ведомым, он испытывал комфорт от— того, что основные судьбоносные решения принимал не он, а жена, и она же за все несла ответственность. Ему оставалось лишь по мере сил и возможностей воплощать заранее подстроенные под него пожелания и просьбы.

Хотя именно эти самые мягкотелость и неконфликтность зачастую мешали Олегу реализоваться в своей профессии архитектора. Ведь вместо того, чтобы отстоять проект, воплотить в жизнь свой творческий замысел, он шел на попятную и, потакая чужим вкусам, менял этот проект до неузнаваемости.

Работая в строительной фирме, специализирующейся на строительстве загородного жилья для власть имущих и толстосумов, он так и не раскрыл свой талант, который, безусловно, имел.

Напряжение нарастало, посетители кафе уставились на экран, где, переливаясь яркими огнями, сверкал новенький стадион, на газон которого двинулись игроки двух противоборствующих команд — Швеции и Украины.

— Какие красавцы! — воскликнула Ира.

— Кто? — не понял Игорь.

— Шведы, конечно!

— Ты, вообще, за кого болеешь? — удивилась Оля.

— Если честно, не знаю! Мне нравятся и те и другие!

— А для чего ты тогда флагом размахивала, лицо себе разрисовала?

— Так цвета же одинаковые — желтый и голубой! — указала Ира на экран телевизора.

— Ирка, ты так громко не говори о том, что болеешь не за наших. А то тебя здесь никто не поймет! — осадил ее Игорь.

— Да таких, как я — пол-Киева! — возразила она. — Видели, сколько девушек на Крещатике и Трухановом острове вьется вокруг шведских болельщиков?! А как красиво они маршем сегодня прошли по бульвару Леси Украинки?! Высокие, стройные, как на подбор! И все блондины! Настоящие викинги!

— В этом есть историческая подоплека, — произнес Олег. — Тысячу лет назад весь Киев был заполонен викингами. Княжеский двор, сам князь, его дружина — были теми самыми викингами.

— Да когда это было! — возразил Игорь. — Их давно уж и след простыл!

— А вот и нет! — не согласилась Ольга. — Они навсегда здесь остались!

— Это как? — удивился Игорь.

— Их гены растворились в нас! Жить бок о бок сотни лет! Представляешь, какое потомство они оставили!

— Конечно! — засмеялся Игорь. — Трахали тогда наших девок напропалую. Девчонки и сегодня вешаются им на шею! Но эти ребята никого после себя не оставят!

— Это почему же? — не поняла Ира.

— Секс стал безопасным! — засмеялся Игорь.

Игорь и Ирина были довольно странной парой. При первом знакомстве Игорь представился бизнесменом. Правда, чем он занимался, разобрать по его беспрестанно звонившему телефону было невозможно. Впрочем, никто и не пытался это делать, включая и Ирину, его жену, ведущую полубогемный образ жизни и пропадавшую на всевозможных артистических и литературных тусовках.

За ее плечами была консерватория, затем романо-германский факультет Киевского университета, но, как Ира сама выражалась, она никак не могла себя найти и пребывала в поиске.

Создали эту пару, соединив вместе, их мамы — близкие подруги.

Поэтому дети знали, что как только подрастут, тут же поженятся. Все так и получилось!

Прозвучал свисток арбитра, и матч начался. Посетители кафе прильнули к экрану.

Противоборство нарастало, и каждый острый момент у ворот гулом сотен тысяч слившихся воедино людских голосов взрывал город. В этих голосах слились воедино эмоции, где надежда мгновенно могла смениться разочарованием и наоборот.

Будто волны, одна за другой, они беспрестанно накатывали на ночной город.

И когда мяч влетел в наши ворота, город будто осекся и поперхнулся на мгновение наступившей тишиной. В этой тишине неожиданно и совершенно нелепо прозвучал голос Олега:

— А вы знаете, что шведская принцесса Ингигерд была женой Ярослава Мудрого?

— И что ты этим хочешь сказать? — возмутился Игорь. — Что им теперь позволено нас обыгрывать?

— Да нет! — замялся Олег. — Это я так, к слову — в продолжение разговора о том, что мы с ними тесно связаны…

— Я же говорила, что они милашки! — обрадовалась его словам Ира.

— Так, все! Не мешайте смотреть! — возмутился Игорь.

Он был прав, они чуть не пропустили, как ответный мяч влетел в ворота шведов.

Посетители кафе ликовали. Они чокались пивными бокалами с сидящими за соседними столиками совершенно чужими людьми, ставшими для них близкими и дорогими лишь потому, что те разделили с ними радость забитого мяча.

А когда влетел второй мяч в ворота соперника и судьба матча была окончательно решена, в кафе наступил момент братания. Незнакомые люди угощали друг друга пивом, радовались победе, а у некоторых на глазах даже выступили слезы.

В этом буйстве всеобщего ликования вдруг проявился и стал диссонировать с остальными одиноко сидящий человек, никак не разделявший радость победы большинства.

Первой его заметила Ира:

— Ой, смотрите! Шведский болельщик! — прошептала она, косясь на высокого блондина в желтой футболке, очень похожей на форму нашей сборной, но имевшей эмблему креста на груди вместо трезубца.

— Бедненький! Как он переживает! — улыбнулась Оля.

— Вам, я смотрю, не терпится его успокоить, — отозвался Игорь.

— Конечно! — воскликнула Ира. — Надо же быть милосердными к проигравшим! Посмотрите, он просто убит горем!

Все четверо посмотрели на шведского болельщика.

А он, казалось, ничего не замечал и был погружен в свои переживания.

— А давайте пригласим его к нам, за наш столик, — умоляюще пропела Ира. — Человек же в чужой стране, расстроен, переживает.

— А его сюда никто и не звал, — смерив шведа взглядом, произнес Игорь.

— А почему бы и нет?! — возразил Олег. — Угостим его пивом! Мы же победили!

«Именно с этого все и началось, — натягивая на плечи сползающий плед, подумал Олег. — Промолчи он тогда, ничего бы не случилось».

— Еще пива? — подскочил к нему официант. — Сегодня мы здесь последний день работаем, завтра летнюю площадку закрывают.

— Тогда еще бокал. За уходящее лето! — грустно произнес Олег — За то, что оно наконец закончилось…

Тогда незнакомец ничуть не удивился приглашению пересесть за их столик и не отказался от предложенного бокала пива.

— Олаф Йохансон! — протянул он каждому свою огромную ладонь.

Все четверо вслед за ним, касаясь его сильной руки, произнесли свои имена.

Как выяснилось, расстроен он был вовсе не проигрышем, да и в Киев прилетел не с целью смотреть футбол — это был, скорее, повод, которого никак не находилось, чтобы посетить Украину с частным визитом.

Да и гражданином Швеции Олаф не был. Швеция была родиной его матери. Сам же он родился и жил в Норвегии. Там же проживали все его родственники по линии отца.

Как оказалось, расстроен он был из-за того, что утром ему срочно предстояло улетать назад, в Норвегию.

Там что-то произошло на буровой вышке в Северном море, где он работал спасателем. Тут же, в Киеве, он не успел решить свои личные дела. Этим обстоятельством он и был расстроен.

Незнакомец был настолько легок в общении, настолько располагал к себе, что Олег не выдержал:

— Ира, спроси у него, может, мы ему чем-то поможем?

Ира переводила, и пока она это делала, стало заметно, как от каждого услышанного слова менялось лицо норвежца.

Вначале сползла, а вернее, медленно растаяла его улыбка, сменившаяся задумчивостью, озабоченностью и сомнением.

Он будто спрашивал себя: «Стоит ли заводить этот разговор?»

А затем, обращаясь уже ко всем, но на долю секунды дольше задержавшись взглядом на Олеге и тем самым будто ему делегируя свой посыл, Олаф произнес:

— Это частный вопрос. По сути, он касается только меня и моей семьи. Но для меня он очень важен, так как, вероятно, может приоткрыть тайну моего происхождения. Для этого я, собственно говоря, сюда и приехал. Но, увы! Вынужден завтра утром лететь назад в Норвегию.

Я тронут вашим участием! Даже не знаю, насколько удобно просить вас о помощи…И сможете ли вы мне помочь… Дело в том, что в старом доме своего прадеда я обнаружил странные предметы. История их появления в нашей семье неизвестна, но они, по преданию, имеют отношение к Киеву и всегда были нашей семейной реликвией.

Произнося эти слова, незнакомец достал из рюкзачка пластиковую коробку размером с небольшую книгу.

Вся компания замерла, глядя на нее.

Ольга — всегда осторожная и правильная, для которой малейшее отклонение от прямой вызывало мгновенный протест — незаметно, но очень красноречиво под столом наступила на ногу Олегу.

Но вместо того чтобы его одернуть, этот жест неожиданно возымел на Олега обратный эффект, он придал ему решительности:

— И что в этой коробке? — волнуясь, спросил он.

Незнакомец окинул всех взглядом, будто в последний раз проверяя правильность принятого им решения, а затем неспешно открыл крышку.

То, что они увидели, поначалу их разочаровало — пожелтевший с рваными отверстиями клочок пергамента с еле заметными старославянскими письменами и крошечная монетка с неровными грубо отчеканенными краями.

Все четверо невольно переглянулись: «И это все?!»

Олаф, будто оправдываясь за то, что отнял понапрасну у них столько времени, стал очень быстро что-то говорить. Ира не успевала переводить и только утвердительно кивала ему головой.

Из льющихся потоком английских слов многие были знакомы, ведь недаром все они столько лет учили этот язык в школе и институте. Но вот соединить их вместе, а тем более выразить свою мысль, возможно, из-за плохого преподавания, а скорее всего — из-за собственной лени ни у кого из их компании никак не получалось. Зато это блестяще делала Ира, окончившая с красным дипломом романо-германский факультет Киевского университета. В чужой речи неожиданно всплыло знакомое слово — «София», а затем повторилось еще несколько раз.

Наконец норвежец замолчал. Ирина также молчала, сосредоточенно думая, с чего бы ей начать перевод.

Затем она махнула рукой:

— Все подряд переводить не буду. Перескажу только смысл.

Короче, он утверждает, что на одной из стен в соборе Софии Киевской есть полный текст того, что частично сохранилось на этом свитке. Возможно, эта надпись позволит объяснить, как эти предметы оказались в Норвегии в их семье.

Монетка лежала вместе с пергаментом, поэтому он ее прихватил в надежде, что и она, возможно, пригодится.

Короче, он не настаивает, но если мы беремся ему помочь, он будет очень рад. И самое главное! Он приглашает всех нас к себе в гости в Норвегию!

Но при этом убедительно просит не потерять эти вещи, — указала Ира на пластиковую коробку.

— Ну, так что?! — закончила она. — Едем в Норвегию?!!

— Ну а если мы ничего не узнаем? — с неуверенностью спросил Олег. — Как он к этому отнесется?

— А никак! — выпалила Ира. — Отрицательный результат — это же тоже результат! Он так и сказал, что все понимает и особо ни на что не надеется. Ведь столько лет прошло! Главное, как он считает, надо проверить, есть ли там какие-нибудь записи! А если есть, то что там написано?

— Мне это нравится! — воскликнул Игорь. — И тут же поинтересовался:

— А рыбалку он нам устроит? Представляете, рыбалка в Атлантическом океане!

— Там не океан, а море, — поправил его Олег. — Причем не одно: Баренцево, Норвежское и Северное.

— Да какая разница! — с раздражением произнес Игорь. — Главное, нам самим следует определиться — связываемся мы с этим или нет?!

— Я думаю, не стоит! — категорично заявила Ольга. — Все это смахивает на авантюру! — Может, он просто хочет использовать нас как перевозчиков контрабанды? Ведь наверняка это антиквариат! — указала она на коробку. А вы подумали, как с этим будете пересекать границу?

— Да он с этими вещами спокойно сюда прилетел, — возразил ей Олег.

— И ты в это веришь?!

— Конечно!

— Это почему же?

— У него вид порядочного человека!

— И ты считаешь, что этого достаточно?! — возмутилась Ольга.

— А давайте проголосуем! — неожиданно предложил Олег. — Кто за то, чтобы ехать в Норвегию?

Все трое, кроме Ольги, подняли руки.

Новый знакомый, молча наблюдавший за происходящим, неожиданно спросил:

— Any problems?

— No!!! — дружно ответили они.

— Thank you very much! — произнес он и протянул Олегу коробку.

Олег вспомнил, с каким трепетом он взял ее тогда. радовался тому, что незнакомец что-то в нем разглядел, поверил в него и доверил свои ценности.

Зато оставшиеся трое только улыбнулись, поражаясь наивности иностранца, доверившего свои вещи тому, кто постоянно что-то терял.

Наконец стали прощаться. Норвежец от предложения проводить его к гостинице категорически отказался. Это также вызвало подозрение у Ольги. Но, ничего не сказав, она молча наблюдала, как все стали обмениваться с норвежцем своими E-mail и телефонными номерами.

Когда Олаф ушел, Игорь, потирая руки, сказал:

— Давайте распределим обязанности. Я готов взяться за подготовку поездки. рассчитаю маршрут, забронирую гостиницу. Ехать предлагаю машинами. Там потрясающе красивые дороги, тоннели, серпантины. Есть знаменитая «дорога троллей» с крутыми поворотами и проездом над водопадом! Ирка может заняться визами.

А Оля…

— Меня в это не впутывайте, — категорично заявила она. — Во-первых, я работаю с утра до вечера, а во-вторых, влазить в историю, а тем более в средневековую, не собираюсь — мне крови и страданий хватает у себя в больнице.

— Хорошо, — пошел на попятную Игорь, — справимся сами. Самое простое — улыбаясь, указал он на коробку, — предлагаю поручить Олегу. Он историей увлекается, знает даже, как жену Ярослава звали. Согласны?!

Олег хотел было отреагировать на эту колкость, но ему неожиданно помешала Ира:

— А можно мне присоединиться к Олегу? — промурлыкала она. — Меня также интересует история.

— Ну, если только сам Олег не против!

— Конечно! — горячо поддержал ее Олег.

Они ликовали. Даже Ольга, оттаяв, радовалась с остальными.

Факт поездки неожиданно оттеснил первопричину ее возможности.

Дело в том, что до этого они не раз обсуждали путешествие в Скандинавию. Просматривали различные предложения туристических фирм, но всегда им что-то мешало. А тут неожиданное предложение!

Они были счастливы! Победа сборной, поездка в Норвегию! Олег, разделяя радость с друзьями, думал сейчас о другом. Ему не терпелось как можно скорее прийти домой, открыть коробку и рассмотреть ее содержимое.

А город в ту ночь и не думал засыпать — разрывая в клочья ночную июньскую тишину, он неистово гремел в барабаны.

Олег сделал последний глоток, и мертвый лист каштана, будто счет, упал к его рукам. «Никогда сюда не приду! — подумал он. — Завтра уберут столы, и все станет историей — историей, которую буду знать только я».

В ту ночь он так и не уснул. Сначала ждал, пока угомонится Ольга, которая слишком долго, как ему казалось, готовилась ко сну. Вначале она приняла душ, затем, что-то мурлыча себе под нос, сушила и укладывала волосы. А потом неспешно и самозабвенно, пристально вглядываясь в свое отражение в зеркале, кончиками пальцев стала наносить «Детский» крем под глаза.

Наконец, закончив вечерний туалет, спросила:

— Ты идешь?

— Что-то не хочется, — соврал ей Олег.

Спать ему действительно не хотелось, и причиной тому была та самая пластиковая коробка, мыслями о которой заполнена сейчас его голова.

Как только из спальни послышалось ровное дыхание, Олег, сгорая от нетерпения, открыл крышку.

Тускло блеснув, звякнула и покатилась монета. Будто изношенное колесо, совершив два неполных круга, она неожиданно споткнулась и неуклюже лицевой стороной упала на поверхность стола. В свете настольной лампы отчетливо проступил подчеркнутый тенью рельефный трезубец, срединный зубец которого был закруглен и увенчан крошечным крестом.

Вокруг трезубца, замыкаясь кольцом, проступали буквы старославянской кириллицы. Прочитать словосочетание не составило труда:

Крошечные узоры по краям монеты, будто маковые зернышки, рассыпанные в ряд, составляли две окружности, в промежутке которых, образуя крест, выступали четыре буквы:  —

АМИНЬ

Все это так было похоже на шрифт Брайля, что Олег невольно прикрыл веки и кончиками своих пальцев, едва касаясь, осторожно провел по выступающим поверхностям монеты.

На мгновение он почувствовал, как едва видимые валики на его коже, индивидуальные и неповторимые — у каждого свои, словно бороздки и выемки на ключе, пытаются найти подобные на реверсе монеты и силятся вскрыть тайны, в ней находящиеся.

«Наверное, так и надо относиться к древности, чтобы понять ее — надо попытаться проникнуть вглубь, слиться с ней? — подумал он, но потом себя же осадил. — Только без лишнего пафоса! Без той тошнотворной сладости, с какой на каналах «Культура» или ему подобных пытаются говорить об отечественной культуре так называемые профессионалы.

На обратной стороне изображен был воин с копьем и щитом, со смиренно опущенными ниц очами и сияющим нимбом над головой.

«Св. Георгий» начертано было вокруг.

«Без сомнения, эта монета — сребреник Ярослава Мудрого. Вот только как она попала в Норвегию?! разгадка, вероятно, хранится в этом пергаменте», — извлекая пожелтевший лоскут размером чуть меньше формата А4, решил Олег.

Он впервые держал в руках пергамент. Сколько раз видел в музеях старинные фолианты, но самому прикоснуться к нему никогда прежде не доводилось. О том, что это хорошо выделанная козья или овечья шкура, а не бумага, догадаться было сложно, единственным отличием служила гладкая и шелковистая поверхность.

Осторожно, едва касаясь, Олег провел рукой по фолианту, а затем внимательно осмотрел края отверстий. Он силился понять — это изначальный дефект кожи или же дыры появились тут позже.

Хотя и так было ясно: рваные края пергамента, на которых будто запнулись обломки слов, рвали смысл написанного и не давали возможности его прочитать. Появились они, конечно же, после нанесения текста.

К тому же прослеживалась явная закономерность — все четыре отверстия были одинаковыми, располагались по длине листа и находились на равных расстояниях одно от другого.

Олег осторожно свернул листок в трубку — и эти отверстия, наложившись, сошлись.

И тогда его осенило! Да это же свиток! Скорее всего, он был свернут в трубку и, вероятно, какой-нибудь остроконечный предмет прошел через него насквозь! Причем по форме отверстия напоминали след наконечника копья.

«Но если это так, — предположил Олег, — то бурые пятна по краям — вовсе не чернила, а кровь, впитавшаяся в пергамент!»

Он невольно разжал руки, и свиток, планируя, упал на поверхность стола. Пронзительная синева тут же проступила на нем. Олег невольно оглянулся, пытаясь найти источник этой синевы.

И тут до него дошло: да это же рассвет! Ночи в июне короткие. Вытесняя желтый искусственный свет, ставший вдруг болезненным и бледным, в комнату сквозь не зашторенные окна бесцеремонно врывался и выгонял остатки ночи новый июньский летний день.

Вот только буквы да пятна крови в этом свете, как показалось Олегу, почернели, проступили отчетливей и ярче и воспринимались уже не абстрактным текстом, а пусть и далекими, но мыслями, тревогами и переживаниями конкретных людей.

Крупными, характерными для старославянского алфавита — строгими, будто частокол, согласными и пухлыми, округлыми, как подошедшее и выпирающее тесто из кадки, гласными и был написан этот текст.

Чернила, несмотря на древность, не выгорели, не потеряли контрастности, а напротив, будто татуаж, пропитав кожу, слились с ней навсегда.

C этой фразы, обращенной к Господу, с зависшей на века мольбой начинались слова на пергаменте. Далее следовало слово

а за ним ни на что не похожие знаки. Потом одинокая старославянская «С» — все то, что осталось от слова, утонувшего в дыре от копья. Затем —

— и вновь закорючки, а за ними:

Сразу же под этой надписью слева от отверстия отчетливо просматривался фрагмент головы. Она была тщательно прорисована и очень похожа на змеиную.

И наконец в самом низу:

«Итак, что мы имеем?» — стал рассуждать Олег, краем глаза наблюдая за тем, как проникший с улицы свет, будто дворовый пес, бегает по строкам свитка и обнюхивает древние письмена и пятна крови.

«Происхождение вещей, — предположил он, — наверняка древнерусское. Вот только как они оказались в Скандинавии? Если монету рассматривать, как некую привязку ко времени, то это могло произойти в ХІ веке, — подумал Олег, — во время княжения Ярослава. Ведь на монете изображен он сам!»

Многое смог бы прояснить манускрипт! А пока, кроме фразы «ГОСПОДИ ПОМОГИ РАБУ СВОЕМУ ИВАНОВИ» ничего понять было нельзя.

Очень странной казалась теперь Олегу просьба норвежца отыскать эти же надписи, носившие наверняка частный характер, в соборе Святой Софии. Зато имя писавшего ему стало известно — им был некий Иван.

«А что, если разгадка кроется в тех самых непонятных закорючках? — подумал Олег. — Или же она в рисунке, от которого остался только фрагмент?»

В этой цепочке загадок самой простой в понимании оставалась монета. Она служила ключом времени и могла открыть и позволить понять первопричину появления этих вещей в Норвегии.

«С нее и надо начинать!» — решил Олег.

К тому же он вспомнил, что в киевском историческом музее видел однажды представленные там монеты чуть ли не всех стран и эпох.

— Ты что, спать не ложился?! — удивилась Ольга.

Олег не услышал ее шагов и от неожиданности вздрогнул.

— И охота тебе в этом копаться? — указала она на монету и пергамент. — руки только не забудь помыть! А то еще какую-нибудь средневековую заразу в дом занесешь!

В субботу раздался звонок. Звонила Ира:

— Ну и как?

— Что как? — не понял Олег.

— Как идет расследование?

— А, ты об этом! А я думал, о вчерашнем проигрыше нашей сборной французам. Пока никак! Сегодня вот хочу сходить в исторический музей.

— С Ольгой?

— Нет, сам. Она на дежурстве. Да если бы и была дома, все равно бы не пошла. Ты же слышала, как она сказала, что не хочет копаться в истории!

— А меня возьмешь с собой?

— Ты серьезно?

— Конечно!

— Тогда встретимся у музея!

Олег прождал целый час, но ее все не было.

Наконец из-под вековой липы, из-под ее раскидистых ветвей, преграждавших путь к некогда стоявшим здесь княжеским теремам, показалась Ира.

Она неспешно шествовала по выщербленным дорожкам в туфлях на огромных каблуках.

— Ты других не нашла? — указал Олег на ее ноги.

— А что, эти туфли тебе разве не нравятся? — искренне удивилась Ира.

— При чем здесь нравятся или не нравятся? Я тебя уже целый час жду!

— Ну, не сердись! — пропела она. — Я же пришла!

Своей необычной логикой она многих ставила в тупик.

Вот и Олег от неожиданности растерял все приготовленные для нее слова и только подумал: «Выходит, что она могла и не прийти? Вот что с нее возьмешь?!»

А Ира, будто ничего и не произошло, бодро шагала вперед, и только заметив родноверов, кругом обступивших древнее капище, приостановилась и промурлыкала:

— Ой, Олежек! А это что за люди такие?!

— Язычники! Пойдем скорее! Я хочу еще в Софиевский собор сегодня успеть.

За массивными стеклами, ярко подсвеченные, выстроились монеты чуть ли не всех стран и народов.

Но Олега интересовали только монеты Киевской руси.

Их здесь оказалось немного — несколько сребреников Владимира, его же золотник, один сребреник Святополка с двузубцем и все! Сребреника Ярослава среди них не было.

— А почему здесь нет монет Ярослава Мудрого? — обратился Олег к смотрительнице — тучной даме, сидевшей в углу на стуле и, как показалось ему, спавшей с открытыми глазами.

Она встрепенулась, сделала кислое и недовольное лицо и наконец ответила:

— А я откуда знаю! Наше дело маленькое, спросите у научных сотрудников.

Обегав все этажи и взрывая при этом каблуками Ирины застойную тишину музея, они наконец нашли ту самую заветную дверь с табличкой «Служебное помещение».

Постучав, но так и не дождавшись ответа, Олег осторожно приоткрыл дверь. В глубине комнаты, сплошь заставленной высокими мрачными шкафами и такими же столами, сидела, гармонично сливаясь с пространством, та самая научная сотрудница, к которой их и направляли. Не скрывая своей неприязни, она исподлобья взглянула на них, затем смерила взглядом Иру:

— Вы по какому вопросу?!

Та же, близоруко щурясь, будто ища на собеседнице инвентарный номер, в свою очередь пропела:

— Мы хотели бы узнать, почему в коллекции музея нет монеты Ярослава Мудрого.

Научная сотрудница вновь смерила Ирину взглядом и, давая ей ясно понять, что она до глубины души поражена ее столь вопиющим невежеством, холодно произнесла:

— Монет Ярослава Мудрого, или так называемых сребреников, в мире всего семь. Две из них находятся в Эрмитаже, по одной в Берлинском музее, в музее викингов в Швеции на острове Готланд и Историческом музее Эстонии. Оставшиеся две осели в частных коллекциях. Надеюсь, теперь вам понятна их ценность и почему они отсутствуют в нашем музее?

— А эта?! — выхватила Ира из рук Олега монету.

Надменная улыбка мгновенно сошла с лица научной сотрудницы:

— Где вы это взяли?! — оторопела она.

— А мы не скажем, — игриво пропела Ирина. — А она настоящая?

— Возможно, — не отрывая глаз от монеты, — медленно произнесла музейная дама.

— А вы бы не могли рассмотреть ее внимательней? — протянул Олег ей сребреник.

Осторожно, едва касаясь, работник музея взяла монетку и вначале через лупу, а затем в микроскоп стала внимательно ее рассматривать.

Олегу показалось, что прошла вечность.

— На мой взгляд, это монета подлинная, — медленно произнесла она. — Такие монеты отчеканены были в Новгороде в 1015 году, причем самим Ярославом, когда тот отказался платить налог отцу — князю Владимиру.

Ира не могла скрыть своей радости:

— Вот это да! — воскликнула она. — И что, она действительно такая древняя?!

Олег хотел было показать сотруднице музея и манускрипт, но удержался:

— Спасибо, — растерянно произнес он, а заметив бейдж на ее форменной одежде — темно-синем, не по размеру накинутом халате, добавил: — Мария Владимировна.

Та в ответ кивнула и, вопросительно посмотрев на них, поинтересовалась:

— Так откуда у вас все-таки эта монета?

— Знаете, — замялся Олег, — к сожалению, я не могу назвать вам имя владельца.

Когда они с Ирой спускались по лестнице, им показалось, что все работники музея уже в курсе произошедшего.

И они не ошиблись, у самого выхода путь им преградил незнакомец:

— Продаете?

— Что? — не понял Олег.

— Да вы не переживайте, — как можно доверительней произнес незнакомец. — Деньги я дам наперед.

— И сколько? — вмешалась Ира.

— Пятнадцать!

— Чего? — не поняла она.

— Вы имеете в виду — долларов или евро? — спросил незнакомец и тут же ответил:

— Конечно, евро!

— А пятнадцать? Это что? Тысяч?! — сделала круглые глаза Ира.

Незнакомец смерил ее взглядом, наверняка уже жалея, что поспешил назвать эту цену.

— Мы ничего не продаем! — отрезал Олег и, обращаясь к Ире, добавил:

— Пойдем скорее, нас ждут!

— Кто?! — уперлась Ирина.

— Пойдем, по дороге все объясню!

Он уже жалел, что взял ее с собой. — Не хватало еще нарваться на неприятности!

Не оглядываясь, они устремились к собору Святой Софии, а незнакомец постоял и медленно пошел вслед за ними.

Недавно отреставрированный, лубочно разукрашенный Андреевский спуск был сплошь заставлен сувенирными лотками. Торговцы в ожидании Евро запаслись товаром и разочарованно теперь взирали на одиноких фанатов, которые никак не спешили расставаться со своими деньгами — разменивать их на пестрый никому не нужный ширпотреб. Зато они охотно покупали пиво и пили его в безумных количествах.

Кассир — тощая дама в очках с толстыми линзами, не обращая внимания на Олега и Иру, увлеченно беседовала с кем-то по телефону. Из ее обрывочных фраз им стало понятно, что она пытается объяснить находящемуся где-то далеко, в виртуальном пространстве, как следует правильно вязать шерстяную кофточку.

Наконец Олег не выдержал:

— Будьте добры, два билета!

С трудом отрываясь от трубки, кассир в свою очередь поинтересовалась:

— На территорию или в собор?

— И туда и туда, — удивился Олег.

— За два билета сто шесть гривен, — сказала она и уже в трубку, видимо, услышав оттуда удивленный возглас, добавила: — Это я не тебе!

Ира, молчавшая до этого, неожиданно поинтересовалась:

— А в соборе на стенах есть какие-нибудь надписи?

— Конечно, — удивилась ее вопросу кассир, — граффити!

— Как?! — не поверила ей Ира. — Его, что, тоже расписали?!

— А почему вас это так удивляет? — глянула сквозь толстые стекла на нее кассир.

— Ну, не знаю! — растерянно пробормотала Ира. — Его, что, никто не охраняет от вандалов?!

— Да этим надписям тысяча лет! — швырнув трубку на место, возмутилась кассир.

— А можно их посмотреть? — вмешался в разговор Олег.

— Граффити Софии — это отдельная экскурсия. Ее заранее заказывают, и стоит она шестьдесят гривен, — уже смиренно произнесла кассир.

— А можно сегодня на нее попасть? — протягивая сто гривен, поинтересовался Олег.

— Оставьте номер своего телефона, можете осматривать пока собор, а я что-нибудь придумаю.

Как только Олег зашел на территорию собора, ему неожиданно показалось, что он увидел того самого незнакомца, который недавно интересовался у них монетой Ярослава Мудрого.

Его тень промелькнула и скрылась за стволом векового ясеня.

Однако Олег отбросил эту мысль: «Показалось, наверное!» — но на всякий случай он проверил наличие коробки.

Людей в соборе было немного, и Ира с Олегом присоединились к уже начавшейся экскурсии.

— Храм Святой Софии — «Премудрости Божьей» — древнейший собор на руси, — вещала экскурсовод. — Он внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. И хотя в прошлом — 2011 году на государственном уровне праздновалось его тысячелетие, до сих пор среди ученых-историков нет единого мнения, когда он был все-таки заложен — в 1011 году Владимиром Великим или же в 1037-м его сыном — Ярославом Мудрым.

Первоначально Софийский собор представлял собой пятинефный крестокупольный храм с 13-ю главами, где главная и самая большая символизировала Христа, а остальные двенадцать — его учеников. Центральный неф и трансепт значительно шире боковых нефов и образуют в центре четкий крест. Нефы собора заканчивались в его восточной части пятью алтарными апсидами.

— Олег! Что она такое говорит? — возмутилась Ира. — Нефы? Апсиды? Трансепт? Ты думаешь, все они, — указала она на озиравшихся по сторонам людей, — знают, что это такое? Или я здесь одна такая дура?

— Ира, успокойся, — прошептал Олег, — это специальные термины. Их необязательно знать всем. Слово «неф» означает «корабль». Видишь эти вытянутые в длину помещения? В этом соборе их целых пять.

Заканчиваются они полукруглыми выступами в алтарной части собора. Выступ — это и есть «апсида», только на латыни. Они должны находиться обязательно в восточной части здания.

А «трансепт» — это поперечина креста! Тот же неф, но пересекающий пространство храма! Понятно?

— Спасибо! — поблагодарила его Ира.

— Молодой человек! — заметив, что вся группа слушает не ее, а Олега, возмутилась экскурсовод, — вы всем мешаете!

— Извините! — растерялся Олег. — Больше не буду!

— Собор был построен по византийским технологиям из чередующихся слоев камня — крупных кусков гранита и розового кварцита, а также плинфы, — продолжала экскурсовод.

— Что такое плинфа? — дернув Олега за рукав, прошептала Ира.

— «Кирпич» на греческом! — шепотом ответил Олег. — Только он плоский и широкий!

— Она что, не может нормально говорить? — опять стала возмущаться Ира.

— Ирка! Успокойся, а то нас отсюда выведут!

Экскурсовод вновь на них посмотрела, но, ничего так и не сказав, продолжила:

— В стены собора для лучшей акустики были вмурованы особые кувшины — голосники. Внутри храм богато украшен, и это единственный в мире собор, который сохранил до наших дней наиболее полный комплекс подлинных мозаик и фресок первой половины ХІ века. На стенах Софии 260 квадратных метров мозаик и 3000 квадратных метров фресок. Это настоящие шедевры мирового искусства! Мозаики поражают яркостью и богатством палитры, насчитывающей 177 цветов и оттенков! Лейтмотивом в палитре выступают синие и пурпурные цвета. Они прекрасно гармонируют с золотым фоном композиций и придают им неземное, божественное свечение. Этот эффект возникает из-за вибрации света, струящего из-под купола собора и отраженного от неровной шероховатой поверхности смальты — стекловидной массы, из которой изготовлена сама мозаика.

— Правда, красиво! — глядя на фигуру в центре Богоматери Оран-ты, или Богоматери Молящейся, прошептала Ира.

В ореоле золотого сияния, усиленного вогнутой поверхностью апсиды, всех входящих в собор встречала шестиметровая Дева Мария.

Взгляд ее был умиротворенным и спокойным — ни одного оттенка эмоций, лишь легкая задумчивость. Но задумчивость не такая, при которой мысль зависает, заставляя глубоко погрузиться в себя, а напротив, рефлексирующая и отраженно-направленная — всепонимающая и излучающая Премудрость Божью. Принимающая абсолютно всех пришедших в этот Храм такими, какие они есть, — без осуждения, понукания и порицания.

Ее руки были подняты к небу, к вознесшемуся над куполом Христу, но при взгляде на них возникало ощущение, будто она распростерла свои объятья над всеми и была в состоянии обнять и защитить каждого, переступившего этот порог. Она будто умышленно не делала различия между Богом и теми, кто сюда пришел, — все они были ее детьми.

Этот эффект «обволакивания», вероятно, возникал из-за вогнутой поверхности мозаичной апсиды. В жесте поднятых рук читалось одновременно благословение, всепрощение и при этом личная незащищенность и ранимость Богоматери. Сила материнской любви и слабость любящей женщины соединились в ней.

А экскурсовод тем временем вещала:

— Обратите внимание на эту фреску, на ней изображена княжеская семья. Правда, и здесь мнения ученых-историков разделились — одни считают, что это семья Ярослава Мудрого, а другие — что Владимира Великого.

Фреска была сильно повреждена при перестройке собора в ХVII-XVIII веках, когда поверх основного наложили масляный слой краски и тем самым исказили лица и фигуры прежде изображенных здесь людей. В 1955 году после проведенной реставрации удалили масляный слой. Проступил изначальный рисунок, но как оказалось, он был сильно поврежден, так как перед нанесением масляного слоя краски горе-реставратор XVIII века затирал его пемзой.

На южной стене вы видите женский групповой портрет. По одной из версий, на нем изображены жена и дочери Ярослава Мудрого.

Первой, со свечой в руках, нарисована жена Ярослава — шведская принцесса Ингигерд, нареченная в крещении Ириной.

— Это та, о которой ты говорил в кафе «7 Пятниц»? — дернув Олега за рукав, прошептала Ира.

— Да!

— А почему ты не сказал, что ее тоже звали Ириной?

— И что бы это изменило?

— Ну просто мне было бы приятно! — прошептала она. — Мы ведь с ней тезки!

Олег лишь пожал плечами.

— Сразу же за ней, также со свечой, — продолжала экскурсовод, — изображена их старшая дочь — Анастасия, которая, выйдя замуж за венгерского герцога Андроша, станет впоследствии королевой Венгрии. Далее — их средняя дочь — Елисавета, Эллисив или Элисабет.

Она станет женой короля Норвегии — Харальда Смелого.

И, наконец, их младшая дочь — Анна — в будущем королева Франции и жена Генриха I.

— Вот это да! — не смогла удержаться Ира. — И везет же некоторым!

Экскурсовод уничижительно глянула на нее:

— Вы думаете, что им было легко? У каждой из них была непростая судьба!

— Ну как у королевы может быть простая судьба! — парировала Ира. — Ведь она королева!

Олег вмешался в этот диалог:

— Простите, — обратился он к экскурсоводу, — я не могу понять! Если утверждать, что этот собор построил Ярослав Мудрый — заложил в 1017, а освятил в 1037 году, то дочерям Ярослава, изображенным здесь, должно быть: старшей Анастасии — максимум 14 лет, Елисавете — 12, а Анне — всего год.

А тут — взрослые люди?!

Если же следовать другой версии, по которой этот собор построил Владимир, то кто тогда из сыновей Владимира мог быть здесь изображен? Ведь в его семье назрел конфликт. Сыновья не доверяли друг другу, Святополка — своего старшего сына, который по старшинству должен был править в Киеве, Владимир посадил в темницу, а против Ярослава — новгородского князя хотел даже идти с войной.

Экскурсовод вопросительно на него посмотрела: «И найдется же всегда такой умник! — с возмущением подумала она. — Кажется, ну если что-то когда-нибудь и услышал, то ходи по собору молча! Зачем к группе пристраиваться?

Эрудицией своей решил блеснуть?!»

Киевский князь Владимир Красное Солнышко занемог.

Проснулся он к тому же не в духе. Опять снилась рогнеда — покойница, его жена.

Пятнадцать лет, как померла, а все мучила — приходила чуть ли не каждую ночь. А сегодня так и вообще — со снегом.

Стояла молча и смотрела. Снег падал на ее голову и не таял.

«Видать, зовет к себе» — подумал он.

Лег спать накануне одетым, даже сапоги сафьяновые не снял, лишь шкуру медвежью на себя набросил. Весь вчерашний вечер промучился от боли, будто кто железяку раскаленную с наковальни ко чреву приложил.

И во рту пакостно, словно жабу горькую разжевал.

«Пива ковш неси!» — окликнул он служку.

Но тот, опустив ниц очи, тихо молвил:

— Не вели гневаться, княже, Анастас Корсунянин — ваш духовник — не велел пива варить. Они глаголют — пост ныне Апостольский — Петра да Павла.

— А чтоб ему… — в сердцах выругался Владимир. — Неси тогда киселю овсяного да яблок моченых! А еще кликни мне лечьца Фому, нехай зелье несет, то, что раньше варил!

«Как так трапилось? — думал Владимир. — Ведь все рассчитал, примерил, а, кажись, сам и угодил в ту западню. Ох уж и бестия этот корсунский грек Анастас! Взял же его из грязи, а теперь гляди — командует мной: «Пива нельзя!» И обидней всего — правда на его стороне! Крещение ведь принял, русь окрестил — теперь вот и пост соблюдай! А ведь как, окаянные, они красиво поначалу глаголили, эти послы византийские: «Богу — Богово, кесарю — кесарево». Мол, вся душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящиеся власти противятся Божьему установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. На деле же, как оказалось, он — тот, кто должен править здесь, на этой земле от имени Бога, сам попал в зависимость от церковников. И теперь те объясняют ему, что и как следует делать, а чего возбрани Боже.

У него опять потянуло в боку. Обхватив живот руками, Владимир подошел к окну.

Днепр отсюда был виден как на ладони, а за его излучиной — далекий Черторой, непроходимые леса и болота на севере и степь за перелесками на юге.

Любил он бывать в Берестове, что под Киевом стоял. Подолгу задерживался тут. А когда померла жена его законная — Анна, царевна Цареградская, с которой обвенчан он был, и вовсе сюда перебрался. Велел соорудить тут каменные княжеские палаты о двух этажах да поменьше для челяди.

Тут и послов принимал, отсюда и русью правил.

В Киеве редко стал бывать и то лишь поглядеть, как Святую Софию строят, да в Десятинную церковь заглянуть. Когда заходил туда, стоял подолгу у своего пустого саркофага, все поглаживал белый мрамор да дивился, как ладно его греки справили, какие чудные заморские цветы да листья повырезывали на нем. Потом подходил к соседнему, где покоилась Анна, жена его — Багрянорожденная принцесса Византийская. Вспоминал все ее — смиренную и молящуюся. Ей и пообещал он завершить дело, ею начатое, — собор Софии Киевской достроить.

Вот только краше, чем она задумала. Такой и в Византии ныне не сыщешь — под стать лишь Софии Цареградской — ее красоте и величию.

«Видать, сегодня день будет жаркий», — решил князь, глядя на красно солнышко, которое уже высоко стояло над Днепром.

На берегу огромной реки теснились ладьи. Одни из них прибыли из Византии, оливковым маслом, вином да тканями груженные. Другие — под бело-красными полосатыми шерстяными парусами — с севера.

С острова Готланд, который родиной деда его Игоря был.

Это дружина его — викинги славные. Носы боевых кораблей венчали грозные змеиные головы. раскрыв пасти и изогнув шеи, высунувшись из воды, они мерно покачивались на днепровских волнах, будто живые. Высокие борта ладей прикрывали щиты. До тридцати весел бывало на них.

«Да и пиво на них всегда водилось! — сглотнув слюну горькую, подумал Владимир. — Брали его вместо воды. Та ведь стухнуть могла, а пиво никогда. Да и веселей с ним!»

Он вдруг вспомнил, как всегда говаривал: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиной добуду серебро и золото, как дед мой и отец мой с дружиною доискались золота и серебра».

С десяти лет от роду Владимир стал княжить!

Святослав, отец его, никогда дома-то не бывал — все в походах. Совсем малых сыновей своих Олега, Ярополка да и его самого оставлял он под присмотром матери своей, а их бабки — княгини Ольги.

И как только, бывало, уйдет Святослав с дружиной из Киева, тут же печенеги обступят город.

Подойдут к Днепру, к его противоположному берегу, и всю ночь жгут там костры.

Куда ни глянешь — все в огнях. Страх так на них нагоняли.

А они все не спят — мечи наготове и кровь кипит. Да что с них возьмешь — дети еще.

Под бабкины рассказы о севере, о море синем, о родине ее варяжской и не заметишь, как заснешь сладко. А однажды ночью печенеги и вовсе осмелели — вплотную подошли к городским стенам. И если б не воевода Претич — бывалый викинг, прибывший из Чернигова им на выручку, одному богу известно, чем бы все закончилось!

«А может, жизнь так криво сложилась, — думал Владимир, — что кровь во мне течет гремучая?!»

По отцу Святославу — норманнская, кровь викингов, варягов заморских. А по матери Малуше — Ольгиной ключнице — славянская, древлянская. И хотя его мать Малуша и была дочкой князя древлянского Мала из Искоростеня, после убийства ее отца забрала княгиня Ольга его детей Добрыню и Малушу к себе в полон да сделала их рабами своими. А как подросла девчушка, произвела ее Ольга в ключницы, стала тогда Малуша прислуживать в княжеском тереме.

Тогда-то и обесчестил да обрюхатил ее Святослав. От него и родила она Владимира — сына своего единственного.

И хотя бабка приняла его как родного и различия между детьми не делала, Владимир частенько слышал шепот за своей спиной: «Гляньте, сын рабыничин пошел».

Так получилось, что он так и не стал до конца своим у варягов, а тем паче у тех, местных народов — полян и древлян, что проживали тут издревле и которых покорили да подломили под себя викинги.

Доводилось слышать ему сызмальства, сидя у костра среди викингов — воинов славных, приплывших сюда на ладьях с севера, о боге их грозном огня, грома и молнии — Торе.

Смотрел он тогда, как языки пламени пляшут на их доспехах ладных, железных секирах и мечах стальных, и начинало казаться ему, будто это сам бог Тор спустился сейчас с неба, чтобы силу свою им передать. И так ему хотелось быть среди них!

А когда засыпал, шептала ему матушка Малуша на ухо иные слова — о боге Хорсе — боге солнца; Дажьбоге — боге плодородия, дождя и солнечного света; Велесе — боге пастухов, поэтов и сказателей. А он все старался ее не слушать, думал о другом.

Но загадка в том есть — слова матери, как те зерна, прорастают да всходы дают!

И когда стал он князем киевским, то надумал объединить тех и других — варягов с севера да местных — древлян и полян. И заставил он их всех верить в одного бога — славянского Перуна — бога молнии, огня и грома.

Правда, ничего из этого так и не вышло! А самое главное — каждый продолжал хоронить по-своему. Викинги — погибшего вместе с его доспехами да конем, а бывало, и вместе с женой клали в ладью да насыпали высокий курган. А местные по-прежнему, как деды их делали — хоронили с домашней утварью да со съестными припасами, зерном да хлебами.

Вспомнил тут Владимир, как еще отроком пришлось ему в тризне впервые участвовать. Тогда в бою с печенегами погиб славный воевода Асмунд.

Был он боевым товарищем отца его — князя Святослава Игоревича.

Не раз, когда тот еще жив был, ходил он с ним в походы то в Византию, то в Болгарию, а то сражался с хазарами.

А когда свою голову воевода Асмунд на поле брани сложил, то привезли его на берег Днепра и, завернув в саван, опустили во сыру землю — в его временную могилу.

А сами стали готовиться к проводам его в Валгаллу — страну мертвых.

Туда, где Один правит, где души мертвых небесные валькирии собирают, где есть всего один вход и 540 дверей на выход — к решающему сражению в день рогнарек. Туда, где живут погибшие в боях славные воины, освещающие свои жилища не огнем, а блеском мечей, зазубренных в битвах. Большая честь была попасть туда! Лишь избранным это удавалось! Остальные же попадали в Хельхейм — страну мертвых, где правит хранительница этого царства — Хель.

Все имущество покойного решено было на три части делить.

Одну часть родственники забирали, другая покойному оставалась.

На деньги эти лучшие ткани ему покупались: парча византийская да шелк заморский. Шили из них одежды погребальные да ложе ими же украшали.

Третья, оставшаяся часть денег, шла на мед, пиво да на поминальный эль.

Варили его в огромных количествах — ведрами да бочками, чтобы всех собравшихся допьяна напоить. Десять дней тризна длилась.

У места, там, где покойник зарыт был, родственники и товарищи погибшего шатры разбивали, песни затягивали да пиво допьяна пили — поминали его. А перед тем лучшую боевую ладью на берег вытаскивали да на помост из бревен ее устанавливали. Там же на этой ладье шатер кумачовый разбивали, а в нем ложе парчой византийской да шелком для покойного застилали.

Музык обязательно звали, чтобы те песни им пели. Под их песни бабы должны были голосить. А голосить обычно было кому — у каждого воеводы не меньше сотни наложниц было! Все, как правило, молоды да одна другой краше! А затем самое интересное и жуткое начиналось: дело в том, что одна из них за хозяином в страну мертвых должна была отправиться.

И не по принуждению, а обязательно по воле собственной, своему желанию с ним встретиться!

А тут и ангел смерти появлялся — старуха жрица. Обращалась она к наложницам так:

«Кто из вас желает умереть вместе с ним?» И если кто из них скажет: «Я» — назад дороги уже нет! Если она и передумает уходить в страну мертвых, ее силой заставят сделать это.

Когда же такая находится, наряжают ее, украшают золотом и серебром и допьяна день и ночь пивом да элем поят. Две девушки — служки жрицы — ангела смерти начинают сопровождать ее повсюду. Следят за тем, чтобы той было пьяно и весело. А она, прощаясь с жизнью, начинает обходить все шатры и совокупляться со всеми собравшимися здесь мужчинами.

«Скажи своему господину, — говорят они ей после соития, — что сделал я это из-за любви и дружбы к нему».

На десятый день покойника из земли достают, в одежды парчовые и шелковые наряжают, да на ложе, что на ладье установлено, средь подушек усаживают. Сидит он мертвый, лицо черное, глаза закрыты, а на голове шапка нарядная, соболем отороченная, кафтан из парчи византийской на все пуговицы из чистого золота застегнутый, а на ногах сапоги сафьяновые красуются. рядом лежат доспехи его: секира боевая, меч, шлем золоченый да кольчуга. Наложницы хлеб, мясо, лук да мед ему несут, цветы и благовония подносят. А родственники тем временем собаку покойного поймают да пополам мечами изрубят. А как изрубят, к ногам мертвеца кладут. Затем коня его верного вначале до мыла загоняют, а потом также на куски рубят. И мясо это конское в ладью к нему складывают. Двух коров или же быков, а также кур да петуха также забивают и к нему в ладью все кладут.

А когда все это свершат, подводят к построенным здесь же у ладьи воротам, ведущим якобы в страну мертвых, ту самую наложницу, которая пожелала мир этот покинуть. Становится она своими ступнями на ладони воинов, и поднимают они ее трижды высоко над этими вратами.

— Что видишь? — спрашивает у нее ангел смерти.

— Вижу отца и мать свою!

— А сейчас?

— родственников своих, давно умерших!

И, наконец, третий раз спрашивает у нее старуха, кого она видит, и та ей отвечает:

— Вижу своего господина, сидящим в саду, а сад красив и зелен, а с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня — так ведите же меня скорей к нему!

И ведут тогда ее к возвышающейся на помосте ладье, где в шатре среди подушек сидит мертвый ее хозяин.

На ходу снимает она браслеты и отдает их старухе, а ножные кольца тем девушкам, которые служили ей все эти десять дней.

Мужчины же — все, с кем она сочеталась, выстраиваются в ряд — один напротив другого. Переплетают они руки свои между собой и по этой дорожке, высоко над землей, сбросив одежды — обнаженная, она идет на встречу со своей смертью.

Уже когда стоит она на носу ладьи, старуха жрица подносит ей кубок с опьяняющим зельем. Она поет песню над этим кубком и прощается со своими подружками, а когда выпьет его до дна, то в шатер заходит.

А там ее уже ждут — шесть воинов у ног покойного ее хозяина, сменяя друг друга, с ней совокупляются, а затем двое из них крепко за ноги ее хватают и удерживают. Двое же других за руки держат, а оставшиеся перекидывают веревку через ее шею и начинают тянуть концы ее в стороны. Все воинство, окружив ладью, по щитам мечами бьют, чтобы шумом этим перекрыть крик ее смертный.

Старуха тем временем, широко размахнувшись, ритуальным ножом ударяет ей в грудь, туда, где еще бьется сердце этой бедолаги.

Когда со всем этим будет покончено, наложницу, завернув в шелка, рядом с господином укладывают, и тут же все корабль покидают.

Наследник же покойного — его старший сын или же друг верный, взяв факел, предает все это огню. И если ветер веселый набежит, радуются все — приняла его Хель — повелительница мира мертвых к себе! А после курган высокий насыпают да на вершину его камень рунический в виде фаллоса ставят.

И стоит он, как символ того, что соитие покойного с Хелью — повелительницей мира мертвых, а также с ран — штормовым божеством моря и девятью ее дочерьми состоялось.

Когда же по Асмунду тризну справляли, вспомнил Владимир, что наложница воеводы была чудо как хороша.

Ни до, ни после красивей ее Владимиру в своей жизни уже не довелось увидеть!

Как завороженный смотрел он тогда на этот танец смерти!

Прощаясь с жизнью, эта девушка, как ему казалось, хотела получить все удовольствия от мира живых. Во хмелю, в золоте, с венком из полевых цветов на голове и тончайших одеждах, она обходила один шатер за другим, и без устали неистово предавалась там любовным утехам.

Будто посланница смерти, она собирала в своем лоне семя всех живых мужей, чтобы передать ее Хеле — повелительнице мира мертвых.

Когда же подошла его очередь, и она вошла в его шатер, он растерялся — руки дрожали и пот всего его прошиб.

А потому, что все внутри смешалось — и вожделение, и страх, его неопытность, а главное, мысли о том, что вот сейчас через нее он к Хельгарду — к миру мертвых прикоснется.

— Ох, и давно это было! — вздохнул тяжело Владимир. — И поди разберись тогда, на чьей стороне правда была!

Ведь сызмальства слышал он о драуграх — мертвецах, не сгоревших в погребальных кострах, о том, что их бестелесные души в черных плащах без голов все продолжают ходить по земле. Ужас охватывал его от этих рассказов.

Всего двенадцать годков ему было от роду, когда погиб отец — князь Святослав.

Погиб от рук печенегов, подкарауливших его на Днепровских порогах, когда тот возвращался из Византии.

Хан печенежский Куря самолично отрубил ему голову, а позже из черепа отца кубок сделал. Серебром его оковал и вино из него пил.

И стало тогда чудиться Владимиру, будто отец к нему приходит. В каждой тени ночной он видел его. Стоит в черном плаще без головы да все молчит. А что тут скажешь, коль головы нет!

Бабка же его — княгиня Ольга, еще раньше в самом Царьграде христианство приняла. Помнил он, как она и отца его уговаривала, когда тот еще жив был, окреститься. Да все отмахивался он, мол, дружина засмеет. Как можно верить тому, кто сам себе раду не дал? «Нет, мой бог Тор! — говаривал он. — Ему верю! Да своей руке, меч держащей!»

Да, как было не верить, — думал Владимир, — когда столько крови кругом! Кто сильней — тот и прав! А когда с тобою дружина славная, то веришь тому, кто в бою рядом с тобой стоит да в глаза смерти с тобою смотрит! Веришь ему, как самому себе! Любые дела с ним можно порешить!

И гроза будет тому, кто на их пути окажется!»

Бывало, стоят они в осаде вокруг неприятельского городища.

Стоят день, стоят два, а кровь от этого только закипает. И когда ворвутся в город, пощады уже не жди. Кровь льется реками, секиры свистят, головы летят долой и тела посеченные кругом лежат. Бьются, пока всех мужей неприятельских не порешат. А когда всех побьют, баб их ищут.

А те, стоя у мертвых еще теплых тел мужей своих, завидев их, юбки сами задирают. В глазах ужас, лица их от страха перекошены, но жить-то хочется!

И чудно, как все устроено: от радости, что сам жив остался, волнение такое охватывает, что зубы сводит.

Выплескивается тогда в ее лоно из тебя жизнь новая! И такая радость одолевает!

А она, видимо, что-то схожее чувствует, и без остатка, как та сухая земля, начинает принимать в себя семя твое и влагу.

И задумаешься тогда о том, что сама смерть — жизнь рождает. Как тот плод, с дерева опавший, который поначалу сгнить должен, прежде чем семя из него в землю уйдет!

Владимир ни одну из баб тех пленных от себя не прогнал. Всех при своем дворе держал. Всего восемьсот душ он содержал. Триста — в Вышгороде, триста — в Белогородке и двести здесь — в Берестове.

«А вот как христианство принял,— развел руками Владимир, — так всех их пришлось распустить! Теперь вот совсем один остался! И телесами их пышными теперь меня не заманишь! Видать, вся сила моя ушла в думы, — с горечью решил он. — В одном церковники правы, — рассуждал дальше Владимир. — Не повинны юные девы раньше времени мир наш грешный покидать! Не правят уже тризны на руси! Не приносят жертвоприношений! И это моя заслуга! Может, хотя бы за это простит меня Господь наш Иисус Христос — простит мои прегрешения!» — осенил он себя крестом.

«Ах, эти думы, думы…опять растревожила их рогнеда! К тому же бок нестерпимо болит! И что ему, окаянному, надо?! Бывало раньше, какая хворь — пива медового пенного с горечью хмельной зачерпнешь поболе в ковш, выпьешь, не отрываясь, и все как рукой снимет!

А теперь вот не велят варить! И кому?! Ему — князю киевскому!

Ах, какой ковш у него пивной славный! Сам велел когда-то из липы его вырезать! А был он изготовлен в виде ладьи, на которой прежде он в Норвегию к ярлу Хакону Могучему — родственнику своему за подмогой ходил.

Свара тогда между братьями его сводными — Олегом и Яропол-ком — началась. Войной друг на друга пошли! А он от греха подальше за море тогда уплыл — под защиту варягов стал.

Ох и славно они там с ярлом погуляли тогда! А как крепко и ладно сложены норманнки — волосы белые, а тела — кровь с молоком!

А Хакон — родич его — слабость к девам тем имел. Перепробовал он тогда всех дочерей местной знати. На две недели в жены брал, а затем, насытившись, домой их отсылал. За это и поплатился — убили его ярлы!

«А ковш тот на полведра был, — вспоминал Владимир. — Бывало, на спор не отрываясь он весь выпивал! А теперь хоть бы глоток, сволочи, дали!»

Но все же не это его больше тревожило! Гнал, он от себя эти думы, но они все досаждали! Да и разрешить их, как бы ему не хотелось, рано или поздно, все равно придется!

И, возможно, даже сегодня к обеду, когда за ответом Анастас Кор-сунянин явится! Ведь все работы по росписи в Софии Святой из-за этого остановились!

«Но как ему знать, — недоумевал Владимир, — кого рядом с ним следует на стене там малевать? Только Бориса да Глеба — сыновей моих в законном браке рожденных, как того церковники хотят? А как же тогда Святополк — сын приемный? Как Ярослав — сын от рогнеды? Как Мстислав — князь Тмутараканский, Святослав — князь древлянский, Судислав — князь Псковский, ведь они также мои сыновья, пусть и рожденные от других женщин?

А вот Анастас, чтоб ему неладно было, иное глаголет. Мол, нельзя малевать их — это грех. Они рождены в блуде, а это Храм — там все свято должно быть!»

Да поступи он так, как церковники того хотят, — сеча великая на руси может случиться!

Сыновья его, и так видно, что-то прослышали!

Ярослав, так тот уже посмел его — князя киевского — ослушаться! Дань ежегодную Киеву перестал платить, а это ни много ни мало, а 2000 гривен серебром! Глаголют, будто он уже самолично отчеканил в Новгороде монету свою — сребреник с Георгием Победоносцем! Чтоб ему неладно было! Да и Святополк, — рассуждал Владимир, — который по старшинству своему должен в Киеве править, испугавшись, что будет это не так, стал за спиной его с чужеземцами переговоры вести.

А ведь тесть Святополка — пузатый Болеслав — король Польский, только и ждет того, чтобы земли свои Червенские назад отобрать! Вот за это и пришлось ему в темницу Святополка заточить — нехай охолонет.

Да и Ярослава он было хотел приструнить! розгами же уже не отхлещешь! Пришлось вот по весне войско собирать, уже и в поход собрались, да весть пришла — на Киев печенеги идут.

Велел тогда Владимир в степь — навстречу им дружину свою отправить. А во главе ее Бориса поставил.

«Вот как все неладно сложилось! — думал князь. — Как волка того обложили! Сначала от рогнеды отказался! Потом гарем распустил!

А теперь что?!

От сыновей своих должен отречься?!

русь поделить?! Отменить законы дедовские, согласно которым Святополк — его старший сын, Киевом должен править!

Глиной податливой стал я в руках церковников!»

Видимо, от этого и полюбил Владимир пчел слушать.

Уйдет, бывало, подальше, ляжет в траву. В небо синее смотрит и все слушает, слушает, как те жужжат — мед все носят.

И так хорошо на душе станет, что и заснет сладко.

А случается и наоборот — думы станут одолевать: «Почему у пчел все так ладно и правильно? Почему у людей не так?»

И вспомнит тогда рогнеду. То время, когда с дружиной викингов он из Норвегии на русь вернулся. Как отвоевал с их помощью у братьев своих Олега и Ярополка Киевский престол. Как брата его — Ярополка в той усобице подняли варяги мечами за пазухи и держали долго перед ним. А он глаза свои отводил, не мог на это смотреть. Вспомнил о том, как он с малыми братьями сорочьи гнезда разорял.

И пошел он после этого на Полоцк. К князю полоцкому рогвалду — его дочь рогнеду сватать. Но отказала она ему, назвав «рабиничем».

Кровь ударила тогда в голову, ведь всего осьмнадцать годов было ему от роду. Приказал он дружине вязать отца ее рогвалда и мать и брата ее. И стал на их глазах насиловать рогнеду. А если те лица свои воротили, приказывал дядьке своему — Добрыне, чтобы тот силою заставлял их на это смотреть. А потом, после всего содеянного, порешил он их секирою на глазах рогнеды. И отца ее, и мать ее, и брата.

Взял он силою тогда себе в жены рогнеду. Все ждал, когда та собакою верною смотреть на него станет. Да не случилось такого, хотя и троих сыновей ему родила — Изяслава, Ярослава и Всеволода, да трех дочерей — Предславу, Премиславу и Мстиславу.

Да и дети, которых она родила, как те волчата, как ни приручал, как ни прикармливал, все за мать стояли.

Среди всех Ярослав выделялся. Хоть и хромым от рождения был, зато хитростью и умом Бог его не обделил. На коня и то толком залезть не мог, зато какие козни плел!

Когда же Владимир христианство принял и жениться на Анне — византийской принцессе надумал, пришлось ему рогнеду из княжеского дворца за Киев, в сельцо Предславское отселить. Стояло оно на реке Лыбедь, неподалеку от Киева. Узнав об этом, она совсем озверела! С ножом на него набросилась!

Простил он ее тогда. Мол, что с бабы-то возьмешь?

Но не угомонилась она. Изяслава — сына их, которому девять годов всего исполнилось, подговорила против отца своего выступить.

До сих пор он перед глазами его стоит: сам малый — меч поднять не может, зато готов отца своего за мать убить!

Осерчал он тогда не на шутку. Велел рогнеде надеть на себя наряды дорогие и ждать казни своей.

Когда пришел, она и бровью не повела.

Сидит и все в глаза ему смотрит. А на самой платье зеленое аксамитовое — золотом да серебром расшитое. Подвеска на груди с оберегами — молотами бога Тора, гребнями со зверями, солнцем и луной; на руках браслеты, им же когда-то даренные, а в ушах усерязи золотые.

Посмотрел он тогда на нее и молча вышел из терема.

В тот же день ее в Полоцк отправил!

«Вот и сегодня она в том же наряде явилась», — вспомнил свой сон Владимир.

Так вот и жизнь прошла! И вроде недавно все было.

Все воевал, пиры буйные устраивал. Сколько людей крутилось вокруг, а как помирать время пришло, никого рядом нет.

Вот разве только рогнеда ночью придет… — Да подаст мне кто-нибудь, окаянные, пива! — прокричал князь.

15 июля 1015 года князя киевского Владимира Красное Солнышко нашли в своей опочивальне под медвежьей шкурой мертвым. Был он одет. На ногах сапоги. Опасаясь смуты, так как княжеская дружина до сих пор не вернулась в Киев из похода, его тайком завернули в ковер и через пролом в стене вынесли из дворца. А затем, чтобы не привлекать внимания, погрузили его на телегу, на которой прежде возили мусор, и отвезли в Десятинную церковь, где и положили в загодя заготовленный им же саркофаг.

В дни Батыева нашествия Десятинная церковь была разрушена. Камня на камне не осталось от мраморного саркофага Владимира, который он при жизни так любил рассматривать.

Экскурсовод, сделав паузу, медленно и назидательно, как это обычно делают учителя, обращаясь к отстающему, но еще не до конца потерянному в их глазах ученику, буквально по слогам произнесла:

— Я намеренно, как вы, надеюсь, заметили, довожу до вашего сведения как минимум две научные теории по тому или иному вопросу. Я не навязываю вам своей точки зрения и даю возможность самим выбрать ту из них, которая наиболее бы вас устроила. Надеюсь, вы удовлетворены таким ответом?

— Да! — растерялся Олег. А про себя подумал: «Да что ж это за наука такая, которая не дает прямого ответа на вопрос? Это все равно, что в математике начать гадать: «Дважды два — четыре или пять?» А как же тогда выражение «историческая правда»? Ее что, вовсе не существует?!»

— На этом наша экскурсия завершилась! Благодарю всех за внимание, — закончила экскурсовод.

Солнечный луч, ярко вспыхнув над куполом собора, стремительно переместился к Марии Оранте, где в мозаике смальты загорелся золотым огнем. Искрясь струями расплавленного золота, он стал растекаться по ее одеждам, озарил нимбом небесного сияния ее чело, а затем и лик.

Взгляд ее был по-прежнему спокоен и задумчив, она все понимала и всех прощала.

— Это вы экскурсию « Граффити Софии Киевской» заказывали? — делая ударение на втором слоге, обратилась к ним миловидная средних лет брюнетка с коротким каре и тщательно подведенными бровями в виде домиков. Они были так высоко подняты и остроконечно выгнуты, что казалось, будто с ее лица ни на миг не сходит удивление от всего только что увиденного или услышанного.

Олег с Ирой утвердительно кивнули.

— Лидия Сергеевна. Старший научный сотрудник Национального заповедника «София Киевская», — представилась она и тут же поинтересовалась:

— Откуда приехали?

— Мы киевляне! — удивилась ее вопросу Ира.

И для пущей убедительности для чего-то выставила вперед свою туфлю.

— Киевляне?! — не обращая никакого внимания на ее телодвижения, задергала бровями Лидия Сергеевна.

— А почему это вас так удивляет? — в свою очередь поинтересовался Олег.

— Знаете, мы ведем у себя статистику посетителей музея, и как ни странно, киевлян среди них не так уж много. Я уже не говорю о таких узкоспециализированных экскурсиях, как эта.

«А она права», — подумал Олег.

Он жил неподалеку от этого собора. Чуть ли не каждый день проходил или проезжал мимо, но вот зайти в музей все никак не получалось. В младших классах как-то был здесь с экскурсией, сделал своеобразную «отметку», и все!

«Если бы не этот свиток, — подумал он, — неизвестно, когда бы я здесь еще оказался!»

Неожиданно в разговор вмешалась Ира:

— А мы молодожены! — выпалила она. — Недавно поженились!

Олег чуть не поперхнулся: да что на нее нашло?!

— Знаете, — как ни в чем не бывало, продолжала Ира, — захотелось вот прикоснуться к чему-то незыблемому, вечному. Ведь все так мимолетно и поверхностно! Сколько браков распадается чуть ли не на второй день после свадьбы! А здесь так красиво и торжественно! Создано на века! Правда, Олежек?!

Экскурсовод внимательно на них посмотрела:

— Возможно, вы правы. Ну, так что? Попытаемся прикоснуться к вечности? Но вначале несколько слов хочу сказать о терминологии. Я буду употреблять слово «граффити» только в форме множественного числа, подчеркивая тем самым его происхождение от итальянского слова «graffiti», что означает «выцарапывание». А не от похожего на него, но происходящего от итальянского глагола «graffiare» — «царапать», «рисовать», которое звучит вульгарно: «граффити», что означает «рисунок» или ту самую мазню, которой современные вандалы пачкают заборы, — изогнув свои брови, с брезгливостью закончила она.

— А может, через тысячу лет эти надписи так же будут иметь историческую ценность? — возразила ей Ира.

Экскурсовод мгновенно распрямила и вновь стремительно изогнула брови:

— Не думаю! — решительно произнесла она. — Надписи в храме в большинстве своем носят сакральный характер. Это, как правило, молитвы! Обращение к святым! Хотя, правда, имеются и мирские, не имеющие ничего общего с Богом, надписи. Есть даже ругательства и проклятия.

— А объяснение в любви? — пропела Ира.

Экскурсовод удивленно вздернула брови, искренне поражаясь тому, как такие мысли могут вообще кому-нибудь прийти в голову, ведь это же храм! Но, видимо, памятуя о том, что перед ней молодожены и эта тема, как никакая другая, близка им, снисходительно, будто пожурив, закончила:

— Таких надписей здесь нет!

Но Ира не унималась:

— Как это так?! Проклятия есть, а объяснений в любви нет?!

— Давайте не будем отвлекаться, — понизив голос, будто лично ее обвинили в этой недоработке, произнесла Лидия Сергеевна.

Олег уже корил себя за то, что в очередной раз проявил мягкотелость и согласился идти в собор вместе с Ирой: «Помощи никакой, зато постоянно мешает и отвлекает от главного!» — мысленно возмущался он.

рассеянно вслушиваясь в происходящий между женщинами диалог, Олег стал озираться по сторонам и лихорадочно искать на стенах храма такие же, как и на свитке, слова, а главное — ту самую загадочную голову змеи.

Но все было тщетно!

Олег не мог себе этого объяснить, но ему почему-то никак не хотелось посвящать в эту тайну экскурсовода, а тем более просить ее о помощи.

«Сам справлюсь, — думал он, — надо только повнимательней осматривать стены».

А Лидия Сергеевна тем временем вещала:

— На сегодняшний день в соборе Святой Софии выявлено, исследовано и внесено в каталог более семи тысяч надписей.

— Сколько?!! — оторопел Олег.

— И это еще не конец! — с гордостью продолжила она, — В процессе реставрации, при снятии более поздних слоев краски и штукатурки, возможны и новые находки.

Так, недавно были обнаружены и исследованы надписи, которые позволили по-иному взглянуть на дату строительства собора Святой Софии. Как оказалось, этот храм был заложен не Ярославом Мудрым, а его отцом Владимиром Великим в 1011 году. Дата закладки собора, указанная Нестором Летописцем в «Повести временных лет» в 1037 году, признана на сегодняшний день неверной. В соборе обнаружена масса граффити с датировками ранее этого периода.

Эти надписи поистине бесценны! Читая их, вы будто слышите голоса, которые прошли сквозь века и тысячелетия! К сожалению, так получилось, что кроме них, ничего и не осталось! В пожарищах и междоусобных войнах средневековья бесследно исчезли древние рукописи. До сих пор не найдена ценнейшая библиотека Ярослава Мудрого. Впрочем, книги гибли не только в средневековье — знакомая вам еще со школьной скамьи книга «Сказание о полку Игореве» сгорела, к примеру, в 1812 году в Москве во время нашествия Наполеона.

На сегодняшний день самые древние рукописные издания — такие как Новгородский псалтырь 1010 года, Остромирово Евангелие 1056 года и берестяные грамоты — находятся в соседнем государстве — россии. У нас на родине остались лишь эти надписи, — указала Лидия Сергеевна на едва видимые царапины на колоннах центрального нефа. — И мне бы хотелось, чтобы вы сегодня не только осознали их значимость и ценность, но и ощутили силу написанных здесь слов. Только представьте: от самих писавших и праха не осталось, а их голоса по-прежнему звучат! Семь тысяч голосов звучат и заполняют пространство собора!

Ира уставилась на Олега. В ее взгляде отчетливо читалось: «С этой тетей все в порядке?»

Олег жестами попытался ее успокоить: «Неужели не видно? Это увлеченный и одержимый человек! Настоящий профессионал своего дела!»

И тут же, испугавшись, что Ирина начнет сейчас доказать обратное, незаметно из-за спины показал ей кулак.

Ира фыркнула и отвернулась. Ее взгляд рассеянно блуждал по фрескам — она явно скучала.

— А теперь обратите внимание на эти граффити, — торжественно произнесла Лидия Сергеевна. — Здесь сообщается о смерти Ярослава Мудрого, — указала она на вязь из кириллицы, процарапанную на фреске Святого Пантелеймона.

«В лето 6562 месяца февраля 20-го успение царя нашего…»

— Но ведь здесь нет ни одной цифры! — удивился Олег.

— Правильно! — тоном учителя, подбадривающего смышленого ученика, произнесла Лидия Сергеевна. — В то время для обозначения цифр использовались буквы. А для того чтобы цифры отличались от основного текста, над ними рисовался особый знак титло.

Обратите внимание — титло начертан над буквой «зело». Перед этой буквой стоит также и другой знак. Видите — он похож на дугу с двумя зарубками. Этот старинный знак обозначает тысячу.

Итак, буква «зело» с титлом над ней и знаком-дугой с двумя зарубками впереди нее означает 6000.

Далее следует буква «ферт» — это 500. Затем «земля», что означает 60, и наконец «веди» — 2. Итак 6562 год.

Олег с Ирой недоуменно переглянулись:

— Это как?!

Лидия Сергеевна улыбнулась:

— Текущий год отсчитывался от «сотворения мира». Чтобы перевести эту дату в современное летоисчисление, необходимо вычесть из нее 5508.

— Это 1054 год, — произведя в уме несложное математическое действие, радостно сообщил Олег.

— Совершенно верно! — вновь похвалила его Лидия Сергеевна. — Кстати, год тогда начинался не с 1-го января, как сейчас, а с окончания лета — 1-го сентября. Теперь вам станет понятным выражение: «Сколько тебе лет?». Заметьте — не «зим», а именно «лет»!

— Спасибо! — протянули Олег с Ириной.

«И правда! — думал Олег. — Сколько таких «затертых» слов и выражений. Произносишь, к примеру, какое-нибудь словосочетание, а истинного смысла его не знаешь».

И тут неожиданно его обожгла мысль: «А ведь на пергаменте над некоторыми буквами стоят такие же знаки! Выходит, это тоже цифры!» То-то, принимая за слова, он никак не мог их прочитать!

— Собор Святой Софии — это священная книга нашей истории, — продолжала Лидия Сергеевна. — То, что пытались забыть, стереть из памяти, вымарать из летописей или попросту исказить как исторический факт, по крупицам просочилось в век сегодняшний.

И не просто сейчас говорит с нами, оно кричит и повествует о том, что спрятать ничего нельзя! И каждому рано или поздно воздастся за дела свои! — с пафосом закончила она и тут же продолжила:

— Обратите внимание на эту надпись — это молитва Олисавы — матери Святополка. Того самого Святополка, которого позже ложно обвинят в убийстве его братьев Бориса и Глеба и нарекут «окаянным».

«Господи, помоги рабе своей Олисаве, Святополчей матери, русской княгине» — написано здесь.

рядом начертаны молитвы его сыновей — Меркурия-Ивана, Стефана и Иоанна.

Судьбы их неизвестны, в летописях, дошедших до нас, о них нет ни слова. Но остались их имена и молитвы, обращенные к Господу.

На фреске Святого Пантелеймона, которого почитала семья Ярослава Мудрого, имеются интересные граффити, — загадочно сообщила Лидия Сергеевна. — Это подпись младшей дочери Ярослава — Анны, будущей королевы Франции.

— Где?! — встрепенулась Ира.

— Вот тут! — указала Лидия Сергеевна на наполовину стертую надпись — «ANA».

— А почему с одной «Н»? — поинтересовалась Ира.

— Видимо, так раньше писали, — невозмутимо ответила экскурсовод. К тому же это не гипотеза и не предположение, это исторически доказанный факт. Эту надпись в Святой Софии сверяли с грамотой Суассонского аббатства, где она также сохранилась.

— А вот те самые ругательства, о которых я прежде говорила, — указала Лидия Сергеевна на закорючки. — Козьма — тать! «Тать» — это вор на старославянском. — Он украл мясо. Осину на твою голову. Аминь!»

Этому проклятью, как и собору, уже тысяча лет!

Но не все граффити написаны кириллицей, есть еще и греческие, латинские и даже написанные глаголицей, — показала экскурсовод такие же, как и на свитке, таинственные буквы.

Олег обомлел.

— Глаголица употреблялась редко, — продолжала Лидия Сергеевна, — по большей части для того, чтобы скрыть или зашифровать основной текст.

— А откуда она появилась? — не выдержал Олег.

— Глаголица — это одна из первых славянских азбук. Создана она была раньше кириллицы и употреблялась в основном балканскими народами — болгарами, сербами и хорватами. В Киевскую русь глаголица, вероятно, попала с монахами в период активной их миграции из Византии в построенные здесь недавно соборы и монастыри, а также находящиеся при них скриптории, где издавались и переписывались древние манускрипты.

Таинственные знаки глаголицы не давали Олегу покоя. Его так и подмывало попросить Лидию Сергеевну прочитать текст на пергаменте.

Немного поразмыслив, он даже потянулся было к рюкзаку, но его неожиданно остановила Ира. Она жестами что-то силилась ему объяснить и все указывала на колонну, стоявшую в глубине собора:

— Смотри! — наконец прошептала она.

Черная тень того самого человека мгновенно промелькнула и исчезла за крестообразной колонной. Олег завертел головой.

— Ты не туда смотришь! — вновь зашептала Ира и указала на фреску Святого Анастасия.

На ней отчетливо виднелась голова змеи.

Но, в отличие от пергамента, где ее шея обрывалась дырой от копья, здесь, на стене, этот рисунок имел продолжение. Постепенно расширяясь, шея змеи переходила в тело, вернее, не в само тело, а в корпус скандинавской ладьи! Ладья эта имела парус, на котором очень схематично было прорисовано сердце.

Сверху и по бокам штукатурка имела забелы и неровности, сквозь которые проступали знакомые, как и на пергаменте, фрагменты слов —

и ниже —

— Yes!!! — тихо выдохнули Олег с Ириной.

— Вам не интересно? — обратилась к ним Лидия Сергеевна.

— Да нет! — успокоил ее Олег. — Просто показалось, что мы знакомого увидели, — указал он на крестообразную колонну, за которой, как ему показалось, исчез тот самый незнакомец.

— Потерпите, — произнесла она, — я уже заканчиваю!

Итак, — продолжила экскурсовод, — вы прикоснулись сегодня к настоящей сокровищнице мирового достояния. Ведь наш собор — величайший памятник славянской и мировой культуры, истории, архитектуры и искусства. Значимость этого памятника подтверждена включением его в список Всемирного наследия ЮНЕСКО! В прошлом, 2011 году под эгидой этой организации состоялось торжественное празднование его тысячелетия!

Это самый древний православный собор на всем постсоветском пространстве. Он на сорок пять лет старше Софии в Новгороде и на целых сто пятьдесят лет Нотр-Дам в Париже!

Приходите сюда весной, когда цветет сирень, приходите осенью, когда опадает желтая листва с вековых ясеней. Приходите в любое время года! Здесь хорошая аура! Духовная святыня! Приходите, когда тяжело и пусто на душе и наоборот — радостно. Она примет вас любого! Знайте, Мария Оранта молится за вас! Молится за вечный город Киев и всех киевлян!

— Спасибо! — Ира и Олег искренне поблагодарили Лидию Сергеевну. — Нам правда понравилось!

— Тогда до встречи! Я не прощаюсь! Надеюсь, увижусь с вами еще не раз! — растворяясь и исчезая в глубине храма, произнесла она.

Как только Олег и Ира остались одни, они тут же устремились к колоне с фреской Святого Анастасия, на которой отчетливо виднелся в слое древней краски и известковой штукатурки рисунок ладьи.

Оглянувшись по сторонам, Олег достал из коробки пергамент и украдкой развернул его.

Сомнений не было! Голова змеи была в точности такой же, как и на ладье. Тот же изгиб шеи, тщательно прорисованный глаз — налицо была одна и та же манера рисования! Линии на рисунке начинались и заканчивались одинаково! Без сомнения, рисунок и надписи, причем как на свитке, так и на колонне собора, были сделаны одной рукой!

Странным было лишь сердце, процарапанное на парусе.

«А может, это вовсе не сердце, а круг», — подумал Олег. Возможно, резец наткнулся на какую-нибудь песчинку или неровность, и вместо правильной окружности, образовав углубление с одной стороны и остроконечную выпуклость с другой, и получился этот рисунок, напоминающий сердце?

К тому же паруса в то время были полосатыми, на них ничего, кроме полос, не рисовали.

«Странно, — рассуждал Олег, — зачем вообще было рисовать ладью в соборе?!»

Если рисунок ладьи сохранился, то от текста остались лишь фрагменты — только два слова: «тягода» и «жева».

И хотя Олег не знал, что со всем этим следует делать, сам факт обнаружения схожести пергамента и граффити в Святой Софии окрылял и внушал оптимизм.

Они уже шли к выходу, когда Ирина неожиданно воскликнула:

— Олег, смотри!

На колонне в Георгиевском пределе на фреске неизвестной святой отчетливо просматривалась знакомая, как и на свитке, надпись:

Именно с этой фразы начинался манускрипт. Буквы, прописанные пером и процарапанные на колонне, были идентичны!

Ира и Олег не могли скрыть своей радости!

Хотя тут же возник другой вопрос: почему единый текст на пергаменте, здесь, в соборе, начертан в разных местах? — А может, он по смыслу разный? — предположил Олег. — Или же кто-то, кто написал этот текст, обращался с молитвой к разным святым? Почему бы и нет? Имя первого им стало известно — Святой Анастасий!

А вот кто вторая? Из полумрака арки, будто из тени средневековья, на них смотрела неизвестная святая. Темные скромные одежды, на голове тусклый нимб и взгляд, устремленный вдаль. В правой руке она держала крест, а левая была обращена к ним.

— Подскажите, пожалуйста, — обратилась Ирина к смотрительнице музея, — кто изображен на этой фреске?

Та, как им показалось, даже обрадовалась вопросу:

— Это Великомученица Ирина. Не в каждом соборе вы увидите ее изображение.

— Представляешь! — радостно заявила Ира, — Оказывается, это мой ангел-хранитель! — И, взглянув на изображение святой, неумело перекрестилась.

Текст граффити был частично утерян и кроме фразы «ГОСПОДИ ПОМОГИ РАБУ СВОЕМУ ИВАНОВИ» — ничего прочитать было нельзя.

«Хорошо, что она вообще сохранилась, — подумал Олег. — Ведь от Киева после нашествия татар камня на камне не осталось. А годы революции? Гражданская война? Вторая мировая, наконец!»

Несмотря на лихолетья, фрески собора, его мозаика, уникальная кладка — все сохранилось! Но самое интересное — уцелели граффити!

Сколько раз их забеливали и закрашивали! Но изначальный известковый раствор оказался таким крепким, что последующие слои, не разрушая основного, беспрепятственно осыпаясь, сохранили, словно отпечатки пальцев, древние граффити. Блуждая по собору, молодые люди натолкнулись на огромный саркофаг из белого мрамора.

— Это саркофаг Ярослава? — спросила Ира.

— Да!

— И там его мощи?

— Когда-то были.

— А сейчас их разве нет? — удивилась она.

— Саркофаг вскрывали несколько раз — в 1934-м, в 1936-м, в 1964-м и 2009 годах. В 1936 году скульптор и антрополог Михаил Герасимов осуществил реконструкцию лица Ярослава по его черепу.

— Ты хочешь сказать, что этот злобный дядька и есть Ярослав Мудрый? — указав на бюст, стоявший на постаменте недалеко от саркофага, спросила Ира.

— Это лишь предположение Герасимова! Больше ведь никому не удалось произвести подобную реконструкцию. Потому что когда в 2009 году вновь вскрыли саркофаг, останков Ярослава там не оказалось! Они бесследно исчезли! Это еще одна тайна собора! Хотя существует версия, что, отступая, немцы в 1943 году могли вывезти эти останки из Киева, и сейчас они будто бы находятся в США, в Бруклине, в Свято-Троицком храме.

— Да, — задумчиво произнесла Ира, — но нам хотя бы с этой загадкой справиться!

Олег с Ириной были счастливы.

Во-первых, они убедились в том, что записи на свитке и на стенах Святой Софии действительно существуют. И хотя текст и там и здесь, в соборе, сохранился не полностью, и разобрать его уже вряд ли удастся, они узнали имя писавшего и могли безошибочно установить дату создания этого манускрипта.

Во-вторых, их охватил азарт. У них появилась возможность посмотреть на обыденные вещи с иной стороны, увидеть новое, ранее не изведанное, и ощутить себя первооткрывателями.

Они уже готовились покинуть собор, когда неожиданно путь им преградила Лидия Сергеевна:

— И вы считаете, что это порядочно?! — возмущенно заявила она.

— Что?!! — оторопели молодые люди.

— Я к вам со всей душой! А вы?!! К чему эти прятки?! Эти игры в молодоженов?!

— Извините, — растерянно пролепетала Ира. — Я не думала, что вас это так заденет. Да и какая вам, собственно, разница, кто мы?

— Кто вы?!! А вы не знаете?! Околонаучные интриганы! Что вы здесь вынюхиваете?! Я за честные правила ведения научной дискуссии! Если вы не согласны с датировкой закладки собора Владимиром Великим в 1011 году — оппонируйте! Доказывайте это общепринятыми методами в науке — дискуссиями на съездах, конференциях или статьями в научных журналах. Но вы же предпочли другой путь — безосновательно шельмовать нас в СМИ! Оставьте, наконец, свои подковерные игры!

— Ну к чему этот маскарад? — язвительно указала она на туфли Ирины, — И о чем вы постоянно шепчетесь?! Скажите обо всем прямо! Предлагаю открыто встретиться на научной конференции! К тому же весь мир, вся научная общественность, эксперты из ЮНЕСКО — все уже признали правильность нашей теории!

— Лидия Сергеевна! — с трудом прервал эту тираду Олег. — Мы не имеем никакого отношения к тем самым оппонентам, о которых вы говорите! Мы пришли сюда совсем по другому поводу! Но сказать, по какому, — я не могу! Это не наша тайна! Вернее, это не тайна, я неправильно выразился, это частное дело одного человека. А у меня нет полномочий говорить вам об этом.

Слова Олега возымели действие.

— Простите, — смутилась Лидия Сергеевна. — Знаете, нервы совсем стали ни к черту! Ой! Свят, свят! Что я несу!

Брови ее вдруг поникли и двумя подстреленными птицами сползли с лица. — Вот видите… Обстановка здесь такая напряженная! Сколько имен затронуто…

Июньское солнце высоко зависло над городом.

В его лучах где-то далеко, в бело-голубом пастельном мареве, словно мираж, золотился куполами Михайловский собор. А напротив, утопая в матово-зеленом, будто в патине веков, красовался древний собор Святой Софии.

— Куда идем дальше? — поинтересовалась Ира.

— Да никуда! По домам. Попытаюсь прочитать, то, что написано глаголицей.

— И как ты собираешься это сделать?

— В справочниках пороюсь или в Интернете поищу. Там ведь всего два слова!

— Знаешь, что можно сделать?

— Что? — поинтересовался Олег.

— Я знаю одного человека, которому можно доверить рукопись, и он наверняка нам в этом поможет.

— И кто же это?

— Один профессор! Он преподавал у меня в консерватории историю музыки.

— Ирка! Ты в своем уме? При чем здесь музыка?! Нам нужен историк или лингвист!

— А он знаешь, какой умный! — не унималась она. — Он такое нам на лекциях рассказывал! И главное, ему можно доверять! Он очень порядочный человек!

— Ирка! Если честно, я уже жалею, что взял тебя с собой!

— Что?!! — возмутилась она. — А надписи кто нашел?!! Ходил бы сейчас до сих пор по собору и все в рот этой Лидии Сергеевне заглядывал!

— Ирка, ну прости! — пошел Олег на попятную. — Хорошо! Давай сходим к этому профессору. Где он живет?

— На Предславинской.

— Ну а как ты себе это представляешь? Надо было, наверное, заранее с ним договориться!

— Ничего подобного! Мобильного у него нет, а к городскому телефону он вообще не подходит — не слышит звонка. Ему уже девяносто лет!

— Сколько?!! — ошалел Олег. — Да он уже из ума выжил!

— Тебе бы его мозги! — возмутилась Ира. — Если бы ты знал, какие интересные у него лекции. Студенты из других институтов тайком приходили их слушать!

— Он, что, и сейчас преподает?

— Последних два года нет — болеет. Но многие студенты до сих пор приходят к нему домой, помогают по хозяйству. Я тоже иногда к нему захаживаю.

— Ладно, поехали! Но учти, я сегодня без машины, ее Ольга взяла.

— Тогда такси вызови! — умоляюще пролепетала Ирина. — Я еле на ногах стою!

«Вот что с ней делать?!» — подумал Олег, взглянув на ее туфли.

Диспетчеры всех киевских служб такси на просьбу отвезти их на улицу Предславинскую отвечали одно и то же — они извинялись и терпеливо поясняли, что эта и все прилегающие к стадиону улицы перекрыты, и они при всем желании этот заказ принять не могут.

— Придется ехать на метро! Если ты, конечно, еще не передумала, — наконец объявил Олег.

— Хорошо. Только давай идти медленно.

— Но ведь до «Золотых ворот» два шага! — удивился Олег.

— Это для тебя два шага, а я уже ног не чувствую!

— Так сними эти кандалы!

— А умнее ты ничего не придумал? Лучше даму развлекай! расскажи что-нибудь интересное, чтобы я не думала о том, как мне дойти до станции метро.

Они шли по тротуару вдоль Владимирской улицы. Справа возвышалась стена собора Святой Софии.

— Вот смотри, — оживился Олег, — представь себе Киев времен князя Владимира. Софиевский собор только что построен. С него недавно сняли леса. Внутри кипит работа: византийские художники расписывают стены, на мокрую штукатурку наносят фрески. Кругом лежат горы смальты, она еще не стала орнаментом и изображением Марии Оранты. Собор стоит без колокольни, ее построят гораздо позже — в XVIII веке. Купола не блестят, как сейчас, а тускло отсвечивают сизой патиной листового свинца. Да и форма их совсем не похожа на нынешнюю: они сделаны в виде полусферы. Впереди возвышается крепостной вал. Его венчают главные ворота города — Золотые. Именно над ними сияет золотой крест, возвещая всем прибывшим о том, что город этот христианский и защищен самим Господом. Проходя сквозь врата, всяк будто осенял себя крестом. Его языческая сущность при этом меркла, превращалась в ничто, и, ослепленный величием гигантского собора о тринадцати главах с крестами над ними, каждый падал ниц и молил о прощении и пощаде. За крепостной стеной, там, где сейчас стоит Оперный театр, простирались бескрайние поля и перелески. Они тянулись до самого берега Лыбеди, нынче загаженной и превращенной в сточную канаву. Пройдет время, — продолжал Олег, — и при Ярославе Мудром вот на этом самом месте, — указал он рукой вправо, в сторону Георгиевского переулка, — построят храм Святого Георгия. Ярослав ведь в крещении носил имя Георгий. А по левую — храм Великомученицы Ирины. Он стоял на пересечении улиц Владимирской и Ирининской. Два собора стояли один напротив другого — Георгия и Ирины. Они будто протягивали друг другу руки. А между ними, немного в глубине — возвышался храм Святой Софии. Представляешь, въезжаешь в Киев через Золотые ворота, дальше двигаешься по Золотоворотской улице, справа от тебя возвышаются купола Ирининского собора, слева — Георгиевского, а впереди поражает величием Софиевский собор!

— Вот это да! И что? Ничего сейчас от этих храмов не осталось? — не выдержала Ира.

— Ничего, — произнес Олег. — Они были разрушены во время татарского нашествия. Только гораздо позже — в XIX веке — была вновь построена Георгиевская церковь, а на месте собора Святой Ирины установили памятный столб. Но в тридцатые годы эту церковь снесли, а столб еще раньше, при прокладке Владимирской улицы демонтировали. Вот такая грустная история!

— А ты мне можешь показать, где именно стоял храм Великомученицы Ирины?

— Ну, где-то тут, — показал Олег на пешеходный переход.

Ира устремилась к нему.

— Ты куда?! — попытался остановить он ее. — Ты же еле ходишь?!

— Хочу постоять на том самом месте, где собор стоял, — застучала каблуками по булыжнику Владимирской улицы Ирина. А дойдя до середины, остановилась, трижды поклонилась на восток и осенила себя крестом.

Прохожие, глядя на нее, оборачивались, а Олег молча наблюдал за происходящим.

— Ну что, довольна? — спросил он, когда Ира вернулась.

— Конечно! — совершенно серьезно ответила она. — Будто в храме побывала! Церкви хоть и нет, но место-то намоленное осталось!

— Да! Особенно рядом с СБУ, — с иронией произнес Олег.

Но Ира пропустила мимо ушей его слова.

— А давай свернем в Георгиевский переулок и пройдем по Золото-воротской улице к метро.

— Хорошо! — согласился он. — Слушай дальше!

Они прошли немного вперед и уткнулись в крошечный сквер, где был установлен неведомо кем изготовленный из ствола дерева образчик дворовой скульптуры — герой мультфильма «Ежик в тумане».

Вокруг него толпились и фотографировались туристы.

— А ведь они и не догадываются, что когда-то здесь стоял собор Святого Георгия, — с грустью произнесла Ира.

— И не просто стоял! Его фундамент до сих пор находится тут под слоем земли.

— Правда? — удивилась Ира, — А ты откуда знаешь?

— Мне отец рассказывал. Он ведь у меня инженером-строителем работал в «Горстрое». Так вот, на углу этого дома, — показал Олег рукой на невыразительный дом у скверика, — рыли траншею, и на дне ее был обнаружен фундамент этой церкви. руководство тогда распорядилось никому не говорить об этом. Не хотели лишних хлопот и проблем. Так что открытия, как говорила Лидия Сергеевна, возможны и в нынешнее время!

— А что это все-таки за дом? — указала Ира на угрюмое здание, возведенное на месте стоявшего здесь прежде собора Святого Георгия.

— Это творение Иосифа Каракиса! — оживился Олег. — В 30-е годы был такой архитектор в Киеве.Он поступал так же, как это делает кукушка, которая подбрасывает свои яйца в чужие гнезда! Как только где-то сносили православный храм, он тут же на место разрушенного собора подбрасывал свои творения. Этот дом был построен им в 1937 году для командного состава Киевского военного округа! Кстати, Исторический музей также дело его рук! Он стоит на месте взорванной Десятинной Церкви. Плодовитый был архитектор!

Ира молчала, а Олег, выполняя роль гида, продолжал:

— А знаешь, — указал он на отходившие в сторону улицы, — почему они названы рейтарской и Стрелецкой?

— Наверное, потому, что рядом находился крепостной вал. — предположила Ира. — Он ведь тоже относился к военным объектам?

— Правильно! — похвалил ее Олег. — Тут располагались войска московского царя. Они вошли в Киев сразу же после сдачи Украины Богданом Хмельницким. Отсюда и название улиц — Стрелецкая и рейтарская.

И еще интересный факт — в 1918 году после артиллерийского обстрела большевиками Киева пять снарядов угодило в Золотые ворота и двадцать один — в Софию Киевскую.

И София выстояла! Представляешь, чего только не произошло за тысячу лет!

Ярилка сидел на берегу реки, а рядом, запустив в густой кудрявый клевер желтые клювы, паслась гуси. Молодой выводок, неуклюже перебирая лапками, изо всех сил старался не отставать от матери, но то и дело им в траве попадалось что-то незнакомое и интересное.

Вначале это был жук с изумрудно-зелеными крыльями, который, почуяв угрозу, неожиданно замер, а потом, поразмыслив, исчез в крошечной норке. Затем появился кто-то коричневый и юркий.

Он стремительно перелетал с одной былинки на другую, пока не оказался в центре гусиной стайки. Гусята с опаской и любопытством его обступили, однако непоседа высоко подпрыгнул и, потирая лапки, сидел уже на желтом поле луговой ромашки. Это произошло так стремительно, что молодняк, испугавшись, переваливаясь с боку на бок и путаясь в клевере, устремился под материнское крыло. Гусыня грозно загоготала, вытянула вперед шею и, тревожно озираясь по сторонам, спрятала под крыло весь свой выводок.

Ярилке шло шестое лето. Хотя его и нарекли в крещении Иваном, все домашние по старинке кликали Ярилкой.

Сегодня ему поручили пасти гусей, следить, чтобы какая хищная птица не уволокла птенцов.

К шести своим годкам он уже наравне со старшими работал в поле, помогал матери на гумне и сенокосе. работы всегда хватало — Ярилка наполовину сиротой был. Отца его зарубили печенеги. Они тогда и дом их сожгли.

Мать чудом вынесла его — младенца из пылающего дома да успела скрыться за воротами Киева. Так они и выжили.

Позже жили втроем — он, мать да незрячий дед его Олас.

Печенеги окаянные в то лето деду его глаза выкололи. Не хотели, чтобы на гуслях играл — народ тревожил. Уж больно его песни, где говорилось о красоте земли нашей да воинстве славном, им не нравились. Они и гусли тогда разбили, а их струнами хвосты коням своим подвязали.

Да дед, уже незрячий, гусли вновь смастерил, пуще прежнего и краше песни стал петь. Вот тогда-то стал Ярилка просить его научить на гуслях играть. Да дед все отмахивался — дескать, мал еще. А в это лето из еловой звонкой доски, что десять лет в воде отмокала, на морозе промораживалась, а потом на солнце сушилась, смастерил дед ему гусли чудные о десяти струнах, как и перстов на его руках.

— Научи играть меня, диду! — просил малец старика, а тот все улыбался и глядел слепыми очами куда-то вдаль.

— А ты, Ярилка, ветер послушай! Узнай, о чем он тебе поет! Слышал, как он зимой завывает — то метелью жалобно плачет, то в трубе протяжно гудит… А бывало, в морозы лютые замрет все, и только изредка ойкнет где-то треснутый ствол умирающего от стужи дерева, да захрустит у баб под ногами снег, когда те к Лыбеди по воду идут, и опять тишина кругом.

А весной, напротив, — ветер ласковый, нежный. То капелью заплачет, то талыми льдинками вдруг зазвенит и так душу встревожит, что и не заметишь, как слеза у самого побежит. Летом он буйный! Налетит, бывало, с грозой, затрещит, затрепещет ветвями, зашумит ливнем и стекающей повсюду водой, а потом успокоится и ластится, как кошка.

Осенью колючим, злым он станет и безутешным, как сама смерть.

Когда все это расслышишь, возьми тогда гусли и перста осторожно, будто десять лебедушек на воду садятся, опусти на струны тугие. Стань ветром, водой и травой — услышь их мелодию, и начнут тогда струны петь песнь дивную, ты ее слушай и запоминай.

Смахнул с чела ржаную прядь Ярилка и на гусей уставился, а те, как ни в чем не бывало, уже щипали травку, и только селезни, распустив крылья и подняв головы, все на небо поглядывали.

А волосы у Ярилки были чудо как хороши! Бывало, мать наденет ему на голову горшок, возьмет ножницы острые, что овец стригут, и срежет прядь, а та, тяжелая, будто сноп колосьев спелых, упадет к ее ногам.

Скажет тогда матушка, не удержавшись:

— Ох и пригож же ты у меня народился — в волосах будто солнце запуталось, а глаза синие, ясные, как васильки! Многим девицам ты, видно, сердца побьешь, да вот боюсь, чтобы и тебе от этого худо не стало!

Лыбедь все шумела, ударяя потоком водяных струй о придонные камни, где в тайных норках прятались пескари да раки. Страсть как любил Ярилка удить! Забросит, бывало, лесу, а на ней пескарик желтый на солнце живым золотом забьется, а то, глядишь, и ерш зеленый плавник свой колючий раскроет и все норовит побольнее кольнуть.

Вода в реке журчала, играя водяными кувшинками, их листья дрожали и плавно перекатывались по еле заметной водной ряби. Быстро-быстро, перебирая прозрачными слюдяными крылышками, на них садились голубые и изумрудные стрекозы. В траве сонно жужжали мухи, а где-то в заводи, в тени прибрежного ивняка, где, перебирая тонкими ногами, будто ходулями, по-хозяйски бродили кулики, звонко и монотонно пищали комары.

Ярилка взял гусли и, желая поймать эту легкую, еле уловимую мелодию лета, коснулся струн. Звук выскользнул и, уносимый ветром, полетел куда-то вдаль к далекому и синему лесу, туда, где Лыбедь впадала в широкий Днепр.

Черная тень внезапно накрыла стаю. Гуси рассыпались кто куда.

Огромный сокол камнем упал с неба. распустив крылья и выпустив когти, он метил в самого маленького запутавшегося в клевере птенца.

Ярилка схватил хворостинку и ударил непрошенного гостя.

— Сгинь, окаянный! — закричал он.

Птица, чиркая по земле подбитым крылом, сделала широкий круг, а потом высоко взмыла в синее небо, где поначалу превратилась в черную точку, а потом и вовсе исчезла.

Птенец, задрав лапки, бездыханный лежал в траве. На его желтом пушистом тельце проступили алые, будто роса, капли крови, а затем, не удержавшись, стекли в траву.

Ярилка хотел было взять птенца на руки, но задрожала вдруг земля под ним, заржали близко кони. Его обступили со всех сторон, норовя раздавить копытами, огромные лошади с всадниками, сидящими на них. Все они были в серебряных сверкающих доспехах и накинутых на плечи пурпурных, синих и лазурно-голубых плащах.

— Ты почем сокола моего ударил?!! — грозно взревел старший с седой бородой и самый грозный средь них.

Ярилка упал на колени:

— Прости, воевода! — заплакал он. — Сокол хотел птенца нашего уволочь! Я не знал, что это ваша птица!

— Пред тобой князь киевский Владимир! — взревел пуще прежнего всадник. — Где мамка твоя?!

— Помилуй, княже! Не изволь гневаться! Пощади мамку мою! — жалобно рыдал Ярилка.

А кони все ближе его обступали, жарко дышали, и пена белая с их удил уже падала ему на одежды. Дружинники князя, глядя на мальца, посмеивалась, а князь все пытал:

— Это ты сейчас на гуслях играл?!

— Я, княже! — глотая слезы, отвечал Ярилка.

— А ну сыграй мне, коли сможешь!

руки у Ярилки дрожали, но он вспомнил деда своего, его сивую, вьющуюся по ветру бороду, его пустые, всегда смотрящие куда-то вдаль глаза, и памятуя все, о чем тот ему говорил и чему учил, коснулся струн.

Дивная мелодия разнеслась по округе. С лиц княжеских дружинников мигом сползли улыбки, они загрустили, опустили долу очи — каждый задумался о своем.

А князь Владимир все слушал да слушал эту мелодию и все смотрел куда-то за Днепр, а потом вдруг неожиданно прервал Ярилку:

— Хватит! Уж сильно зацепил ты в сердце моем струну одну болючую!

Ярилка отложил в сторону гусли.

— А откуда сам-то будешь? — спросил князь у Ярилки.

— Из Предславина.

«Ох уж этот Предславин», — подумал князь, вспомнив рогнеду, а вслух молвил:

— Кличь сюда скоро батьку свого!

— Нет его у меня! Печенеги порубили!

— Тогда мамку кличь! — не унимался князь.

Прибежала мать Ярилки, пала ниц перед Владимиром, стала молить его о пощаде.

— Молчи, глупая! — прервал ее князь. — Никто твоего сына и пальцем не тронет! Забираю его к себе! Обучаться письму и чтению при Софии будет! Глянь, какие тонкие и ловкие персты у него!

Но мать Ярилки еще громче причитать стала:

— Да как же я, княже, без кормильца-то проживу?!! Ведь он у меня один остался!!

Вынул тогда князь Владимир золотник и бросил его к ногам ее. Упал в траву золотник и засверкал на солнце золотым трезубцем.

В сквере у фонтана под самыми Золотыми воротами царило веселье.

Все столики в кафе были заняты шведскими болельщиками. рослые, как на подбор, и все как один — блондины, они в немереных количествах поглощали пиво. А рядом, будто по подиуму, мимо них бесконечной вереницей гордо шествовали самые красивые девушки на Земле — киевлянки. Именно тут, у Золотых ворот, воплощался самый мирный и гуманный по своей сути лозунг всех гедонистов мира: «Пиво, девушки, футбол!» Правда, пиво сегодня слегка горчило вчерашним проигрышем — шведы проиграли англичанам, а наша сборная — французам. Но надежду и те и другие не теряли и ждали реванша.

— Так же, наверное, выглядели дружинники киевских князей, — произнес Олег. — Только вместо кольчуг на них сейчас сине-желтые футболки. Представляешь, а ведь именно здесь, у крепостного вала проходили самые ожесточенные и кровопролитные сражения! Знали бы древние о том, что пройдет время, и на этом месте будут сидеть их потомки и мирно потягивать пиво.

— Что ты хочешь сказать, что здесь пить пиво аморально?! — воскликнула Ира. — Да за тысячу лет в Киеве и клочка земли, наверное, не осталось, где бы кровь не пролилась!

— Чего ты так завелась?! Просто пива ужасно захотелось!

— Нельзя! Мы же к Дмитрию Ивановичу идем!

«Дался ей этот старикашка! — подумал Олег. — Пива из-за него уже не попьешь!»

— Ты слышал о том, что городские власти объявили конкурс на лучший проект памятника шведскому болельщику? — спросила Ира.

— Что-то слышал.

— А ты участвуешь?

— Ира, неужели ты до сих пор веришь, что в нашей стране возможны объективные состязания? Победитель их, как правило, известен заранее. Не хочу я участвовать в этом фарсе!

— Ну чего ты так завелся? Я просто хотела узнать — у тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— А что тут долго думать? Ты на них посмотри! — указал Олег на сидящих у фонтана шведов. — Какими ты их запомнишь? Конечно же, веселыми парнями с пивными бокалами в руках! А с другой стороны, это ведь те самые потомки, прапрадеды которых служили в дружинах киевских князей! На наших глазах произошло историческое событие, суть которого мы еще сами до конца не осознали — два исторических пласта — век ХI и век ХХI соединились вместе! И это произошло здесь — в Киеве!

Если бы я и участвовал в этом конкурсе, проект памятника выглядел бы так: это были бы слитые воедино — викинг и, к примеру, тот парень, — указал Олег на высокого юношу. — Представляешь, одна его половина отображала бы прибывшего на русь варяга — в волчьей шкуре, рогатом шлеме и с секирой в руках, а вторая — эдакого весельчака в форме шведской сборной, наслаждающегося нашим пивом.

— Олег! Такой памятник точно зарубят, — улыбнулась Ира. — Хотя идея мне понравилась! Но сражаться все-таки надо! Из-за молчания таких, как ты, и творится этот беспредел!

Построенная в 1989 году станция метро «Золотые ворота» — одна из красивейших не только в Киеве, она входит в десятку красивейших станций мира.

Выполненная в виде белокаменных княжеских палат, отделанная мрамором и кирпичом, имитирующим плинфу, со множеством мозаичных панно, где отображена вся история Киевской руси, — эта станция стала визитной карточкой города.

Коренные киевляне Олег и Ирина бессчетное количество раз бывали на этой станции. Но спустившись под землю сегодня, они увидели ее будто впервые. Их поражало все! И мозаичный орнамент, где грифоны, неведомые птицы, крылатые драконы и диковинные растения искусно вплетались в замысловато закрученную и переплетенную между собой древнекиевскую вязь. И мозаичные панно из смальты с изображениями киевских князей: вот вещий Олег, Игорь, Ольга. Князь киевский Владимир Красное Солнышко. Ярослав, его дочь Анна, внуки его и правнуки. Здесь же изображение собора Святой Софии и что самое интересное — Ирининского храма.

— А почему среди киевских князей нет Святополка? Он же тоже был киевским князем, — спросила Ирина.

— Ты же знаешь, его объявили «Окаянным»!

— Но ведь это ложное обвинение! Бориса и Глеба он не убивал! И сейчас это всеми признанный факт!

— Ты что, предлагаешь его реабилитировать?

— А почему бы и нет! Что может быть важнее правды? Это, кстати, твои слова! Ты считаешь, справедливо и морально, когда именем убийцы называют города, университеты, библиотеки и еще черт знает что? А еще меня возмущает, что невинного человека обозвали таким дурацким словом — «Окаянный»!!

— Ольга, ты чего так разошлась? Ты что, не знаешь — в нашей стране невинные люди по тюрьмам сидят, а убийцы и прочие отморозки на свободе разгуливают! Давай лучше обо всем этом у твоего дедушки спросим! Узнаем у него — существует ли такое понятие, как историческая правда!

— Это не все! — не унималась Ира. — Вот почему здесь нет изображения Ингигерд? Ирининский храм, построенный в ее честь Ярославом, есть, а ее самой нет?! Я считаю, что это дискриминация по гендерному принципу!

Проведение футбольного Евро оказало влияние и на метро. На английский язык были переведены не только название станций и указатели на них — металлический голос в вагонах то и дело гнусаво, вслед за тем, как произносил название по-украински, повторял по-английски название станций.

На перроне в зеленых футболках с надписями «Волонтер», сияя задорными и лучезарными улыбками, толпились молодые ребята. Всем своим видом они заявляли о своей готовности в любую минуту прийти на помощь иностранным гостям.

Плюхнувшись на сиденье, Ирина сразу же сбросила свои туфли. Бежево-розовые, с пятнами запекшейся крови на слове «LORIBLU» — названии фирмы на их внутренней поверхности, они напоминали сейчас бездыханного розового кролика, безжалостно убитого злыми охотниками.

Олег взглянул на ноги Ирины и ужаснулся: на них не было живого места.

«Какая сила заставляет девчонок так издеваться над собой? — подумал он. — Что это, неуемное стремление к красоте? Или же стадное чувство, заставляющее их банально и слепо следовать моде?

Вот Ольга, — рассуждал он, — с ее «рацио», никогда бы так не поступила!»

Он вновь посмотрел на ноги Ирины — ухоженные, с безупречной депиляцией.

«А может, она права? Попробуй тут разберись?»

рядом с ними, уткнувшись в электронные книги или отгородившись наушниками от звуков мира реального и тем самым наполовину пребывая в виртуальном пространстве, сидели пассажиры киевского метро, отрешенный вид которых явно говорил о том, что данные вопросы их вовсе не тревожат.

«Странно все-таки выглядит книга ХХІ века», — глядя на тусклые мониторы электронных книг, подумал Олег.

В ХІ веке — на заре книгоиздания на руси книги были настоящим сокровищем — произведением искусства, а теперь, хотя суть их при этом не изменилась, трансформировалась лишь их форма, ощущение такое, будто мы что-то навсегда утратили. Книги превратилась в чтиво — в некий интеллектуальный «фастфуд», в котором живой шелест страниц заменен синтетическим звуком, а главное — исчез их запах! Нет уже того волшебного запаха новизны — новой, только что отпечатанной книги и ванильного аромата кремовых страниц старинных книг, случайно найденных на запыленных чердаках.

«Палац «Україна» — заскрежетал металлический голос и тут же повторил эту же фразу на английском: «Palace «Ukraine».

Они потянулись к выходу.

— Жди меня здесь!

— Олег! Ты куда?!

— Я скоро!

Через несколько минут он вернулся. В руках его была упаковка с пластырем.

Дверь парадного подъезда старого кирпичного четырехэтажного дома на Предславинской улице, построенного в стиле модерн, видимо, в период пика строительного бума начала ХХ века, к Евро 2012 года была наспех покрашена в серый цвет. Причем, как выяснилось, краски хватило только на ее наружную поверхность, внутренняя часть двери оставалась зеленой и сплошь исписанной, вероятно, с незапамятных времен. Эти надписи бурлили страстями.

Некий Антон жарко объяснялся в любви проживающей в квартире №6 Анджеле и заявлял всем о том, что жить без нее не может.

Тут же размашистым почерком сообщалась важная новость о том, что Виктор Цой жив и будет жить вечно! Ниже утверждалось, что Светка из 24-й квартиры — сука. Поверх всех этих надписей кратко и емко — всего тремя буквами — кто-то выразил свою личную жизненную позицию: свое отношение к жильцам этого дома, да и ко всему миру в целом.

К огромным, покрытым толстым слоем пыли дверям долго никто не подходил.

— Твой дедушка, наверное, на свидание отправился, — пошутил Олег.

Ира глянула на него с осуждением и вновь постучала в дверь.

Наконец послышалось шарканье ног, кряхтение и глухое покашливание, протяжно скрипнув, отворилась массивная дверь. В полутемной прихожей, щурясь от внезапно ворвавшегося туда солнечного света, в шелковом полосатом видавшем виды халате, сплошь усеянном пятнами неизвестного происхождения, стоял худенький и сгорбленный старичок. В левой руке он держал открытую книгу, а в правой зажимал старинную столовую серебряную ложку с лихим вензелем на рукояти. На персидский ковер, цвет которого воссоздать уже вряд ли удастся, стекали последние капли содержимого этой ложки и, судя по насыщенному бурому цвету, это был борщ. Вареная капуста, застрявшая в малиновых несвежих жгутах его халата, достоверно подтверждала эту догадку.

У Олега перехватило дыхание.

— Ой! Дмитрий Иванович! Вы, наверное, обедали? — непонятно для чего спросила Ира, хотя и так все было ясно.

Старик глухо крякнул, что, вероятно, на его языке означало «Да!»

— Это я, Ира! — продолжила она. — Вы меня узнали? — пытливо заглянула она старику в глаза. — Со мной вот знакомый пришел! — указала она в сторону Олега. — Он архитектор! Увлекается историей. Хочет расшифровать один манускрипт!

Старик не проронил ни слова.

«Да у него Альцгеймера! — подумал Олег. — Вечно Ирка сама впутается во что-то, да еще и других туда тащит! Когда она в последний раз его видела?! Может, он за это время уже того! Сколько ему надо?! Вон вид какой у него дурацкий!»

Старик, выслушав Иру, утвердительно кивнул и перевел взгляд на Олега.

Это был цепкий, глубокий и проницательный взгляд. От неожиданности у Олега даже мурашки поползли по телу: в дряхлой, разваливающейся оболочке будто сидел другой человек!

Он смотрел спокойно и несуетно. Смотрел куда-то в глубь собеседника, мигом выуживая всю его суть.

В отличие от молодых, в его глазах мысль уже не скакала, не билась подсчетами или измерениями, она не пульсировала анализом или сбором данных увиденного или услышанного. По ней уже не пробегали тени сомнений или разочарований. Взгляд его был спокоен и даже несколько отрешен. Но это было не равнодушие или усталость — он просто все знал! Его трудно было чем-либо удивить. Взглянув на собеседника раз, ему становилось понятно, что он собой представляет.

— Архитектор, увлекающийся историей! Это что-то новенькое! — задумчиво произнес он. — А я ведь считал, что таких и в природе нет! Вон Киев как изуродовали! Удивили вы старика!

А Олега все не отпускала одна мысль. «Как это так?! — думал он. — Его оболочка совсем истлела, а мозг продолжает работать?!»

Было трудно понять, с кем сейчас вести диалог? С этим дряхлым стариком или же с тем, кто сидел у него внутри?

Его мозг, будто загруженный до конца топливом ядерный реактор, мог еще бесперебойно работать не один десяток лет! Чего не скажешь о теле! Оно, будто сложенное неумехой-конструктором, плохо знающим сопромат, на глазах трещало и распадалось на части.

— Мое увлечение историей не имеет ничего общего с архитектурой, — заявил Олег.

— Я так и предполагал, — оживился старик и, указав ложкой в глубину квартиры, произнес: — Проходите! разве можно вести научные споры в прихожей!

Они зашли в просторную комнату с высокими потолками, сплошь заставленную книжными шкафами. В глубине ее, у окна, на массивных ножках в виде когтистых львиных лап располагался огромный письменный стол из красного дерева. На его зеленом поле находилась обязательная для таких случаев настольная лампа с матово-белым абажуром, рядом с которой стояла увесистая мраморная чернильница с бронзовыми орлами. Здесь же лежали груды книг и журналов, многие из них были открыты. И тут же, среди них, совершенно неожиданно возвышалась пузатая, с легкомысленными мелкими розочками по всему полю фарфоровая супница с торчащим из нее половником. рядом с ней стояла тарелка с недоеденным борщом, у которой вальяжно разместился огромный черный с лоснящейся шерстью кот.

Запустив лапу в борщ, он пытался выудить из него кусок отварной говядины. Иногда это у него почти получалось, но в последний момент кусок мяса срывался с когтистых лап и, разбрызгивая борщ, падал в тарелку.

Олег с Ириной как завороженные уставились на кота. Тот же, ни на кого не обращая внимания, снова и снова с невероятным упорством пытался закончить свое паскудное дело.

Профессор, казалось, его вовсе не замечал.

— Так что вас привело ко мне, молодой человек? — спросил он.

Олег посмотрел на старика, потом на кота, и приготовленные заранее слова будто застряли у него в горле.

— Брысь! — не выдержав, заорала Ирина.

Кот посмотрел на нее, вздыбил шерсть, недовольно мяукнул и, запустив обе лапы поглубже в борщ, вытянул, наконец, оттуда заветный кусок мяса.

Цепко держа его в когтях, он спрыгнул на пол и устремился к дивану, где, забившись в угол, злобно урча, стал его жадно есть.

— Дмитрий Иванович! Давайте я вам тарелку поменяю! — наконец смогла промолвить пораженная только что увиденным Ирина.

— Спасибо, Ирочка! Я уже поел! — спокойно произнес профессор.

Олег с Ириной невольно переглянулись — в их глазах был один и тот же вопрос: «Он что?! Не заметил ничего?! Или для него все это в порядке вещей?!»

Ира брезгливо взяла тарелку и супницу и удалилась со всем этим на кухню, откуда вскоре раздался звон бьющейся посуды.

Олег невольно вздрогнул, а профессор не повел и глазом.

Над диваном вся стена от пола до потолка была увешана музыкальными инструментами, среди которых особенно выделялась многочисленная коллекция старинных гуслей.

Здесь же со словами благодарности висели концертные афиши бывших учеников профессора.

Олег невольно задержался взглядом на одной из них: это был снимок молодой скрипачки, пребывавшей где-то далеко — в только ей одной ведомой грезах. Выражаясь языком начала прошлого века, она была «прехорошенькой». Ее подбородок с милой ямочкой посередине был горделиво вздернут; крошечную головку венчала пышная копна собранных в один узел волос, изящная шея плавно переходила в покатые плечи, а ветви гибких рук держали скрипку и смычок.

А ниже тончайшая талия изысканно перетекала в подчеркнутое тенью и светом виолончельное бедро, обернутое в расшитое стразами роскошное вечернее платье.

— А меня вот недавно перестали волновать женщины, — неожиданно услышал Олег голос профессора. — Знаете, ощущение такое, будто я освободился от бремени. Тишина, как в вакууме, будто одна часть меня еще здесь, на земле, а другая, — старик указал серебряной ложкой в потолок, — уже в космосе!

Олег с глубоким сочувствием посмотрел на старика, ощущение было такое, словно он ненароком узнал, что у того вдруг отказали почки.

— Дмитрий Иванович! — вернулась из кухни Ира. — Простите, я супницу и тарелку разбила! — виновато произнесла она. — Даже не знаю, как это произошло! Они просто выскользнули из моих рук!

— Было бы о чем горевать! — ничуть не расстроившись, произнес старик. — Чего-чего, а тарелок на мой век хватит! рассказывайте лучше, с чем пришли!

И они обстоятельно, очень подробно, стараясь ничего не упустить, рассказали профессору обо всем том, что произошло с ними в последнее время.

Старик их рассеянно слушал, не перебивал и не переспрашивал, и временами Олегу начинало казаться, что под их монотонный рассказ тот мирно дремал и даже тихонько посапывал. Но когда дело дошло до пергамента, профессор неожиданно вздрогнул и протянул к старинному манускрипту свои худенькие высохшие ручки, издали больше похожие на торчащие из бульона куриные лапки, с такой же матово-желтушной сморщенной кожей и длинными синюшными коготками.

Близоруко щурясь, он поднес его к носу и стал внимательно рассматривать. Наступила гробовая тишина, которую нарушал лишь мерный ход старинных напольных часов «Gustav Becker» с клеймом якоря и литер «GB» на латунном потускневшем от времени маятнике.

— Качественная работа! — наконец произнес он. — Я имею в виду сам пергамент. Он тщательно выделан, без остатков ворса и подкожной клетчатки и что характерно — без дефектов. Нет ни одной, даже крошечной дырочки, что часто случалось при обработке кожи скребком или шлифовке пемзой. Сам лист отбелен с двух сторон. Эта технология пришла к нам из рима. Подготовленный пергамент помещали под толстый влажный слой мела и вынимали его оттуда лишь после высыхания кожи. Его желтизна также о многом говорит.

Она не из-за ветхости. Лист пергамента специально пропитали настоем шафрана, он придал ему золотистость. Это очень дорогой фолиант. Такие обычно использовали для написания ценных книг.

А теперь давайте вместе порассуждаем: как такой фолиант вместо книги мог быть использован в качестве свитка?

Мало того, судя по первой фразе (основного текста я пока не читал), — это частная вещь.

Для таких целей в то время обычно использовалась береста. И хотя в Киеве обнаружена всего лишь одна берестяная грамота, это вовсе не означает, что их не писали. Скорее, это влияние климата — такого рода артефакты не могут долго храниться в нашей земле.

Зато в одном только Новгороде их было найдено более тысячи штук.

Они все расшифрованы и каждой присвоен номер.

— Дмитрий Иванович! А любовные грамоты среди них есть? — совершенно некстати спросила Ира.

«Дались ей эти грамоты! — возмутился про себя Олег. — Отвлекает старика от главного!»

А тот, напротив, обрадовался ее вопросу:

— Конечно, есть! — оживился он. — Подай-ка мне вон ту книгу, — указал он на одну из лежащих на столе книг, по которой мокрыми лапами совсем недавно прошелся нахальный кот.

— Вот, слушайте: берестяная грамота № 752.

«Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу не любо. Ели бы было любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и примчался…»

— Это написано тысячу лет назад?! — удивилась Ира. — Ведь проблемы одни и те же! Там ничего не напутали?! — указала она на книгу.

— Что вы Ирочка, — это научный труд! Просто человек никак не меняется!

— И что, ругательные выражения там тоже есть?! — хитро улыбнулась Ира и перевела взгляд на Олега, заметив, что тот уже кипит от злости.

— Да сколько угодно! — бодро произнес профессор. — Город ведь торговый был. Здесь активно велась деловая переписка, составлялись купчие, челобитные. Естественно, возникали споры, которые решить можно было с употреблением крепких слов.

«Началось! — подумал Олег. — Он ведь сейчас всю эту книгу процитирует! И дернул черт Ирку за язык! Ей что, Софии было мало?!»

— Только предупреждаю! — неожиданно строго и громко произнес профессор. — То, что я буду сейчас произносить, — не сквернословие, а наука! Можно даже сказать — это научный эксперимент, доказывающий то, что мат в Киевской руси существовал еще с домонгольских времен.

Было ясно, что его уже не остановишь, к тому же Олегу действительно стало интересно узнать, как «по матушке» общались наши предки.

— Итак, в грамоте под № 330, — объявил профессор, — в деловой записке от родеслава к Хотеславу, где тот просит взять у торговца деньги, приписано:

«Якове брате еби лежа», что означает «будь как все», или «не высовывайся».

Или в грамоте № 531, где некая Анна просит своего брата вступиться перед Коснятином за себя и дочь. Она жалуется, что некий Кос-нятин, обвинив ее в «поручительствах» финансового характера, назвал ее курвою, а дочь блядью: «…назавало еси сьтроу коровою и доцере блядею…»

— Так что наши пращуры за словом в карман не лезли! — закончил он.

— А про пиво что-нибудь есть? — облизнув пересохшие губы, спросил Олег, желая поскорее закончить тему берестяных грамот и наконец заняться тем, ради чего они сюда, собственно, и пришли.

К тому же он наивно надеялся, на то, что древние об этом писать не будут.

Но он ошибся.

— А как же?! — обрадовался профессор.

И по его возгласу Олег догадался, что старик, хотя и потерял интерес к противоположному полу, интерес пенному напитку им был еще не утерян.

— Слушайте — воскликнул он, — грамота № 3! В ней выражен протест и недовольство тем, что некий Есиф запрещает Григше варить пиво:

«Поклон от Григши Есифу. Онанья прислал грамоту со словами…

Я ему ответил: «Не велел мне Есиф варить перевару ни для кого».

Тогда он прислал к Федосье: «Вари ты пиво. Сидишь на вымороченном участке и не варишь ячмень».

— Ну а берестяных грамот, начинающихся со слов — «Господи помози…», великое множество, — закончил профессор и отложил книгу в сторону.

— А вы можете полностью прочитать, что здесь написано? — указал Олег на пергамент.

— Конечно! Только зачем спешить? Надо вначале каллиграфию и орфографию свитка изучить, попытаться узнать, какие чернила тут использовались, а потом только читать весь текст!

— И сколько на это времени потребуется? — ужаснулся Олег.

— А вам что, подлинность его не важна?! Ведь текст могли и сегодня нанести на старый лист пергамента! Ведь теоретически это возможно?

— Наверное, — неуверенно произнес Олег.

— Для этого и существует целая наука — палеография, от слов «палео» — древний, «графия» — писать. Так вот! Палеография — это целый комплекс знаний, в основе которых лежит история письма. По своей сути это методика сбора и оценка данных для определения места и времени создания рукописи. В нашем случае мы должны удостовериться в соответствии даты, обозначенной на пергаменте, — указал старик на те самые буквы со «стилом» и «полудугой» перед литерами, — и основным содержанием написанного текста. Для этого важны все мелочи: особенность письма, сокращения, «угол» написания — то есть положение ручки или пера к строке.

«Дукт» — последовательность линий, составляющих букву. размер и пропорция самой буквы. Важен так называемый «вес» письма, по которому можно узнать, каким именно пером писался этот текст. Причем «тяжелые» письма с жирными линиями получались при использовании мягкого, податливого пера, а «легкие» — с тонкими линиями — при написании текста жесткими перьями.

Важна также лингвистика и мелодика звучания использованного здесь языка. Все эти характеристики менялись и продолжают меняться во времени. Вам попадались когда-нибудь письма родственников, живших в двадцатые, тридцатые или пятидесятые годы? Вы обращали внимание, как менялась орфография, менялся почерк и мелодика языка?

Так и здесь! Только нам предстоит сделать анализ или временной срез не прошлого века, а углубиться на целую тысячу лет назад.

— Дмитрий Иванович! — не выдержала Ира. — Ну откуда вы все это знаете?! Меня всегда удивляло, как все это, — показала она на забитые книгами полки, — вы можете хранить в своей голове?!

— Ирочка! Не делайте мне комплиментов! К своему стыду, в свои девяносто я понял, что чем больше я пытался узнать, тем больше знаний от меня ускользает. Я больше не знаю, чем знаю! И самое страшное — я уже физически не смогу и не успею познать больше!

Олег с Ирой переглянулись, состояние у них было такое, будто они невзначай напомнили старику о его смерти.

— Давайте не будем отвлекаться! — бодро произнес профессор. — Итак, что мы имеем? Текст определенно написан гусиным пером. Причем при написании использовалось «мягкое» перо. Видите, какие широкие и толстые линии здесь? Судя по размеру и пропорции букв, по манере письма — это наверняка первая половина ХІ века. Косвенно это подтверждает использованная здесь же, вероятно, с целью шифровки, глаголица. Ее применение в Киевской руси было ограничено Х и ХI веками. Чернила, используемые здесь, — обратите внимание на их буроватый цвет, — в отличие от современных, химических, готовились из чернильных ягод — особых шаровидных наростов на листьях дуба.

К настою из них добавляли вишневую камедь или застывший клееподобный сок, а также дубовую и ольховую кору, квасцы и самое главное — обломки мечей и кинжалов, ржавчина от которых и придавала чернилам этот бурый характерный цвет.

По иронии, будто в насмешку — то, что убивало, лишало жизни, спасало и сохраняло на века написанное пером.

Если суммировать вышесказанное, можно сделать вывод: эта рукопись с большой долей вероятности — подлинная. Создание ее совпадает с указанной здесь же датой — SФЛИ — 6538 год.

— Это 1030 год по современному летоисчислению! — мгновенно в уме отняв 5508 от этой цифры, радостно произнес Олег.

— Совершенно верно! Похвально, что вы знаете об этом! — посмотрел на него профессор.

— Да, это я так! — замялся Олег. — Только сегодня узнал об этом!

— Какая разница, когда? — Произнес профессор. — Главное, что окружающий мир стал вам сегодня более понятен, чем вчера! Итак, читаем!

Дальше глаголицей:

«С» ...затем дыра, вероятно, от копья, за которой вновь глаголицей написано:

И с новой строки:

— И что это означает?! — в один голос выпалили Олег с Ириной.

— То есть вы хотите узнать перевод на современный язык?

— Конечно!

— Слушайте,— сказал профессор. — Правда, это не дословный, а литературный перевод. Но он передает смысл написанного:

Господи помоги рабу своему Ивану,

Рабе Ирине с… моему Николе

Тяготы преодолеть

И путы развязать.

Написано 15 февраля 6538 года.

— И все?!! — разочарованно произнесли Олег с Ириной.

— А что вы хотели услышать? Это же молитва!

— Ну, мы думали, что по записи здесь можно узнать, как этот свиток оказался в Норвегии!

Старик улыбнулся:

— Вы ведь сами говорили, что в Софии на стенах видели полный рисунок этой ладьи, — указал он на голову змеи. — Вот вам и ответ! Наверняка тот, кто писал, а имя его нам известно — Иван, перед тем как отправиться в путешествие, составил текст этой молитвы.

К тому же, вероятно, он имел какое-то отношение к собору — не каждому было позволено писать на его стенах.

Судя по тексту — каллиграфии, знанию грамоты, глаголицы, писавший, скорее всего, был священником или же писцом в монастырском скриптории.

Большего, к сожалению, я сказать ничего не могу.

Ира с Олегом молчали, и в этой внезапно наступившей вдруг тишине неизвестно откуда явился кот. Неспешно, вальяжной походкой, не обращая внимания на присутствующих, он медленно проследовал по диагонали кабинета и скрылся в прихожей.

У самых дверей он неожиданно обернулся и свысока, зло посмотрел на гостей профессора.

«Ты посмотри, какой нахал!» — возмутился про себя Олег.

— А как вашего кота зовут? — спросил он у профессора.

— Кузя! — ответил тот.

И тут в голове Олега неожиданно всплыли граффити из собора Святой Софии:

«Козьма тать украл мясо. Осину на твою голову. Аминь!»

Ира, видимо, поняла, о чем речь, и прыснула со смеху.

Профессор посмотрел на них, но ничего не сказал. «Молодежь, что с нее возьмешь? Их рассмешит абсолютно все! И это здорово!»

Успокоившись, Ира наконец произнесла:

— Дмитрий Иванович, а почему имена Ирины и Николая написаны глаголицей?

— Вероятно, писавший не хотел, чтобы об этом знали другие.

— Выходит, это тайна?

— Конечно!

— А ее можно разгадать?

— А зачем? — удивился профессор.

— Дмитрий Иванович! — подключился Олег. — Ведь это суть исторической науки — разгадывать тайны прошлого!

— Скажите мне — а для каких конкретно целей вы пытаетесь это сделать?

— Ну, как для каких?! — удивились Олег с Ириной. — Установить историческую правду!

— И вы считаете, что она существует?! — уставился на них профессор.

Ира с Олегом переглянулись.

— И самое главное, — продолжал он, — объясните, пожалуйста, — кому она нужна?! Вот вы только что рассказали мне о новом открытии в Софии — о том, что собор заложил не Ярослав, а его отец — Владимир.

Кажется, успех! радоваться надо! А на самом деле что происходит?! Научные работники, которые придерживались иной точки зрения, восприняли эту новость в штыки! И все почему? Да потому, что они посвятили этому всю свою жизнь, написали массу монографий, защитились, регалии получили, каково же им узнать, что они фактически прожили жизнь напрасно?! Зачем им так называемая историческая правда?! Они будут, несмотря на все аргументы в пользу новой гипотезы, выступать против нее, причем особо не церемонясь с методами и способами этой борьбы.

Я давно для себя уяснил, — продолжал профессор, — что историческая наука — фикция. И природа этого явления кроется, как ни странно, в самом человеке — в его алогичности и неоднозначности.

К примеру, смогли бы вы описать историю своей жизни, ничего при этом не утаивая и не скрывая, — профессор внимательно посмотрел вначале на Олега, затем на Ирину.

Но те, пребывая в полной растерянности, молчали.

— Боюсь, что нет! — ответил за них профессор. — И знаете, в чем причина? — спросил он.

— В чем? — переспросили они.

— В раздвоенности самой человеческой личности на две составляющие: Я — «реальный» и Я — «идеальный».

И если Я — «реальное» можно охарактеризовать термином — «какой Я есть» на самом деле, то есть представление личности о себе в большей или меньшей степени реалистичной, то Я — «идеальное» — это подогнанное под стандарты и требования социума искаженное «Я».

Оно, как правило, ничего общего с истинным, или «реальным», не имеет! И чем больше удаленность одного «Я» от другого — тем больше пространства неведомого — самообмана или же обмана в чистом виде. Теперь понятно?

— Не совсем, — пробормотали Олег с Ириной.

— Хорошо! Вот вам пример! Допустим, у вас есть друг или подруга. Насколько вы уверены, что знаете их?

— До конца узнать невозможно, — оживилась Ира, — У каждого есть что-то личное, интимное.

— Согласен! Но у вас, тем не менее, складывается определенное представление о них? Верно?

— Конечно!

— Но если это так, то ваши представления и знания об этих людях ничего общего не будут иметь с их реальными образами!

— Наверное!

— А если это так, то весь мир вокруг вас иллюзорен! Одно ложное представление накладывается на другое, и мы никогда не узнаем истину. Мы оперируем представлениями, а не знаниями. А если личность наделена властью и преднамеренно искажает представление о себе? Мало того, эта так называемая «истина» под его диктовку вписывается в летопись? Что, в конце концов, мы имеем? Ложь, облаченную в личину правды! Это явление — навязанной «правды», именуемое в психологии «социальным давлением», воздействуя на особую зону мозга человека — миндалины, в состоянии изменить первичное и достоверное представление и знание о том или ином событии. Ложь в состоянии просочиться в человеческий мозг и изменить его память. Примеров этому масса! Совсем недавно внушалось, что Голодомора как такового не существовало, то есть целый фрагмент истории кто-то пытался стереть из памяти человечества. Или пример из современной истории: правитель, который и в школе историю не учил, пытается переписать историю «помаранчевой революции», вычеркивая произошедшие события из школьных учебников.

Говоря об этом, я не касаюсь точных наук, речь идет лишь о человеческой личности, человечестве в целом и его истории.

Парадокс заключается в том, что если нет возможности достоверно узнать и крупицы, то есть истинной истории жизни одного маленького человека, то как тогда можно узнать совокупную историю всего человечества?

На мой взгляд, эта история, как и личность, также делится на две составляющие — история «реальная» и история «вымышленная», подтасованная под те или иные обстоятельства.

Возвратимся к недавнему спору, разгоревшемуся среди историков: кто заложил Софию — Владимир или Ярослав Мудрый?

А знаете ли вы, что «Мудрым» Ярослава никто не называл. Его называли «Хромым», «Скупым» и даже «Хитрым», но «Мудрым» — никогда.

Эту добавку к имени он получил гораздо позже — в ХIX веке. Именно тогда по тем или иным причинам понадобился образ некоего государственного деятеля-созидателя ХI века — и выбор пал на Ярослава. Я ни в коей мере не умаляю его заслуг, они, безусловно, есть, но истинный образ Ярослава ничего общего не имеет с тем идолом, каким его стали позже изображать историки и политики.

В этом проявилась еще одна слабость человека, а может, даже его порок — находить кумира в прошлом и создавать из него некий идеализированный образ для воспитания подрастающего поколения. Ведь среди современников такового, как правило, не находится! Вокруг живые люди со своими достоинствами и недостатками. Вот и возникает тогда идол из прошлого! И весь парадокс в том, что стоит вскрыть правду об идеале, как тут же откроется в нем довольно неприглядная личность.

На каких же примерах тогда воспитывалась молодежь? Чтобы такие вопросы никогда не возникали, и появились так называемые неприкосновенные исторические личности!

Сейчас высшей государственной наградой Украины является орден Ярослава Мудрого, но как выяснилось, именно он убил своих братьев Бориса и Глеба, а вину свалил на Святополка! Как в таком случае должен называться этот орден?

— Наверное, Ярослава Окаянного, — пошутил Олег.

— Возможно, — задумчиво произнес профессор и тут же продолжил: — Я не знаю, насколько правильно вы поняли меня, но заходить в пределы «истинного», или «реального» пространства и тем самым погружаться в неведомое, или «Х» пространство — территорию лжи и обмана, я не буду!

Я не хочу и вам не советую этого делать. Это чужая тайна — пусть таковой она и остается. К тому же из территории неведомого наверняка протянулись в настоящее тайные скрытые нити, которые ненароком могут вас зацепить. Ну а если вас по-прежнему интересует история Киевской руси, читайте лучше скандинавские саги, из них вы больше узнаете о том, что было на самом деле, нежели из отечественных исторических летописей.

Олег с Ириной молчали, а профессор неожиданно сказал:

— А знаете что, возможно, на этом самом месте, где стоит этот дом, — указал он на пол, покрытый потускневшим паркетом, прежде стояли княжеские палаты. В них и проживала рогнеда, а позже — после ее смерти в 1000 году, поселилась Предслава — старшая сестра Ярослава, с которой он был очень дружен. Сейчас от этого селища осталось одно лишь название — Предславинская улица.

Больше мне нечего вам сказать, — задумчиво закончил профессор.

— Спасибо! — несколько разочарованно произнесли Ира с Олегом.

В прихожей вокруг Ирининых туфель стояла огромная лужа. Крупные желтые капли, стекавшие по буквам LORIBLU, сомнений не вызывали — это были проделки кота.

— Ну, как я в них пойду?! — вытирая набежавшие слезы, тихо заскулила Ирина.

— Это он отомстил тебе за мясо! — пошутил Олег.

— А тебе за что? — указала Ира на орошенные кошачьей мочой туфли Олега.

Паскудник же, как ни в чем не бывало, сидел в это время на руках профессора и с остервенением грыз шелковый жгут на его халате.

Весна 1015 года в Новгороде Великом выдалась холодной и затяжной. Бывало, проглянет ненадолго солнышко из-за низких, тяжелых, висящих без движения над озером Ильмень облаков, найдет в них случайную брешь, ударит ярким лучом по холодной ряби свинцовой воды, сверкнет та на миг синевой, и вновь все исчезнет в непроглядной взвеси ледяного дождя.

В княжеских покоях жарко горели печи. Их не прекращали топить еще с зимы — Ярослав страсть как не любил холод. И хотя с отрочества проживал он на севере — сначала княжил в ростове, потом новгородским князем по приказу Владимира стал, а все Киев вспоминал. родину свою малую, где народился и годы детские прошли. Вспоминал высокое синее небо с облаками, плывущими, будто ладьи над Днепром; жаркие, душные, наполненные запахами цветущих садов майские ночи; матушку свою рогнеду, которая хоть и строга ко всем была, его жалела, видать, из-за немощи его врожденной — хромоты. А может, по другим своим причинам, и все баловала его — то пряником медовым угостит, то орешками.

«Пятнадцать лет как уж нет ее, — подумал Ярослав, — во сырой земле лежит где-то под Полоцком. Туда из Киева князь Владимир ее сослал.

А я все на могиле ее так и не был!

Каждое лето зарок себе давал — съездить туда, да всегда мешало что-то. А нынче, когда обложили со всех сторон, так и подавно не получится».

— Прости меня грешного! — перекрестился князь, глядя, как огонь жадно обхватил березовое полено, как густо задымило оно черным дегтярным дымом горящей бересты, а потом, охваченное языками пламени, заплакало вдруг неожиданно проступившей прозрачной слезой, зашипело белыми струйками пара и исчезло вовсе в горячем полыхающем огненном вихре.

Смутно и тревожно было на душе Ярослава. Так и не смог он сегодня уснуть. А когда уж совсем невмоготу становилось глядеть в потолок — на тени ночные, все бегавшие по нему, набрасывал он кафтан свой тяжелый, золотой и серебряной нитью расшитый, и, волоча ногу, выходил на крыльцо резное палат своих княжеских. И слушал, как ревет и волнуется Волхов, как гудит и завывает ветер, как трещат мертвые, еще не пробужденные весной дерева по его берегам. И, подставляя лицо ветру, чувствовал, как больно, наотмашь, будто розгами, хлестали по его щекам ледяные жгучие струи дождя.

Он не отворачивался, не замечал их и все думал о том, что написала ему из Киева сестра его Предслава.

Ее записка на бересте короткой была — всего пару строк:

«Отец собирает дружину против тебя. Во главе Борис. Выступят летом. Дороги уже мостят. Думай, как поступить тебе следует. Береги тебя Бог.

Сестра твоя Предслава».

Ярослав посмотрел в черноту ночи, где, зажатый Волховом и озером Ильмень, омываемый со всех сторон, находился крошечный клочок суши, именуемый рюриковым Городищем. Именно сюда пятьдесят три лета назад пришел рюрик — предок его славный — с острова Готланд, чтобы Гардариками править, а прапрадед его Игорь — на Киев отсюда пошел. Да и Владимир — отец его, когда Новгородом правил, там же проживал. Но Ярослав не пожелал жить в рюриковом Городище, уж больно то место вдали от людей — на логово волчье было похоже. Велел княжеский дворец в самом Новгороде заложить на берегу славного Волхова, на Славенском конце его — поближе к людям. А народ в Новгороде особый был, кто здесь только не проживал! Само собой скандинавы — предки Ярослава. Они составляли основу дружины его, оттого и размещались кучно — все поближе к палатам его в Готской слободе.

На Нервенском конце — на противоположном берегу Волхова все больше меря жила. В Загородецком конце да в Людином — чудь белоглазая да весь. А рядом со Славенским концом — Плотницкий конец был, где ремесленный люд обитал. В целом народ торговый и мастеровой, для которого языком общим и всем понятным была монета звонкая.

А как ловко торговались они! Каких купцов здесь только ни было — ведь город славный Новгород стоял на пересечении путей торговых. Один от Скандинавии к Византии — по озерам великим, рекам мелким к Днепру широкому, а дальше по морю Черному к самому Царьграду пролегал. А второй — от Балтики да Ладоги, через протоки и каналы — где волоком, где вплавь к самой Волге-матушке, а дальше через Каспий к странам дивным — Персии, Аравии и даже к Индии доходил!

Ох уж ловко как менялы местные дирхемы арабские в гривны переводили да наоборот! Одна гривна серебром четырем гривнам кун равнялась. А в каждой такой гривне кун 50 граммов серебра лежало. Одна гривна кун двадцати пяти кунам равнялась, и в каждой по два грамма серебра чистого было.

Кунами здесь шкурки куниц называли, ими еще, когда серебра не было, прежде расплачивались. Так вот, двадцать пять кун этих серебряных двадцати пяти арабским дирхемам равнялись. В каждой по два грамма серебра лежало. А если торговые сделки малыми были — резали тогда пополам монету арабскую — «резаном» ее половину здесь называли. Один грамм всего серебра в ней был.

На востоке, на противоположном берегу Волхова, огненно-красным заревом, будто пожарищем, полыхнул неожиданный рассвет.

«А ведь сожгут Новгород! — подумал князь, — Ничто Бориску теперь не остановит! Правду пишет Предслава — надо думу думать, как город спасать! Да и себя самого — помирать-то не хочется!»

В просторной княжеской светлице пол был устлан еще не утратившей духа соснового бора янтарной доской. Поверх, занимая чуть ли всю его поверхность, лежал подарок арабского купца — персидский ковер. Здесь же, на широком дубовом столе, на черных и белых шахматных полях, посверкивая перламутром и чернея панцирем черепахи, стояли лоб в лоб два воинства — белые фигуры из слоновой кости и черные — из рога носорога искусно выпиленные. Эту мудреную игру, что шахматами называлась, в прошлое лето из Аравии все тот же купец арабский ему привез.

«Ох уж эти арабы! — думал князь. — Как все хитро и замысловато у них устроено!»

Взять хотя бы этот ковер! Какой рисунок хитроумный на нем — где начало, а где конец — в жизнь не разобрать! Столько петель и узелков переплетено, а вязь какая!

— А книги! — взглянул он на арабский манускрипт в серебряном окладе, тем же купцом ему подаренный.

Мало того, что литеры на пергаменте — будто тайнопись, словно кто нарочно решил запутать тебя, так и читать его надо сзаду наперед! Но особый восторг у Ярослава вызывали все же шахматы! Одно название этой игры чего стоило — «шах» — король, а «мат» — смерть!

Страсть как любил Ярослав по полю фигуры двигать! И все дивился — получалось, битву не столько мечом можно выиграть, как умом да хитростью! А то и вовсе, просчитай заранее ход супротивника, можно, не вынимая меч из ножен, одержать победу!

Чуть свободная минута выпадет, он тут же — у шахмат сидит. Бывало, о каких делах государственных задумается, а ответ неожиданно из шахмат сам собою приходит. Уж больно фигуры на доске на живых людей похожи!

Нынешнее положение напоминало «мат».

Правда, кто игру эту затеял, ему по сей день невдомек. Да и началась она не сегодня, а больше года назад.

Получил князь от Предславы письмо тогда из Киева, на бересте писанное. Сообщала сестра в нем известие невеселое:

«Отец наш Владимир, — писала она, — к старости совсем из ума выжил.

Поставил Бориску малого во главе дружины киевской и не скрывает, что после смерти своей не Святополка по старшинству на стол Киевский поставит, а Бориску. Мол, только Бориска да Глеб — сыновья его младшие во Христе народились — они и есть законные наследники.

А что с другими братьями будет, догадайся сам!

Это все Анастас ему шепчет да церковники из Царьграда. А он верит им да все храмы строит.

А их — ненасытных — на русь набежало, как той саранчи! Да все им мало! Не успел Владимир Десятинный собор поставить, как тут же — под песни их сладкие собор Софии заложил! А на что строить будет? Казна-то совсем уже пуста! Так знай, Ярослав, каждая гривна, отправленная тобою в Киев, вскоре против тебя же и обернется!»

Черный как туча ходил в те дни Ярослав.

Тогда-то и приплыл в Новгород из стран далеких и неведомых тот самый арабский купец, звали которого Мухаммед Абу аль-Валид.

Приплыл, и не на торг сразу подался, а с князем Новгородским встретиться пожелал — мол, привез подарки ему.

Принял купца Ярослав, и тот действительно подарками его одарил — тканями дивными — одни золотом, серебром да каменьями расшитые, другие — тонкие и легкие, как паутина. А еще коврами да книгами, дивными яствами заморскими, да сладостями восточными одарил.

Ярослав принял дары без радости. Тогда и спросил купец о его печали. Спросил больше для порядка, никак не рассчитывая на ответ князя. А Ярослав, чего никогда не делал, ведь скрытным был от рождения — только с Предславой, с сестрой своей любимой мог поделиться, поведал чужеземцу, что произошло.

— Вай, вай, — теребя жидкую бороду, все бормотал Мухаммед Абу аль-Валид. — Не могу понять кручины твоей. Ведь у тебя, князь, в руках ключи от путей торговых! Один — на Византию через Днепр, а другой — по Волге в Персию и Аравию! Куда они без тебя денутся! Ты, главное, Приладожье да Ярославль никому не отдавай! Да и дань Киеву не плати! На эти деньги ты лучше дружину себе из норманнов набери! Никто тогда в Новгород пойти не решиться! А Византия сейчас, как тот раненый тигр. Ее дни сочтены. Она скоро сама издохнет, помяни мое слово! Будущее сейчас за Волжским путем, ведь он пересекается с Великим Шелковым трактом!

Купец арабский так уверенно и правильно говорил, что Ярослав проникся к нему доверием. Тогда-то Мухаммед Абу аль-Валид и подарил эти шахматы, приговаривая:

«Учись, княже, побеждать!»

Перестал тогда Ярослав отцу своему Владимиру дань платить, а это ни много ни мало 2000 гривен серебром. Одна гривна весила тогда двести четыре грамма чистого серебра. Всего за год в Новгороде 3000 гривен налога собирали, и 2000 из них в Киев уходило, а это целых 408 килограммов серебра.

распорядился Ярослав тогда же из того серебра, что в Киев не ушло, сребреники отчеканить. Так и сделали.

А вскоре из Норвегии прибыли к нему потомок первого конунга Норвегии — Харальда Прекрасноволосого — Эймунд Хрингссон с другом своим рагнаром Анарсоном. А с ними шестьсот викингов.

Услышали они о том, что в Гардариках сеча великая назревает, а для них — викингов — славных воинов, означало это возможность монету звонкую заработать.

Вот и снарядили они ладьи тогда — целый флот из сорока кораблей больших и малых, вытянув шеи змеиные, вскоре в Хольмгард к конунгу Ярицлейфу приплыл.

Вышли на берег Эймунд с рагнаром, да и в княжеские палаты направились.

А Ярослав спрашивает у них: Куда думаете путь держать?

Они отвечают: Узнали мы, конунг Ярицлейв, что у вас могут уменьшиться владения из-за ваших братьев, вот мы и пришли сюда на восток в Гардарики к вам, братьям. Собираемся служить тому из вас, кто окажет нам больше почета и уважения, потому что мы хотим добыть себе богатства и славы и получить честь от вас. Пришло к нам на мысль, что вы, может быть, захотите иметь у себя храбрых мужей, если чести вашей угрожают ваши родичи, те самые, что стали теперь вашими врагами. Мы предлагаем стать защитниками этого княжества и пойти на службу к вам и получать от вас золото и серебро, и хорошую одежду. Если вам это не нравится, и вы решите это дело скоро, то мы пойдем на то же с другими конунгами, если вы отошлете нас от себя *.

Ярослав задумался: «Видать, действительно не избежать войны. Как бы я этого не хотел! Давление теперь не только с юга со стороны Киева, но и со Скандинавии. Откажи им сейчас, они служить к Борису уйдут, — думал Ярослав. — Надо решать, что делать дальше!»

— Хорошо! — произнес он. — Нам нужны от вас помощь и совет, потому, что вы норманны — мудрые мужи и храбрые. Но я не знаю, сколько вы просите наших денег за вашу службу?

— Прежде всего, ты должен дать нам дом и всей нашей дружине и сделать так, чтобы у нас не было недостатка ни в каких ваших лучших припасах, какие нам нужны! — сказал Эймунд *.

— На это условие я согласен! — произнес Ярослав, понимая, что это только начало торга, и не ошибся.

— Тогда ты будешь иметь право на эту дружину, — указал Эймунд на стоящие за окном у самого берега ладьи, — чтобы быть вождем ее, и чтобы она была впереди в твоем войске и княжестве! — и тут же перешел к главному: — С этим ты должен платить каждому воину эйрир серебра, а каждому рулевому на корабле — еще, кроме того, половину эйрира *!

Ярослав быстро прикинул: в эйрире двадцать семь граммов серебра. Это чуть больше половины гривны куны, где его в ней пятьдесят граммов.

Их всего шестьсот викингов, да еще сорок рулевых на кораблях, которым по полторы эйрира положено, итого годового жалования всем, не считая харчей — около трехсот тридцати гривен, или же 16,5 килограмма чистого серебра. В Киев он отдает 408 килограммов в год.

Это же прямая выгода!

Но вслух сказал твердо:

— Этого мы не можем!

И тут же заметил, как забегали глаза у Эймунда и рагнара, как тайком переглядываться они стали, и в этой заминке и нерешительности, понял, что правильно он сделал, что сразу не принял их условия.

— Можете, господин, — неуверенно произнес Эймунд, — потому что мы будем брать это бобрами и соболями и другими вещами, которые легко добыть в вашей стране, и будем мерить это мы, — уже * твердеющим голосом произнес викинг, — а не ваши воины. И если будет какая-нибудь военная добыча, — в его голосе вновь появились неуверенные нотки, — вы нам выплатите эти деньги, а если мы будем сидеть спокойно, то наша доля станет меньше *.

С этими словами и ударили они по рукам.

Эймунд и его товарищи вытащили тогда свои корабли на сушу, а Ярослав велел немедля выстроить дом им каменный да хорошо убрать его драгоценной тканью, и припасов самых лучших им передать. И стал думать, что дальше делать.

Расставил он однажды фигуры шахматные — впереди белых через поле черные стояли, и стал рассуждать, кто среди них король.

Владимир, отец его?

— Вряд ли! Старик совсем дряхлым стал, время его ушло!

— Бориска или Глеб, в Христе рожденные, братья?

— Нет! Они пешки в этой игре! Им место в первой линии, — посмотрел Ярослав на точенные из рога носорога маленькие фигурки.

— Тогда Мстислав, брат его, что княжит в Тмутаракани?

— Нет, явно не он! — решил Ярослав. — Уж слишком Азов далек от Киева, да к тому же он с касогами, да аланами воюет сейчас.

— Князь Древлянский Святослав, что в Овруче сидит — брат мой сводный, от чехини Адили рожденный? Нет! Силенок у него маловато!

И не Судислав, которого год назад Владимир в Псков княжить поставил, чтобы тот Ярославу через Чудское озеро проход к Балтике частично перекрыл. Да ничего из этого у Судислава не вышло! Ведь он и тени от вороны боится!

«С кем и придется сразиться за Киевский престол, — думал Ярослав, — а дело к тому идет, ведь в Новгороде, похоже, отсидеться не придется, так это со Святополком! Выходит, фигура короля — это Свято-полк, — посмотрел он на черную коронованную шахматную фигуру.

Во-первых, за ним закон. Он по праву — по своему старшинству править Киевом должен.

А во-вторых, Святополк — зять Польского короля Болеслава Храброго, он дочь его держит.

И хотя Болеслав воюет сейчас с Генрихом II — германским императором, в любое время он сможет выступить на русь, на помощь зятю своему, а заодно и земли Червенские назад забрать.

Уж больно силен, жаден и коварен Болеслав.

А я что имею? — посмотрел Ярослав на белые фигурки из слоновой кости. — Отряд викингов в шестьсот человек да дружины своей еще столько же?

Ополчение Новгородское можно еще собрать!

И все!

Разве это сила?! Здесь не так надо действовать!

Вон как хитро конь ходит! Попробуй, уразумей, где ударит!

Вот и надо ход такой придумать, — думал Ярослав, глядя, как переливается зеленовато-розовым цветом утренний луч в перламутре клеток на шахматной доске.

Вот только жаль, что место рядом с белым королем свободно!» — подумал Ярослав. — Нет рядом той, которая советом могла бы помочь, да с кем болью да кручиной можно было бы поделиться, а главное, той, которая бы люба ему была.

Анна — жена его, какая ж королева? Насильно Владимир на ней его еще отроком женил. Из того же Корсуня, в котором крещение принял, привез ему отец в жены гречанку.

«Сколько лет жена она мне, а все не люба, — думал Ярослав. — Да и как полюбить-то ее? Угрюмая, молчаливая, будто тень черная все по палатам ходит да молится день и ночь.

Даже перед тем как лечь в супружеское ложе, без счета мелко-мелко осеняет себя крестом, а потом сожмется вся и словно на Голгофу идет к нему. Лежит потом рядом и не шелохнется. А сама худая, грудь иссохшая, живот впалый и только лоно густо чернеет, будто вход в ад.

И все же я придумаю такой ход, чего бы этого мне ни стоило!» — твердо решил Ярослав.

Робко и осторожно пришло, наконец, в Новгород лето. Запахло липовым цветом и первым укосом северных трав.

Стало так тихо кругом, что даже Волхов, вконец утомленный ветрами, не шелохнувшись всю ночь, баюкал в своем отражении мирно спавший там серебряный месяц.

И стало казаться тогда Ярославу, что все эти неприятности только причудились ему.

Что это дурной сон! Вот он проснется сейчас, и как тогда, когда он маленьким совсем был, позовет его матушка к себе, и от того на душе так хорошо станет, что заплачешь вдруг от накатившего на тебя неожиданного счастья.

Беда, да еще не одна, пришла неожиданно.

Ярослав в это время в своем загородном доме неподалеку от Новгорода пребывал. Звездопадом и ночью прохладной, росистой, да яблоком неспелым зеленым, без устали бьющим в окно его горницы, в тот год июль пришел к Ярославу.

Гонец доставил ему два письма.

Одно от Бориса, которое, вероятно, под диктовку отца он писал, содержало требование немедленно передать ему в управление часть Новгородского княжества с городищами, где как раз и волочили ладьи к торговым путям.

Второе, местное — из Новгорода, короткое, на бересте, писаное от его смотрителя.

«…начали варяги насилие творить на мужатых женах…» — писалось в нем.

А еще и о том, что новгородцы, не выдержав творимого здесь насилия, восстали и перебили варягов.

Ярослав был в ярости: «Вот чем бездеятельность дружины может закончиться!»

Велел он немедля коня седлать.

А перед тем, как уехать, письмо передал новгородцам с тем же гонцом. В нем призвал он явиться к нему тех, кто участвовал в мятеже, обещая им прощение.

Это обман был. Жестоко расправился он с бунтарями, а некоторых и жизни лишил.

А после князь Ярослав совет стал держать с Эймундом и рагнаром, что делать дальше. И решили они ударить первыми, но не в открытом бою, а хитрость применив, как конь в шахматах по доске ходит.

Сначала решили слух достоверный в Киеве распустить о том, что несметное полчище печенегов на город со степи идет. А когда эта уловка удастся — на перехват Борису должны выступить Эймунд с небольшим отрядом. А позже Глеба порешить и во всем содеянном обвинить Святополка. Но это обвинение должно не от Ярослава исходить, а якобы от Святослава — князя Древлянского.

Святополк не потерпит такой напраслины и пойдет войной на Святослава. А когда обескровят они друг друга в битвах, тогда только и выступит Ярослав на Киев против того, кто жив среди них окажется.

Вот такая замысловатая игра предстоит!

«И вроде все просчитано, а боязно», — думал Ярослав, но страха своего при этом норманнам не выказывал.

Во многом на своего человека в тылу он надежду возлагал — на сестру свою Предславу надеялся. На этот раз она королевной — ферзем, или, как говаривал Мухаммед Абу аль-Валид, визирем, советником Ярослава выступит!

А вскоре и весточка от Предславы пришла, что все получилось у него — Борис с дружиной Киев покинул.

А вслед за ней мигом другая:

«…Отець ти умерлъ, а Святополк съдить в Киевъ…»

Засобирались тогда срочно в дорогу викинги.

А было это так:

Однажды рано утром Эймунд позвал к себе рагнара и еще десять других воинов. Велел он им оседлать коней, и вскоре они выехали из города. Среди них был Бьерн исландец, Гарда-Кетиль, вояка Аскель и двое Тордов. Эймунд приказал им взять с собой еще одного коня и на нем они везли свое боевое снаряжение и припасы. Никто в городе не заметил их отсутствия. Выехав на большую дорогу, они тут же переоделись в купцов, и встречным людям было невдомек об их тайном замысле. Они ехали целый день и только к вечеру уже в сумерках подъехали к дремучему лесу. Там на большой поляне стоял одинокий дуб, вокруг которого простиралось широкое поле.

Эймунд произнес: Здесь мы остановимся. Я узнал, что здесь будет ночлег у Бориса конунга и будут поставлены на ночь шатры» *.

Они подошли к дереву, затем двинулись по просеке, обдумывая, где предположительно разобьет лагерь дружина Бориса. Наконец Эй-мунд сообщил: Я считаю, что именно здесь Борис конунг поставит свой стан. Мне говорили, что он всегда становится поближе к лесу, когда можно, чтобы там скрыться, если понадобится *.

Эймунд взял веревку и велел им выйти на просеку возле того одиноко дуба, и сказал, чтобы кто-нибудь их них влез на дерево и прикрепил к ветвям веревку. Так они и сделали. После этого они нагнули дерево так, чтобы ветви опустились до земли, и так согнули дерево до самого корня.

После того они натянули веревку и закрепили ее концы. Когда работа эта была окончена, совсем стемнело. Затаившись в засаде, они наконец услышали голоса и шум шагов — это двигалась дружина князя Бориса. Видят они большое войско и прекрасную повозку; за ней идет много людей, а впереди несут знамя. Вскоре княжеская дружина во главе с Борисом, как и рассчитывал Эймунд, увидев одиноко стоящий на поле дуб, свернула к нему.

Там они установили шатер для князя, и тут же поодаль — ближе к лесу разместили шатры княжеской рати. Совсем стемнело, звезды высыпали на небе. Шатер у Бориса был роскошный и хорошо устроен: было в нем четыре части и высокий шест сверху, а на нем — золотой шар с флюгером. Притаившись в кустах, Эймунд со своими товарищами наблюдал за происходящим в стане. Вскоре у шатров зажглись костры, дружина стала готовить ужин. До них стали доноситься запахи зажаренных на вертеле ягнят, грибной юшки и хмельного меда. Наконец Эймунд не выдержал: У нас мало припасов — это не годится; я добуду пищу и пойду в их стан *.

Он переоделся нищим, привязал бороду козлиную и пошел с двумя посохами к шатру конунга просить пищи. Спустя некоторое время он вернулся с полным мешком снеди.

А вскоре в лагере стало тихо, плотно поужинав, воинство Бориса крепко уснуло.

Норманны же и не думали спать. Эймунд разделил свой отряд на две части; шесть человек он оставил в лесу стеречь коней и готовиться к выступлению. А с оставшимися он направился вдоль просеки, прямо к шатрам киевской дружины.

— Регвальд и Бьерн, и исландцы пусть к дереву идут, которое мы согнули, — шепотом приказал Эймунд. — Вы мужи, которые умеют наносить тяжелые удары, хорошо пользуйтесь этим, когда это нужно *.

Подойдя туда, где ветви дерева были согнуты вниз, Эймунд приказал: — Здесь пусть стоит третий, на пути к просеке, и делает только одно — держит веревку в руке и отпустит ее, когда мы потянем ее за другой конец. И когда мы устроим веревку, узнает, дрогнула ли она оттого, что мы ее дернули, или от удара. Мы подадим тот знак, какой надо, — от него все зависит, если счастье нам поможет, и тогда пусть тот скажет, кто держит веревку, и рубит ветви дерева, и оно быстро и сильно выпрямится *.

А сам вместе с Бьерд и рагнаром, подошел к шатру Бориса. Он завязал петлю на веревке, затем надел ее на древко копья и накинул ее на флюгер, который был установлен на центральном шесте княжеского шатра.

Дружина Бориса, как и он сам, утомленная длительным переходом, крепко спала. К тому же многие из воинов, предчувствуя скорое возвращение домой, выпили лишнего и были сильно пьяны.

Никто не заметил, как норманны, привязав веревку к шесту, стали натягивать ее концы.

Эймунд еще с вечера, когда, переодевшись нищим, бродил по лагерю, запомнил, где именно в шатре находится ложе князя. Поэтому, как только была дана команда перерубить веревку и шатер был сдернут распрямившимся деревом, Эймунд ворвался в шатер и одним ударом отсек голову Борису и кинул ее в мешок. Все произошло так стремительно, что княжеская дружина ничего так и не поняв, даже не кинулась в погоню.

Через несколько дней Эймунд с отрядом вернулся. Прямо с дороги он явился к Ярославу: Теперь посмотрите на голову, господин, — узнаете ли ее * ?

Ярослав обомлел.

— Это мы, норманны, сделали это смелое дело, господин; позаботьтесь теперь о том, чтобы тело вашего брата было хорошо, с почетом, похоронено.

Ярослав, краснея, произнес: Вы поспешно решили и сделали это дело, близкое нам: вы должны позаботиться о его погребении. А что будут делать те, что шли с ним * ?

Эймунд усмехнулся: Думаю, что они соберут совет и будут подозревать друг друга в этом деле, потому что они не видели нас, и разойдутся они в несогласии, и ни один не станет верить другому и не пойдет с ними вместе, и думаю я, что не многие из этих людей станут обряжать своего конунга *.

Ярослав был взбешен:

«Да как он посмел взять на себя такое! Зачем подвергать риску им задуманное! А если, кто обмолвится ненароком — не сносить тогда головы ему!»

Наверное, с тех пор приступы необоснованной ярости стали временами захлестывать Ярослава, особенно, когда что-то случалось не так, как он задумал. Но главное — его потряс вид отрубленной головы Бориса. На мертвом, бледном, залитом запекшейся кровью лице не было ни злобы, ни страха — одно лишь смирение да вопрос: «За что?!»

От увиденного негодяем и злобным братоубийцей он вдруг себя почувствовал. Ведь в том, что произошло, виноват был только он!

«Свят, свят Божий!» — озираясь по сторонам, чтобы ненароком кто не увидел, осенил Ярослав себя крестом.

Тогда же вместо первого другое письмо от Предславы появилось, которое он и сохранил. Поистине, мудр был Ярослав — на многие годы вперед думал!

«…Отец ти умерлъ, а Святоплкъ съдить в Киевъ и по Глъба посла, а ты блюдитися сего повелику».

А вскоре очень стремительно и все, как то и замышлял Ярослав, происходить стало.

Святополк на Киевский престол стал. Киевляне приняли его с радостью. Хлебом-солью встречали его, а впереди всех Анастас шел.

Одарил монетою звонкою всех Святополк, никого не забыл. Щедрым нарекли его в народе. Он и сребреник свой отчеканил, где на обороте двузубец с крестом стоял.

Но радости в том ему было не много. Слухи поползли по руси, будто это он — Святополк Бориску, своего брата, порешил. И будто наклеп этот злобный сам князь Древлянский Святослав разносит. Озлобился Святополк на него за это, но вида своего не подает. Вознамерился он доказать всем, что это вовсе не так, что он не убийца, что любит братьев своих. И для этого решил князя Муромского Глеба у себя приветить, пожалеть того за гибель брата его единоутробного Бориса. С этой целью и позвал он его к себе в гости в Киев.

Когда же Глеб остановился на пути к Киеву в Смоленске, пришло к нему известие от Ярослава, где тот советовал тому не ездить к Свято-полку, ибо тот, как говорилось в послании, вознамерился его, Глеба, князя Муромского, убить. Засомневался Глеб в правдивости этих слов, не поверил им. Но вскоре лагерь его норманны окружили, прибывшие неизвестно откуда, и некий Горясер — варяг, приказал повару Глеба зарезать его.

Узнав о гибели Глеба, Святополк войной пошел на Святослава Древлянского. «Именно он Глеба убил! — рассуждал Святополк — Он и напраслину на меня возводил, будто я братоубийцей стал!» Святослав — князь Древлянский, прослышав о том, что воинство к нему из Киева идет, покинул в страхе столицу свою — Овруч и бросился бежать через Карпаты в Чехию к родственникам своей жены. Но дружина Свя-тополка вскоре догнала князя у подножья Карпат близ селища Сколе. На берегу реки Стрый, что рядом текла, кровавая битва состоялась. Семь сыновей и сам князь Древлянский Святослав полегли в ней тогда. А то поле — Семигинив стали звать. «Сколоть их всех!» — приказал Святополк, и вся долина вдоль реки Стрый покрылась телами погибших.

А Ярослав тем временем и носа своего из Новгорода не высовывал — ждал, чем все закончится.

Князь Тмутараканский Мстислав, как и мыслил Ярослав, в сечу не ввязался. Известие о том, что Святополк княжить в Киеве будет, принял он спокойно: Все верно — по старшинству, — решил он.

Да и сильно он сам увяз в мелких войнах на Азове.

Судислав в Пскове сидел так тихо, что у Ярослава сомнения возникли: «Жив ли?»

А ровно через год, на исходе лета 1016 года, когда совсем спокойно стало на руси, доложили гонцы Святополку о том, что по Днепру к стольному граду Киеву целая армада кораблей движется.

А во главе ее — брат его, князь новгородский — Ярослав войной на него идет.

Бело-красным от парусов ладей варяжских Днепр вдруг стал.

Вытянув шеи змеиные, гонимые ветром северным, на полных парусах к Киеву плыли они.

У города Любеч встретил их Святополк. Но войско его — уже разобщенное и большею частью разошедшееся к тому времени по домам, наголову было разбито воинами славными норманнскими во главе с Эймундом и рагнаром. Чудо спасло Святополка от гибели, с горсткой воинов в лесах дремучих он скрылся.

Поздней осенью, когда деревья стояли голыми, а лужицы из-под конских копыт по утрам вдруг начинали тускло блестеть холодным солнцем в корочке тонкого льда, Ярослав вошел в Киев.

И все сложилось, как он того хотел. Фигуры на шахматной доске свершили каждая свой ход, им прежде задуманный.

Щедро наградил он тогда новгородскую дружину, одарив каждого воина десятью гривнами кун серебра, а это ни много ни мало, а по полкилограмма на каждого.

И отпустил всех по домам, удовлетворенно говоря при этом: «По се грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите».

И все же продолжало что-то терзать и мучить его, особенно по ночам.

Места он себе не находил в княжьих палатах, где прежде отец его Владимир проживал, да и Святополк потом находился.

Чудилось ему, будто постель после Святополка еще теплая, будто он рядом где-то лежит.

«Чур, чур!» — шептал Ярослав, вытирая пот со лба, и больше не мог уже уснуть, как ни пытался.

Покойней было ему в Предславине, где матушка его прежде жила, а теперь его сестрица — Предслава обитала.

Заходил Ярослав также в Храм Десятинный, у саркофага отца подолгу стоял.

А потом в Софию шел и все дивился — какой в Киеве народ набожный живет. Сорок храмов к тому времени в городе уже стояло.

А в Новгороде все по-другому случилось. Мечом в свое время отцу его Владимиру пришлось новгородцев крестить. Мятеж подняли горожане, когда Перуна в Волхов сбросили. Горел в огне Новгород. Жестоко тогда Добрыня расправился с теми, кто не пожелал Христа принять.

«А красота-то какая!» — глядя на Марию Оранту, перекрестился князь Ярослав.

Мозаики к тому времени, в отличие от фресок, были уже закончены.

Перелив золота, лазури, небесной синевы и пурпура в орнаменте из смальты окружал Богородицу.

«А ее лик! Точь-в-точь, как у матушки!» — подумал Ярослав.

Подозвал он тогда к себе мастеров и велел изготовить такой же, как у отца, саркофаг — беломраморный с дивным резным орнаментом пальмовых ветвей на нем.

Рядом с Софией скрипторий был. И туда зашел Ярослав.

В первой комнате шкуры растянутые на рамках сушились. Во второй их скребком да пемзой монахи чистили. Дальше мелом отбеливали и вновь сушили, а после на фолианты резали. И, наконец, в последней, самой просторной и светлой, писари за пюпитрами сидели, книги переписывали. А среди них, закусив губу, самый малый — еще мальчишка, старательно литеру «фертъ» гусиным пером на пергаменте выводил.

И так старательно и справно это делал, что вспомнилось Ярославу, как он сам под присмотром сестры своей Предславы литеры учился писать.

— Как зовут тебя, писарь?

— Иван, — покраснел малец.

— И сколько годков тебе?

— Осьмый пошел.

— Грамоту, вижу, знаешь?

— Да, княже! Писать, читать и счету обучен.

— Вот тебе за старания твои, — протянул Ярослав сребреник со Святым Георгием на лицевой стороне.

Писари в скриптории так и ахнули.

А малец не растерялся, взял сребреник и перекрестился:

— Храни тебя Боже, князь! — молвил он.

Так незаметно прошло еще два лета. Ярослав, как и его отец Владимир, практически единолично правил на руси. Судислава приказал из Пскова в Киев доставить и под замок его посадил.

А Мстислав где-то далеко, за степью ковыльною, полынью пропахшею, в Тмутаракани княжил и в дела его не вмешивался.

Смолоду Ярослав не любил пиров шумных да охот соколиных — то ли от хромоты своей врожденной, то ли в силу характера своего, зато любил Ярослав вместо них наедине с собой бывать — книгу умную полистать, да фигурами шахматными по доске подвигать. Пиво не любил, а зелье, что купцы ему заморские из Китая привозили, попивал. «От пива голова только морочится! — говаривал князь. А от зелья этого думается хорошо!»

А еще любил он заплыть подальше на лодке куда-нибудь в заводь Днепра, где вода стоит без движения, да там удить рыбу.

Солнышко греет, вода тихонько журчит и оттого на душе так покойно станет, будто и нет на свете ничего важней, нежели отражение солнца в днепровской воде.

В один из таких дней 1018 года, когда удил он рыбу, гонец вдруг явился и о беде сообщил — полчища несметные движутся к Киеву.

Святополк с Болеславом — тестем своим, королем Польским, прихватив печенегов, выступили против него.

И вскоре на берегу Буга столкнулись два воинства — Святополка и Ярослава. Дружина Ярослава поредевшей была — многие из воинов к тому времени разошлись по домам.

Покинула на этот раз удача князя — разбит он наголову был. Бросил Ярослав тогда в Киеве жену свою Анну и сестру любимую Пред-славу, оставил их на поругание врагам и с горсточкой воинов вернулся в Новгород.

Страх охватил его тогда. «Вот и расплата!» — думал он, в панике спешно загружая ладьи своим скарбом — коврами, тканями да книгами драгоценными. Эймунд с рогнаром также добытое ими в Гардариках серебро на ладьи стали грузить, чтобы в Норвегию следовать.

«Как так вышло?! — убивался Ярослав. — Что сделал не так?! Как игра, прежде выигранная, вдруг жалким проигрышем оказалась?!»

А ночью во главе с посадником Константином Добрыничем восстали новгородцы.

В мелкую щепу изрубили они ладьи княжеские да вызвали Ярослава на прямой разговор.

«Княже! — молвили они. — Иль мы тебя не поддержали в бою, когда ты решил Киев брать? Зачем покидаешь нас сейчас? Зачем на верную смерть бросаешь? Зачем на землю своих предков — на остров Готланд хочешь уплыть? Неуж не отстоим мы город наш Новгород от басурманов да ляхов? Каждый из нас готов отдать серебро, что ты роздал нам, и каждый купец еще боле даст на это благое дело.

На серебро это пригласи ты дружину новую викингов из Швеции, Норвегии и Исландии собранную!»

И со словами этими стали они бросать в ладью уцелевшую гривны серебряные, дирхемы арабские, датские марки да сребреники Ярослава. И вскоре тяжелой ладья та стала от собранного всем миром серебра.

Когда Олег с Ириной покидали квартиру профессора, солнце уже далеко ушло на запад, где, зацепившись за верхние этажи зданий, неожиданно рассыпалось на множество длинных, протянувшихся через весь город солнечных нитей. Блуждая и путаясь среди улиц, они, наконец, находили зеркальные витрины, и, отразившись в них мириадами солнц, никак не желали оставлять этот славный и древний град Киев.

Концертный зал «Украина» ослепительно сиял в закатном свечении. Олег с Ириной шли в направлении станции метро «Палац Украина». — Олег, как ты думаешь, где здесь могли находиться княжеские покои рогнеды и Предславы?

— Не знаю? Может, даже на этом месте, — указал Олег на концертный зал «Украина».

— А почему ты такой расстроенный?

— Если честно — профессор твой достал!

«Мир вокруг нас иллюзорен!» «реальное и не реальное!» «Истину историческую установить нельзя!» — Извини, но мне кажется это полная чушь! Все просто! Правда и есть истина!

Если будешь знать правду, никакой мир вокруг не будет казаться иллюзорным!

— Ну, если, конечно, самому не начать врать, и от других не требовать правды! Вот тогда-то и образуется вокруг тебя это «иллюзорное пространство»! Или как он еще сказал? «Территория «Х» или территория лжи»! Проникновение туда опасно! — подражая профессору, продолжал Олег. — Ирка, ну чем он нам помог? Имя написавшего манускрипт установил? Да это мы и без него знали!

Глаголицу и старославянский текст перевел? Но я бы и без него, поверь, это сделал! Правда, байки про берестяные грамоты рассказал! Ну, вот за это ему спасибо!

— Олег, успокойся! Главное — все, что требовалось, мы узнали!

Текст перевели, сравнили надписи в Софии и в манускрипте.

Имя составившего манускрипт нам известно. Даже дату написания пергамента узнали! Больше ни о чем норвежец нас не просил!

Ты ведь не забыл, что наша основная цель — это путешествие по Норвегии? Я считаю, мы его честно заслужили! Согласен?!

— Да! Но твой старичок меня подзадорил! А тебе разве самой не интересно узнать — кто такие эти Ирина и Николай?

— И как ты собираешься это сделать?! Ведь тысяча лет прошла с тех пор! А у тебя в руках кроме монеты да пергамента, который ты уже прочитал, ничего больше нет!

— А дырка!

— Ну и что она тебе даст?!

— Там две буквы от слова остались! Может, это слово как раз ключевое!

— А почему ты решил, что там одно, а не два или три слова написано?!

— Ты что, методом тыка будешь подставлять в дыру все слова на букву «с»?

— Почему все? Начальная и конечная буквы известны, теперь, как в «Поле Чудес» надо просто их угадать!

— Знаешь, — задумчиво произнесла Ирина, — мне кажется, не стоит этого делать. Может, это чья-то тайна! Зачем ее нарушать? К тому же, писавший манускрипт намеренно использовал глаголицу. Значит, он не хотел, чтобы эти имена были вскрыты!

— Согласен! — воскликнул Олег, — Возможно, он этого не хотел! Допускаю, что это была его личная тайна! Но вот парадокс — эта недосказанность есть, по сути, обман. Ведь сокрытие от других чего-либо — искажает реальность. Отсутствует, казалось бы, крошечное звено, маленький фрагмент, но без него события прошлого, а, возможно, и настоящего воспринимаются искаженно, не такими, какие они есть на самом деле.

— Ты это серьезно?!

— Конечно!

— То есть ты в принципе не допускаешь существования никакой тайны? Вернее не так — для тебя тайна и обман одно и то же?

— Конечно! Тайна, а по сути — скрытая правда — это и есть обман. То и другое искажает действительность! Для меня эти два понятия тождественны!

Ирина рассмеялась:

— А как же «женщина»?

— Какая женщина? — растерялся Олег.

— Самая обыкновенная! К примеру — Я! Крашеные волосы, искусственные ногти, высокие каблуки, чтобы казаться стройнее и выше, — во мне все обман! И это только снаружи! Женщина и есть — обман! Без тайны женщина — не женщина! И, не пытайся ее разгадать! Вернее, пытайся, пробуй, но вряд ли тебе это удастся! А знаешь почему?! Потому, что она сама до конца себя не знает.

Олег ошалело уставился на нее, а она все не умолкала:

— Помнишь библейскую притчу о том, как царь Соломон разгадывал загадки царицы Савской?

И не дожидаясь ответа, продолжила:

— Так вот, он делал это очень успешно, упиваясь собственным умом и сообразительностью. Абсолютно не подозревая, что вскрывает только те тайны, к которым царица Савская позволяет ему приблизиться. Но он проявил инициативу, и ему захотелось узнать больше — какие у нее ноги, ведь о них ходили разные слухи: будто покрыты они густыми волосами и имеют копыта, и здесь царя Соломона ожидало разочарование. И хотя ему все же удалось однажды подсмотреть и узнать, какие у нее ноги (а они действительно оказались уродливыми), он потерял больше, чем приобрел.

А все почему? Потому что он узнал не то, что ему следовало знать! Да, он раскрыл ее тайну! Но при этом он потерял ее — самую умную и красивую женщину своей эпохи, достойную его блистательного ума! И хотя его продолжало окружать бессчетное количество женщин, по-настоящему он был счастлив лишь с царицей Савской.

Так что знания преумножают печаль! Это прописная истина!

А мир действительно иллюзорен! И что здесь плохого?! Гораздо хуже растерять собственные иллюзии, чем продолжать жить с ними!

С трудом превозмогая подъем, они, наконец, подошли к дому, где проживала Ира.

Монументальное здание по улице Костельной, № 10 с белыми колоннами и фасадом в оливковых тонах было построено в 1936 году специально для работников «Укрмясопромтреста». Сейчас в нем обитали дети и внуки тех самых советских номенклатурных работников, чей безвозвратно утерянный образ еще хранили стены этого дома — образчика бюрократической архитектуры периода индустриализации страны Советов.

Примером влияния архитектуры на человека были матери Ирины и Игоря. рано овдовевшие, они будто остались в том времени, когда их отцы, а затем мужья руководили огромным хозяйственным комплексом мясоперерабатывающей промышленности Украинской Социалистической республики.

Их часто можно было встретить в Мариинском парке, где они совершали свой променад, вспоминали прошлое, ругали настоящее, находя поддержку среди таких же, как и они, ностальгирующих о прошлом номенклатурных вдов. Но в настоящее время они были в Крыму, куда на все лето вместе с внучкой — пятилетней Катей -отправили их Игорь и Ирина.

Игорь был в приподнятом настроении.

— Ну, как дела, следопыты?

— Загадки царицы Савской отгадывали, — улыбнулся Олег и выразительно посмотрел на Ирину.

Игорь рассмеялся:

— Ну, что, разгадал ее загадку про девять врат?

— Ты это о чем? — не понял его Олег.

— Ну как же? Неужели Ирка тебе ее не загадала?!

— Нет, — растерянно произнес Олег.

— Игорь! Перестань! — возмутилась Ира. — О царице Савской я вспоминала совсем по другому поводу!

Но Игорь, казалось, ее не слышал:

— Так вот, — продолжал он, — угадай, что это за ограда, в которой когда одни ворота открыты, девять других закрываются. И наоборот.

Олег пожал плечами:

— И что, Соломон разгадал ее?

— Легко!

— И что это?

— Не что, а кто! Женщина! Когда ее лоно открыто, то девять других отверстий на теле закрываются — глаза, уши, рот, ноздри и еще одно ниже пояса. И наоборот.

— Пошляк! — отрезала Ира.

— Я-то здесь при чем?! — ухмыльнулся Игорь. — Это все штучки царицы Савской! — И тут же продолжил: — Это все лирика! Взгляните лучше сюда! — стал он тыкать в монитор ноутбука, где в формате Excel была расписана их поездка в Норвегию. — Посмотрите на этот труд! Какая таблица! — постучал он пальцем по экрану:

— расстояние в километрах, расход бензина, промежуточные пункты — все обозначено!

Я уже и паром из Таллинна в Стокгольм туда и обратно забронировал.

Через Booking.com все отели и кемпинги зарезервировал!

Кстати, мы посетим древнюю столицу Швеции — Упсалу и Тронхейм — бывшую столицу Норвегии!

Но главное — только не падайте — я рыбалку на Атлантик роуд заказал! Треску там будем ловить в открытом море!

— Какой ты у меня молодец! — улыбнулась Ира — А мы тоже времени зря не теряли, правда, Олег?

Но прежде чем Олег открыл рот, его неожиданно прервал Игорь:

— А почему от вас кошатиной так несет?!

— Это мы за науку пострадали, — улыбнулся Олег. — Прикоснулись так к средневековью! А если серьезно: кот профессорский обоссал!

И они очень подробно, перебивая друг друга, рассказали Игорю обо всех злоключениях сегодняшнего дня.

Из всего рассказа его заинтересовало лишь одно:

— И что, эта монета действительно такая редкая?! Покажи! — с нетерпением сказал он.

Олег неспешно извлек из рюкзачка коробку, открыл крышку… но монеты там не оказалось!

У Олега затряслись руки. Он то сворачивал, то разворачивал свиток, тряс пустой коробкой, но все было тщетно!

— Ну, и где сребреник? — с недоумением спросил Игорь, наблюдая за хаотичными и однообразными действиями Олега.

— Ума не приложу! Ира, я тебе его не отдавал? — срывающимся голосом спросил Олег.

— Нет! Я монету держала в руках только раз, когда мы были в музее. Но потом ты передал ее той тетечке — научному работнику. Но она тебе ее вернула — это я это хорошо помню!

И тут Олега обожгла мысль:

— А тот в черном, у музея, который хотел у нас купить монету, не мог ее украсть?! Я его в Софии видел!

Ира задумалась, пытаясь что-то припомнить.

А Игорь уже не скрывал своих эмоций:

— Ну ничего доверить нельзя! Вся работа теперь коту под хвост! С моей же кредитной карточки деньги за бронирование спишут!

— Да успокойся, Игорь! Эти расходы я тебе компенсирую! Ну не знаю, куда делась эта монета!

— А ты по карманам поищи! Может, туда положил! Сколько раз ты уже то паспорт, то билеты терял! Помнишь, как в Милане из-за тебя мы на самолет опоздали!

— Ну сколько можно об этом напоминать! — возмутился Олег.

— А то, что из-за тебя поездка сейчас срывается, ты хоть понимаешь?! А норвежцу что мы скажем?! Додуматься же до такого — ездить в метро с историческими ценностями?!

— Игорек! Ну успокойся! — пропела Ира. — Просто такси заказов не принимало! Это я во всем виновата! Я уговорила Олега к Дмитрию Ивановичу ехать! А он не хотел!

Олег готов был сквозь землю провалиться.

«Как так получилось? — думал он, — Из-за своей невнимательности и рассеянности всех подвел! А Ольга?»

Он мигом представил ее реакцию!

«Но главное — я же видел того неизвестного, как он кругами ходил, и ничего не предпринял!» — корил он себя.

— Я предлагаю всем успокоиться, а ты, Олег, еще раз шаг за шагом попытайся все вспомнить! — твердым голосом произнесла Ирина.

— Когда мы в последний раз видели эту монету?

— В музее, — отозвался Олег.

— А когда профессору показывали манускрипт, сребреник лежал в коробке?

Он напряг память:

— Нет! Мы не рассказывали ему о монете.

— Вероятно, потому что она там уже не лежала, — предположила Ира.

— Может быть и так, — согласился Олег.

— И все-таки я не думаю, что ее вытащили из коробки, — уверенно произнесла Ира. — Ты представь — пергамент оставили, а монету взяли! Это невозможно сделать! Ты ее просто туда не положил! — уверенно произнесла она. — Поищи в своих карманах!

Олег стал выворачивать карманы. Вначале достал ключи от квартиры, затем деньги. На купюре достоинством в одну гривну с недоумением на него смотрел еще молодой, с окладистой бородкой князь киевский — Владимир. Потом извлек два синих жетона на метро. Звякнула и покатилась, сверкая трезубцем — государственным гербом Украины мелочь, среди которой неожиданно, неуклюже заваливаясь набок, блеснул трезубец Ярослава.

Все трое замерли.

Игорь первым прервал молчание:

— Это она?

— Да!

Он схватил монету и умчался на кухню, где вскоре что-то грюкнуло.

Ира с Олегом переглянулись.

Наконец явился Игорь:

— Держи, растяпа! — протянул он Олегу монету Ярослава Мудрого, где сверху над нимбом Святого Георгия зияла дыра, сквозь которую была продета шелковая серая нитка.

— Что ты наделал! — оторопел Олег. — Это же историческая ценность! Таких монет в мире всего восемь!

— Вот я и хочу, чтобы их было восемь, а не семь!

Странно, как ты эту монету вместо жетона в метро еще не использовал! — Надень сребреник на шею, тогда ты точно его не потеряешь! — спокойно произнес Игорь.

Олаф Харальдсон — конунг Норвегии, праправнук Харальда Прекрасноволосого — представитель династии Инглингов — конунгов Швеции и Норвегии, со своей многочисленной свитой приближался к реке Эльв, протекавшей вдоль границы Норвегии и Швеции.

Настроение его было приподнятым — все, что он задумал, исполнилось. В двадцать три года он единовластный правитель Норвегии — страны, покрытой лесами и изрезанной фьордами.

Свою корону он добыл в безжалостной борьбе с мелкими конунгами, раздробившими земли на крошечные княжества. руководствуясь правилом — «своя рубашка ближе к телу», они, по существу, продали независимость Норвегии чужим правителям — Швеции и Дании.

И теперь ему — объединителю земель, не стыдно было посмотреть в глаза своим родственникам — славным викингам — Харальду Прекрасноволосому, Эйрику Кровавой Секире, Харальду Серой Шкуре, Олафу Трюгвальсону, Олафу Вороньей Кости, свому отцу Харальду Гренландцу и отчиму Сигурду Свинье.

В алом, расшитом золотой нитью плаще и серебряном поясе — подарках невесты, он спешил к ней навстречу.

Дорога предстояла дальней, и можно было спокойно, мерно, покачиваясь в седле, предаться воспоминаниям. А вспомнить было о чем, чего только не произошло за эти бурные, насыщенные событиями годы.

К тому же перед женитьбой волей или неволей начинаешь скрупулезно взвешивать и анализировать прожитое, подводя своеобразный итог тому, что состоялось. Этому, вероятно, способствовала и рано наступившая осень. Отшумели один за другим непохожие яркие и суматошные летние дни, в короткий промежуток которых суровая природа севера попыталась втиснуть буквально все из своего многообразия и многоцветия.

И теперь, утомленная летней гонкой, она мирно дремала, сонно нежась в нежарких лучах осеннего солнца.

Воздух был прозрачен и свеж. С горных вершин, покрытых никогда не тающими ледниками, стало все отчетливей доноситься холодное дыхание уже близкой темной и нескончаемой северной зимы. Повсюду шумели водопады. Потоки ледяной воды, срываясь со скал, нередко преграждали всадникам путь. Но затем один поток находил другой, и в низине, бурля и пенясь, они сливались в ручьи, которые с гулом вливались в малые и большие реки. И, наконец, ворочая исполинскими камнями, они уносились прочь, чтобы где-то далеко навсегда исчезнуть, растворясь в соленой глади Ботнического залива.

В наступившей осени однообразный цвет лета неожиданно запестрел палитрой ярких красок. Среди темных и угрюмых, будто насупившихся елей, желтыми прозрачными пятнами проступили заросли лиственниц; неприметные летом, заполыхали кострами одинокие клены; золотым дождем осыпались осины, и только сосны неизменно зеленые круглый год, привычно истекали медом и солнцем, стекающим по их, устремленным к небу стволам. Среди пожухлой осенней травы ярко алела брусника, оранжевой росой проступили ягоды морошки, а низины и болота превратились в бескрайние клюквенные поля.

рядом с конунгом на белом коне в плаще цвета июльского неба ехал его скальд-поэт Сигват. Славен и короток жизненный путь викинга, видимо, поэтому так ценили скальдов в Скандинавии. Ведь сочиненная им драпа — песнь, прославляющая подвиги конунга и его дружины, могла в решительный момент битвы вырвать победу; виса — воспеть любимую и, наконец, слово скальда могло стать последней строфой на могильном руническом камне, очертив круг земной погибшего викинга.

Отправляясь в дорогу, Сигват скальд сочинил такую вису:

Весело бывало

Спорить с бурей в море,

Ветры парус вздутый,

Разъяряясь, терзали.

Мчался конь кормила,

Кипели под килем

Валы. Пенным долом

Мы ладьи гоняли.

Мы пускали вепрей

Эгира у брега

Славного по воле

Волн в начале лета,

А под осень выпал

Скальду путь на пустошь

Бурьянную коня

Гнать. Пусть смотрят девы!

Олаф вспомнил свой первый поход: «Как давно и в то же время недавно это было!»

Ему исполнилось всего двенадцать, когда матушка доверила своему сыну дружину и боевые корабли. Как волновался он тогда! Но свою тревогу никому не выказывал. Напротив, своим еще не оформившимся голосом, пытаясь поймать в нем новые, недавно появившиеся в нем низкие нотки, он твердо давал указания бывалым воинам — настоящим морским волкам, что и как им следует делать.

А те, пряча улыбки в густые бороды, безропотно подчинялись ему. Ведь по их обычаю, того, кто получал в свое распоряжение корабли и возглавлял дружину и к тому же являлся сыном конунга, принято было называть конунгом. И не важно, сколько тому было от роду лет.

В тот первый день сильно штормило. Низкое северное небо тяжелыми облаками сдавило море. Исполинские волны то и дело захлестывали ладью, а он был счастлив. Счастлив буквально от всего: от соленых брызг, летевших в лицо; от ветра, трепавшего и рвущего парус; от натянутых и дрожащих на ветру корабельных снастей, от вздымающихся белыми пенными гребнями волн за бортом ладьи.

Потому что это был не просто ветер, это был ветер свободы! Он гнал его вперед к неизвестности и славе.

На руле сидел Храни — его наставник — бывалый викинг, а Олаф, хотя и был конунгом, как простой гребец сидел на веслах и до кровавых мозолей греб наравне со всеми.

Ветер трепал его волосы, путал их и выбеливал будто лен. А он смотрел вперед, и взгляд его был целеустремленным и острым. Он шел на восток, к берегам Швеции, мстить за убитого отца.

И вскоре вздрогнула вся Швеция от мщения его. Дружина норвежцев, прибыв в соседнюю страну, стала грабить торговые суда, разорять прибрежные селения, а также обложила данью остров Готланд. Золото и серебро потекли рекой в его ладьи.

И вскоре здесь же, в шведских шхерах он принял первый бой.

Олаф Щетконунг — шведский король, когда узнал о бесчинствах творимых норвежской дружиной, приказал немедля направить навстречу ей свои корабли.

Он навсегда запомнил, как забилось, как затрепетало его сердце, как охватило волнение, как пришло вдруг понимание того, что вот сейчас, в эту минуту он может умереть.

Этот бой стал поворотным в его судьбе.

Именно тогда проявилось в нем дикое, первобытное и звериное желание жить.

Волнение ушло, на смену ему пришло вдруг спокойствие и рассудительность.

Он будто раздвоился и видел себя уже со стороны. Мысль четко работала, приказы стали скорыми и лаконичными, в них была решимость и воля.

Его уверенность завораживала, она передавалась всем, кто его окружал.

И его дружинники уже без улыбок, без прежней снисходительности, чувствуя в нем силу, безропотно выполняли его команды.

Он отдал приказ расположить ладьи между подводных камней, чтобы противник не смог своей флотилией единовременно приблизиться к ним.

И это сработало: до этого стройные ряды шведов были сломлены.

Один за другим корабли неприятеля натыкались на подводные скалы и многие из их лодок пошли ко дну.

А к тем, немногим, которым все же удавалось прорваться, тут же наперерез мчались, будто голодная стая волков, ладьи норвежцев. Набросив железные крючья, они брали на абордаж корабли шведов и немедля пускали вход свои секиры.

Лязг металла, тяжелое сопение — без единого слова два воинства, две группы противоборствующих между собою мужчин молча убивали друг друга. И лишь умирая, кто-то из них мог издать леденящий душу крик — вырывающейся из их плоти и улетающей к небу жизни.

рядом с Олафом в вальских шлемах, в стальных кольчугах с секирами в руках сражалась его дружинники.

Он рвался вперед, но они, его еще совсем мальчишку, прикрывая своими телами, оттесняли все дальше вглубь ладьи.

И когда ему все же удалось прорваться сквозь этот строй, первое, что он увидел, были обезумевшие глаза неприятеля и секира, занесенная над его головой. Это был миг, но он вдруг узнал, как выглядит смерть — она была в глазах того, кто жаждал его сейчас убить.

Секиру шведа отвел в сторону Храни, и тут же кто-то из викингов Олафа нанес смертельный удар нападавшему. Падая, он подмял Олафа, и они оба рухнули на дно ладьи. Кровь хлынула из раскроенного пополам черепа неприятеля, она заливала Олафу лицо, глаза и рот, и те самые глаза противника, в которых навсегда застыла жажда его смерти, смотрели теперь на него мертвым взглядом в упор.

Полным поражением закончился этот бой для шведов.

В ту ночь он все никак не мог уснуть. Снова и снова всплывал тот самый эпизод боя и взгляд шведа, смотревшего на него в упор.

Ярко горел костер, языки пламени, освещая кроны, поднимались к самым верхушкам сосен, а там, куда свет не мог проникнуть, будто души погибших, плясали черные рваные тени.

Дружина пировала, праздновала победу. Нескончаемой рекой лилось пиво. А он лежал у костра и его, то ли от жара, то ли от пережитого, бил озноб. Храни — старый вояка, заботливо укрыл его волчьей шкурой и допьяна напоил горячим пивом пополам с душистым медом.

Только под утро, когда небо посветлело, и звезды на нем стали светлыми и бестелесными Олафу, наконец, удалось уснуть.

А потом была Англия, где он сражался сначала на стороне датчан, а потом англосаксов.

В восемнадцатилетнем возрасте Олаф попал в Нормандию, где принял христианство.

В том же году он поступил на службу английскому королю в изгнании Этельреду Неразумному.

И именно тогда появились у него тревожные думы, не дающие возможности радоваться добытым богатством. «К чему это золото и серебро, — думал Олаф, — если он — конунг Норвегии, ходит в услужении чужим королям, борется за свободу и независимость чужих стран, а своя, разделенная на части доморощенными конунгами, вынуждена платить дань Швеции и Дании? В чем причина? Почему англы, саксы, франки и германцы стали объединяться в могучие государства? Может, их объединила вера в одного бога — Христа? Ведь конунги здесь правят от имени Господа!

А в Норвегии?! Возможно ли такое объединение?!

В его стране сам ландшафт заставляет людей жить обособленно, замыкаться в диких языческих и племенных традициях. Тут в каждом селении свой жрец, и люди верят только его предсказаниям, тут до сих пор приносятся кровавые жертвы древним богам. Ох, как не просто будет осуществить это объединение! Превратить разрозненный народ в единое государство.

Государство, в котором люди будут верить одному богу и служить одному конунгу.

«И все-таки я должен это сделать! Уж лучше короткая жизнь и вечная слава, чем бездеятельность и вечное забвение!» — решил Олаф.

И настал день, и его флотилия подошла к берегам Норвегии.

Первой плыла ладья Олафа конунга под названием «Человечья голова».

На носу ее красовалась вырезанная из дерева и покрытая золотом голова самого Олафа.

На остальных ладьях, открыв пасти, извивались змеиные головы.

Все население Тронхейма вывалило на берег приветствовать своего конунга.

На белом коне в вальском золоченом шлеме, алом плаще, с золотой застежкой-фибулой на груди, с мечом у пояса и развевающимся стягом — красной змеей на белоснежном поле, он предстал перед ними.

Это был триумф!

Теперь ни у кого из собравшихся не возникало сомнений — именно так должен выглядеть конунг, в подчинении которого находится вся их страна — Норвегия.

Вслед за ним пешим строем, бряцая оружием, следовала его славная дружина — воинство Христа.

Все в кольчугах и шлемах, со щитами в руках, на которых белой, синей и красной краской был начертан святой крест.

рядом с Олафом следовали его верный скальд-поэт Сигват и приплывший вместе с ним епископ Зигфрид. Собравшийся люд с недоумением взирал на чудной головной убор епископа — высокую, расшитую золотом остроконечную митру, длинную до пят мантию, а также на посох, увенчанный массивной спиралью. Всем видом он будто заявлял собравшимся о своем намерении беспощадно, огнем и мечом бороться с язычеством в Норвегии. И если к физическому насилию они были готовы — оно было им понятно и очевидно, то желание лишить их веры в их же богов, в которых верили их предки, ввергло собравшихся жителей Тронхейма в замешательство.

Как не похож был этот главный жрец новой веры на их жрецов, которые охраняли идолов, предсказывали им будущее и провожали в мир мертвых!

Вслед за Олафом, на небольшом удалении, в сапогах из козьей кожи, позвякивая позолоченными шпорами, тяжелой походкой шел его защитник и наставник — верный Храни.

Над Нидароским фьордом, над рекой Нидой ярко сияло солнце.

На море стоял штиль, и казалось, сама природа замерла в ожидании бури — предстоящих грандиозных здесь перемен.

И они не заставили себя долго ждать. Сражу же по прибытии Олаф велел собрать всех конунгов, всех бонов и лендерманов на тинг — всеобщее собрание. На нем он объявил всем о своих притязаниях на власть:

— Отныне не один эре в виде подати не должен уйти из страны! — твердо заявил он. — Ни Дания, ни Швеция с земель, принадлежащих Норвегии, ничего не получит!

Все подати отныне будут передаваться исключительно мне — конунгу Норвегии!

И хранит Норвегию Господь наш Иисус Христос! Аминь! — осеняя себя крестом, закончил он свою речь.

И его поддержали. Кто горячо, кто нехотя и с опаской, но все же большинством голосов он был провозглашен единовластным правителем — конунгом всей Норвегии.

А вскоре в Тронхейме на берегу реки Ниды была воздвигнута церковь Святого Клеменса, а рядом с ней покои для Олафа и его дружины.

Но были и такие присутствующие на тинге конунги, которые не отдали свои голоса за него, не согласились с решением тинга, так как многие из них были повязаны родственными узами с датчанами и шведами, а некоторым пришлась не по вкусу новая навязываемая в Норвегии религия.

И теперь с крестом в одной руке, а секирой в другой Олаф принялся наводить в стране порядок.

Услышав, что кто-то из бонов собирается праздновать Йоль — праздник зимнего солнцестояния по старым обычаям — резать скот и окроплять его кровью алтари, он немедля с дружиной отправлялся в поход. И не важно, — кто теперь стоял перед ним — представитель знатного рода или же его родственник, пощады не было никому.

Головы летели с плеч, а тех немногих, кого он пощадил, лишал зрения или же частей тела.

Наводя железной рукой новый порядок, Олафу удалось однажды поймать и обезвредить сразу пятерых конунгов из центральной Норвегии, замысливших против него заговор. Полусонных, как хорьков, он их выкурил из собственных жилищ.

И когда со всем этим было покончено, один очаг напряжения оставался в Норвегии — спорные пограничные земли у шведской границы. Проживавшие там бонды страдали от двойного побора — норвежцев и шведов.

Теперь ему предстояло как можно скорее решить этот конфликт, к тому же это были исконно норвежские земли, захваченные шведским конунгом Олафом Щетконунгом, тем самым правителем, с которым он воевал еще в молодости.

Можно было попытаться решить конфликт оружием.

Но Олаф решил по-иному. Доказать себе и правителям соседних стран, что он не случайный человек, стоящий у кормила Норвегии, а искусный дипломат, и силой своего слова способен вернуть себе земли и народ, на них проживающий.

И он задумал невозможное — вместо врага стать родственником Олафа Щетконунга — его зятем. решил взять в жены его любимую дочь — шестнадцатилетнюю Ингигерд.

Мало того, ему захотелось, чтобы инициаторами этой женитьбы выступили не кто-нибудь, а сами подданные шведского конунга — его бонды, проживающие на спорных территориях, и сама Ингигерд.

Но как это сделать, если шведский конунг его на дух не переносил и не скрывал этого.

И согласится ли сама Ингигерд выйти за него замуж?

Уехать ради него из благополучной Швеции в полудикую страну Норвегию?

К тому же, как говорили, она имела независимый и свободолюбивый характер.

Ведь недаром она была внучкой той самой Сигрид Гордой, которая приказала однажды всех проявивших чрезмерную настойчивость женихов сжечь заживо в бане.

Непростая задача предстала перед ним.

Главными исполнителями им задуманного стал Хьяльти — подданный Исландии. Он имел тесные связи со скальдами исландцами, проживавшими при дворе Олафа Щетконунга, которые пользовались безграничным доверием как самого конунга, так и его дочери Ингигерд.

А еще помощь должны были оказать Ярл регнвальд и его супруга Ингебьерг. Они были родственниками Ингигерд, а также являлись далекими родственниками самого Олафа.

От имени бонов, проживавших на спорных землях, в поддержку мира и брака между ними на тинге должен был выступить старейшина и судья — уважаемый всеми седой старец Торгнюр.

Какие думы тревожат юных дев? О ком мечтает девушка, которой едва исполнилось шестнадцать? Конечно же, о благородном, смелом и бесстрашном рыцаре, способном защитить ее и будущих детей, а главное, она мечтает о любви — жаркой, безумной и взаимной!

В канун праздника зимнего солнцеворота, когда наступили самые длинные ночи и все Миры сошлись в Мидгарде.

Когда боги и богини снизошли на землю, а тролли и эльфы стали беседовать с людьми; когда мертвые вышли из Нижних Миров, а те из людей, кто общался с Миром Иным, на время покинули свои тела, чтобы присоединиться к всадникам Дикой Охоты, — именно тогда придворные скальды впервые поведали Ингигерд об Олафе.

Все тринадцать священных ночей — «Ночей Духов», они пели ей драпы и висы о нем.

И когда, наконец, наступила тринадцатая ночь, за которой должен был наступить «День Судьбы», когда все сказанное и сделанное до захода солнца определяет последующие события, она взяла дубовую ветвь и положила у своей двери.

А затем, подойдя к камину, уложила туда священное, обвитое плющом, ясеневое полено Йоля.

Вначале она посыпала его мукой, затем окропила душистым элем, установила три ритуальные свечи и, наконец, зажгла его.

Веселый огонь побежал по полену.

Загорелись ее глаза: «Что меня ждет?» — задавала она вопрос огню.

А ночью она увидела сон: сильный шторм, ветер рвет паруса.

А у руля стоит юноша. Он смотрит вдаль. Волосы его, будто выбеленный лен, вьются на ветру. И она знает, что он плывет сейчас к ней.

И когда тетушка Ингебьерг тайком спросила ее: каково ее решение, залившись краской, она тихо произнесла: «Я согласна!»

И передала она тогда подарки жениху — тот самый алый плащ, расшитый золотой нитью, что сейчас был на нем, и серебряный пояс.

А Ингебьерг по-доброму улыбнулась и передала ей послание от Олафа, где говорилось:

«Добро Почитаемая Ингигерд! В знак своей любви и преданности к Вам, передаю я этот перстень. Не видя, не зная, я полюбил Вас всем сердцем. Ибо неведомо простым смертным знать таинства Божьего соединения родственных душ. Храни Вас Господь наш Иисус Христос».

К посланию был приложен перстень — две извивающиеся змеи, ползущие меж клевера и хвоща. разобрать, где тело одной, а где другой, было невозможно. И лишь сверху, у кроваво тускнеющего рубина, видны были две головы, слившиеся в вечном поцелуе.

А по весне состоялся тинг. Олаф Щетконунг сидел на своем престоле, вокруг него расположилась его дружина. А по другую сторону поля тинга на одной скамье сидели регнвальд ярл и лагман Торгнюр. Перед ними расположилась дружина ярла и люди Торгнюра. А за скамьей и вокруг всего поля тинга стояли бонды.

Некоторые из них забрались на холмики и курганы, чтобы оттуда лучше видеть и слышать. И когда закончили произносить приветственные речи, огласили послание норвежского конунга, в котором говорилось о том, что Олаф предлагает ему — конунгу шведов заключить мирный договор и желает, чтобы граница между Швецией и Норвегией прошла там, где она была испокон веков.

Олаф Щетконунг был взбешен: «Как они вообще посмели вести переговоры с этой выскочкой и проходимцем?! Это все происки его родичей, проживавших в Швеции», — решил он и прилюдно обвинил ярла регнвальда в измене:

«Не бывать мира между Швецией и Норвегией! — кричал в бешенстве Олаф Щетконунг. — Вон, убирайся из страны, ярл регнвальд, со своей женой Ингебьерг!»

Все молчали. Но тут поднялся лагман Торгнюр. Когда он встал, все бонды повскакивали со своих мест и протиснулись поближе к нему.

— Теперь конунги шведов ведут себя совсем не так, как бывало прежде, — ровным спокойным голосом произнес он.

Торгнюр, мой дед, помнил Упсальского конунга Эйрика. Он рассказывал, что когда тот был в расцвете сил, он каждое лето набирал войско и отправлялся походом в разные страны. Он подчинил себе Фин-нланд, Кирьяланд, Эйстланд и Курланд и многие земли на востоке. Еще и сейчас можно видеть построенные им земляные укрепления и другие сооружения. Но он все же не был столь высокомерен, чтобы не слушать тех, у кого к нему было важное дело. Я помню Эйрика Победоносного. Я был с ним во многих походах. Он увеличил владения шведов и никому не позволял посягать на них, но и он всегда прислушивался к нашим советам.

А конунг, который теперь правит, не позволяет никому говорить ничего, кроме того только, что ему по вкусу, и тратит на это все силы, а те земли, которые должны платить ему дань, он растерял из-за своей нерешительности и слабости. Он пытается удержать за собой Норвегию, чего не делал ни один конунг шведов, и навлекает этим беды на многих людей.

Мы, бонды, требуем, чтобы ты заключил мир с Олафом Норвежским и отдал ему в жены свою дочь, — твердым голосом произнес он.

Если ты захочешь вернуть те земли в восточных странах, которыми раньше владели твои предки и родичи, мы все пойдем за тобой. А если не пожелаешь сделать то, что мы требуем, мы восстанем против тебя и убьем. Мы не хотим терпеть немирье и беззаконие. Так поступали наши предки: они утопили в трясине пятерых конунгов за то, что те были такими же высокомерными, как ты. А теперь отвечай, каково будет твое решение? — обратился он к конунгу.

Толпа оживилась и одобрительно загудела, а некоторые из бондов даже стали бряцать оружием.

Олаф Щетконунг такого не ожидал. Поднявшись с места, он окинул всех взглядом, и, идя на попятную, смиренно произнес:

Я сделаю все, как вы решили. Так поступали мои предки, так поступлю и я, — опустив глаза, произнес он.

Уже к вечеру, когда горы окутали синие сумерки, свита Олафа подошла к реке Эльв.

У него неожиданно, как и тогда перед первым боем, забилось сердце.

«Что это?» — спрашивал он себя.

Ему, славному воину, было невдомек, что сердце может забиться и от любви, от нового никогда не испытанного им прежде чувства.

От любви к той, которую он никогда не видел и не знал.

На противоположном берегу никого не было.

Это явилось неожиданностью.

Озадаченная этим событием, свита расположилась на ночевку здесь же, у реки.

Как и в юности, он не мог уснуть.

Шумела река, в кронах сосен мерцали крупные звезды. Некоторые из них срывались и летели на землю, но на полпути сгорали и исчезали, будто и не было их никогда.

Утром прибыл гонец от шведского конунга Олафа Щетконунга и сообщил о том, что Ингигерд еще летом просватана за Ярицлейфа — конунга гардариков. А ему, конунгу норвежцев, предлагается взять в жены другую дочь, рожденную вне брака, — принцессу Астрид.

Олаф не находил себе места. Это была пощечина.

Но надо было до конца оставаться конунгом и жертвовать личной жизнью во благо своего народа.

Он узнал тогда еще одну истину — действительно, многое подвластно конунгу, за исключением его личного счастья.

И сочинил он тогда вису.

Я красивый, стоял на кургане и смотрел

на женщину, как ее нес на себе конь.

Прекрасноволосая женщина лишила

меня моей радости.

Приветливая, проворная женщина

Вывела своего коня со двора,

И всякий, ярл поражен был ошибкой».

И еще одну:

Прежде стояло дерево дорогое в вотчине ярла

В цвету, совершенно зеленым.

Теперь вдруг все дерево, украшенное листвой,

Поблекло от золота.

Властитель в Гардах связал липу золотым листом.

Олаф Щетконунг не находил себе места. Самолюбие его было уязвлено.

Как выбраться из той западни, где он оказался? — думал он. — Выполнить решение тинга означало расписаться в своем полном бесправии. Выдать замуж

Ингигерд за этого выскочку — все равно, что получить от того оплеуху.

Да еще этот ярл регнвальд! Пригрел змею на своей груди!

Именно в то время, когда он бился над неразрешимой задачей из Гардариков, из Хольмгарда прибыла к нему делегация от Ярицлейфа. Они явились с большой суммой денег и просьбой собрать дружину викингов для борьбы с его братом Святополком за престол в Конунгарде.

И еще, замялись послы: соблаговолит ли он отдать в жены за конунга Ярицлейфа свою младшую дочь Астрид. Так как старшая — Ингигерд, как они слышали, уже помолвлена и готовится выйти за конунга Норвегии Олафа Харальдсона.

Брак Ярицлефа и его дочери, как выразились послы, мог бы стать гарантией того, что он, Олаф Щетконунг, не поддержит в борьбе за власть противоборствующую сторону.

К тому же, если он даст свое согласие на этот брак, Ярицлейф готов в качестве свадебного подарка предложить Швеции часть соседних приграничных территорий.

Олаф Щетконунг не верил своим ушам! решение проблемы пришло само собой!

— Я согласен! — произнес он. — Но я отдам не Астрид, а Ингигерд.

У вас не совсем верные сведения — она свободна.

Но за нее в качестве свадебного подарка я прошу все Восточные земли, ранее утерянные Швецией.

Послов вполне удовлетворил такой поворот событий.

И хотя для этого требовалось передать весь Альдейгьюборг, то есть все Приладожье вплоть до устья Невы, или, другими словами, все торговые пути из Балтики в Византию и из Балтики в Персию и Аравию, страх быть уничтоженными Святополком и его тестем Болеславом перевесил все остальное.

Наступил день летнего солнцеворота — самый длинный день в году — таинственный Мидсоммар.

Зацвел Иван-чай — лаванда севера, и вся Швеция погрузилась в розово-сиреневый туман. В этот день, по поверьям, оживали травы и девушки гадали на суженых. Гадали над родниками, над их прозрачной кристальной водой: вдруг там увидят своего единственного!

Ели пересоленную кашу в надежде на то, что их возлюбленный придет и напоит их водой.

А еще на зоре надо было собрать семь видов цветов и тайно положить их себе под подушку — тогда точно приснится тот, о ком мечтаешь.

Ингигерд гадала на воде и увидела своего возлюбленного.

Он смотрел на нее со дна родника, оттуда, где в потоке струй дрожали мелкие камешки, и глаза его были такими же голубыми, как и бьющая из-под камня вода.

Она собрала цветы и спрятала их под подушку, а ночью в горячем и жарком сне к ней пришел он — ее любимый и его губы были совсем рядом с ее губами.

Вот только воды он ей не принес, когда она съела соленую кашу.

Она еще не знала тогда, что этого не случится никогда.

Утром позвал ее к себе отец и объявил страшную новость о том, что она едет в Гардарики и выходит там замуж за хромого и скупого старика Ярицлейфа.

Ольга вернулась домой уставшая и раздраженная. За время дежурства ей пришлось сделать две экстренные операции. И обе по удалению инородных тел из глаз. В офтальмологическое отделение с термическим ожогом сетчатки глаз, полученного в результате неудачно брошенного файера, поступил даже один из шведских болельщиков.

— Ты все в игры играешь? — заметив в руках Олега пергамент, спросила Ольга. — И что это за веревка у тебя на шее? — указала она на шелковую нить с висевшим на ней сребреником Ярослава.

— Да это так! Игорь придумал! — замялся Олег.

— Ты маме звонил?

Произнося эти слова, Ольга имела в виду, конечно же, свою маму — тещу Олега — Марию Степановну, проживавшую в Белой Церкви и к которой на все лето они отправили своего шестилетнего сына Ярослава.

— Нет!

— Тебе не интересно узнать новости о сыне?

— Оля, вот для чего ты сейчас это сказала? Ты же знаешь, стоит мне позвонить, как Ярик начнет проситься домой! Зачем его травмировать? Что сейчас он в Киеве будет делать?

Истинная причина, почему он не звонил своей теще, была иная. После разговора с ней у Олега каждый раз появлялось странное чувство. И вроде разговор был ни о чем. Ничего обидного она ему не сказала. Но в голове еще долго звучал ее голос, в интонациях которого отчетливо читался упрек, а также сочувствие своей дочери, которой, как она считала, не повезло с мужем.

На ее вопрос: «Почему заморозилось строительство в коттеджных городках?» — Он был вынужден долго оправдываться, причем начинать свои объяснения с глубинных процессов, произошедших в мировой финансово-экономической системе за последние годы.

— А что с поездкой? — смягчилась Ольга, оставив эту тему в покое.

— Все нормально, — обрадовался Олег, — едем! Игорь уже отели забронировал.

— Ну а что с визами? Норвежец прислал приглашение?

— Еще нет! Ну куда он теперь денется?! Мы ведь поручение его выполнили!

— И что, в самом деле в Софии есть эти надписи? — указав на пергамент, удивилась Ольга

— Есть! — оживился Олег. — Правда, только фрагменты. Зато сохранился полный рисунок ладьи! — показал он завитушку в форме змеиной головы.

— Никогда бы не догадалась, что это ладья! — удивилась Ольга.

— Это ее нос. У викингов для устрашения носы кораблей всегда были в форме змей или чудовищ.

— Ну а что здесь написано? — поинтересовалась она.

Олег перевел старославянский и глаголицу на современный язык.

— Ну, с Иваном, понятно! Он, скорее всего, и есть автор этого свитка, — задумчиво произнесла Ольга, — а вот кто такие Ирина и Николай?

— Это я и пытаюсь как раз узнать! Вот только как это сделать?

— А что это за пятна? — указала Ольга на пергамент.

— Наверное, кровь! Видишь эти отверстия? Это следы от копья!

— Выходит тогда, что это кровь Ивана? — предположила она.

— Может, и его, но какое это имеет значение?

— Как какое! — удивилась Ольга и тут же воскликнула: — У меня есть идея!

— Какая?

— Ты можешь дать мне на время этот пергамент?

— Бери, — нерешительно произнес Олег. — А зачем тебе?

— Определить его группу крови!

— Ты это серьезно?

— Конечно!

— И что это даст?

— Как минимум группу крови на свитке можно сравнить с группой крови норвежца. Хотя это мало что даст! Может оказаться простым совпадением — она надолго задумалась, а потом неожиданно воскликнула:

— Я знаю, что надо сделать!

Через несколько дней позвонила Ира:

— Приходите к нам девятнадцатого вечером! Будем за наших вместе болеть! А я что-нибудь вкусненькое из скандинавской кухни приготовлю! Надо же ее как-то осваивать! А заодно о поездке поговорим! Вы знаете, что визы уже оформлены?

— Да?! — удивилась Ольга.

— Мало того, я уже и в колл-центре была! Какие же скандинавы все-таки молодцы! — не унималась Ира. — Представляете, на Артема организовали специальный центр по оформлению виз! Причем он обслуживает не только тех, кто собрался посетить Швецию или Норвегию, но также Данию, Финляндию и Исландию!

Передаешь документы, и все! Никаких очередей! Жди когда только SMS придет! Приходи и забирай свои паспорта с визами!

— А у меня для вас тоже сюрприз есть! — загадочно произнесла Ольга.

— И какой?! — удивилась Ира.

— Вот когда встретимся, тогда и скажу!

Просторный парадный подъезд чопорного дома, возведенного специально для проживания в нем чиновников высшего ранга «Укр-мясопромтреста», по улице Костельной, № 10, источал невероятные и умопомрачительные запахи чего-то пряного и душистого, без сомнения, запеченного в духовке и не иначе как принадлежащего к семейству куриных, а если быть точным — к курице домашней бройлерных пород.

Олег с Ольгой невольно сглотнули слюну.

— Что за скандинавское блюдо приготовила Ирка? — удивилась Ольга.

О том, что запах исходит из квартиры № 13, где проживало семейство их друзей — Игоря и Ирины, сомнений не было никаких. С каждым их шагом аромат нарастал, становился более насыщенным и буквально сводил с ума.

— Ирка, что ты такое приготовила? — буквально с порога выпалила Ольга. — Твои гости сейчас слюной захлебнутся!

— Она у меня такая! — встретил гостей Игорь. — Можете представить, каково мне — сидеть за компьютером, и все это нюхать! На кухню ведь не допускает!

— радуйся! — ухмыльнулся Олег. — Меня туда силой загоняют! Какой год в поварятах хожу! «Принеси, отнеси!»

— Знаете, — загадочно произнесла Ира, — я думала сначала норвежскую семгу приготовить! Но это так банально! Ее все готовят. Потом решила что-то из трески сделать. Но, как оказалось, это не так просто! Я и в «Дарах моря» была, смотрю, лежит такая несчастная!

Поэтому я решила приготовить курицу «по-мавритански»!

Сама и рецепт придумала!

— А при чем тут Скандинавия? — удивилась Ольга.

— Как при чем?! Знаете, что меня вдохновило на этот рецепт?

— Что? — улыбнулась Ольга.

— Оказывается, при раскопках курганов возле старой Упсалы, а мы, кстати, скоро там с вами будем, обнаружилась масса восточных вещей — дирхемы, арабские весы, а главное — шахматы из слоновой кости! Представляете?! Викинги — и шахматы!

Когда я узнала об этом, мигом родился этот рецепт. Произнося эти слова, Ирина открыла крышку сотейника.

Все трое, заглянув туда, ахнули:

— Ну, ты, Ирка, даешь!!

До золотисто-коричневого поджаренная корочка и нежнейшее, истекающее горячим соком мясо курицы утопало в пряном вином соусе. Пропитанные запахами гвоздики, корицы и мускатного ореха, винные пары были дополнены цитрусовыми и дынными нотками. Все это многообразие запахов, его тонов и полутонов служило лишь дополнением к основному лейтмотиву — запаху мастерски запеченной в духовке курицы. Погребенная под толстым слоем поджаренных до золотистого цвета орешков кешью, пропитанных винным соусом и разбухших от него сухофруктов — изюма и фиников, а также дынных и апельсиновых цукатов, эта курица немедленно просилась быть съеденной.

Игорь не удержался и запустил в сотейник руку, чтобы ухватить там несколько орешков.

— Не смей! — закричала Ира. — Это еще не все! — с этими словами она плеснула на курицу коньяк и тут же поднесла горящую спичку.

Синее с оранжевыми языками пламя охватило сотейник. Этот огонь плясал и в их глазах — как завороженные, они смотрели на него. Наступившую тишину неожиданно прервал Игорь:

— А она не сгорит?!

— Успокойся! Сейчас потухнет! — спокойно произнесла Ира.

И действительно, огонь исчез так же быстро, как и возник.

— А теперь налетайте!

Курица действительно была восхитительной, и еще долго, кроме нечленораздельного мычания и возгласов одобрения, ничего не было слышно.

Наконец Олег прервал эти первобытные звуки:

— Игорь, что это за вино?

— Нравится?

— Очень!

— «Боккантино Монтепульчано Абруццо ризерва» — мое любимое. Монтепульчано — сорт винограда, а Абруццо — провинция на юго-востоке Италии, где его производят.

— А что мы в Норвегии будем пить?

— Во-первых, попробуем самого северного в мире пива «Mack». Его варят за полярным кругом в городке Тромс, а во-вторых, отведаем местную картофельную водку «Аквавит», которую настаивают на тмине, кориандре, фенхеле и зверобое. Можем даже знаменитую «Linie Aquavit» попробовать. Ее специально в бочках по морям катают, и не просто по морям, она дважды должна пересечь экватор! Утверждают, будто у нее от этого особый вкус проявляется.

— А что это за название такое странное — «Аквавит»? Уж сильно оно на нашу «Оковиту» похоже! — удивился Олег.

— Правильно! — согласилась Ира. — В основе их лежит одно и то же латинское выражение — «Aqua vita», или «Живая вода»!

— Живая или мертвая, не надо только отступать от наших традиций — заявил Игорь. — Берем, как всегда, с собой нашу проверенную «с перцем» и шмат сала с Владимирского рынка.

— Конечно! — все трое горячо поддержали его.

— А теперь рецепт выкладывай, — обратилась Ольга к Ирине.

— Все просто! Берешь курицу, режешь ее пополам. Затем солишь, перчишь и обжариваешь на оливковом масле до румяной корочки. Обжаренные куски кладешь в сотейник, заливаешь свежевыжатым соком апельсина наполовину с сухим красным вином. Можно взять «Монте-пульчано Абруццо», как сделала я, а можно и вино других марок — не важно. Затем добавляешь специи — четыре бутона гвоздики, четверть чайной ложки молотого мускатного ореха, две чайные ложки корицы и корень имбиря. Потом посыпаешь курицу поджаренными кешью, добавляешь изюм, финики, цукаты из дыни и апельсина. Закрываешь крышку, и в духовку — дело сделано.

А когда она будет готова — фламбируешь коньяком, ты видела, как я это делала.

— Фламбировать — это поджечь?

— Да, от французского — «flamber» — пылать.

— Ирка, курица действительно супер! Тебе ресторан надо открывать, может, в этом твое призвание?!

— Нет! Это рутина! Такое блюдо можно приготовить только для друзей! Здесь необходимо вдохновение! Ты лучше про свой сюрприз расскажи!

— Так вот! — обратилась Ольга к разморенным едой и вином друзьям. — Помните на свитке бурые пятна?

— Да! Это пятна крови, въевшейся в пергамент!

— Совершенно верно! И я знаю ее группу!

— Серьезно?

— Куда серьезней! Это А(II) Rh+ или вторая резус-положительная!

— И что это нам дает?

— По большому счету— ничего! Интересен сам факт! Представляете, прошла тысяча лет, человека уже и след простыл, а частицы его остались. Появляется чувство, будто время стерлось! Это как два параллельных мира! Наверняка есть точки соприкосновения и взаимного проникновения прошлого в настоящее и наоборот!

— Ну, ты, Ольга, даешь! — удивилась Ира. — А у Олафа может быть эта же группа крови, если они с Иваном родственники?

— Теоретически может, но здесь нет прямого наследования. Только тест по определению гаплогруппы по Y ДНК может косвенно подтвердить — родственники они или нет.

— А как это сделать? — поинтересовался Игорь.

— С Олафом все просто, ему достаточно сдать в лабораторию ДНК-содержащий материал, а вот со свитком придется повозиться. Пока, кроме гена Ovis aries, ничего обнаружить не удалось.

— Ты сказала, что на свитке был обнаружен ген «ариес» — это означает то, что Иван был арийцем?! — удивился Игорь.

— Каким «арийцем»? — «Ovis aries» означает «овца домашняя»! Пергамент сделан из ее шкуры! Выделить человеческую ДНК пока не удалось! Но это пока! Если повезет, и здесь остались микрочастицы человеческого эпидермиса, можно попытаться определить гаплогруппу ДНК по Y хромосоме.

— Это что еще что такое? — удивился Игорь.

— Это тест, который позволит установить, носителем каких генов по территориальным и этническим характеристикам был Иван, и сравнить его ДНК с ДНК норвежца. Проще говоря, можно попытаться узнать, являются ли Олаф и этот Иван родственниками. Ведь по Y — ДНК можно косвенно узнать даже отцовство! Она не меняется тысячелетиями, и по этой цепочке можно составить генеалогическое дерево своего рода по мужской линии. Сейчас даже воссоздали генеалогическое дерево всех народов, проживающих в Европе.

— Ты это серьезно? — не поверил Игорь.

— Конечно!

— Если я тебя правильно понял, то по ДНК можно определить национальность?

— Это не совсем так. Нет жесткой привязки гаплогруппы к национальности. Хотя сама нация в количественном отношении, как правило, является носителем одного из доминантных мутантных генов.

К примеру, большинство мужчин в Украине — около 53% по Y — ДНК, относятся к гаплогруппе R1а.

Для Скандинавии характерны другие гаплогруппы — I1 и N1a.

Если на свитке будет обнаружено наличие скандинавских генов, то с большой долей вероятности можно предположить, что Иван на самом деле никакой не Иван, а, к примеру, Йохан. И наоборот, если обнаружится ген R1а, значит, он наш земляк.

— Выходит, что с R1a — это наша славянская гаплогруппа?!

— Ничего подобного! Гаплогруппа R1a распространена также в Индии, Пакистане, Иране. Даже евреи ашкенази являются ее носителями!

Все не так просто, как кажется! Эту гаплогруппу называют еще индоевропейской, или арийской. В генетической генеалогии нет такого термина, как генетический славянин!

Это скорее культурно-этническое, а не генетическое понятие.

— И все же выходит, что у нас, украинцев, преобладает арийский ген R1a! — не унимался Игорь.

— Так же, как и у многих других народов, о которых я уже говорила, — осадила его Ольга.

— Ну а в Западной Европе? В той же Германии? — поинтересовался Олег.

— Там распространен другой ген, который также относится к разновидности R подгруппы, но более молодой — R1b.

— Скажи, а существует такое понятие, как «генетический Адам»? И если да, то к какой гаплогруппе он относится? — поинтересовалась Ира.

— Конечно! Это гаплогруппа А, от которой и произошел весь род людской. Чем дальше, как в алфавите, от нее стоит последующая буква, обозначающая гаплогруппу, тем моложе мутация. К примеру, мутация R1a произошла у мужчины, жившего примерно 15000 лет назад!

— Оля, если мы правильно тебя поняли, — продолжила Ира, — то по этому самому тесту Y — ДНК можно определить, к какой территориально-этнической группе относился Иван.

— Конечно! Правда, я вообще сомневаюсь, что это удастся сделать. Во-первых, тысяча лет прошла! А во-вторых, сам свиток. Он ведь из кожи животного сделан. Выделить человеческую ДНК пока не удалось! Но это пока!

— А давайте Олафу позвоним! — неожиданно предложила Ира. — Ведь еще не поздно? К тому же он наверняка футбол сейчас смотрит!

— Он-то смотрит, а мы из-за этой курицы телевизор забыли включить! — воскликнул Игорь.

На экране вспыхнула картинка новенького стадиона в Донецке. На трибунах бушевали страсти. Наши болельщики бурно выражали свой протест судье этого матча. Они отчаянно свистели, размахивали флагами, а на повторе снова и снова залетал в ворота англичан так и не защитанный судьей мяч.

— Лучше бы не включали, расстройство одно! — обиженно произнесла Ирина. — Давайте лучше норвежцу звонить!

— Ну и что мы ему скажем?

— Узнаем группу крови и попросим его сделать тест Y — ДНК.

Он ведь хочет разобраться в своей родословной. — Только я не знаю, как на английском будет — ДНК и гаплогруппа.

— А ты скажи, «нехай мову вивчає», — пошутил Игорь. — Может, он по крови наш — «щирий українець»!

Телефон долго не отвечал, затем раздался голос норвежца. Ира, волнуясь, стала рассказывать ему обо всем, что им стало известно за последнее время. Олаф то и дело удовлетворенно восклицал: «Yes! Yes! Thanks!» Но когда прозвучала просьба назвать свою группу крови и сделать тест на Y -ДНК, он надолго замолчал. Затем задал несколько уточняющих вопросов, и только потом произнес:

— О(I)Rh+, то есть первая резус-положительная.

Поначалу это известие всех, кроме Ольги, расстроило, но она вскоре объяснила, что для определения родства это не имеет никакого значения.

И все же это небольшое разочарование вернуло всех к вопросу, решение которого никак не зависело от того, является ли Олаф прямым потомком по Y хромосоме Ивана или нет.

«Кто такие эти таинственные Ирина и Николай? И кем они приходятся Ивану?» — вот что было главным в этой загадке.

— Знаете, — обратилась ко всем Ира, — мне кажется, что эту головоломку надо решать не так. У нас в руках находятся предметы, но мы видим лишь их внешнюю оболочку! Главное скрыто внутри. Это как QR-код.

Визуально это лишь хаотично разбросанные квадратики, но стоит поднести к нему смартфон с установленной на нем программой декодирования, и ты проникаешь в иное — виртуальное пространство. Попадаешь в глобальную мировую сеть, где как раз и находишь ответ на свой вопрос. И каждый квадратик уже не кажется тебе случайным, он стоит строго на своем месте! Сотни людей проходят мимо, они смотрят на QR-код и многим невдомек, что это вход в иной мир. Ольга правильно сказала — прошлое и настоящее соприкасаются! Надо просто найти туда вход! Мне кажется, ответы на все наши вопросы находятся в самой Софии. Места нанесения граффити — это и есть ключ к пониманию! Это как декодирующая программа в смартфоне! Я считаю, что надо опять идти в Софию!

— Вот и идите туда вместе с Олегом, — предложил Игорь. — Мы же обязанности распределили. Я занимаюсь организацией поездки, Оля — генетикой, а вы — историей!

В четверг Олег позвонил Ирине:

— Я в три часа иду в Софию, пойдешь со мной?

— А разве ты не на работе?

— Нас всех в отпуск на время Евро отправили. Стройки ведь заморожены. Только моей теще об этом не проболтайся! Когда был строительный бум и кучу денег заработал, и слова не сказала! Зато теперь рот не закрывается! Так ты идешь?

— Конечно!

Мария Оранта в сиянии золотого свечения вознесла ладони над ними.

— Ну, показывай, как работает твой декодер, — обратился Олег к Ирине.

— Давай вместе подумаем! Как ты думаешь, почему Иван разместил свои молитвы именно на этих фресках? Наверняка он сделал это не просто так! И почему он нарисовал ладью? — указала она на фреску Святого Анастасия.

— Я думаю, все просто! Перед отплытием в Норвегию он здесь молился, вот и нарисовал ее!

— Ну а почему на фреске Анастасия, а не на какой-нибудь другой? Кто он вообще такой — Анастасий?

— А мы сейчас узнаем!

На их просьбу тут же откликнулась одна из смотрительниц:

— Святой Анастасий, — зашептала она, — был игуменом монастыря Святой Екатерины на горе Синай. В юности он много путешествовал, был миссионером, посетил Египет, Палестину, Аравию и Сирию. Боролся с еретиками. За это его и канонизировали.

— Спасибо, — поблагодарили они ее.

— Вот видишь, — обрадовался Олег, — Иван, видимо, тоже миссионером уехал в Норвегию. Пергамент датирован ведь 1030 годом, а там в это время как раз бушевали религиозные войны! Язычники восстали против христиан!

— Звучит убедительно! — согласилась Ира. — А что ты скажешь о надписи на фреске Святой Ирины? Почему основная часть молитвенного текста находится именно там?

— Не знаю. Давай вместе подумаем.

Они перешли в северную часть собора, туда, где на одной из граней крестообразного столба, подпирающего своды собора, изображена была Святая Ирина.

— Я думаю, дело здесь в той самой загадочной Ирине, имя которой Иван зашифровал глаголицей. Это не простое совпадение. Ведь молиться и просить защиты принято у своего ангела-хранителя, а Святая Ирина на фреске и есть ангел-хранитель Ирины с пергамента.

— Возможно, но что это дает?

— Пока не знаю. Меня удивляет другое — почему рядом со Святой Ириной, на таком же крестообразном столбе, только напротив, изображена Мария Магдалина? Они будто смотрят одна на другую!

— И что здесь такого? — удивился Олег.

— А ты обрати внимание на весь этот портал, — взволнованно произнесла Ира. — Тут изображены только святые женского рода! Да и не только это! Ты посмотри, в какой последовательности они здесь нарисованы!

— В какой? — не понял Олег.

— Вот стань сюда! — указала она Олегу на место, находящееся как раз между двумя крестообразными столбами, где на одном из них была изображена Святая Ирина, а на другом — Мария Магдалина.

— А теперь внимательно, слева направо, посмотри перед собой и назови по очереди всех святых, которых ты видишь. Кто первым изображен?

— Мария Магдалина.

— Правильно! Заметь, именно с Марии Магдалины начинается этот ряд!

— Ну и что?

— А то, что за ней следуют Надежда, Вера, Любовь и София, или Мудрость! А дальше взгляд сам собой переносится в центральный неф! В апсиде которого кто изображен?

— Мария Оранта! — медленно произнес Олег.

— Правильно! И над всеми этими святыми находится Иисус Христос.

— Ну и что здесь такого? — Олег все никак не мог понять ход ее мыслей.

— А то, что это не просто аллегория или случайность — это код! Шифр! Вот на кого смотрит Святая Ирина?

— На Марию Магдалину, — будто ученик назойливой учительнице, дал ответ Олег на очередной вопрос.

— Правильно! Она смотрит на грешницу, падшую женщину, которая впоследствии станет святой! А Святая Ирина, — она чьим ангелом-хранителем была? — не унималась Ира. В честь кого Ярослав Мудрый построил церковь рядом с Георгиевским Собором?

— В честь своей жены — Ингигерд, или Ирины, — ответил Олег.

— Правильно! Святая Ирина — ангел-хранитель Ингигерд! Ведь наверняка Ингигерд до того, как была построена в ее честь церковь Святой Ирины, приходила сюда и молилась! Она, возможно, стояла на том самом месте, где мы сейчас стоим, и молилась и Святой Ирине, и Марии Магдалине!

— Может быть! — согласился с Ириной Олег.

— Но если это так, то я думаю, что фрески именно в такой последовательности появились тут вовсе не случайно. Собор ведь достраивался и расписывался при Ярославе, ты мне сам об этом говорил. Значит, наверняка кто-то, имевший власть и влияние, руководил росписью собора. Мало того, он изменил изначальный проект — была перекрыта одна из лестниц, ведущая на хоры, по которой поднималась княжеская семья. Поначалу было ведь две лестницы — мужская и женская. И кто-то, проявив волю, одну из этих лестниц перекрыл. Кто это мог сделать?

Олег пожал плечами.

— А я уверена, что на такое способна только женщина! — сделала вывод Ира. — Причем женщина сильная и волевая, не согласная с дискриминацией по половому признаку! Определенно это была Ин-гигерд! Наверняка она и росписью собора руководила, и создала этот чисто женский портал. Мне кажется, тут отображена сама суть Инги-герд. И то, что ее ангел-хранитель Святая Ирина изображена стоящей напротив Марии Магдалины, не простая случайность! Что это может означать?

Олег молчал, а Ирина продолжала:

— Это значит, что Ингигерд, как и любая женщина, неоднозначна по своей сути! Она сочетает в себе одновременно святость и непорочность и тут же — нечто диаметрально противоположное этому — весь спектр человеческих слабостей и греха. И как раз между этими двумя крайностями и находятся Надежда, Вера, Любовь и Мудрость — София. Ингигерд будто ищет прощения и понимания у Оранты. От грехопадения, олицетворением которого стала Мария Магдалина, через Надежду, Веру, Любовь и Софию происходит ее духовное Воскресение! Это место в соборе определенно имеет какой-то сакральный смысл. Хоть и грешно об этом говорить, но оно чем-то напоминает храм Артемиды, здесь чувствуется сильное женское начало! Мужчина создать такого никак не мог!

— Ну ты, Ирка, и выдала! Хотя что-то в этом есть! Правда, твоя теория только осложняет нам задачу. Она заставляет думать о том, что Ирина, упомянутая в свитке, и Ингигерд — одно и то же лицо! Но это слишком смелое предположение. Хотя чем черт не шутит! — задумчиво произнес Олег.

— Черта мог бы не упоминать! — цыкнула на него Ира. — В соборе ведь находишься!

— А знаешь что! — загорелись глаза у Олега. — Если следовать твоей гипотезе, что фрески появились тут не случайно, то в их расположении есть и другая закономерность! Помнишь, я говорил тебе о том, что собор своей алтарной частью обязательно должен быть ориентирован строго на восток?

— Конечно!

— А теперь обрати внимание, куда смотрит с семейной фрески Ингигерд?

— На север!

— Правильно! Она смотрит в направлении своей родины — Швеции. А теперь стань на мое место и мысленно проведи прямую линию между Марией Магдалиной и Ириной. Провела?

— Да! Они будто в глаза друг другу смотрят!

— Хорошо, а теперь от середины этой линии проведи другую линию, но уже под углом в 45 градусов. Куда она уткнется?

— В угол между Верой и Любовью!

— Правильно! Это северо-западное направление! Если мысленно продолжить эту линию еще дальше, то она наверняка упрется в Норвегию.

— Ты это серьезно? — не поверила Ира.

— Куда серьезней! Не забывай, что я архитектор! Ориентироваться на местности — это первое, чему меня учили! Да что я тебе на пальцах объясняю, — засуетился Олег. — Сейчас на навигаторе покажу!

И с этими словами он достал свой смартфон и запустил в нем программу навигации.

Прямая линия стремительно выбежала из Киева из собора Святой Софии и устремилась далеко на запад — к Беларуси, затем к Литве, пересекла Балтийское море, проскочила Швецию и устремилась к Норвегии, где неожиданно приостановилась и уперлась в ее древнюю столицу… Тронхейм.

В пятницу с работы Олегу позвонила жена, она была взволнована: — Тест получился!

— И что он показал?!

— R1a! Иван не скандинав! Скажи Ирке, пусть срочно звонит норвежцу!

— Она уже звонила.

— Ну?!

— У него тоже R1a!

— Yes!! Видишь, какие мы молодцы!

— Это ты у меня молодец!

— Да ладно!

— Оля, а в Украине есть носители скандинавских генов?

— Да сколько угодно! Каждый шестой мужчина по Y-ДНК относится к гаплогруппе N1a1.

— Ты это серьезно?

— Куда серьезней! Представь — каждый шестой мужчина, который движется, к примеру, по ленте эскалатора в метро тебе навстречу, — прямой потомок скандинавов! А чему здесь удивляться?! Ты ведь сам говорил, что они когда-то составляли основу княжеской дружины! Это их потомство! К тому же и князья рюрики были скандинавами!

Вечером этого же дня Олегу позвонила Ира:

— Привет! Можешь говорить?

— Да!

— Знаешь, что я только что прочла?

— Ира, ну откуда мне знать, что ты могла прочитать! Ты у нас девушка непредсказуемая, к тому же с широким кругозором!

— Спасибо за комплимент! Я прочитала Евангелие от Марии Магдалины!

— А разве такое есть? — усомнился Олег.

— Конечно! Только оно не вошло в каноническое Евангелие. Его обнаружили в 1945 году.

— Когда? — не поверил Олег. — Ты ничего не напутала?

— Нет! Его нашли в Египте. Какой-то крестьянин копал огород и нашел кувшин. А в нем оказалось тринадцать папирусов, среди которых Евангелие от Марии Магдалины. Представляешь?!

— И о чем там говорится?

— Много необычного! Я тебе сейчас зачитаю отрывки, обалдеешь! Там пишется как раз о том, о чем мы говорили с тобой в Софии, — о непорочности и грехе! Слушай!

1. …. «Материя тогда разрушится или нет?»

2. Спаситель сказал: «Все существа, все создания, все творения пребывают друг в друге и друг с другом; и они снова разрешатся в их собственном корне».

3. Ведь природа материи разрешается в том, что составляет ее единственную природу.

4. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!

5. Петр сказал ему: «Коли ты разъяснил нам вещи, скажи нам еще это: Что есть грех мира?»

6. Спаситель сказал: «Нет греха, но вы те, кто делает грех, когда вы делаете вещи, подобные природе разврата, которую называют грех».

7. Вот почему благо сошло в вашу среду к вещам всякой природы, дабы направлять ее к корню.

8. Далее он продолжил и сказал: «Вот почему вы болеете и умираете, ибо вы любите то, что вас обманывает. Тот, кто постигает, да постигнет! Материя породила страсть, не имеющую подобия, которая произошла от чрезмерности. Тогда возникает смятение во всем теле».

9. Вот почему я сказал вам: «Крепитесь, и, если ослабли, крепите же себя пред разными формами природы».

10. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!

11. Сказав это, блаженный простился со всеми ими и сказал: «Мир вам, приобретите его себе! Берегитесь, как бы кто-нибудь не ввел вас в заблуждение, говоря: «Вот сюда!» или «Вот туда!»

12. Ибо Сын человека внутри вас. Следуйте за ним! Те, кто ищет, его, найдут его. Ступайте же и проповедуйте евангелие царствия. Не ставьте предела, кроме того, что я утвердил вам, и не давайте закона как законодатель, дабы вы не были схвачены им».

— Ну, как тебе?! Такое впечатление, будто это недостающий пазл! Какие мысли! Единство материи! Неприятие догматизма!

А вот откровения самой Марии Магдалины! Правда, папирус поврежден, и некоторые фразы незавершенные, но смысл их понятен! Слушай!

25. И вожделение сказало: «Я не увидела тебя нисходящей, но теперь вижу тебя восходящей. Почему ты лжешь, принадлежа мне?»

26. Душа ответила и сказала: «Я увидела тебя. Ты меня не увидела и меня не узнала. Я была для тебя как одеяние, и ты меня не узнала».

27. Сказав это, она удалилась в великом ликовании.

28. Снова она пришла к третьей власти, именуемой «Незнание».

29. Она спросила душу, сказав: «Куда ты идешь? Лукавство схватило тебя. Но ты схвачена. Не суди».

30. И душа сказала: «Почему ты судишь меня, хотя не судила? Я была схвачена, хотя не схватила. Меня не познали, я же, я познала, что все подлежит разрешению, будь то вещи земные, будь то небесные».

31. Устранив третью власть, душа поднялась выше и увидела четвертую власть в семи формах.

32.Первая форма — это тьма; вторая — вожделение; третья — незнание; четвертая — смертная ревность; пятая — царствие плоти; шестая — лукавство плоти; седьмая — яростная мудрость.

33. Это семь господств гнева.

34. Они спросили душу: «Откуда идешь ты, убивающая людей?» — или «Куда идешь ты, поглощающая пространства?»

35. Душа ответила и сказала: «Что хватает меня, убито; что опутывает меня, уничтожено; вожделение мое пришло к концу, и незнание умерло. В мире я была разрешена от мира и в отпечатке отпечатком свыше. Узы забвения временны; отныне я достигну покоя времени, вечности, в молчании».

— Ну, как тебе?! — возбужденно спросила Ира, но Олег молчал.

— Неужели ты ничего не понял?! Здесь же изложена сама суть женского начала!

Весь парадокс в том, что проходя до конца уготованный ей природой путь, становясь вожделенной и желанной, утопая во плоти, лукавстве и незнании, женщина не становится при этом грешной. И даже тогда, когда она станет примерять к себе непонятно кем составленные церковные каноны, и от этого сравнения ей вдруг покажется, что она и впрямь есть то самое дно бездуховности и греха, в этот момент наступает зачатие — зарождение новой жизни, ради которого, собственно, и происходило это ее мнимое падение.

И когда уже все состоялось, с младенцем на руках, как Богородица с Иисусом, она, наконец, поймет, что греха-то и не было, что его и не существовало вовсе — его придумали люди, которые запутались в самих себе и в своей природе!

Ннгигерд выслушала отца молча. Нет, она не заплакала, не стала просить отца не делать этого. По ледяным ноткам, то и дело звучавшим в его голосе, ей стало ясно, что это уже не имело никакого смысла — его решение было окончательным.

И от этой безысходности, от впервые испытанного чувства обреченности она вдруг стала старше. В одночасье рухнуло то, с чем она сроднилась и чем жила в последнее время. Ее Олаф, ее идеал, ее девичья любовь из реального и вполне осязаемого образа вмиг превратился в несбыточную мечту. Сломленная, она напоминала сейчас весенний цветок, который вот-вот должен был распуститься, но его неожиданно подмяли тяжелой пятой, и теперь с размозженным цветоложем и смятыми лепестками он вызывал сожаление и жалость. То, что она перенесет этот удар, сомнений не возникало, как и то, что весна для нее никогда уже не наступит.

Олаф Щетконунг неожиданно замолчал. Если бы она заплакала, сопротивлялась его решению, все было бы гораздо проще. Но она молчала, и от ее покорности ему вдруг стало не по себе.

«Что я сделал?!» — ужаснулся он. Слепая ненависть к этому выскочке, посмевшему называть себя «конунгом», подтолкнула его к этому шагу. Еще совсем недавно он упивался собственной прозорливостью и умом, радовался, что удалось так запросто решить эту сложную головоломку и выбраться из уготованной ему западни, и только теперь он вдруг понял, что в угоду своей гордыне принес в жертву собственную дочь.

Ему стало так гадко на душе, будто непонятно для чего он свернул шею голубке.

— Скажи что-нибудь! Не молчи! — обратился он к Ингигерд.

— Что сказать, если ты, отец, все решил за меня? Одно попрошу: чтобы на чужбину меня сопровождали люди, которым я доверяю, — ярл регнвальд и тетушка Ингебьерг. А если уж ты меня продал за Альдейгьюборг, то хочу, чтобы он был передан в управление ярлу регнвальду.

И хотя такое желание Ингигерд избавляло Олафа Щетконунга от ненавистной ему родни, оно его не обрадовало, уж слишком это было похоже на казнь ни в чем не повинной жертвы, последним желанием которой стала просьба самостоятельно положить голову на плаху.

А незадолго до этих событий в Новгород к княжившему здесь Ярославу из Киева одна за другой стали просачиваться тревожные вести.

Из них Ярослав узнал, что его жена Анна и сестра Предслава были пленены тестем Святополка — Болеславом Храбрым.

Весть о пленении жены его не тронула, а вернее, он был рад такой развязке, так как вновь обретал свободу. Свободу, которая позволяла просить теперь у Швеции не только военной или политической помощи, — она давала возможность завязать с этой страной более тесные, основанные на родственных отношениях связи. Поэтому, не раздумывая, он направил к Олафу Щетконунгу своего родственника и посадника Константина Добрынича просить руки его дочери.

Когда же тот вернулся и сообщил ему о том, что конунг шведов не прочь отдать за него свою старшую дочь Ингигерд, но за нее в качестве свадебного дара желает заполучить Альдейгьюборг, Ярослав принял эту весть спокойно. Он сразу же вспомнил Анну — свою первую жену, молчаливую и всегда покорную, и рассудил так: — «Да какая разница! Ведь все это лишь формальность! Пусть Приладожье и отойдет жене, но ведь жена — его собственность! С момента венчания она и все ее имущество всецело будут принадлежать только ему!»

Вторая же новость — о том, что сестру Предславу польский король Болеслав взял в полон, сильно его огорчила. Ведь она ему была не просто сестрицей, она, прежде всего, была верным и сердечным другом. С детства физически немощный, Ярослав находил в ней покой и понимание. И хотя они были погодками, Предслава во многом заменяла ему мать.

И теперь князь испытывал угрызения совести. К тому же стало известно, что Болеслав под видом женитьбы взял Предславу фактически в наложницы. И хотя в соборе Святой Софии и состоялся обряд венчания, который провел все тот же хитрый и продажный Анастас Кор-сунянин, хлебом и солью накануне встретивший у Золотых Ворот Свя-тополка и Болеслава, всем было известно, что этот старый обрюзгший развратник Болеслав был к тому времени уже женат. Это была его месть, он брал Предславу как наложницу в отместку за то, что она когда-то отказала ему в замужестве.

А вскоре стали приходить и другие известия, которые не могли не радовать Ярослава. Сразу же после захвата Киева у Святополка с Болеславом произошла размолвка. Поляки вели себя в стольном граде, как хозяева — грабили да насильничали.

И вскоре горожане не выдержали этого и восстали.

Болеслав, захватив с собой Предславу, бежал из Киева, с ним же вместе, с городской казной, бежал и Анастас.

Теперь дни правления Святополка были сочтены. Без средств и поддержки Болеслава он судорожно хватался за Киевский престол.

Ярослав потирал руки, все сложилось как нельзя лучше, осталось только дождаться с севера прихода варяжской дружины.

Весна 1019 года выдалась ранней и теплой. Еще в начале марта обильно выпавший за зиму снег вдруг отяжелел, наполнился влагой и потерял белизну. И если в тени на заснеженных полях в солнечный день он еще отдавал синевой, то на свету к бело-розовому все чаще стал добавляться серый цвет. К началу апреля этот цвет уже преобладал, а вскоре на его поверхности проступили темные островки разбухшей от влаги земли.

Изменился и Волхов. Вначале по сковавшему реку льду одна за другой, будто змеи, пробежали длинные и глубокие трещины. Они переплетались, множились, и вскоре через их расщелины стала просачиваться вода. Отдельные лужицы слились воедино и широко растеклись по поверхности льда, отчего тот потускнел и потерял свой привычный глянец. Лед стал ноздреватым, салатово-зеленым, как предвестник уже скорой и неумолимой, стремительно приближающейся к Новгороду весны. В одну из таких тихих и теплых апрельских ночей взорвался Волхов. Лед на его поверхности вздрогнул, изогнулся и, вздыбленный от напиравшей воды, стал распадаться на множество льдин. Недавно дремавшая река пришла в движение. Вода бурлила, пенилась, в ее водоворотах тонули и вновь всплывали уносимые прочь к далеким озерам и северным, еще спящим рекам огромные льдины пробудившегося Волхова.

Готовиться к свадьбе и одновременно к походу на Киев начали загодя. Еще до ледохода, по всем водным путям, протянувшимся от Швеции к Гардарикам, были выставлены дозоры. Они должны были вовремя оповестить князя и новгородцев о приближении по высокой весенней воде скандинавских ладей с дорогими гостями — княжеской невестой и сопровождавшим ее воинством.

День и ночь варили мед да пиво, пекли хлебы, а на берегах Волхова, как только те покрылись молодой, весенней, душистой, слегка горьковатой травой, стали устанавливать шатры для свадебного пира.

В первых числах мая пришло известие: «Идут!»

Сорок кораблей, больших и малых, со стороны Ладоги на полных парусах двигались к Новгороду.

Ярослава неожиданно охватило волнение: как Ингигерд отнесется к нему? Уже не молод, хром от рождения, к тому же не на пике славы, а после горестного поражения, в котором погибла чуть не вся его дружина, состоится эта свадьба.

Размышляя об этом, он открыл ларец и стал перебирать золотые и серебряные украшения — его свадебный дар невесте.

Здесь были перстни с драгоценными каменьями — сапфирами, изумрудами и рубинами, привезенные из Персии и далекой Индии; массивные золотые серьги и браслеты из Византии, а также тяжелые серебряные гривны, отлитые в стольном граде Киеве. Любуясь драгоценностями, он стал неосознанно прикидывать, достаточно ли их будет для того, чтобы купить ее молодость и одновременно закрыть ей глаза на его немощность и возраст. А затем, непонятно для чего, князь зашел в опочивальню и присел там на край брачного ложа, устланного мягкой лебяжьей периной, а потом, будто опомнившись, велел спешно истопить себе баню.

Дул северный ветер, но на этот раз он не нес с собой промозглой стужи, напротив, в нем угадывались запахи влажной и пробудившейся земли, талого снега, набухших и готовых вот-вот взорваться, еще клейких и горьких тополиных почек; сладкого и прозрачного, бегущего, будто слезы по белоснежным стволам берез, прохладного сока.

Ингигерд сидела на корме и полной грудью вдыхала этот весенний воздух.

Это были ароматы с ее родины.

«И туда уже добралась эта непоседа весна», — подумала Инги-герд, вспоминая о том, как год назад с трепетом и беспокойством ожидала ее, ловила каждый новый день, который нес за собой надежду и ожидание.

«Хольмгард!» — закричали с первой ладьи, и действительно, за неказистыми, потемневшими от времени деревянными строениями городских окраин вскоре показались торговые купеческие ряды; высокие, сложенные из соснового бруса с коваными крестами над ними церкви и, наконец, каменные княжеские палаты, крытые цветной, переливающейся на солнце черепицей.

Здесь же, напротив княжеского дворца, по всему берегу Волхова стояли шатры. Проход к самому высокому и, видимо, главному из них, над шпилем которого развевался алый стяг с золотым тиснением Георгия Победоносца, от самой водной глади Волхова был устлан персидскими коврами. Как только ладьи причалили к берегу, к ним направилась многочисленная делегация.

Впереди в кольчуге, в вальском шлеме, в парадном плаще, расшитом золотой нитью и скрепленном на груди массивной золотой фибулой, шествовал исполнявший роль свата посадник Константин Добрынич. Сразу же за ним в окружении двух рослых, вооруженных до зубов воинов-норманнов следовал заметно прихрамывавший среднего роста мужчина, видимо, сам Ярицлейф. Одет он был в зеленую свиту с золотыми зарукавьями, поверх которой, сияя серебряной нитью, был накинут голубой с красным подкладом, отороченный по всей длине широкой парчовой лентой легкий плащ-корзно.

На голове в цвет плаща, отороченная собольим мехом, была надета голубая шапка, а на ногах красовались мягкие, изумрудно-зеленого цвета сафьяновые сапоги.

Ингигерд его сразу приметила.

«Чисто селезень! Только бородка козья, — подумала она. — Да глаза бегают! Видать, волнуется!»

Волнение жениха, как ни странно, ее успокоило и придало ей сил.

Она еще раз убедилась, что была права и, несмотря на уговоры тетушки Ингьеборг, осталась в своем обычном наряде.

Поверх длинной, до самых щиколоток тонкой льняной рубахи на ней было надето цвета неспелого ячменя простое шерстяное платье, к которому двумя овальными фибулами, соединенными между собой цепочками, крепился белый передник. Талию украшал узкий кожаный пояс, на котором висели короткий меч и маленькая сумочка-кошель.

На плечи была наброшена накидка — обычная волчья шкура, скрепленная на груди массивной золотой застежкой с изображением бога войны — Одина. Он восседал на волшебном восьминогом коне в переплетении растительного орнамента — хвоща, клевера и чертополоха. рядом с ним по его правую и левую руку, нахохлившись, сидели два ворона — Хугель и Мугель. Эти две птицы — символы смерти, — сообщали Одину самые важные новости. У самых его ног дремали два волка — Симарг-ла, которые его охраняли и пожирали на поле брани погибших воинов.

С развевающимися по ветру белокурыми волосами, Ингигерд, будто «Сеющая смятение» — Валькирия рота, спрыгнула с ладьи на берег и уверенной походкой устремилась навстречу делегации Ярослава.

От неожиданности следовавшие за князем гости замедлили шаг.

Но ведь недаром ее бабкой была Гордая Сингрид, основавшая две скандинавские династии конунгов — Дании и Швеции. Поравнявшись с Константином Добрыничем, Ингигерд уверенно протянула ему руку и, обращаясь ко всем высыпавшим на берег поглазеть на княжескую невесту новгородцам, молвила:

— Не по своей воле я оказалась в Гардариках. Не об этом я мечтала. Но если так случилось, то клянусь перед всеми жителями Хольмгарда, что буду верна вам до последнего своего дыхания. Отныне это моя родина, которой я буду служить верой и правдой, преумножать ее славу, города и земли!

И, осенив себя крестом, низко поклонилась на все четыре стороны.

Народ удовлетворенно загудел. Одобрительные возгласы слышны были со стороны мастерового люда, купечества, дружины и новгородской знати.

Один лишь Ярослав был недоволен — Ингигерд не только его — своего суженого — не упомянула, но и ни разу за все это время даже не взглянула на него.

«И все же она хороша! — подумал он. — Кровь с молоком! Восемнадцать лет ей всего от роду! Еще обломается!»

По местному обычаю жениха и невесту осыпали хмелем для веселья и на легкие заедки, перед самим свадебным обрядом, завели в шатер, где усадили за разные ломившиеся от яств столы.

Чего здесь только не было: запеченные до золотистой корочки лебеди были украшены подставными крыльями и длинными нещипаными, изящно изогнутыми лебедиными шеями, венчали которые мертвые лебяжьи головы с остекленевшими и смотрящими в никуда глазами. Лебеди были поданы на овальных деревянных блюдах, усыпанных моченой клюквой, морошкой и костяникой.

Тут же стояли отварные холодные в дрожащем и прозрачном студне огромные осетры. Из еловых бочонков выглядывали моченые грузди да рыжики.

И тут же хлеба — большие и малые с медовыми коврижками на всякий смак.

Здесь же прямо на столах в огромных дубовых ведрах пенилось хмельное пиво, а из глиняных узкогорлых кувшинов доносились тонкие ароматы заморских вин.

Рядом с Ингигерд сидел Константин Добрынич, а поодаль за соседним столом в окружении тетушки Ингьеборг и ярла регнвальда новгородский князь Ярослав.

Ингигерд преломила хлеб, из серебряного кубка сделала глоток вина, к другой пищи она не успела притронуться, как ее подхватил целый хоровод девушек и увел на обряд омовения в баню.

Здесь, в предбаннике, весь пол которого был устлан сухими душистыми травами, с нее сняли одежды и обнаженную завели в жаркую, клубящуюся паром баню.

Там ее поставили в небольшое выдолбленное из липы корыто, и девушки, исполняя ритуальный танец, водя вокруг нее хороводы, стали омывать ее тело настоями трав.

Вначале омыли душицей и чабрецом, затем ромашкой и мятой, и только потом, произнося заговоры, оросили приворотными и колдовскими травами — одолень-травой, плакун-травой и заманихой.

Когда обряд омовения закончился, невесту стали наряжать.

Вначале надели тончайшую белую до пят рубаху с искусно расшитыми золотой нитью зарукавниками.

Затем небесно-голубое платье-свиту с широкими рукавами, а поверх него набросили синюю расшитую жемчугом тунику.

Закончив с платьем, девушки принялись за головной убор.

Вначале костяным гребнем расчесали волосы, затем покрыли их убрусом — платком из тончайшего шелка.

Укрепили повойник в виде широкого обруча с золотыми полукольцами, а поверх него установили золотую диадему с цветным эмалевым рисунком — с сидящими у древа жизни диковинными птицами Гамаюн.

С двух сторон к убрусу прикрепили височные украшения — золотые колты с таким же эмалевым рисунком диковинных птиц, как и на диадеме. Золотые округлые бляшки висели на двойных кольцах и свисали до самых плеч. Затем на шею невесты надели массивные медальоны с изображением крестов и христианских святых.

Ингигерд охватили смешанные чувства: с одной стороны, все эти украшения походили на дорогую сбрую или упряжь, а с другой — ее как женщину не могла не тронуть их красота, изысканность и бесспорная ценность.

А действо тем временем продолжалось. Девушки собрали всю воду после омовения невесты, украсили весенними полевыми цветами деревянное корыто и, как нечто, представляющее безусловную ценность, стараясь не пролить и капли, понесли его к шатру.

Гости ахнули, а Константин Добрынич, исполнявший роль свата и без сомнения знавший, что в таких случаях следует делать, зачерпнул серебряным кубком душистой воды после омовения и со словами: «Здесь женское молоко и пот, и мед, и любовные коренья! Выпей!» — протянул этот кубок Ярославу. И хотя тот не любил застолий, шумных пиров и излишнего пития вина, строго сейчас соблюдал все свадебные обычаи.

Окинув гостей взглядом, он залихватски крякнул и выпил до дна содержимое кубка.

Тетушка Ингьеборг и ярл регнвальд лишь переглянулись, зато норманны, давно проживавшие на руси и знавшие местные обычаи, заголосили: «Наливай и нам!»

И прежде чем протянуть свой кубок, бросали на стол кто дирхем, кто сребреник, а кто даже серебряную гривну. И хотя приворотную воду полагалось пить лишь неженатым мужчинам, таких здесь было большинство и вскоре корыто стало пустым.

«А теперь невестушку кажите!» — заорала охмелевшая от омывших девичье тело вод толпа.

И вот в окружении тех же девушек показалась Ингигерд.

Белая, чуть тронутая румянцем кожа. розовые влажные, не знавшие поцелуев девственные губы и глаза, в которых соединилась вся глубинная синева бескрайних северных озер.

Белоснежный тончайший шелковый повойник, голубой с золотом убрус, расшитая жемчугом туника, небесно-голубое платье-свита и сверкавшее золото диадемы, медальонов и колт как нельзя лучше подчеркнули ее северную красоту и передали цвета ее родины — заснеженной бело-синей равнины, залитой заходящим за полярный круг холодным солнцем.

Константин Добрынич подхватил ее под руку и, исполняя уже роль посаженного отца, повел к находящейся рядом с шатрами небольшой каменной церкви Иоакима и Анны. Гости повставали со своих мест и двинулись вслед за ними. рядом под руку с Ингьеберд, исполнявшей роль посаженной матери, прихрамывая, шел князь новгородский — ее жених Ярослав.

В церкви царил полумрак. От набившегося туда народа стало душно. Стелясь голубым туманом над головами прихожан, удушливо курился ладан. Поднимаясь выше к самому куполу, он смешивался с проникшим сюда солнечным светом и ударял косыми синими тусклыми лучами в потемневшие от времени лики святых.

Ингигерд охватила тревога, только сейчас она осознала: «Вот она — точка невозврата! Сейчас все случится и она навсегда потеряет не только Олафа, но и собственную свободу!»

Рядом стоял совершенно чужой человек. Он улыбался, и от его улыбки на душе стало нехорошо. Тяжелая диадема сдавила голову, кол-ты и медальоны камнем легли на грудь. Она вдруг ощутила себя погребенной под грудой золота и раздавленной им.

«Меня купили! — думала она. — Купили, как рабыню! Пусть и заплатили дорого, но от этого не меняется сам факт состоявшейся купли-продажи».

Обряд венчания вел сам Иоаким Корсунянин — архиепископ Новгородский, прибывший на русь из Византии с первой волной священников вместе с Владимиром Великим. Именно он огнем и мечом крестил новгородцев, и ему принадлежали слова: «Требища разори и Перуна посече».

Протянув две зажженные свечи Ярославу и Ингигерд, раскатистым голосом он пропел:

— Венчаются раб Божий Георгий и раба Божья Ирина.

Она впервые услышала свое имя, звучащее чудно — Ирина.

А Иоаким продолжал:

— Христианское бракосочетание — это таинство Божие, где жених и невеста, соединенные любовью и взаимным согласием, получают благодать Божию для супружеского счастья, а также для благословенного рождения и христианского воспитания детей. Муж и жена, по замыслу Бога, в браке становятся одной плотью, а также несут обоюдную ответственность за сохранность брачного союза, потому как, по словам Иисуса Христа: «…и будут два — одной плотью, так что они уже не двое, но одна плоть». Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

«О какой любви он говорит?! — ужаснулась Ингигерд. — Что более грешно? Зачать без любви, но в браке, или вне брака, но по любви?!»

Огонь ее свечи мерцал, и в крошечной лужице расплавленного воска с утонувшим в нем чернеющим и охваченным пламенем фитилем она неожиданно увидела отраженный и перевернутый купол храма с изображенным на нем Иисусом Христом и свои наполненные слезами глаза. Они будто смотрели друг на друга, пока одна из восковых стенок свечи не истончилась и крупными горячими каплями не побежал, обжигая ей пальцы, расплавленный воск. Теряя прозрачность, он застывал на подаренном Олафом перстне. Две извивающиеся змеи, ползущие меж клевера и хвоща с переплетенными между собою телами, и кроваво тускнеющий рубин у слившихся в вечном поцелуе змеиных голов. Все это вместе с ее волнениями, ожиданиями и тревогами утонуло в вязком и застывающем на глазах воске.

А вскоре на соседнем пальце засветилось новое золотое кольцо, надетое Ярославом.

Не снимая рубашки, Ингигерд легла в постель. Сердце бешено колотилось.

Неожиданно ее окружили чуждые и незнакомые запахи.

По-иному, вовсе не так, как в родительском доме, пахла подушка и тяжелое, набитое лебяжьим пухом одеяло. Она невольно вспомнила свою комнату со стоящей в углу кроватью, вспомнила полыхающий жаром очаг, куда, гадая на суженого, во время Йоля она укладывала ритуальное полено. И от этих воспоминаний глаза сами собой вновь затуманились набежавшей слезой. Задув свечу, она прислушалась к голосам, доносившимся из-за стены. О чем говорили, было не разобрать, но, судя по смеху и озорным возгласам, прощаясь с гостями, князь выслушивал полагавшиеся в таких случаях наставления бывалых мужей перед брачной ночью.

В опочивальне было довольно темно, лишь полная майская луна, желая стать свидетелем всего, что здесь случится, сквозь мутные наплывы тяжелого оконного стекла все норовила протиснуться поближе к брачному ложу.

— Иринушка моя, — позвал Ярослав Ингигерд, и его колючие пальцы быстро и нетерпеливо забегали по ее телу.

Они тискали, мяли, делали больно, забирались в забороненные места, от чего она невольно вытягивалась и плотно сжимала ноги.

Наконец, неуклюже на нее взгромоздясь, он своей здоровой и сильной ногой грубо разжал ее соединенные вместе колени и, свершив несколько скоротечных, судорожных движений, неожиданно замер, издав при этом звук, очень похожий на звериный рык.

Вслед за этим, как подкошенный, он упал рядом и, шумно выдохнув пивной и винный дух, ровно задышал.

Ингигерд все не могла прийти в себя, ее трясло. Прислушиваясь к дыханию чужого мужчины, неожиданно ставшего ее мужем, она пыталась понять, что сейчас с ней произошло.

Протянув руку туда, где появилась боль, она вдруг ощутила на кончиках своих пальцев тягучее и вязкое чужое семя вперемешку с собственной горячей кровью.

В ту ночь она так и не уснула, все смотрела в потолок, на пробегавшие по нему черные тени, пока не забрезжил жидкий и блеклый рассвет первого в ее уже замужней жизни дня.

Утром с кубком, наполненным до краев вином, символизирующим, что его невеста была цела, к гостям вышел Ярослав.

Вместе с Ингигерд во главе с Хаконом — опытным викингом прибыла дружина в количестве шестисот человек. Все как на подбор вооружены до зубов, рядом с ними ополчение новгородцев под началом Эйсмунда и рогнара представляло собой жалкое зрелище.

Только теперь осознал Ярослав, кого он взял в жены. Его расчеты на то, что дар Приладожья в качестве приданного формальный, не оправдались.

Ингигерд передала его под управление преданного ей человека и к тому же родственника — регнвальда. И теперь все подати и сборы с проходящих по Приладожью торговых судов потекли непосредственно в ее карман. А деньги крутились немалые!

Богатая, под защитой пришедшей с ней дружины, она по всем статьям была ему ровней. Да что там ровней? Он неожиданно ощутил угрозу, ему будто задышали в затылок!

Да еще Эйсмунд с рогнаром стали нашептывать: «Хорошо бы сместить Хакона и назначить вместо него командовать объединенным войском для похода на Киев опытного и знающего Эйсмунда».

Так Ярослав и поступил, не зная, что вскоре горько о том пожалеет.

«И все же хороша у меня жена! — думал он. — И умна, и величава, и красна! А тело, что тесто сдобное! Пухлое, мягкое и сладкое, будто мед!»

Не дожидаясь окончания весны, по полноводным рекам выдвинулось на Киев воинство Ярослава. Все, кто мог держать оружие, собрались в ополчение. Щедрую награду за взятие Киева обещал им новгородский князь. Опустел Новгород, одни старики, женщины да дети остались в городе.

А вскоре пришла в Новгород радостная весть: на реке Альте близ Киева, на том самом месте, где некогда был убит Борис, состоялось сражение. Наголову был разбит Святополк. Знамя его захвачено, а сам он раненый бежал.

Когда все это случилось, Эймунд задал вопрос Ярославу: «Прикажете убить его или нет?» Ярослав подумал и ответил: «Ничего этого я не сделаю: ни настраивать никого не стану к личному, грудь на грудь, сражению с князем Святополком, ни порицать кого-либо, если он будет убит».

А через месяц стало известно, что где-то между «ляхы и чахы», то есть между Польшей и Чехией, Святополк скончался от полученных в бою ран.

И вновь Ярослав вошел в Киев. Следы затяжной братоубийственной войны были повсюду. Город обветшал, казна была пуста, и вознаградить новгородцев и скандинавскую дружину ему было нечем.

Начался ропот. И чтобы как-то успокоить войско, Ярослав вынужден был увеличить подати с местного населения. Это требовало времени. Дольше планируемого, на долгие месяцы, он задержался в стольном граде Киеве.

А дома в Новгороде оставалась его молодая жена.

«Как она там?» — думал Ярослав, впервые ощущая притяжение к ней.

То ли разлука тому была причиной, то ли что-то иное, но мысли о ней стали его волновать. Он думал о ней целыми днями, и вскоре новое, незнакомое ему щемящее чувство нежности и теплоты проснулось в нем и заполнило его до остатка.

Одну за другой отправлял он весточки к ней, но ответа все не получал.

«Люба моя женушка Ирина, — писал он, — я посылал к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь? Прошу, не серчай на меня, моя ласточка. Знай, что к твоим ногам я готов все княжества свои положить. Навеки твой Ярослав».

А Ингигерд, или как стали здесь ее величать — Ирина, тяжело захворала. Ничего не ела, исхудала и пожелтела. День и ночь ее мутило, и одна только мысль о еде вызывала отвращение.

Стала она нервной и раздражительной, любая мелочь могла вывести ее из равновесия. Но особенно злили письма Ярослава.

Бережно перевязанные цветной тесемкой берестяные свитки не читая она бросала в огонь.

Лекарей она к себе не допускала, не доверяла никому и горько уже сожалела, что не уговорила тетушку Ингьеборг задержаться в Новгороде.

Она бы и дальше пребывала в неведении, пока однажды стряпуха, дородная пышнотелая баба, ходившая на сносях, не усомнилась:

— Вы часом не тяжелы, княгиня матушка?

— Что значит тяжела? — не поняла ее Ирина.

— Не понесли ли от князя? — удивилась та самому ее вопросу.

А вскоре тошноты прошли, она стала поправляться, и однажды заметила, что стал у нее расти живот.

Будто инородное семя, попавшее в ее плоть, дало оно всходы.

Это ее ужасало, снова и снова Ирина вспоминала ту жуткую ночь и ей подобные, и ей начинало казаться, будто это сам Ярослав, разрывая внутренности, стал разрастаться в ее чреве.

А дворовые бабы, хлопоча в покоях и глядя на ее округлившийся живот, все поучали, какие следует слова говорить, когда она под сердцем своим носит дитя, но она все молчала.

Тогда они за нее тихо стали нашептывать:

«Рождество Богородицы, жена Мироносица, зародила невидимо и разроди невидимо. Милостивая Пресвятая Богородица, не оставь меня, не покинь меня, грешную, потерпи моим грехам».

И вот в январе, в последний, тринадцатый магический и колдовской день Йоля, в день, когда она гадала когда-то на суженного, острая боль полоснула в низу живота. От неожиданности Ирина вздрогнула и ощутила, как что-то инородное сдвинулось в ней и по-живому стало рвать ее изнутри. Она застонала, а бабы прислужницы, зная, что в таких случаях следует делать, мигом помчались за повитухой.

С первого дня, узнав, что понесла, невзлюбила она то неизвестное и чуждое, что вопреки ее воле росло и двигалось в ней. И то ли от желания поскорее от него избавиться, разрешиться от плода выросшего из занесенного Ярославом семени, то ли оттого, что была молода и обладала крепким женским здоровьем, родила Ирина легко и быстро. Она напряглась, и что-то огромное навсегда покинуло ее чрево.

И как только это случилось, непонятно где и откуда раздался громкий детский крик.

Этот звук полоснул ее по сердцу, и ей вдруг почудилось, хотя и слышала она его впервые, что из сотни, да что там из сотни — из тысячи схожих голосов она безошибочно различила бы этот — единственный, беспомощный, зовущий и ищущий свою мать — родной голос ее дитя.

И то, что в ней дремало, и о чем она не догадывалась, с головой поглотило ее. Маленькое, крошечное существо, ее кровинушка, было ей сейчас дороже всего на свете.

А когда она приложила ребенка к груди, и он неумело, едва касаясь, беспомощно обхватил крошечным ртом ее сосок, сладкий ток разлился по всему ее телу, а вместе с ним — осознание того, что она вдруг стала матерью.

О том, что у него родился сын, Ярослав узнал, по-прежнему находясь в Киеве. А когда узнал, немедля послал гонца в Новгород с пожеланием назвать первенца именем своего отца — Владимиром.

На этот раз Ирина не стала бросать письмо в огонь, как и приложенные к посланию золотые с жемчугами колты.

Младенца, как того и хотел отец, она назвала Владимиром.

Беда пришла оттуда, откуда ее совершенно не ждали. Князь Полоцкий Брячислав — родной племянник Ярослава, сын его покойного брата Изяслава, того самого, который еще ребенком с мечом в руках пошел на князя Владимира, защищая достоинство своей матери рогнеды, озлобившись за то, что его обделили и не взяли в поход на Киев, напал теперь на Новгород.

Это было подло вдвойне, словно удар в спину. Он не в честной битве занял город, а тогда, когда тот был лишен своих защитников. К тому же Брячислав намеренно выждал момент, когда наступила распутица и Ярослав не может быстро вернуться в Новгород.

Как стая саранчи, дружинники Брячислава налетели на город, стали грабить и насильничать. А случалось, что того, кто не сразу отдавал свое с трудом нажитое, убивали.

В княжеский дворец ворвался сам Брячислав, не брезгуя ни чем, стал он сдирать персидские ковры, собирать серебряную посуду.

Перепуганная Ирина с младенцем на руках, которому едва исполнилось три месяца, скрылась от грабителей в опочивальне. Но и туда ворвался алчный Брячислав. Вытряхнув в холщовый мешок содержимое ее ларца — а это были в основном дары Ярослава на свадьбу, он потребовал, чтобы Ирина сняла с рук свои перстни.

Она молча повиновалась и сняла венчальное кольцо.

— А это?! — взревел Брячислав и указал на кольцо, которое подарил ей Олаф.

— А это только с пальцем! руби! — протянула она ему свой короткий меч.

Но тот посмотрел на нее, как умалишенную, и пошел прочь.

Как только Ярославу стало известно о нападении Брячислава на Новгород, по половодью, не дожидаясь окончания ледохода, он бросился в погоню за грабителями и на реке Судоме, что протекала в Псковском княжестве, наголову разбил дружину Брячислава.

Оставив награбленное, князь полоцкий бежал в свои земли.

Ярослав же не стал его преследовать и поспешил в Новгород к жене и первенцу.

Ирина встретила его холодно. К чувству неприязни добавилась еще и ревность к сыну. Ей становилось не по себе, когда Ярослав брал на руки, как ей казалось, только ей принадлежащее дитя, тискал его, улюлюкал и целовал.

По-прежнему с ужасом ожидала она прихода каждой ночи и, как и в первую брачную ночь, повторялось одно и то же.

Оставаясь безучастной, она молила лишь об одном: чтобы поскорее все это закончилось, и, находясь рядом со спящим мужем, она останется наедине с собой, со своими думами, станет вспоминать свой дом, густые леса, бескрайние озера и быстрые реки Швеции.

Вспоминала, уже без прежних обид, своего отца и матушку и — как бы ей того не хотелось, — свою сводную сестру Асту.

А с ней и возлюбленного Олафа, за которого волей судьбы и вышла замуж ее сводная сестра.

«Как они там?» — думала Ирина, и эти мысли вместе с чувствами, больше похожими на боль, уже не давали возможности уснуть ей до самого утра.

В одну из таких бессонных ночей, вспоминая о нападении Бря-числава на Новгород, а с ним и свои переживания за жизнь собственного ребенка, Ирина твердо решила, что не допустит больше того, что без ее решения или согласия будут свершаться какие-либо действия по управлению войском.

«Да что там войском, — рассуждала она, — всеми, без исключения, делами в этом княжестве!»

Услышав о ее желании участвовать в государственных делах, Ярослав возмутился: «Где это видано, чтобы баба занималась мужскими делами?!»

Но потом вспомнил свою мать рогнеду, рассказы о прабабке княгине Ольге, и нехотя с женой согласился.

А вскоре ни один важный вопрос без княгини не решался. Бывало, обсудит какое дело Ярослав, примет решение, а просители все на нее косятся, ждут ее завершающего слова. Слух быстро по руси пошел о ее уме и способностях. Чаще Ирина стала бывать на приемах послов из стран чужеземных, обсуждала вопросы торговые и военные, а если того требовали дела государственные, то вместо Ярослава, не любившего шумных застолий, пиров разгульных да охоты, с удовольствием там бывала.

С одной стороны, Ярослав был рад тому, что жена его умна и прозорлива, а с другой — стал болезненно ее ревновать.

И когда Ирина вновь понесла, это его обрадовало.

«Может, после второго угомонится, — думал он, — будет заниматься детьми и домом». Но не такова была его новоиспеченная жена — в ней текла кровь викингов, к тому же она была внучкой Гордой Сингрид.

В субботу Олег с Ольгой запланировали поход по магазинам. Им предстояло закупить туристическое снаряжение, так как выяснилось, что благодаря стараниям Игоря их путешествие из вальяжно-созерцательной, хотя и длительной автомобильной поездки неожиданно превратилось в экстремальный тур. И это была вовсе не шутка! В Норвегии их ожидало несколько сложнейших горных пешеходных переходов. Подъем к так называемым скальным выступам — Языку Тролля, каменной террасе Прекестулен или Скале Кафедре и к висевшему над пропастью глубиной в один километр застрявшему между скал крошечному камню — горошине, или Кьерагу.

Причем к последнему они должны были не просто добраться, преодолевая сложный горный маршрут, но и, борясь с собственным страхом высоты, балансируя над километровой пропастью, взобраться на него.

Подготовка к предстоящей поездке отодвинула на второй план интерес к футбольным матчам чемпионата Евро. К тому же наша сборная — впрочем, как и сборная Швеции — покинула этот чемпионат.

И хотя фанзона на Крешатике по-прежнему была переполнена фанатами из других стран, дефилирующие по центральной улице девицы горько сожалели, что среди гостей уже нет шведских болельщиков.

Им вторили официантки, продавцы мороженого, цветочницы и даже нищие.

Олег с Ольгой уже стояли в дверях, когда зазвонил телефон. Звонили из больницы. В офтальмологическое отделение был доставлен больной со сложным ранением глаза. Ему требовалась срочная операция, и Ольгу вызвали на работу.

— Вот так всегда! — раздосадованно произнес Олег.

— Справишься без меня, — спокойно парировала Ольга.

— Как ты себе это представляешь? — возмутился Олег. — Как я без примерки куплю тебе обувь и спортивный костюм?

— Размер ты мой знаешь! А если не подойдет, в течение двух недель все это можно будет поменять! Главное — не бери ничего яркого и пестрого!

Олег, не раздумывая, направился на левый берег, в район Позняков, где в одном из торговых центров находился магазин туристического снаряжения.

Он приметил его давно — зацепило звучное название «Экстремал». Но тогда он улыбнулся и проехал мимо, понимая, что это слово к нему не имеет никакого отношения. А теперь неожиданно для себя стоял у входа в этот магазин.

«Товары для активного отдыха, туризма и альпинизма» — размашисто было начертано на огромной витрине.

Зайдя в магазин, Олег растерялся — молотки, крючья, стоппе-ры, какие-то винты и закрутки чередовались со шнурами и веревками всевозможных расцветок. Он будто попал в скобяную лавку, но находящиеся рядом каски, альпенштоки, ледорубы и кошки говорили о том, что он попал туда, куда надо. Это подтверждал и стенд с обувью — трекинговыми и альпинистскими ботинками, напротив которого разместились рюкзаки, спальные мешки и палатки. В глубине зала на металлических стойках висела одежда — ветровки, флисовые куртки, штаны и термобелье. Здесь же, поражая воображение своим разнообразием, сгрудилось туристическое снаряжение — газовые горелки, фонари, посуда, мультифункциональные ножи и еще бог знает какие никогда прежде не виданные Олегом предметы.

Продавец — молодой поджарый парень в яркой, с логотипом магазина бандане на голове, будто желая удостовериться, случайный это посетитель или нет, выдержал паузу и, перехватывая растерянный взгляд Олега, вежливо к нему обратился:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Знаете, — обрадовался Олег, — мне надо подобрать одежду и обувь для поездки в Норвегию, а я в этом — он окинул взглядом магазин, — абсолютно не разбираюсь.

Продавец уважительно посмотрел на Олега:

— Вам можно позавидовать! Норвегия — это моя мечта! Когда едете?

— Через две недели.

— Отличное время! Попадете как раз на клубнику.

— Клубнику?! — удивился Олег. — Она разве там растет? Это же север?

— Там не только клубника, а и черешня растет. Причем невероятно вкусная — влияние Гольфстрима!

— А-а-а, — протянул Олег. — Так что вы мне посоветуете?

— Насколько я понял, вы не альпинист?

— Да что вы, — улыбнулся Олег, — с детства борюсь с боязнью высоты!

— И как? Успешно?

— На горных лыжах катаюсь, — произнес Олег, припоминая, как Ольга с боем заставила его первый раз встать на лыжи.

— Замечательно! — обрадовался продавец. — Начнем с обуви! Занимаясь горнолыжным спортом, вам как никому другому известно, какое значение имеет правильно подобранная обувь!

— Да, — растерянно произнес Олег, вспомнив ненавистные ему тяжелые лыжные ботинки.

— На ледники, надеюсь, вы не планируете подниматься?

— Да нет! Это так! Поход выходного дня! Обычная прогулка в горы!

— Прогулок в горы не бывает! — осадил его продавец. — К любому походу в горы необходимо относиться серьезно и сверхвнимательно!

Любая ошибка — неправильно подобранная обувь, одежда или снаряжение могут обернуться трагедией. В горах, как нигде, вы остаетесь один на один с дикой природой. Здесь все против вас — быстрая смена погоды, температуры, осадков, оползни и камнепады!

Вы должны быть готовы ко всему!

Олег невольно поежился. Возникло желание немедленно позвонить Игорю, чтобы тот срочно пересмотрел программу поездки.

Но продавец неожиданно изменил тембр голоса, в нем появились вначале обнадеживающие, затем утвердительные, и наконец торжествующие нотки:

— Главное, — произнес он, — вы сделали правильный выбор: обратились по адресу, где вам смогут помочь! У нас представлены лучшие образцы туристического снаряжения от всех производителей мира! Вот взгляните, — устремился он к витрине с обувью, схватил там ботинок и протянул Олегу. — Видите на подошве желтый восьмигранник?!

— Да, — растерянно произнес Олег.

— Это подошва «VIBRAM»! Лучшая в мире! Ее разработали в мастерской Vitale Bramani! Слышали о такой?

— Нет, — почему-то краснея, произнес Олег.

— Vitale Bramani — знаменитый итальянский альпинист. В 1935 году с группой единомышленников он задумал покорить несколько альпийских вершин. На одной из них альпинистов застала метель. Экипировка в то время была никудышней, особенно обувь — тяжелые ботинки на кожаной подошве, подбитой гвоздями. Они быстро промокали, а на морозе замерзали. Шесть человек из экспедиции тогда погибли от обморожений. Этот случай и заставил Bramani заняться разработкой принципиально новых видов подошв для альпинистской обуви. Он первый стал использовать вулканизированную резину, которая обладала нужной жесткостью, стойкостью к истиранию и не скользила.

В 1937 году он получил патент и начал выпускать сверхпрочные подошвы, на которых стал ставить торговый знак — желтый восьмигранник со своим именем «VIBRAM».

Олег не проронил ни слова, зато продавец не умолкал:

— Я рекомендую эту модель, — протянул он Олегу трекинговые ботинки. — Они произведены итальянской фирмой «Zamberlan». Джузеппе Замберлан — ее владелец — еще один итальянский гений. Начинал он сапожником, страстно любил горы. Открытие подошвы Брамани подтолкнуло его к созданию нового типа трекинговых ботинок. Вот их совместное творение! — он еще раз настойчиво протянул Олегу тот самый ботинок.

Олег его рассеянно взял, машинально взвесил в руке, поражаясь тому, что увесистый на вид ботинок оказался таким легким.

— Пара весит всего 780 граммов! — торжественно произнес продавец.

«Все-то он знает», — подумал Олег, но вслух произнес:

— В теории всегда все красиво, а как дело доходит до практики…

— Позвольте с вами не согласиться! — прервал его продавец. — Все, что вы здесь видите, нами тестируется. Лично я сто двадцать дней в году провожу в походах. Правда, это не Норвегия, а Карпаты или Крым. Но поверьте мне на слово, поблажки не допускаются! Обувь, одежда, снаряжение — все испытывается на прочность и износ. Мы даже письменные отчеты для руководства магазина составляем, а те в свою очередь рекламации производителям выставляют, если что не так. Это политика нашего магазина — предлагать покупателям только качественные товары!

«Ну, дает! Грамотно втюхивает свой товар! — подумал Олег. — Но с другой стороны, если уж и покупать, то стоящую вещь.

А продавец и не думал успокаиваться:

— Верх этого ботинка, — с жаром произнес он, — изготовлен из специальной кожи, которая не только не пропускает воду, но отталкивает ее. Внутри находится мембрана Gore-Tex — слышали о такой? — уставился он на Олега.

— Да, что-то слышал.

— Это космическая технология! — зажигал продавец. — разработка NASA! Мембрана Gore-Tex имеет микроскопические поры, они в 20000 раз меньше капли воды, но зато в 700 раз больше молекулы пара. Поэтому вода в жидком состоянии не может проникнуть через мембрану, а водяной пар — без проблем. Ваши ноги в таких ботинках будут всегда дышать и никогда не потеть! — подытожил он и тут же добавил: — Но главное — в них совершенно безопасно передвигаться, они не скользят и надежно фиксируют голеностопный сустав!

— Хорошо! — сдался Олег. — Но мне нужны еще одни — женские, 38-го размера.

— Тут нет понятия — мужское или женское. — Здесь все — унисекс! Возьмите эти, — протянул он Олегу такие же коричневые ботинки. Характеристики у них практически одинаковые.

— Да, но мне нужна еще одежда, — вспомнил Олег.

— Замечательно! Сейчас подберем!

Опомнился Олег только у кассы, когда кассир, сканируя ценники, сложил в огромную кучу отобранные им вещи. Чего здесь только не было: термобелье, ветровки, флисовые куртки, ветрозащитные костюмы и рюкзаки и, конечно же, трекинговые ботинки с подошвой «VIBRAM». Венчала покупки яркая оранжевая бандана-трансформер, подобранная Олегом специально для Ольги.

— Одиннадцать тысяч двести гривен, — пропела кассир.

Лоб Олега покрылся испариной:

— А скидка полагается? — неуверенно произнес он.

— Это я с десятипроцентной скидкой посчитала, — еще слаще пропела кассир.

Ловко протянув кредитной карточкой по считывателю терминала, она, наконец, произнесла: — распишитесь!

С огромными пакетами в руках, на которых красовался логотип магазина «Экстремал», Олег зашагал к выходу.

В дверях, сияя улыбкой, его провожал все тот же продавец:

— Привет Норвегии! Заходите! Мы будем вам рады!

— Спасибо, — буркнул Олег.

Когда он садился в машину, зазвонил телефон, это была Ира.

— Олежек, знаешь, что я только что прочитала?! — выпалила она.

— Ирка! Ты опять за свое?! Ну откуда мне знать, что ты сейчас читаешь?!

— Да о чем я могу еще читать? — обиделась та. — Только том, о чем ты мне все уши прожужжал! Конечно, об Ингигерд! Я только и думаю сейчас о ней и Ярославе!

— Ну, не обижайся! — смягчился Олег. — День сегодня какой-то идиотский! Кучу денег сейчас вбухал в туристическое снаряжение. Вы, кстати, уже купили обувь и одежду?

— Конечно, — неожиданно оживилась Ира, — я себе купила все розовое! розовые кроссовки, костюм и ветровку. А Игорю все серое! Серое ведь хорошо сочетается с розовым? — не спрашивая, а скорее утверждая, заключила она.

У Олега не было слов, но он все же осторожно спросил:

— А подошва в кроссовках «VIBRAM»?

— Это еще что такое? — удивилась Ира.

— Ты по каким критериям выбирала одежду? — опешил Олег.

— Как по каким? — в свою очередь удивилась она. — Чтобы было красиво!

— Ну, все! Проехали! Так что ты, говоришь, сейчас прочитала?

— Скандинавскую сагу «Прядь об Эймунде». Представляешь, там пишется о том, что Ингигерд хотела убить Эймунда!

— Вот так святая! — воскликнул Олег.

— Ты ничего не понял! Она хотела защитить Новгород. Вернее, не сам город, а своего ребенка от Брячислава. Эймунд намеревался вместе со своей дружиной пойти к нему на службу!

— Ирка! Ты представляешь, что сейчас говоришь?! Ты пытаешься оправдать убийцу! А как же тогда заповедь «Не убий?»

— Если честно, — перебила его Ира, — будь я на ее месте, и жизни моего ребенка стали бы угрожать, я бы поступила так же!

— То есть ты хочешь сказать, что заповедь «Не убий» ты принимаешь с оговорками? Убивать, лишать жизни кого-либо нельзя, но если есть угроза жизни твоего ребенка, тогда можно?!

— Конечно! И не только в этом случае! При угрозе мне лично или же моим близким! Существует же такое понятие — «оправданная самооборона»!

— Ты не путай мирские дела с духовными канонами! Если в Библии говорится: «Не убий», значит «Не убий!» без всяких оговорок!

— А как же военные действия? Церковь ведь благословляет воинов «на ратный подвиг».

— Это проблема не веры, а церкви. Проблема ее грехопадения! Ведь она давно служит не Писанию, а светским утехам! Ложится, как продажная девка, то под одну, то под другую власть!

— То есть ты в принципе не готов оправдать никакое убийство?

— Вопрос не во мне! Я говорю о том, что если действительно верить, быть христианином, то заповедь «Не убий» необходимо воспринимать буквально, без всяких комментариев!

— Хорошо! А убийство по неосторожности?

— Такого в принципе не бывает! Если внимательно проследить причинно-следственные связи такого убийства, рано или поздно натолкнешься на первопричину содеянного! То есть мотив изначально всегда был! Я вот о другом сейчас подумал, — задумался Олег. — Прав был все-таки твой профессор! Окружающий нас мир действительно иллюзорен! Вот ты говоришь об убийстве. А представляешь, сколько преступлений навсегда остаются нераскрытыми! Непойманные убийцы ходят по городу, ты с ними пересекаешься, разговариваешь. Возможно, они есть даже среди твоих знакомых, в чем я, конечно, сомневаюсь! Но не важно! Главное, что они реально существуют! Они как айсберги! У них есть видимая и потаенная часть. И самое ужасное, что их видимая часть на самом деле ложная! Она не соответствует действительности! Зато истинная суть такого человека спрятана от посторонних глаз. И на поверку выходит, что все мысли и высказывания, то есть доступное к восприятию — абсолютная ложь или в лучшем случае полуправда! Общаясь с таким человеком, ты никогда не узнаешь истины! Ты будешь воспринимать его таким, каким он себя позиционирует! А если это не один человек, а масса? Причем не убийц или преступников, а обычных людей со своими потаенными мыслями, грехами и тайнами? Ведь ты по-прежнему будешь их воспринимать не такими, какие они есть на самом деле.

Мало того, твое представление о них будет ложным, потому что оно изначально пронизано ложью, которая, суммируясь, и создает иллюзию восприятия окружающей действительности. Ты будто смотришь на мир сквозь искажающее стекло. А истина, или правда, находится в ином пространстве, скрытом от глаз, но безусловно более внушительном, чем весь окружающий видимый мир! Парадокс в том, что видимое — на самом деле ложь, а невидимое — истина. И чтобы узнать правду, надо погрузиться в пространство этого невидимого, или Х-пространство!

— Ты со мной согласна? — обратился Олег к Ирине, за все это время не проронившей ни слова. Но она ничего не ответила. И тогда он догадался, его телефон давно разрядился и все, о чем он только что говорил, он говорил в пустоту.

Мирно потекли нехитрые деньки в Великом Новгороде. Торговый люд торговал, мастеровой — мастерил: что-то пилил, строгал и чинил. Сенокос сменился жатвой и сбором урожая, а ближе к осени — заготовкой дров. Зимой город и вовсе уснул, его запорошило снегом, и над крышами зависли длинные, уходящие в студеные, морозные ночи к далеким, застывшим на небе желтым холодным звездам, полоски сизого дыма.

По утрам лениво пели петухи, раздавался звон топора — кто-то начинал рубить прорубь. Встревоженный Волхов при этом недовольно ворчал и отзывался протяжным гулом.

По весне к Ярославу явились Эймунд и рагнар. Их единственных не устраивал мир, ведь война была их работой, в мирное время их жалованья хватало разве что на пропитание. Поразмыслив, они вздумали шантажировать Ярослава.

— Может быть, вам, господин, больше не нужна наша помощь? — обратились они к Ярославу. — Уплатите тогда то жалование, которое нам полагается!

Ярослав ответил:

— Многое сделалось оттого, что вы сюда пришли.

— Это правда, — говорит Эймунд, — потому что ты давно был бы изгнан и лишился власти, если бы не воспользовался нами. А что до гибели брата твоего, то дело обстоит теперь так же, как тогда, когда ты согласился на это.

— На чем же вы теперь порешите? — поинтересовался Ярослав.

— На том, чего тебе менее всего хочется!

— Этого я не знаю, — говорит князь.

— А я знаю, наверное, — отвечает Эймунд. — менее тебе хочется, чтобы мы ушли к Брячиславу конунгу, но мы все же поедем туда и сделаем для него все, что можем, а теперь будь здоров.

Ирина застала Ярослава опечаленным, в тяжелых думах.

Она сразу заподозрила неладное.

— Что произошло? — обратилась она к нему. Тогда он и поведал ей обо всем — и о Глебе с Борисом, и о своем участии в их убийстве.

Ирина была в ужасе, но думала она сейчас не о братоубийстве — братьев уже не вернешь. Снова и снова в ее памяти всплывал Брячислав, как он хозяйничал в ее опочивальне. Как зашлось в плаче ее дитя и свой совершенно дикий страх за него.

«Нет! Я не допущу повторения этого! — думала она. — Следует убить этого змея, пока он не выполз из гнезда!»

Ничего не сказав Ярославу, она собрала верных ей воинов, прибывших вместе с ней в Гардарики, и устроила засаду. Затем пригласила уже приготовившегося к отплытию Эймунда на разговор.

Помогать ей в этом вызвался регнвальд, он незадолго до этих событий приехал из Альдейгьюборга в Новгород.

Узнав о ее желании встретиться, Эймунд произнес:

— Не будем ей верить, потому что она умнее конунга, но не хочу я ей отказывать в разговоре *.

— Тогда я пойду с тобой! — сказал рогнар.

— Нет! — сказал Эймунд. — Это не военный поход и не пришла неравная нам сила *.

Встречу назначили на берегу Волхова, откуда хорошо просматривались стоящие под парусами ладьи. Ирина присела на край холма и жестом пригласила сделать то же самое Эймунда и регнвальда. Получилось так, что Эймунд оказался посередине. По его правую руку сидела княгиня, а слева, вплотную к нему, будто невзначай, на край его плаща присел регнвальд.

Эймунда это насторожило. К тому же, начав разговор ни о чем, княгиня непозволительно близко придвинулась к нему, ограничив тем самым ему возможность воспользоваться мечом, висевшим у него на поясе. Заподозрив неладное, Эймунд тайком расстегнул ремешки на своем плаще. И как только Ирина взмахнула перчаткой и подала знак спрятавшимся в засаде воинам, он выскользнул из плаща и, кубарем скатившись с холма, бросился наутек.

Рагнар, наблюдавший издали за происходящим, бросился наперерез преследователям Эймунда. За ним тут же последовали и другие находившиеся в ладьях воины. И вскоре те, кто готовил Эймунду западню, сами оказались в ней.

Рагнар предложил всех убить или забрать с собой, на что Эймунд ответил:

— Это нам не годится, пусть они вернутся домой с миром, потому что я не хочу так порвать дружбу с княгиней.

Ирина была расстроена — ее замысел провалился, и теперь всего, что угодно, можно было ожидать от Эймунда и рагнара.

Медлить было нельзя, и Ярослав, собрав войско, выдвинулся к Полоцкому княжеству. Навстречу ему вместе с Эймундом и рагнаром выступил Брячислав. Два воинства, разбив лагеря, расположились одно напротив другого и стали готовиться к бою.

Брячислав горячился:

— Что же мы будем здесь сидеть без дела? Не станем упускать победу из рук.

На что Эймунд ответил:

— Дай мне распорядиться самому, потому что отсрочка — лучше всего, когда дело плохо, и еще нет Ингигерд княгини, которая решает за них всех, хотя конунг — вождь этой рати.

Прошло семь дней, и однажды ночью верные люди доложили Эймунду, что вскоре в стан Ярослава прибудет Ингигерд, тогда и начнется бойня. Никому ничего не сказав, Эймунд с рагнаром и еще с тремя воинами тайком направились к стану Ярослава и устроили засаду позади него у лесной дороги. Вскоре послышалось конское ржание и голоса, один из них женский — без сомнения, это была княгиня. Как только они поравнялись с норманнами, конь Ирины упал замертво, а ее саму, подхватив под руки, рагнар с воинами уволокли в лес. Ее охрана, ничего так и не поняв, поспешила в лагерь.

Ирина была спокойна и держалась с достоинством.

— Вы, норманны, не спешите оскорблять меня, — холодно произнесла она. — Мы с вами хорошо поступим, княгиня, но не знаю, придется ли вам сразу же целовать конунга, — отозвался Эймунд.

Ей отвели отдельный шатер и поставили охрану.

«Войной ничего не добьешься, — думала княгиня, — лучше откупиться малым, чем потерять все».

Наутро она позвала к себе Эймунда.

— Лучше всего было бы нам помириться, — произнесла она.

Затрубили тогда трубы, созывая противоборствующие стороны на собрание, и было сказано, что княгиня хочет говорить с князьями и их дружинниками. И когда собрались, увидели все, что княгиня в дружине Эймунда и норманнов. И было объявлено, что она будет устраивать мир. И сказала тогда Ирина, что Ярослав будет держать за собой Новгород и Киев, а Брячилаву отойдут в удел два города — Усвят и Витебск. Таким решением остались все довольны. И хотя Ярослав потерял два города, он подтвердил свое право на княжение в Киеве.

Его племянник Брячислав, получив крохотный удел, тем самым снял все свои притязания на Киевский престол. И только Ирина была недовольна: ей не удалось отомстить Брячиславу за унижение и страх, которые она испытала прежде.

Наступил долгожданный мир. А неугомонный Волхов, будто не замечая ничего вокруг, все гнал свои воды на север. Он то покрывался льдом, то освобождался от него и нес на своих волнах и желтые осенние листья, и девичьи плетенные из луговых цветов гадальные венки на Ивана Купала. Так и в жизни княгини: и событий вроде много — вслед за первенцем Владимиром родила она дочь Анастасию, затем через год второго сына, Изяслава, а когда вновь по Волхову льдины пошли — Елизавету, но по-прежнему не люб был Ярослав. Как ни пыталась забыть она свою первую любовь, а все об Олафе думала.

И особенно весной, когда исчезал снег, звенели ручьи, и в природе начиналось полное безумство. Когда все наполнялось любовью: и травы, и деревья, и полевые цветы, и перелетные птицы, прилетевшие через полмира, и все любило и упивалось друг другом. И только Ирина, случайно залетевшая на чужбину, все не понимала, зачем она тут.

А на руси спокойствия не было. В 1023 году, когда первенцу Владимиру всего-то третий год пошел, в Новгород из Киева гонцы прибыли. Мстислав — сводный брат Ярослава, князь Тмутараканский, который в усобицу кровавую между братьями участия не принимал, неожиданно из степей приазовских вместе с союзниками своими — хазарами и ка-согами, на Левобережье двинулся. Захватил Чернигов и все земли по левому берегу Днепра да на Киев стал поглядывать.

Вновь Ярослав стал дружину собирать, во главе ее бывалого норманна Якуна поставил.

Вышла Ирина с детьми на крыльцо княжеского терема провожать мужа, а в глазах ни слезинки.

«А ведь случись что, — думал Ярослав, — не заплачет!».

И тут же вспомнил, как его, совсем мальца, отец в ростов княжить отправлял. Матушка на крыльце вот так же, как Ирина, стояла.

Лицо строгое, о чем думает, не понять. Печалится ли, жалеет ли его? Если бы заплакала, легче бы ему стало. Но она молчала и смотрела куда-то вдаль. Сжалось у него тогда все внутри, так пусто и горько на душе стало, что не выдержал он и заскулил, как щенок малый, которого от мамкиной сиськи отрывают.

Отец разозлился тогда на него:

— Не позорь род наш рюриков! родился князем, сызмальства должен не за мамкин подол держаться, а за меч!

Ярослав улыбнулся, заметив, как его первенец Владимир на деревянную лошадку взобрался, в правой руке меч деревянный держит, размахивает им, а левой за материнский подол ухватился и не отпускает.

Уж с берега гонец прибыл, сообщил, что готовы корабли к отплытию. Попутный ветер набегал и нетерпеливо трепал паруса сгрудившихся вдоль Волхова многочисленных ладей.

Ярослав вновь взглянул на жену. На крыльце стояла красивая молодая женщина. С годами она еще больше похорошела. Слегка округлились и расцвела. Навсегда ушла юная девичья чуть заметная угловатость.

Взгляд стал спокойным, уверенным в себе, но не заносчивым, а скорее прохладно-равнодушным, взгляд женщины, знающей себе цену.

И только губы — пухлые, чувственные, влажные, слегка полуоткрытые — выдавали в Ирине то, что ей и самой, вероятно, было неведомо — страстную, чувственную натуру.

Так и не удалось Ярославу подобрать ключик к ее сердцу и погасить ее первую девичью любовь.

Поход на Чернигов закончился провалом. У Листвена под Черниговом дружина Ярослава была наголову разбита. С остатками воинства князь вынужден был возвратиться в Новгород.

И вновь в душе Ирины поселилась тревога.

«Что будет дальше?! — день и ночь думала она. — Чем все закончится?! Дружина разбита, ополчение уже вряд ли соберешь — в казне мало что осталось! А как дети?!»

Ее вновь стали мучить видения: Брячислав в ее опочивальне и заходящееся в крике ее дитя.

Ситуация еще более осложнилась к 1024 году. Лето тогда выдалось необычайно жарким и засушливым, особенно на Суздальщине. Там начался голод. Приверженцы старой языческой веры — жрицы и волхвы тут же обвинили во всем христиан: «Это вы надругались над нашими богами — Перуном — громовержцем, Дажьбогом — богом дождя и Велесом — хранителем домашнего скота! Вот боги за это на нас обиделись и мор наслали!» — кричали они.

Запылали соборы Суздаля. разъяренная толпа стала убивать священников, а на пепелищах вновь идолов языческих ставить.

Такого Ярослав допустить не мог. Покушение на веру подрывало основы государства, его единства. Не раздумывая, собрав остатки дружины, состоящей в основном из норманнов, он выдвинулся к Суздалю. Поход оказался затяжным и совсем непростым. Воевать ведь приходилось не с вражеским войском, а с разрозненными отрядами холопов и смердов. Каждый дом, каждое селение на его пути могли неожиданно превратиться в засаду. Только через полгода с поредевшей дружиной Ярослав вернулся в Новгород.

Разоренная казна еще больше опустела, и когда казалось, что просвета не будет, неожиданно и совершенно непредсказуемо пришло разрешение.

Из Чернигова с посланием от Мстислава прибыл гонец. В послании говорилось:

«Садись в своем Киеве, ты — старший брат, а мне пусть будет эта сторона»

Все вздохнули с облегчением, а Ирина заявила:

— Не хочу, чтобы какая ошибка вышла или недоразумение, и брат на брата вновь войной пошел. Сама я в Чернигов к Мстиславу поеду о разделе договариваться, как тогда с Брячиславом. А вы позже присоединитесь.

Ярослав поначалу противился, но потом согласился. В глубине души он даже был рад этому, так как из всех своих братьев по-настоящему боялся только одного — Мстислава. К тому же в бою под Листве-ном убит был приемный сын Мстислава — Юрий. Встречаться после этого с Мстиславом ему никак не хотелось. О Мстиславе слагали легенды. Могучий и храбрый воин, он один на один сразился с предводителем косогов редедей и одолел его. Косоги сами предложили этот поединок, полагаясь на физическую силу своего князя. Уговор был таким, чтобы избежать кровопролития среди воинов, стоявших стеной друг против друга, без применения оружия решить дело поединком на условиях, что победивший возьмет все — семью, земли и жизнь побежденного. В честной борьбе Мстислав одолел редедю.

«И рек се, удари им о землю, и вынзе нож и зареза редедю».

Мстислав взял в плен жену редеди и его детей. Косогов же подчинил себе и обложил данью. Позже за романа — сына редеди отдал замуж свою дочь Татьяну, а Юрий — второй его приемный сын, пал под Лиственом от меча воинов Ярослава.

Ранней весной 1026 года, оставив детей на нянек и кормилиц, Ирина отправилась в долгий и опасный путь.

По рекам малым и большим, где волоком, где вплавь, ладья Ирины и несколько сопровождавших ее спустя три месяца, в начале июня, прибыли в город Любеч. Здесь они пересели на коней и двинулись к Чернигову.

Все было в диковинку Ирине — и широкий разлив Днепра, болота и топи, непроходимые леса, но больше всего ее поразили бескрайние просторы руси. Она и не думала, что, будучи княгиней русской, владела такими необъятными землями.

«Как управлять всем этим людом? — думала она. — Неужто одной силой можно все удержать?»

А потом она начинала мечтать: «Вот Владимир подрастет и будет княжить в Киеве, а Изяслав — в Новгороде. Анастасию отдам замуж за датского короля, а Елизавету — за сына норвежского конунга — сына моего возлюбленного Олафа. Они ведь погодки. Магнус родился в 1024 году, а Елизавета — в 1025-м. Полмира будет им принадлежать! Но поначалу с Мстиславом дела надо уладить».

На высоких холмах, зажатых между реками Десной, Стриженью и Белоусом, разместился древний град Чернигов. Эти места давно облюбовали викинги. Пересечение водных путей позволяло им плавать из Скандинавии не только в Византию, но и к далекому Дону, или же, двигаясь на восток по Оке и Волге, к самому Каспию. Высокие берега Десны служили хорошим укрытием. Они и заложили здесь крепость, высоким частоколом исполинских бревен окружившую Елецкие и Бол-динские горы.

Уже смеркалось, когда княжна в сопровождении воинов въехала в город. Солнце к тому времени ушло далеко на запад, к клубящимся там темным грозовым облакам. Зажатый между тучами и чернеющей кромкой леса, огненно-красный полыхающий солнечный шар поначалу сжался, будто пузырь, а затем, разбрызгивая повсюду кровавую массу изливающегося заката, неожиданно лопнул.

От увиденного Ирина невольно поежилась.

Тревожную картину дополнил высокий курган, вершину которого венчал огромный валун.

«Что это?! — ужаснулась княгиня. — Неужели языческое капище?!»

Но, продвигаясь дальше по городу, у самых княжеских палат заметила небольшую деревянную церковь, рядом с которой лежали груды строительного материала: бутовый камень, плинфа, шиферные резные доски и две белоснежные, невиданной красоты мраморные колонны.

«Никак Мстислав собор возвести надумал? — предположила она. — А если так, то он надолго сюда из Приазовья прибыл!»

В княжеских палатах Ирину ожидал исполинского роста, косая сажень в плечах — настоящий богатырь — князь тмутараканьский, а теперь еще и черниговский — Мстислав.

Он улыбался:

— А где Ярослав? Неужто за бабью юбку спрятался?

— Прихворал, — соврала Ирина.

— Ну что ж, красавица, с тобою мне даже легче дела такие решать будет.

Ирина взглянула на него — взгляд спокойный, открытый. Смотрит прямо, не таясь.

«Такой обманывать не станет», — подумала она.

А Мстислав будто угадал ее мысли:

— Я за то, чтобы законы дедовские соблюдались. Коли старший Ярослав — пусть киевский стол берет. А я за левый берег Днепра шага не ступлю! Можешь мне поверить!

На том и порешили. А когда уже кубки серебряные с медом пенным в ознаменование мира были подняты, Ирина неожиданно предложила Мстиславу скрепить это решение подписями и печатями князей — его и Ярослава.

Мстислав недоумевал:

— Зачем чернила портить? Неужто оно крепче слова княжеского?!

Но Ирина стояла на своем. У нее были свои мысли на этот счет — ей не хотелось невзначай принизить Ярослава и, прежде всего, в глазах его брата — Мстислава.

«Пусть продолжает думать, что Ярослав болен, не смог приехать, но подписать договор должен обязательно он, — проявив женскую мудрость, думала она. — Главное, что я добилась того, чего хотела — мира между братьями».

— Будь по-твоему! — согласился Мстислав.

Затрубили трубы, музыканты ударили по струнам, пиво потекло рекой.

Рядом с Мстиславом сидел молодой богатырь, его сын — Евстафий. Поодаль — дочь Татьяна со своим мужем романом — сыном поверженного когда-то редеди.

Тревога и нервозность неожиданно исчезли, и Ирине впервые за все это время хорошо и покойно стало на душе.

«Странно, — думала она, — чужие, по сути, люди, которых до этого и не знала, а как хорошо с ними. А когда ехала сюда, — вспомнила она высокий курган, на вершине которого лежал камень, — такого и предположить не могла».

— А что это за курган у ворот? — спросила она у Мстислава.

— Могила Черная. Там воевода Претич со своим сыном покоится. Когда-то он Киев от печенегов спас. Отец Владимир его очень любил и уважал, хотя тот язычником так и остался. А когда отец узнал, что тот погиб, на погребение к нему приехал и в тризне участвовал.

А для себя я, — продолжал князь, — в соборе место готовлю! Храм Святого Спаса решил построить. Артель строителей греческих с собой из Приазовья привез.

— И колонны оттуда? — поинтересовалась Ирина.

— Из храма Артемиды. Идолов не стал брать, а колонны привез.

Ирина вспомнила скромные деревянные церкви Новгорода:

«И я когда-нибудь храм там возведу, — подумала она. — Еще краше, чем Мстислав задумал».

На третий день она покидала город. Мстислав со всем своим семейством проводил ее до самых ворот.

И вновь Любеч. Миссия была закончена, можно было возвращаться в Новгород, но не побывать в стольном граде Киеве, находящемся рядом — вниз по течению, Ирина никак не могла.

— Разворачивайся! — приказала рулевому она. Следовавшие за ними ладьи тут же повторили этот маневр.

Попутный ветер — веселый и задиристый, вмиг раздул паруса и заиграл княжеским стягом.

Гребцы облегченно вздохнули, вынули мокрые, блеснувшие на солнце серебром тяжелые весла, и, гонимая ветром, рассекая волны, ладья Ирины устремилась к Киеву.

Могучая река, будто распахивая объятия, становилась все шире и шире. Наконец там, где вливались в нее Десна, Почайна и Черторой, показался и сам город.

Левый берег, пустынный и безжизненный, тускло блеснув зеркалами озер, убегал далеко на восток, к непроходимым лесам и болотным топям.

Зато правый, вереницей гор вздыбленный над Днепром и самой природой превращенный в неприступную крепость, ощетинившись сторожевыми и дозорными башнями, хранил за городскими стенами, будто в сокровищнице, видимые издалека и вызывающие восторг и трепет чудные белокаменные княжеские дворцы, резные яркие, витиеватые терема киевских бояр и воевод, а также строгие, осененные крестами купола многочисленных христианских церквей.

От нижних городских ворот, стоявших в расщелине двух гор, ниспадал и тянулся к Почайне Боричев Ток. По его обе стороны, будто вытекая за пределы городских стен, протянулись кривые и запутанные улочки, состоящие из домов киевских купцов, лачуг городской бедноты и мастерового люда. В самом центре этого поселения, именуемого Подолом, образуя проплешину, разместились торговые ряды Бабьего Торжка. Купцы чуть ли не со всего мира, пришвартовав лодки к берегам Днепра, торговали на этом рынке.

Ирина много слышала рассказов об этом городе, о его красоте и величии, но, увидев его воочию, растерялась, настолько прекрасен он был.

К тому же, как оказалось, ее уже ждали. Завидев вдали со сторожевой башни княжеский стяг на ее ладье, дали команду, и вначале одинокий — низкий и тягучий, гулким эхом прокатившийся вдоль Днепра колокольный звон возвестил о ее прибытии. А затем, многократно множась, наперебой и взахлеб, будто желая перекричать друг друга, ударили благовест большие церковные колокола, и вслед за ними радостным перезвоном зазвенели средние и малые.

Ирина была поражена количеством церквей. Вдалеке, возвышаясь над городом, хорошо была видна Десятинная церковь, или церковь Успения Пресвятой Богородицы, построенная ее тестем и дедом ее детей, которого она никогда и не видела, — Владимиром Великим.

А у самой воды, в устье Почайны, в том месте, где река впадала в Днепр, стояла деревянная, самая первая церковь на руси, построенная княгиней Ольгой в 945 году задолго до принятия тут христианства.

И все же больше всего Ирина была поражена самой встречей с киевлянами.

На берег Днепра, казалось, высыпали все жители города. В белых льняных одеждах, в окружении киевской дружины, оттесненная подальше от причала, стояла толпа холопов, смердов и мастеровых. Невдалеке сгрудился торговый люд — заморские и местные купцы. У самого причала, разодетые в шелка и парчу, словно павлины, стояли бояре и воеводы. Некоторых из них, несмотря на жару, красовались в отороченных собольим и бобровым мехом свитах и плащах. На самом же причале в ожидании прибытия княгини стояло лишь два человека — киевский наместник Гордята Всеславич и митрополит Иоанн I.

Только сейчас, глядя на берег, на вознесшийся над горами стольный град Киев, на подданных, встречавших ее, она, наконец, осознала свое величие. От самых северных рек, что впадали в холодные моря, до самых жарких и пыльных степей Приднепровья раскинулись ее владения. Она княгиня киевская и повелительница суздальских, ростовских, смоленских и новгородских земель.

«Вот та самая сила, способная объединить этот народ, обуздать его и управлять им! — глядя на Гордяту Всеславича — наместника киевского и митрополита Иоанна I, думала княгиня. — Две вожжи — светская и церковная. Крепко держа их в руках и умело управляя, можно многого добиться!»

Она ступила на причал, и огромная толпа, переломившись пополам, стала отбивать ей поклоны. Один лишь митрополит Иоанн стоял ровно, не шелохнувшись, а когда она приблизилась к нему, протянул свою руку для поцелуя. Повинуясь, Ирина коснулась устами его пухлой руки.

Зато Гордята Всеславич старался за двоих. Упав перед ней на колени и беспрестанно бормоча: «Княгинюшка! Матушка! Спасительница наша!» — припал он к ее руке, лобызал ее, и при этом слезы текли по его щекам.

«А глазки-то у него бегают! — отметила про себя Ирина. — Не договорись я подобру с Мстиславом, сейчас бы ему, небось, руки лобызал! Да и этот, в рясе, — пристально взглянула она на Иоанна, — тоже хорош! Подчиняясь напрямую патриарху Константинопольскому Алексию Студиту, он не Ярославу, а, скорее, императору Византийскому Константину VIII служит. Но с ним-то как раз поосторожней надо! Уж больно умен и хитер! По шерсти его гладить надо! К тому же в свое время доброе дело для моей семьи сделал — детей уберег от грехов Ярослава, — вспомнила Ирина, как в 1021 году не без помощи самого князя митрополит Иоанн перенес с берега реки Смядыни мощи Глеба в Вышгород. И двух братьев — Бориса и Глеба — захоронил у построенной во имя их же церкви Святого Василия».

— Святейший владыко! — обратилась она к митрополиту и протянула ему увесистый кошель. — Примите на строительство храмов в Киеве и молитесь за нас, грешных.

— Да хранит тебя и всю твою семью Господь! — не скрывая своей радости, произнес Иоанн.

А Гордята Всеславич все заискивающе нашептывал:

— Княгиня, матушка! Ждем вас с самого утра! Во дворце все приготовлено и прибрано! Меду вот наварили! Пир в вашу честь хотим устроить! А может, с дороги опочивать изволите? — бегал он хитрыми глазками.

«А вожжи-то гнилые и ненадежные оказались, — подумала Ирина. — Менять их, по-хорошему, надо!»

И от этих мыслей ей впервые по-настоящему стало жаль Ярослава. «Поди, одному править такой махиной!» — подумала она, вспомнив бескрайние просторы руси. И тут же неизвестно откуда всплыла и обожгла другая мысль: Что это?! Неужто так не любимая ею присказка, услышанная впервые в Новгороде, — «Стерпится — слюбится!», в которой столько горечи и обреченности, относится теперь и к ней?!

Но, отбросив эту мысль, княгиня произнесла:

— Поначалу хочу помолиться за всех невинно убиенных, что в усобицу полегли, — а заметив одобрительный взгляд Иоанна, напрямую обратилась к нему: — Святейший владыка, сопроводите меня к церкви Успения Пресвятой Богородицы.

— С удовольствием, дочь моя! Да хранит тебя Господь, — осенил он трижды ее крестом.

В город въехали через нижние ворота. Ирину не переставало удивлять количество увиденных здесь каменных зданий. Помимо княжеского дворца, на небольшой площади расположилась гридница, где проживала киевская дружина и хранилось оружие. Поодаль, источая ароматы свежеиспеченного хлеба, примостилась трапезная, а за ней сгрудились дома воевод и бояр. Над самим же обрывом, чуть в стороне, буквально паря над городом, вознеслась Десятинная церковь, или церковь Успения Пресвятой Богородицы. Пять куполов, увенчанных крестами, казалось Ирине, упирались в самое небо. Ничего подобного ни в родной Упсале, ни в Новгороде ей прежде не доводилось видеть. Пройдя дальше, у западной части храма она заметило то, что буквально лишило ее дара речи: на мраморных постаментах, поднявшись на дыбы, возвышались четыре бронзовых коня с развевающимися гривами.

Необузданные, дикие, охваченные первородным порывом, они смотрелись более чем странно рядом с внушающим смирение и послушание христианским храмом. Тут же, дополняя эту странную композицию, стояла статуя женщины. Ирина взглянула на нее: тонкие черты лица, уверенный и спокойный взгляд сильной и в то же время утонченной и нежной женщины.

Ее полуобнаженное тело прикрывала тончайшая туника. И несмотря на то, что это был камень, казалось, что ветер, набежавший с Днепра, играл сейчас складками ее одежд. Он лобызал ее грудь, обволакивал тканью, растекался по животу, нетерпеливо мелкими складками собирался в углублении ее лона, чтобы потом широким потоком припасть к ее перстам на узкой стопе.

— Кто это?! — удивленно спросила Ирина.

Митрополит Иоанн, все это время воротивший лицо от этого непотребства, с неохотой ответил:

— Это все князь Владимир! И вроде доброе дело свершил — Десятинную церковь построил, но зачем-то рядом с нею языческих идолов велел поставить. Из самого Херсонеса привез. Из храма Артемиды.

— Это она? — с заметным волнением спросила княжна.

— Да! Языческая богиня женского начала. Покровительница всего живого на Земле.

Господи, прости меня грешного! — трижды осенил Иоанн свое чело.

В соборе царили тишина и покой. Пахло ладаном. Солнечный свет, пересекая крест-накрест пространство храма, золотыми струями ниспадал из-под самого купола.

Ступив в это сияние небесного креста, Ирина зашептала:

«О, Пресвятая Госпоже Владычице Богородице!

Воздвигни нас, рабов Божиих, из глубины духовные и избави нас от смерти внезапные и от всякого зла. Подаждь, Госпоже, нам мир и здравие и просвети нам ум и очи сердечныя, еже ко спасению, и способи ны, грешная раба Твоя, Царствия Сына Твоего, Христа Бога нашего: яко держава Его благословенна со Отцем и Пресвятым Его Духом».

Закончив молитву, она подошла к южному нефу, где стояло несколько саркофагов. Первый — самый величественный, из белоснежного мрамора, с виноградной резной лозой и пальмовыми ветвями, принадлежал великому князю киевскому Владимиру. рядом с ним стояли два поменьше. В одном из них покоилась его супруга Анна, а второй принадлежал его бабке — княгине Ольге. Владимир самолично распорядился перенести из Вышгорода мощи княгини Ольги в Киев. Ирина вновь перекрестилась и зашептала молитву за упокой их душ. Странное чувство охватило ее при этом. Люди, которых она никогда не видела и не знала, были связаны с ней тонкими невидимыми нитями. Ее дети, которых она носила под сердцем, были прямыми потомками тех, кто лежал сейчас в этих саркофагах. От осознания этого она почувствовала еще большую зависимость от Ярослава, но не духовную, когда любишь, а, скорее, кровную, связавшую ее по рукам и ногам.

Собор поражал своим великолепием: мозаичный пол, резные мраморные и шиферные решетки на хорах, фрески с изображением святых на стенах и колоннах. Иоанн, заметив искреннее восхищение Ирины, неожиданно предложил:

— А теперь, княгиня-матушка, хочу показать тебе храм, который Софии Цареградской по красоте не уступает. Одна беда — не достроен он. А вернее, не расписан. Закончили строить его еще при Владимире. Уже и мозаикой стены покрыли, а вот расписать до конца не успели. В годы лихолетья не до этого было, а теперь вот — самое время. Конечно, ежели ты, матушка, вместе с князем Ярославом нам в этом поможете. Дело-то богоугодное! Главное — артель греческую удалось сохранить! Хотя слух прошел, что князь Черниговский Мстислав хочет переманить ее к себе.

— И где же этот храм? — поинтересовалась Ирина. А про себя подумала: «Ох и лис этот Иоанн! Как умело деньги выуживает! О каком строительстве храма речь может идти, ежели казна пуста! Да и не рассказывал Ярослав ничего о новом соборе! А может, я просто его не слушала?»

— Он находится в новом приделе, недалеко отсюда — за старой крепостной стеной! — оживился митрополит.

Выйдя вместе с Иоанном через верхние городские ворота, Ирина неожиданно оказалась на киевских задворках. Вокруг, куда ни глянь, простирался широкий луг. Возможно, не так давно здесь пасли домашний скот, а сейчас все это пространство было ограждено земляным валом, высоким частоколом, по углам которого стояли сторожевые башни.

Но не это сразу же бросалось ей в глаза, а исполинский пятинефный храм, который, казалось, парил над этим лугом.

Простиравшееся перед ним поле было неровным. Ниспадая вниз у самых городских ворот, оно затем плавно вздувалось, выгибалось полусферой и переходило в округлую вершину горы, на которой, будто на огромном пасхальном яйце, тринадцатью куполами вонзаясь в небо, стоял чудо-собор.

Ирина не могла удержаться от восторга:

— Что это за храм?! — выдохнула она.

— Собор Святой Софии, или Премудрости Божьей.

Вблизи собор потрясал еще больше: стены, выложенные узором — камнем и плинфой, две огромные мраморные колонны с искусно выполненным византийским орнаментом у входа. Но главное Ирину ожидало внутри: в золотом свечении мозаики, вознеся к небу руки, будто взмахнув крылами, на нее смотрела Богоматерь!

— Пресвятая Владычице Богородице, единая чистейшая душею и телом, единая превысшая всякой чистоты, целомудрия и девства, — зашептала княжна.

Ее охватил трепет, образ Марии был так осязаем и реален, что ей почудилось, будто сама Богоматерь спустилась сейчас к ней с небес. Это наверняка был знак! Она будто предупреждала ее о чем-то!

«А может, что случилось с детьми?! — с ужасом подумала княгиня, — Ведь больше трех месяцев прошло с тех пор, как я покинула Новгород!»

Ирина, вновь вопрошая, взглянула на Марию, но на этот раз ей показалось, что та, вознеся над ней ладони, пытается ее от чего-то уберечь.

Чувство тревоги не покидало, а митрополит, заметив волнение княгини, расценил его по-своему: с новым упорством он стал убеждать ее в том, что сделано-то уже немало. расписаны стены в южном приделе, частично в северном. Начата и незакончена фреска с изображением князя Владимира, подносящего Господу собор Святой Софии.

Ирина молчала, следовала за ним по пятам и только у центрального нефа, где из золотого сияния смальты на нее вновь взглянула Богоматерь, приостановилась и стала мелко и часто креститься.

Выйдя из собора, она немного успокоилась, но мысль о тайном знаке Богородицы, ощущение того, что она только что соприкоснулась с благодатью Божьей, ни на миг не покидала ее.

«Нет! Это не просто творение человека, это воистину храм Божий! Его дом, его святое вместилище! — думала она. — Никакой артельщик, пусть даже самый искусный, не в состоянии изобразить Бога и Богоматерь без знака свыше! Без воли на то Господа!»

Митрополит что-то говорил, но она его уже не слышала, и только незнакомое слово, резанувшее слух, вернуло ее к действительности.

— Здесь находится скрипторий, — указывая на довольно большое бревенчатое строение позади собора, сообщил митрополит. — А это монастырская трапезная, за ней кельи.

Из трапезной доносился торопливый и монотонный стук деревянных ложек. Время было обеденное, и монашеская братия трапезничала.

— Что такое скрипторий? — поинтересовалась княгиня.

Митрополит словно обрадовался ее вопросу.

— Сейчас игумен Серафим вам о нем расскажет, — живо произнес он и указал на худого старика, облаченного в длинную черную мантию.

Только теперь она заметила настоятеля монастыря, бесшумной тенью все это время следовавшего за ними.

— В скриптории, — едва слышно прошептал игумен, — монахи богоугодное дело свершают, Святые Писания переписывают.

— Проходи, дочь моя! — распахнул он перед ней двери.

В нос ударил запах выделанной кожи и еще чего-то незнакомого.

— Тут пергаменты готовят, здесь режут их на листы, — поочередно открывая то одни, то другие двери, пояснял игумен.

— А здесь, — распахнул он последние двери, — писари сидят. Правда, нынче обед и все они в трапезной.

В отличие от остальных, эта комната оказалось просторной и светлой.

Повсюду стояли пюпитры. Все они были заставлены чернильницами, горшочками с песком, кусками пемзы и аккуратно заточенными гусиными перьями.

Тут же лежали незавершенные работы — тексты Святого Писания.

Только что написанные строки с еще невысохшими чернилами воспринимались более чем странно, казалось, что сами евангелисты — Матфей, Лука или Иоанн саморучно только что нанесли их.

— А ты почему не трапезничаешь? — неожиданно услышала она голос игумена.

Посреди комнаты, смиренно опустив голову, стоял юноша.

В руках он держал перо, с которого капля за каплей стекали на пол желтые, с едва заметной золотинкой, чернила.

Ирина обернулась и обомлела: это был… Олаф!

Именно таким она его и представляла! Таким он являлся к ней в ее снах, возникал из языков пламени гадального полена Йоля, лепился из бесформенных кусков осеннего, нависшего над ее родной Упсалой тумана.

Те же выбеленные, будто лен, вьющиеся волосы, синие бездонные, словно омуты, глаза и едва заметный юношеский ни разу не тронутый лезвием пушок над верхней пухлой губой.

Ее сердце вылетало из груди. Сколько раз она мечтала об этой встрече! Грезила о ней наяву!

Но чтобы так?! И где?! В далеком Киеве она наконец увидит плод своих мечтаний? К такому повороту событий она никак не была готова!

Конечно же, это не был ее возлюбленный Олаф! Умом она это прекрасно понимала! Это был чужой и незнакомый ей человек! Но он так был похож на того — порожденного ее фантазией Олафа! Эта неожиданность ее смутила и вывела из равновесия.

Ирине захотелось как можно скорее покинуть скрипторий и никогда больше не видеть этого смущенного, ничего не подозревающего юношу. Она уже метнулась к выходу, когда неожиданно услышала его голос:

— Простите святой отец! — произнес юноша. — И вы владыка, и вы, княгиня, — посмотрел он на нее. — Простите, если по неразумению своему я сделал что не так. Хотел вот заглавную литеру дописать, — показал он на пюпитр с лежащим на нем Евангелием. — развел щучью желчь с шафраном да камедью, а она загустевает скоро, вот я и не пошел в трапезную.

Ирина невольно взглянула на только что выведенный текст:

В заглавной «Азъ», оттеняя кроваво-красный цвет золотом шафрана, в переплетении хвоща и клевера отчетливо проступали две извивающиеся и соединенные в вечном поцелуе, как и на подаренном ей Олафом перстне, змеи.

— Как твое имя? — едва скрывая волнение, обратилась Ирина к юноше.

— В крещении назван был Иваном, а матушка все Ярилкой звала.

— А лет тебе сколько?

— Семнадцатый пошел, — смущенно произнес юноша.

— Послушником он в нашем монастыре служит, — пояснил игумен. — Сам князь Владимир его еще мальцом сюда определил. Способным оказался, лучшим писарем за это время стал. Да и на гуслях он чудо как хорошо играет, — добавил зачем-то игумен. — А сейчас вот в монашеский постриг его готовим.

Ирина рассеяно взглянула на деревянную дощечку со струнами, затем на Ивана и, ничего не сказав, пошла к выходу.

Гордята Всеславич был доволен, дубовые столы ломились от яств. Чего тут только не было! И жареные лебеди, и застывшие в студне осетры, ноздреватые пышные хлеба, и стоящие повсюду в огромных жбанах мед да пиво.

Серебряные и золотые кубки не пустовали, их то и дело незамедлительно наполняли пенным, льющимся на белые скатерти хмельным душистым медом.

Вся киевская знать собралась во дворце.

Сладкой нескончаемой патокой текли в честь Ирины хвалебные речи бояр. Как они только ее ни величали: и «освободительницей», и «мир приносящей», а все чаще «княгиней, родной нашей матушкой».

А она будто ничего этого не слышала, сидела сумная и все смотрела куда-то вдаль.

Гордята Всеславич волноваться не на шутку стал: «Чем княгине-то я не угодил?!»

Уже и музыки заиграли — ударили в бубны, затрубили в рожки, перебирать струнами на гуслях стали, а она все невесела была.

Наконец, когда у Гордяты Всеславича уже весь лоб от переживаний испариной покрылся, она промолвила:

— Устала я, да и шумно здесь, пойду в опочивальню. А ты мне, Гордята Всеславич, из монастыря, что при Софии стоит, вели прислать послушника Ивана. Он на гуслях, говорят, хорошо играет. Хочу послушать его перед сном.

Гордята Всеславич подивился такой прихоти княгини, да перечить не стал:

— Все, что повелите, вмиг исполню, матушка!

«Матерь Божья! Что я делаю?!!» — молясь, вопрошала княгиня и тут же, будто страшась небесного запрета, начинала себя успокаивать: «Я только на него взгляну! Всего разок!»

Было душно, воздуха не хватало, и одно за другим, в опустившуюся над городом ночь, она стала распахивать окна. Легкий летний ночной ветер, прилетевший с Днепра, принес свежесть и запах реки, а с ним и далекий, едва различимый аромат скошенных и подвяленных на солнце луговых трав. Ветер играл ее волосами, теребил нити жемчуга, звенел колтами, а она, ничего не замечая, все смотрела на ночной, залитый лунным сиянием стольный град Киев, над которым, сверкая самоцветами, черным бархатом простирался бескрайний ночной небосклон.

Широкий разлив Днепра походил на огромный сияющий меч. рассекая мрак ночи, он острием уходил далеко на север, где на берегах Волхова стоял Новгород. Там оставались ее дети и законный, с которым она была обвенчана, муж — Ярослав.

А еще дальше, за северными морями, из плоти и крови, а не придуманный ею, пребывал ее возлюбленный Олаф.

«Так кто же тогда придет ко мне?! — ужаснулась княгиня. — Зачем я все это затеяла?!»

В дверь тихонько постучали, на пороге появился тот самый юноша.

— Проходи, — волнуясь, промолвила она, и голос ее при этом слегка дрогнул. — Сыграй мне что-нибудь.

Он коснулся струн, и она услышала мелодию зимы, ее самое начало.

Когда лед начинает сковывать реки и замедляется их течение. Когда все замирает, покрывается белым снежным саваном и наступает ледяное искрящееся безмолвие.

Это было так неожиданно!

«Откуда у юноши, только начинающего жить, такая тоска и обреченность?!» — удивилась она.

И все же не это ее тронуло до глубины души, а то настроение, те глубинные вибрирующие тоска и грусть, так совпадающие с ее чувствами — жаждой весны и любви и пониманием того, что ни одно из них для нее никогда уже не наступит.

Слезы потекли по ее щекам и, не отдавая себе отчета, она без разбора стала целовать его губы, глаза и щеки.

Сладкими и одновременно солеными были ее поцелуи.

Она вдруг поняла, что встретила родственную душу. И если ее душа, невостребованная и не нашедшая взаимной любви, покрыта сейчас толстым слоем льда и снега, то эта — юная, готовящаяся к добровольному монашескому постригу, никак не должна была погибнуть.

Касаясь жаркими ладонями его тела, будто желая растопить корку льда, она вдруг почувствовала, как что-то живое, молодое и упругое, наливаясь соком, стало стремительно, будто озимые, прорастать навстречу теплу, исходящему от ее рук. Небывалый восторг охватил ее, и, прорастая травами, радуясь теплу и солнцу, путаясь и переплетаясь, они наконец стали единым цветущим весенним лугом.

Перед отъездом Ирина вновь посетила собор Святой Софии:

— Заступнице усердная, — зашептала она, обращаясь к Оранте, — Благоутробная Господа Мати! К Тебе прибегаю аз, окаянный и паче всех человек грешнейший: вонми гласу моления моего, и вопль мой и стенание услыши. Яко беззакония моя превзыдоша главу мою и аз, яко-же корабль в пучине, погружаются в море грехов моих.

Митрополит Иоанн дождался, пока княгиня закончит молитву, и вышел навстречу:

— Здравствуй, дочь моя! Передали, что у тебя разговор есть ко мне.

— Да, владыка. Хочу передать на храм вот это, — протянула она ему свои колты и нити жемчуга.

Иоанн молча на них уставился и наконец совладав с собой, нерешительно произнес:

— Ты твердо решила? Не жалко? Небось, это подарки Ярослава?

— Не жалко, святой отец! Скажу больше, — по приезде в Новгород накажу Ярославу собирать деньги на этот храм. Только у меня есть просьба!

— И какая, дочь моя?

— Хочу, чтобы здесь, — указала она на крестообразную колонну, — ангела-хранителя моего — Святую Ирину изобразили. А здесь, — указала она на колонну напротив, — Марию Магдалину.

— Отчего же ликом к Магдалине, а не к Богородице? — удивился митрополит, но, наткнувшись на решительный и холодный взгляд Ирины, осекся. — Будь по-твоему, княгиня, будь по-твоему…

— Это еще не все, — не унималась Ирина. — Вот здесь, в этой нише, — указала она на темный угол в западном пределе, — хочу, чтобы были написаны Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

Митрополит взглянул туда, куда она ему указала. Освещение стены было неравномерным — вначале, там, где, предположительно, должна находиться Святая Вера, она была темной. Далее на стену откуда-то сверху, будто лучиком надежды, на то самое место, где должна была быть написана Святая Надежда, ниспадал неяркий и робкий луч света. На месте же Святой Любови стена ярко сияла солнечным светом, а потом у Святой Софии мягко уходила в полутень.

Иоанн усомнился: нет ли в просьбе княгини какого-нибудь тайного смысла или подтекста, и поначалу даже растерялся, но затем, поразмыслив и не найдя в ее словах ничего предосудительного или Богу не угодного, согласился:

— Хорошо, дочь моя! Сделаем все, как ты того желаешь!

— Дай Бог тебе здоровья, владыко! — поблагодарила его Ирина.

А вскоре митрополит сам стал искать у нее совета:

— Подскажи, княгиня, кого рядом с Владимиром рисовать? — указал Иоанн на зияющий пробел в росписи собора.

— Это, владыко, вам Ярослав подскажет, — уклончиво ответила Ирина.

Гребцы налегли на весла, и ладья княгини отчалила от берега.

Провожали ее митрополит Иоанн и киевский наместник Гордята Всеславич. Оба они не скрывали радости. Иоанн доволен был тем, что наконец-то храм Святой Софии будет завершен. А Гордята Всеславич, низко кланяясь, ухмылялся себе в бороду — ему теперь было что сказать Ярославу, вздумай эта неулыбчивая княгиня заявить о нем хоть что-нибудь неугодное — молодой-то гусляр, как ему доложили, только под утро из ее опочивальни ушел.

Ирина оглянулась — у Десятинной церкви белела едва различимая статуя Артемиды, а рядом с нею, воспарив над городом, улетали в небо четыре бронзовых коня.

«А ведь я до этого только то и делала, что подавляла в себе все то, что в ней всегда открыто и свободно», — с горечью подумала Ирина.

Через девять месяцев Ирина родила мальчика. Назвали его в честь деда Ярослава — славного воина, не раз мечом открывавшего врата Царьграда, — Святославом.

Мирный договор между братьями о разделе руси, как того и требовала Ирина, был вскоре скреплен княжескими подписями в Городце.

Но все же целых десять долгих лет, до 1036 года, пока не пришло в Новгород известие о загадочной гибели Мстислава на охоте, Ярослав не казал носа в Киев, все через наместников здесь правил.

Гордяту Всеславича сразу же по приезде Ирины в Новгород Ярослав сменил на незаменимого Константина Добрынича, выступившего шафером на их свадьбе.

Сбивчивый доклад бывшего киевского наместника только разозлил князя: — «Да как он посмел такую напраслину на мою супругу возводить!»

Митрополит Иоанн І в 1030 году был заменен Константинопольской патриархией на более лояльного и послушного ей Феопемта. Укрепив светскую ветвь власти, Ярослав упустил другую — церковную, но, правда, ненадолго — в 1051 году он настоял, чтобы епископы избрали митрополитом киевским Иллариона — славянина по происхождению. С того времени влияние Византии на церковную жизнь руси пошло на убыль.

Иван постриг так и не принял, чем сильно удивил игумена Серафима, но остался писарем при монастыре и в этом деле еще больше преуспел. Зимних мелодий он больше не играл, все чаще звучал апрель с его капелью — грустью и надеждой. Когда же он узнал, что княгиня отяжелела, а затем родила, засомневался — не его ли это сын?

Не раз пытался писать Ирине, но его письма к ней, видимо, не доходили. Ну а саму княгиню вскоре ожидало новое испытание, куда более суровое, нежели первое.

Олаф Харальдсон — конунг Норвегии — продолжал неустанно, огнем и мечом, навязывать стране христианство. Пощады никому не было, будь перед ним знатный лендерманн, ярл или бон. Как только конунг узнавал, что они соблюдают языческие обряды, поклоняются идолам, а тем более приносят жертвоприношения во время тризны, они мигом могли лишиться не только земли и имущества, но даже и самой жизни.

Недовольство в стране нарастало. ранее могущественные прямые потомки конунгов Норвегии, потерявшие при власти Олафа земли и родовые гнезда, главы знатных семейств все чаще покидали родину и искали защиты у Кнута Великого — конунга Дании, Англии, а до недавнего времени и Норвегии. Тот же беглецов охотно принимал, одаривал их и выжидал момент, когда количество недовольных правлением Олафа достигнет своего апогея.

Олаф был в отчаянии, замечая, как на его глазах внутренний враг набирает силу.

Ждать было нельзя, и он напал на Данию первым.

К тому времени Олаф Щетконунг умер, и Швецией правил его сын Анунд — родной брат Ингигерд.

Воспользовавшись тем, что Кнут Великий отбыл в Англию, объединенный флот Норвегии и Швеции вторгся в пределы Дании.

Это была роковая ошибка. Вскоре из Англии огромная армада кораблей двинулась им навстречу. Впереди всех под полосатым красно-сине-зеленым парусом с золотым драконом на носу плыл сам Кнут Великий — конунг Дании и Англии.

В устье реки Хельги их поджидали корабли норвежцев и шведов.

Корабль Олафа стоял под бело-красным полосатым парусом с золотой головой зубра на носу.

Конунг Норвегии всматривался в горизонт, где на стыке неба и моря должны были показаться корабли неприятеля. От этой битвы зависело многое, если не сказать — все.

Если он победит — разуверившийся, сомневающийся, разочаровавшийся народ вновь будет объединен. Кто-то сделает это из страха, кто-то — в надежде на лучшее, а кто-то, веруя в Господа Иисуса Христа, увидит в нем помазанника Божьего и будет служить ему верой и правдой.

А если нет…. Олафу даже не хотелось думать об этом!

Ветер усиливался, серые свинцовые волны, будто падальщики, нетерпеливо, в ожидании кровавого пира, одна за другой, накатывались на борт корабля. И вскоре черным маковым семенем, будто кто сыпнул его ненароком щедрой рукой, показались вражеские корабли. Они росли, множились, пестрели яркими парусами и флагами, заполняли собой горизонт.

Олаф как зачарованный смотрел на приближающуюся к нему смерть.

Сражение было недолгим, оттесненные в открытое море корабли норвежцев и шведов были вынуждены покинуть Данию.

А вскоре один за другим, начиная с Тронхейма и Нидароса, все города и поселения Норвегии присягнули на верность Кнуту Великому.

Страна вытеснила из себя своего конунга.

Растерянный, дезориентированный, не в состоянии понять, почему Господь Бог Иисус Христос, чье учение он нес на острие меча, отвернулся теперь от него, покидал Олаф Норвегию.

Со своей семьей и горсткой преданных ему людей вначале он прибыл в Швецию — на родину своей жены Астрид, а затем, оставив там супругу и малолетнюю дочь Ульвхильд, вместе с сыном Магнусом отправился в Хольмгард искать помощи и поддержки у своего бывшего соперника Ярослава.

Известие о приезде Олафа в Гардарики явилось для Ирины полной неожиданностью.

Сколько раз она мечтала об этом, представляла их встречу, а когда узнала, что ее возлюбленный уже здесь — в Старой Ладоге, остановился у регнвальда и ее тетушки Ингьеборг, встревожилась: «Что ему сказать?! Да и есть ли в этом нужда?! Ведь прошло уже десять лет со времени нашей помолвки! А может, он меня забыл?!»

Она металась по терему, теребила подаренное когда-то Олафом кольцо — две слившихся в поцелуе змеи, ползущие меж клевера и хвоща, и мысли ее путались:

«Мне скоро тридцать, — думала она, — ему за сорок. Все уже сложилось! И ничего поменять нельзя!»

Наконец, не находя ответа, Ирина взмолилась:

— О, Пресвятая Богородица! Зачем ты испытываешь меня?! В чем мой грех?! В том, что люблю?! Люблю всю жизнь одного человека?! Но разве это грех?!

Утром она засобиралась в дорогу.

Ярослав был взбешен — он только что закончил строительство каменного дворца, построенного специально для жены и по ее же просьбе. Построил именно такой, какой она видела когда-то в Киеве.

И вот новость — жена собирается его покинуть и едет к Олафу.

С трудом себя сдерживая, Ярослав обратился к Ирине:

— Видала ли ты где-нибудь такую прекрасную палату и так хорошо убранную, где, во-первых, собралась бы такая дружина, а во-вторых, чтобы было в палате той такое богатое убранство?

— Господин, — ответила ему княгиня, — в этой палате хорошо, и редко где найдется такая же или большая красота, и столько богатства в одном доме, и столько хороших вождей и храбрых мужей, но все-таки лучше та палата, где сидит Олаф конунг, сын Харальда, хотя она стоит на одних столбах.

— Обидны твои слова, — с дрожью в голосе произнес Ярослав. — Этим ты показываешь опять любовь свою к Олафу?!

И, не сдержавшись, ударил ее по лицу.

Она лишь презрительно на него взглянула:

— И все-таки между вами больше разница, чем я могу, как подобает, сказать словами *.

Ушла она разгневанная, сообщив всем, что хочет уехать из его земли и больше не принимать от него такого позора.

И вновь, только на этот раз прихватив детей, нянек и кормилиц, Ирина покидала Новгород.

Старая Ладога с прилегающими землями Альдейгьюборга была ее собственностью, ее приданым, полученным когда-то от Ярослава.

Она фактически ехала к себе домой, только теперь там ожидал ее возлюбленный — Олаф.

В седом, уставшем, с потухшим взглядом человеке Ирина никак не могла узнать своего Олафа.

Он походил на старого и умирающего льва, но никак не на того грозного конунга, каким она себе его всегда представляла.

Наконец она не выдержала и зарыдала:

— Что они с тобою сделали?!

Олаф растерялся, никак не ожидая такой реакции, а потом, видимо, расценив ее слова по-своему, стал тихо повторять:

— Прости, меня, Ингигерд! Прости!

Ярослав места себе не находил, не ел, не спал.

Неожиданно княжеский двор, палаты, опочивальни, комнаты, где проживали его дети, трапезные и гостиные — еще вчера такие шумные и многолюдные, для него вдруг опустели и стали холодными, неуютными и совершенно безжизненными — как в детстве, когда между отцом и матерью возникала размолвка.

Он сызмальства страшился семейных ссор. И хотя при этом всегда оставался на стороне матери — ее заплаканные глаза, непонятное шушуканье служек и старших детей пугали его настолько, что ему уже хотелось, чтобы сама мать пошла, наконец, на попятную, уступила отцу, и в их семье вновь, как и прежде, наступили мир и покой.

Ярослав стал все чаще вспоминать сбивчивый рассказ Гордяты Всеславича. Но при этом уже не отмахивался от него, не воспринимал как напраслину, а мучительно больно, будто расшатывая гнилой зуб, неимоверно страдая при этом, пытался поскорее избавиться от него. Переживая случившееся, он поймал себя на том, что, несмотря ни на что, хочет вернуть Ирину. Мало того — пытается оправдать ее.

«И действительно, — думал Ярослав, — ревновать надумал! И к кому?!

К родственнику! К мужу Астрид — сводной сестры Ирины! А то, что были они помолвлены когда-то, об этом позабыть следует — про-шло-то уже больше десяти лет!

Он ведь за помощью приехал — вот я и помогу ему! Пусть скорее возвращается в свою Норвегию! А не захочет туда возвращаться, предложу ему земли, что за Волгой лежат, все подальше от Новгорода будет!»

Наконец Ярослав не выдержал и стал умолять Ирину вернуться. Говорил о том, что готов выполнить ее любое желание.

Как оказалось, угроза потери киевского стола не была столь тяжела, как потеря жены.

Эта мысль его даже напугала: «Хорошо, что об этом никто не знает! — с ужасом думал он. — И главное — отец! Сколько раз Владимир твердил ему: «Бабу забыть и поменять можно, а добрую дружину, коня или меч — никогда!»

Со всеми почестями, как и подобает, принял Ярослав у себя в Новгороде конунга норвежцев — Олафа Харальдсона.

Выделил ему просторный терем в Готской слободе, что располагался недалеко от княжеского дворца, и сразу же успокоился.

Вид сломленного и павшего духом конунга внушил Ярославу уверенность. Он понял, что тот ему уже не соперник. Мало того — опекая и оказывая всяческую поддержку норвежскому конунгу, Ярослав тем самым делал его зависимым от себя. И это его тешило.

Зато Олаф не находил себе места: сладкие речи Ярослава, уговоры остаться в Гардариках и неожиданное предложение о выделении ему земель в Заволжье с правом княжения там конунг воспринимал болезненно — на нем будто поставили крест.

Он рвался назад — в Норвегию, жаждал реванша и просил князя лишь об одном — о военной помощи, за которую готов был отплатить тому сторицей, когда все вернется на круги своя.

Ярослав отводил глаза, говорил о том, что самому сейчас нелегко, (и отчасти это было действительно так), но главное — его умиляли просьбы бывшего соперника о помощи.

Ирине становилось не по себе, когда она замечала, как ее возлюбленного — храброго льва Олафа — Ярослав пытается превратить в домашнего котенка.

Положение было безвыходным, причем все трое понимали это.

И вскоре Олаф впал в отчаяние. Он целыми днями напролет читал Евангелие и пытался понять: что он сделал не так? Почему Тот, чье слово он нес людям, отвернулся от него, лишил его власти и родины?

И, наконец, не найдя ответа, в один из дней Олаф твердо решил искать истину в Земле обетованной — собрался отправиться паломником в Иерусалим.

Насилу дружина уговорила его не делать этого. Такой поступок враги его расценили бы как бегство, а этого он позволить им никак не мог.

Изо всех сил Ирина пыталась удержать своего возлюбленного подле себя.

Что она только ни делала! А однажды решила, что хворь у него вовсе не духовная, а телесная, и в этом вся причина его отчужденности и холодности.

Как заправский лекарь, она вскоре стала отпаивать его снадобьями.

А он лишь улыбался:

— Не стоит, княгиня! Я сам кого хочешь вылечу! Дар целительный от рождения имею.

Она не верила, воспринимала его слова как уловку, как нежелание лечиться.

Но однажды Ирине довелось стать свидетелем того, что говорил Олаф чистую правду. Дворовый холоп, что растапливал печь в его покоях, топором разрубил себе руку. Кровь так и хлынула и залила весь пол.

Олаф подхватил несчастного, молитву над ним стал читать, и кровь сама, как завороженная, на глазах Ирины остановилась, а вскоре и рана стала затягиваться. Княгиня остолбенела — она стала свидетелем произошедшего чуда!

«Матерь Божья! Святая Богородица! Помоги ему! — прошептала она. — Не гневись, если он в своей жизни и сделал что не так. Ибо сделано то по незнанию и без злого умыслу».

Весть о чудо-лекаре вмиг разнеслась по Новгороду. Стар и млад потянулись вскоре в Готскую слободу.

Ирина только радовалась этому, замечая, как прояснился взгляд у конунга — ведь он был при деле и, возможно, (о чем она тайно мечтала) он оставит наконец свою безумную мысль возвращаться в Норвегию.

И потакая этому, бывало, сама Ирина направляла к нему хворых.

Так, однажды у одной из боярынь тяжело заболел сын. У мальчика сильно распухло горло, он едва дышал. Уже посиневшего, его доставили к Олафу. Тот глянул на него, прочитал над ним молитву, слепил из хлебного мякиша крест и заставил его проглотить.

Малыш с трудом это сделал, а на утро ему стало легче.

Обезумевшая от счастья мать не знала, как благодарить Олафа.

А Ирина все повторяла:

— Сам Господь Бог ниспослал на него свою благодать! Его рукой он свершает чудеса!

Однажды ночью Олаф лежал в своей постели и долго не мог уснуть. Он все думал о том, на что же ему решиться. На душе у него было тревожно. Устав от таких мыслей, он, наконец, уснул.

И тогда он увидел сон. Он был такой ясный, что ему показалось, будто он не спит, а все видит наяву. Он увидел у своей постели высокого благообразного человека в дорогих одеждах. Поначалу Олаф решил, что это Олаф Трюгвальсон — первый конунг Норвегии.

Но тот мужчина сказал ему:

— Ты мучаешься и не знаешь, как поступить? Меня удивляет, что ты не можешь никак принять решение. Я также узнал, что ты собираешься сложить с себя звание конунга, которое дано тебе от Бога. А еще хочешь остаться здесь и получить владения от иноземных конунгов, которых ты совсем не знаешь. Мой совет: возвращайся в свои владения, которые тебе достались по наследству. Ты долго правил там с Божьей помощью и не позволял своим подданным запугивать тебя. Слава конунга в том, чтобы побеждать своих недругов, и славная для него смерть — пасть вместе со своими людьми в битве. Или ты сомневаешься в том, что сражаешься за правое дело? Ты не должен обманывать себя. Поэтому можешь смело возвращаться в свою страну, и Бог даст тебе знамение, что она — твое владение.

Когда Олаф проснулся, ему показалось, что он наяву видел тень уходящего человека. После этого сна он твердо решил возвращаться в Норвегию.

Ирина была в отчаянии.

Идти с двумя сотнями оставшихся в живых воинов против Кнута Великого, против тысяч примкнувших к нему бондов и линдерманов было полным безумием.

Снова и снова она пыталась отговорить Олафа не делать этого, но все было напрасно.

И тогда она вновь обратилась к Богородице:

— О, Святая Дева Мария! Что за судьба моя такая? Отчего, тот, кто любим больше жизни, не муж мне? Отчего покидает он меня?

Идет на верную смерть? Отчего не могу я под сердцем носить его ребенка? Неужто это грех? Кто, как не Ты, народившая сына Божьего, поймешь меня!

И когда наступил день зимнего солнцеворота, когда стало казаться, что тьма навсегда поглотила солнце, к Олафу с остролистом, хвощом и омелою в руках явилась Ирина.

Она задула свечи, зажгла в очаге полено Йоля, и в горнице сразу же стало темно. Отблески огня заплясали по стенам, а сквозь морозную вязь расписанных инеем окон стал пробираться холодный лунный свет.

— Я хочу от тебя сына, — тихо произнесла она: — Хочу, чтобы часть тебя навсегда осталась со мной. Я хочу стать одной из этих змей! — указала она на кольцо. — Ведь ты сам подарил мне его, и я его сберегла!

За окном завывала метель, в очаге потрескивали дрова, а рядом, прильнув к ней всем телом, лежал он — ее возлюбленный Олаф.

Она касалась его тронутых серебром волос, изрубленного, в бесчисленных шрамах тела — она прощалась с ним, прекрасно понимая, что это их последняя и единственная встреча.

Слезы сами текли по щекам. В них было все: и радость и печаль, и горечь предстоящей разлуки, но главное, в них была любовь и благодарность ему лишь за то, что он пока существовал на этом свете.

Сразу же после Йоля Олаф с двумя сотнями людей стал собираться в путь. Ярицлейф снабдил их лошадьми и всем необходимым снаряжением. Сына своего — Магнуса Олаф решил оставить в Гардариках под присмотром Ингигерд.

Как не хотела того княгиня, но все же ей пришлось смириться с отъездом Олафа.

И теперь она уже не убеждала его остаться, а все повторяла:

— Одним оружием их не одолеть! Слово Божие — вот что их усмирит!

Тогда же она вспомнила о юном киевском писаре, что однажды мотыльком залетел в ее жизнь:

— Святые Писания — вот что тебе надо нести людям Норвегии!

Войско конунга покидало Хольмгард. Вздыбленный сотнями копыт и превращенный в мелкую морозную пыль, сухой, искрящийся на солнце снег густым клубящимся туманом скрыл удаляющихся всадников.

Ирина подняла руку и трижды осенила воинов крестом. Внешне она оставалась спокойной, ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Она прощалась с Олафом, прощалась с юным писарем, выпускала их из собственной души и делала это так, как, открывая дверцу клетки, выпускают на волю случайно оказавшихся там птиц.

Солнце клонилось к закату. Олаф конунг стоял на берегу фьорда и всматривался в гряду гор, неприступной стеной ледяных вершин вставших на его пути. Утомленные переходом, в ожидании предстоящего сражения его воины расположились в долине вблизи Стиклестада.

Дымились костры, доносились приглушенные ни о чем разговоры. Никто не произносил этого вслух, но каждый думал о неминуемом бое, а с ним о собственной жизни — выживет, не выживет — одному Богу известно. Смерть будто витала в воздухе, она была очевидной, и от осознания этого любое незначимое слово или же обыденное событие принимали иной смысл и ценность — ведь они могли оказаться последними совершенными или произнесенными в этой жизни. Это завораживало, пугало и одновременно притупляло — мысли становились вязкими и неуклюжими, при этом кусок не лез в горло, и, наспех поев похлебку, накрывшись щитами, будто спрятавшись в коконы, ранее обычного войско конунга стало готовиться ко сну.

Олаф же, напротив, был как никогда сосредоточен и спокоен.

— И действительно, — думал он: — «И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому многое вверено, с того больше и взыщут». — Не многим выпадает такое счастье — умереть конунгом, погибнуть на поле брани с именем Христа на устах.

Он вспомнил Сигурда Свинью — своего отчима, как тот, одряхлев, превратился в сущего младенца — мочился и оправлялся под себя.

— «Нет! Не хочу такой судьбы! — думал конунг. — Куда лучше уйти в расцвете сил — молодым и дееспособным, — в тридцать пять, как мне сейчас! К тому же умереть не на чужбине, а у себя на родине, где с детства знаком каждый камень, каждый срывающийся с гор водный поток. И если предстоит погибнуть от рук своих же подданных — бондов и линдерманов, от людей, которым я нес учение Божие, это возможность пройти тем же путем, что прошел когда-то на Голгофу Христос! Заблудшие! — думал конунг. — Возможно, они когда-нибудь пожалеют о содеянном!»

Иван также не мог уснуть. Он смотрел на багровеющий и исчезающий за ледяными верхушками гор солнечный диск и все думал:

— «Что я делаю здесь? И как могло так случиться, что та единственная встреча с княгиней обернется для меня так нелепо и будет иметь совершенно непредсказуемое продолжение? «Господи! Прости, меня грешного», — горячо зашептал он молитву.

А тем временем солнце окончательно поглотили чернеющие вершины гор.

Но прежде чем исчезнуть в их ненасытной утробе, оно напоследок ярко вспыхнуло и широко, кровавым огненным заревом растеклось по безмолвной глади уже засыпающего фьорда.

От увиденного Ивану стало не по себе:

— «А что, если я вижу солнце в последний раз? — ужаснулся он. — Утром оно взойдет, как всегда, а вот заката я никогда уже не увижу!»

Он так и не научился владеть оружием — кольчуга была ему велика, шлем беспрестанно сползал на глаза, а меч казался неподъемно тяжелым.

Олаф конунг определил его в походную церковь, помогать священнику. При ней же был организован импровизированный скрипторий. Чудно было переписывать Библию и Евангелие непонятными латинскими литерами.

Конунг приказал приставить к нему двух телохранителей — викингов Дага Золотые ресницы и Тьеда Гнилую Кожу.

Те прежде бывали в Гардариках, служили при дворе цареградских правителей, ходили за моря к Сицилии, а теперь вот вернулись на родину сражаться за Олафа конунга. Величали они Ивана не иначе как Йохан Кэнугардский, то есть Киевский, или по-норвежски — «город лодок», и относились к нему с уважением, как к скальду, которых почитали здесь издревле.

Наступило утро 29 августа 1030 года. Конунг построил свое войско и обратился к нему с речью.

— Когда начнется битва, — громко произнес он, — все должны проявить мужество и смело идти вперед!

Толпа взревела:

— Мы с тобой, конунг! Веди нас в бой!

Тринадцать сотен человек стояло перед с ним — все закаленные в боях воины.

— У нас хорошее и большое войско, — громко, во весь голос произнес Олаф, — И хотя у бондов войско немногим больше, наша судьба решит, кому достанется победа. Но я должен объявить вам, что в этом бою я не отступлю! Либо я одержу победу над бондами, либо погибну.

— Слава конунгу! — взревела, бряцая оружием, толпа.

Олаф улыбнулся. В это мгновение он был прекрасен — на голове позолоченный шлем, обеленные сединой кудри развеваются на ветру. В одной руке он держал белый щит со святым крестом из золота, а в другой — копье. У пояса, посверкивая остро заточенной гранью, с витой золотой рукоятью свисал острый меч Хнейтир.

Как только конунг закончил речь, показалось воинство бондов и линдерманнов. Командовал ими Кальв, сын Арни — бывший боевой товарищ Олафа, который перешел на сторону Кнута Великого.

Рядом с Арни стояли со своими людьми Харек из Тьетты и Торир Собака.

Кнут — конунг Дании и Англии — пообещал Кальву: если ему удастся уничтожить Олафа, то он произведет его в ярлы.

Тщеславие и гордыня двигали сейчас Кальвом.

Он высоко поднял стяг и обратился к бондам:

— Все, кто хочет отплатить Олафу конунгу за свои горести и беды, должны держаться этого стяга, который понесут прямо к стягу Олафа.

Вы должны вспомнить все обиды, которые он вам нанес! Запомните: у вас не будет лучшей возможности отомстить за свои несчастья и освободиться от гнета и рабства, в которые вас вверг конунг!

Толпа одобрительно взревела:

— Смерть конунгу!

— Вперед, войско бондов, вперед! — отдал приказ Кальв.

— Вперед, вперед, люди Христа, люди креста, люди конунга! — раскатами грома ответили на боевой клич бондов воины Олафа и устремились навстречу противнику.

Когда войска сошлись настолько близко, что можно было узнать друг друга, Олаф конунг, улыбаясь, спросил:

— А ты почему здесь, Кальв? Мы расстались друзьями! Не подобает тебе сражаться против нас, ведь с нами четверо твоих братьев! Неужто ты и их предашь?

Бонды перестали бряцать оружием и недоуменно уставились на Кальва.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как жужжат мухи.

Наконец, стараясь не смотреть Олафу в глаза, Кальв произнес:

— Теперь многое изменилось. Ты покинул нас, и нам ничего не оставалось, как помириться с теми, кто остался, и теперь каждый должен оставаться там, где он есть. Если бы это зависело от меня, мы могли бы еще помириться, — неуверенно, будто оправдываясь, закончил он.

Старый вояка Финн, стоявший рядом с Олафом, прошептал:

— Это похоже на Кальва: если он произносит хорошие слова, значит, собирается на злое дело, жди от него беды!

Наступила заминка, бонды продолжали смотреть в сторону Кальва, но тот не подавал им никакого знака. Тогда Торир Собака встал перед стягом бондов и крикнул:

— Вперед, вперед, войско бондов!

Завязалось сражение — стрелы и копья полетели в сторону войска Олафа конунга. Но воины Христа не дрогнули. Ломая строй бондов, вклиниваясь в него, они двинулись вперед. И вскоре первые ряды воинства конунга стояли уже там, где раньше находились последние ряды бондов. Казалось, это была победа, бонды уже было хотели обратиться в бегство, но линдерманы со своими дружинниками не дрогнули, они выстояли, и завязалась ожесточенная битва. Лязг металла, стоны раненых, последние утробные, холодящие душу звуки смерти, испускающих дух обезглавленных, лишенных конечностей, вспоротых и потрошенных, будто дичь, умирающих бондов, линдерманов, людей конунга, вскоре заполнили всю долину. Пот, льющаяся потоками кровь, запахи съеденной недавно пищи и зловоние экскрементов, вытекающих из вспоротых животов, — все это смешавшись, удушливо запахло смертью.

Строй перед конунгом стал редеть. При первом же натиске погибли стоявщие рядом с конунгом Арнльот Геллини, Торир Кукушка и Фасти Пахтанье.

Увидев это, Олаф конунг вышел из круга воинов, закрывавших его щитами, и двинулся в сторону противника.

Это сразу же заметили Торир Собака, Кальв и Торстейн Корабельный мастер. Торстейн первым нанес конунгу удар секирой. Удар был очень сильным и пришелся по левой ноге конунга выше колена.

Олаф пошатнулся и, выпустив меч из рук, невольно оперся на камень.

Все это происходило на глазах у Ивана.

Изрубленные, на земле лежали его защитники — Даг Золотые ресницы и Тьед Гнилая Кожа.

А он все стоял и задавал себе один и тот же вопрос:

— Зачем?! ради чего они убивают друг друга? Создатель всего живого, Господь наш, как ты можешь спокойно взирать на это?

А потом, обращаясь уже к Богородице, зашептал:

— О, Матерь Божия Оранта, вразуми их! Протяни над ними свои святые персты! Защити их! Ибо творят они это по незнанию, из-за черствости душ своих!

К тому, что произошло дальше, можно относиться по-разному. Можно, к примеру, рассматривать произошедшие в дальнейшем события как случайные и разрозненные и никак не зависящие друг от друга, а можно на все взглянуть по-иному и увидеть во всем произошедшем божественное знамение и закономерность.

Дело в том, что как только Иван обратился к небесам, к Святой Деве Марии, небо над Стикластодиром внезапно почернело. Еще недавно ослепительно-синее, залитое солнечным светом, с проплывающими по нему белыми и пушистыми облаками, оно вдруг потеряло яркость и синеву, стало серым, а затем очень стремительно стало чернеть. Был полдень, солнце находилось в зените, но, несмотря на это, что-то темное, такое же круглое, как и солнце, перекрыв огненный диск, стало ненасытно, кусок за куском пожирать его небесный огонь.

Иван отбросил меч и протянул руки к небу:

— Господи! Не покидай нас!

Но его мольбы никто не услышал: Бонды и воины конунга продолжали безжалостно убивать друг друга.

Иван увидел, как к раненному Олафу, держа перед собой копье, подбежал Торир Собака. Удар пришелся ниже кольчуги, и копье по самое древко беспрепятственно вошло в живот конунга.

Олаф упал на колени, и тут же с обезображенным ненавистью лицом к нему подскочил Кальв. С размаху он ударил мечом в шею конунга и тот, как, подкошенный, упал навзничь. Заливая плащ и доспехи, из раны хлынула кровь.

К тому времени солнце совсем исчезло, и в наступившем мраке текущая повсюду кровь стала казаться зловеще-черной.

Иван так и не понял, что произошло. Он почувствовал лишь тупой удар в грудь, и что-то огромное, не давая дышать, начало заполнять его изнутри. Горячей, липкой и невероятно тяжелой стала вдруг его одежда, и, теряя сознание, он, поначалу будто молясь, опустился на колени, а затем, заваливаясь, упал на левый бок.

Древко копья при этом надломилось и треснуло и проникло еще глубже в его тело.

Все эти события сменялись так спешно и планономерно, что временами начинало казаться, будто в их смене имелся заранее кем-то продуманный план. Невидимая и прочная нить связала всех этих людей. Все свершилось мгновенно и слитно, будто это было не множество, а одно, завершенное апофеозом торжества победы жизни над смертью, богом задуманное действо.

Дело в том, что далеко в Новгороде, в ту самую минуту, когда Олаф конунг испускал дух, из темноты материнской утробы, стремясь к свету и делая первый вдох, появился его сын.

29 июля 1030 года, в день смерти своего отца, явился на свет Великий князь Киевский, родоначальник династии Мономаховичей — Всеволод.

Солнечное затмение, гибель Олафа конунга, рождение его сына и тяжелое ранение, казалось бы, случайно оказавшегося на чужбине киевского писаря Ивана, по плану, задуманному свыше, все свершилось в один и тот же день — 29 июля 1030 года. День, когда солнечный диск над Норвегией окончательно поглотила тьма.

Битва закончилась в полной темноте. И как только она завершилась, будто стая черного воронья, на поле брани слетелись мародеры. Они шарили по карманам убитых, сдирали с них окровавленную одежду и дрались за обувку, еще хранившую тепло прежних хозяев.

Раненый в руку, предводитель одного из отрядов бондов — Торир Собака распорядился гнать в шею эту нечисть. Мародеры исчезали, но ненадолго. Спрятавшись за окружавшие поле скалы, они появлялись вновь и, будто стая шакалов, продолжали грабить убитых.

Превозмогая боль в руке, Торир Собака силился разыскать среди погибших тело Олафа конунга и с полагающимися почестями похоронить его.

И хотя они еще совсем недавно были смертельными врагами, То-риру никак не хотелось, чтобы эта безликая мразь надругались над телом конунга.

Его он нашел у того же камня, о который безуспешно пытался опереться уже раненый Олаф.

Кровь из раны на шее залила ему лицо, и трудно было узнать в этом мирно лежащем ничком, будто спящем человеке, грозного конунга.

Торир Собака, чтобы убедиться, действительно ли перед ним Олаф, ладонью провел по окровавленному лицу погибшего воина. Без сомнения, это был конунг.

Острые скулы, волевой, будто высеченный из камня подбородок, заострившийся нос и залитые кровью глаза, в которых будто в крошечных лужицах, отразился сам Торир.

От увиденного ему стало дурно — впервые, чего раньше с ним никогда не случалось, он вдруг почувствовал себя убийцей.

И, будто страшась внезапно появившегося в нем чувства, Торир стал поспешно, стараясь не смотреть в эти мертвые глаза, заваливать труп камнями.

К вечеру поле под Стиклестадиром полностью расчистили. Погибших бондов и линдерманов на телегах развезли по домам родственники, а раненых, не разбираясь, кто на чьей стороне сражался, свалили в один огромный стоявший на краю селения сарай.

Тут в тусклом свете лучины над ними колдовала старая лекарка.

С растрепанными седыми волосами, в драном сарафане и несвежем переднике, который весь был в крови, она больше походила на злого тролля, свершавшего кровавый пир, нежели на знахарку.

Старухе помогала молодая дородная белокурая девица. Они вместе совершали обход раненых и пытались определить, кого из них стоит лечить, а кому помощь была уже бесполезна. раненных в руки или ноги, без повреждения внутренних органов, они перетаскивали в один конец сарая, а тех, у кого внутренности были наружу или повреждена грудная клетка, перетягивали поближе к выходу — мол, все равно скоро помрут.

— А почему этого оставила? — указала старуха на мертвенно бледного, казалось, уже бездыханного юношу, у которого из груди торчало обломленное древко копья.

— Мама, может, его можно еще спасти? — с надеждой в голосе спросила девица. — Вы посмотрите, какой он хорошенький!

— У тебя одно на уме! — вскипела знахарка. — Сколько раз тебе говорила: выбирай побогаче, у кого доспехи золоченые да в карманах звенит! Они же сейчас податливые, как глина, выходишь — гляди, и замуж кто из них возьмет! А ты кого выбрала! Гол, как сокол! Одну монету серебряную у него нашла! — показала она сребреник Ярослава. — Да еще это, — ткнула она пальцем в окровавленный свиток. — Видать, с Гардариков, не по-нашему писано. — Да и не жилец он! Гляди, бледный какой! Как мел!

— Мама, а вы попробуйте! — настаивала девица. — руки-то у вас золотые! Может, и не помрет!

Старуха еще раз взглянула на умирающего:

— Ладно! Неси луковый отвар!

Девушка метнулась к очагу и принесла котелок с бурым варевом, остро пахнущий луком.

— А теперь помогай, — обратилась знахарка к дочери, разжимая кинжалом зубы раненого. — Вливай, только очень медленно, в него луковый отвар! — продолжала командовать старуха.

Когда на дне котелка уже ничего не осталось, старуха приказала:

— Осмотри теперь рану: если из нее течет луковый настой, считай пропало! Не жилец он!

— Нет, мама! Ничего, кроме крови, в ней нет! — обрадовалась девушка.

Старуха ей не поверила и стала как собака обнюхивать рану.

— Хорошо! — наконец произнесла она. — раскали теперь докрасна над огнем этот нож, — протянула она тот самый кинжал, — и неси его сюда! Да воды кипяченой прихвати! — крикнула старуха вдогонку.

Наконец, когда все было готово, девушка всем телом навалилась на раненого, обхватила его руками, а старуха резко, уверенным движением рассекла края раны.

Удушливо запахло паленым мясом. раненый застонал, а девушка еще плотнее обхватила его.

Лекарка тем временем взяла клещи, захватила ими наконечник копья и резко потянула на себя. Из раны, булькая и пузырясь, хлынула кровь, показались концы рассеченного ребра и наконец, как будто неохотно, тускло блеснул металл вражеского наконечника.

— А теперь немедленно дай ему это, — протянула старуха дочери пузырек с мутным содержимым, — пусть выпьет! Там желчь кастрированного кабана, опий, белена, сок болиголова и уксус!

— А он выживет? — с надеждой в голосе спросила девушка.

Старуха ничего ей не ответила, а только покачала головой, но заметив, с какой нежностью ее дочь смотрит в лицо умирающего юноши, задумчиво произнесла:

— Это, Хельга, одному Богу ведомо! — и тут же немедля принялась перевязывать рану, предварительно обработав ее порошком из сухой морошки, подорожника и лебеды.

Как произошло, что Олаф конунг стал вдруг святым — понять сложно.

Для этого необходим был один свидетель произошедшего чуда? Десять? А может, сто? Не важно! Главное, чтобы в это поверило как можно больше людей! И когда уверявшие будут представлять собой критическую массу, действительно произойдет чудо!

Пелена вдруг упала с глаз норвежцев:

«Да, он был святым!» — стали говорить теперь о конунге его бывшие враги.

«Ведь он хотел избавить нас от тирана! Освободить Норвегию!»

А чудо началось с Торира Собаки! В тот вечер, когда он нашел тело конунга и приваливал его камнями, случайно коснулся раненой рукой раны на шее Олафа. Кровь Олафа смешалась с кровью Торира Собаки, и боль мгновенно прошла, а затем на глазах стали затягиваться раны. Торир ничего тогда никому не сказал и спешно покинул это место.

Глубокой ночью к холму из камней, под которыми покоился Олаф, подошли преданные ему бонды — Торгильс, сын Хальмы, и его сын — Грим. Они извлекли из-под камней тело конунга и отнесли его в свой сарай. Там они его по христианскому обычаю обмыли, завернули в льняную холстину и подготовили к захоронению. Все это они проделали втайне, опасаясь, что недруги конунга надругаются над его телом. Когда все приготовления были закончены, отец с сыном вернулись домой, а в это время в поисках ночлега к сараю подошли нищий слепой старик и его внук — поводырь. Пол в сарае оказался мокрым, и они пошли прочь. Но прежде чем оттуда уйти, слепец случайно коснулся мокрой рукой своих глаз, и тут произошло чудо — он прозрел!

Торгильс с сыном тайно захоронили Олафа на берегу реки под толстым слоем песка, и вскоре на том самом месте забил источник с целебной водой.

И вот, когда об этих чудесах заговорила вся Норвегия, было принято решение перенести мощи Олафа конунга в Тронхейм, в церковь Святого Клеменса.

Теперь с молитвой обращаясь к Господу, норвежцы все чаще стали упоминать и Олафа Святого, просить у него помощи и защиты.

Но все же признание Олафа Святым больше всего потрясло Кальва -сына Арни, нанесшего конунгу смертельный удар в шею.

Он — возглавивший движение бондов и линдерманов против конунга Норвегии, чувствовал сейчас себя Иудой.

«Воистину он святой, — думал Кальв, — если ему и после смерти удается владеть сердцами граждан! Если я не сделаю ничего, что могло бы меня как-то оправдать и простить, я навеки останусь Иудой для норвежцев».

Он много думал, советовался со своими соратниками и наконец ранней весной, как только сошел лед с рек больших и малых, вместе с Эйнаром Брюхотрясом отправился в Гардарики.

В Хольгарде их встретил Ярицлейф и его супруга Ингигерд.

Кальв обратился к ним:

— Конунг Ярицлейф и ты, великая княгиня Ингигерд! Воистину пути Господни неисповедимы. И зачастую мы не понимаем до конца, что творим! И судья нам — Всевышний!

Мы проделали такой далекий путь, чтобы просить вас отпустить с нами в Норвегию сына Олафа Святого — Магнуса. Народ Норвегии хочет видеть его своим конунгом, и мы сделаем все для того, чтобы его сын мог получить сполна отцовское наследство.

Ярицлейф не скрывал своей радости. А княгиня не проронила ни слова.

Ее мысли были сейчас далеко: она думала о том, что Олафа следует канонизировать и на руси.

И вскоре в Новгороде, в Готской слободе, на том самом месте, где некогда стоял деревянный терем, в котором в ночь Йоля, первый и единственный раз, будто слившиеся воедино змеи, они соединились с конунгом, стояла теперь каменная церковь Святого Олафа.

Он стал единственным святым, которого почитают в православии, католицизме и протестантизме. Магнус — сын Олафа конунга — правил не только Норвегией, но и Данией, и вскоре заслужил титул Добрый.

Выехали они ранним июльским субботним утром. Солнце едва поднялось над городом, но сомнений уже не было — день опять будет жарким, и горожане снова, как и вчера, страдая от невыносимого зноя, будут пить пиво и отмокать в Днепре.

— Не могу уже дождаться, — заявила Ира, — когда мы наконец приедем в Норвегию и увидим снег. Я так соскучилась по зиме!

— Какой снег?! — засмеялся Игорь. — В Норвегии как раз сейчас созрела клубника! Говорят, она там обалденно вкусная! Влияние Гольфстрима!

— Да? — удивилась Ира.

— А ты никогда не задумывалась, почему именно Карлу Линнею, проживавшему в Скандинавии, пришла в голову мысль о происхождении видов на Земле? Заметь, не в Африке или Америке с обилием там растительной и животной жизни, а на севере?

— Ну и почему же? — поинтересовалась Ира.

— Опять же влияние Гольфстрима! Лето там настолько короткое и стремительное, вегетация одного растения сменяется другим так быстро, что не обратить внимание на это просто невозможно!

— Ты такой у меня умный! — сладко пропела Ира.

— А то! — не церемонясь, подтвердил супруг ее слова.

Игорь с Ириной на Toyota Land Cruiser ехали впереди, а Олег с Ольгой на Hyundai Tucson следом за ними. Переговариваться между собой решили при помощи портативных раций.

— Первый, первый, как слышишь? — вышел в эфир Олег.

— Второй, второй, слышу хорошо! — отвечал Игорь.

— Первый, первый, на «Яндекс-Пробки» весь Броварской проспект чуть ли не до самих Броваров «желтый»! Что будем делать?

— Прорываться!

— А смысл? Потеряем только время! Нам до Пскова 950 километров еще пилить!

— И что ты предлагаешь?

— Поехали через Борисполь!

— Ты в своем уме?! Такой крюк делать!

— А мы не просто туда проедем, а со смыслом! Поедем по историческим местам! У нас же путешествие историческое! А там как раз Бориса на реке Альте убили!

— Не знаю, с какой целью ты едешь в Норвегию, — прозвучал в рации недовольный голос Игоря, — а я еду туда ловить рыбу, ходить по горам и пить пиво! Ну разве что еще клубники поесть!

— Неправда, — возмутилась Ира, — если бы не норвежец со своим свитком, вряд ли мы бы сейчас туда ехали! Так что Олег прав!

— Хорошо! — смягчился Игорь. — А, ты знаешь, где это место находится?

— Где точно, не знаю. Альту в Борисполе спрятали в коллектор, но где-то дальше она течет свободно и впадает в Трубеж. Но какая разница! Важен же сам факт! Мы начнем свое путешествие с места гибели Бориса!

— По мне — отозвался Игорь, — это полная дурь, но если вы так хотите, поехали.

— А я считаю, — вмешалась в разговор Ира, — что наше путешествие уже началось! И началось оно не с Борисполя, а со стольного града Киева. Я и название ему придумала: «Из греков — в варяги!»

На дорожных знаках замелькали знакомые до боли названия: «Любеч», затем «Чернигов».

Олег не выдержал:

— Оля, обрати внимание! Видишь, налево от нас дорога к Любе-чу пошла! Помнишь? Именно туда, чтобы со Святополком за киевский стол сразиться, Ярослав из Новгорода на ладьях приплывал? А позже Ирина там останавливалась, когда к Мстиславу в Чернигов на переговоры ехала!

— Ты это так говоришь, — не выдержала Ольга, — будто это только вчера произошло!

— Но ведь это было?!

— Было! Но тысячу лет назад!

— Да какая разница, сколько времени с тех пор прошло! — разгорячился Олег. — Просто наш мозг так устроен, что кроме собственного времени, он воспринять ничего не может! А исторические пласты лежат рядом, без разрыва — один у другого! Как годовые кольца на распиле дерева! Ты ведь в состоянии увидеть их разом! И они материальны! Так и прошлое! Оно никуда не исчезло! Причем совсем рядом с нами, как те мраморные колонны, которые привез и установил Мстислав в Спасо-Преображенском соборе в Чернигове. И они там стоят до сих пор! Или Черная могила, где захоронен воевода Претич! Прошлое не исчезает, оно растворено в настоящем, просто его надо научиться видеть!

— Вы в следующий раз, когда отношения выяснять будете, рацию не забудьте выключить, а то мы с Иркой все слышали!

— А мы не выясняли отношения! У нас просто околонаучный спор возник! А вы что думаете по этому поводу?

— По мне, только без обид, — отозвался Игорь, — все это сильно смахивает на словоблудие. Хотя, если задуматься, — что-то в этом есть. Правда, я не понимаю, что именно. Конечно, жить сугубо настоящим, не зная прошлого, нельзя, это все равно что смотреть на мир сквозь замочную скважину! Но и ухватить прошлое невозможно! Безусловно, оно есть! Присутствует во всем, но оно такое эфемерное и неуловимое и вовсе не похоже на годовые кольца! Однако мысль твоя интересная! рассказывай дальше!

— Вот смотрите! — оживился Олег. — Сегодня мы будем проезжать Витебск и поворот на Полоцк. Можно отморозиться и проехать мимо. А можно, заглянув в глубь веков, увидеть большее!

Вспомнить, что в Полоцке жила рогнеда. Что к ней из Киева приезжал свататься юный Владимир, и она ему отказала, назвав рабиничем. А он, осерчав, на глазах родителей ее изнасиловал. Ведь это все было! Где-то стоял княжеский дворец ее отца рогвалда. И не важно, что от него не осталось камня на камне, сохранилось нечто большее — аура того времени. А Псков, где мы будем останавливаться на ночь?! Это же родина княгини Ольги! Именно отсюда еще совсем юной Игорь взял ее себе в жены! Можно, конечно, ничего этого не знать, но мир без этого будет казаться гораздо беднее!

У пункта пропуска через украинско-белорусскую границу их ожидал сюрприз. Если свою часть границы они преодолели легко и быстро, то миновав нейтральную полосу, неожиданно уткнулись в длинную вереницу машин.

— Пойду посмотрю, что там делается! — сказал Игорь.

Спустя некоторое время он вернулся:

— Они все в «красный коридор» стоят, — указал на очередь. — Нам в «зеленый»! Поехали!

Как только они подъехали к пустовавшему «зеленому коридору», из крошечного строения, напоминавшего собачью будку, выскочила невысокая женщина. Она была в мешковато сидевшей на ней камуфляжной форме и невероятно большой фуражке. Мелко перебирая короткими ногами и заваливаясь набок, она подбежала к машине Игоря

— Станьте в очередь! — приказала она.

— Но ведь здесь никого нет! — Игорь оглянулся по сторонам и указал на надпись «Зеленый коридор» .

— Это ваш автомобиль?

— Мой!

— Вы на нем собираетесь пересекать государственную границу Беларуси?

— Да!

— Значит, он подлежит декларированию!

— Но ведь это моя собственность! — не унимался Игорь. — Я не собираюсь его продавать! Что у вас здесь за законы?!

— Вы что, не поняли?! Станьте немедленно в очередь! — указала женщина на вереницу машин. Или вы передумали ехать? — с подозрением посмотрела она на Игоря. — Я еще посмотрю, что вы там везете, — бесцеремонно заглянула она в салон автомобиля. — Не сомневайтесь, проверю с пристрастием!

Они были вынуждены вернуться в конец очереди.

— Я же вам говорила, что это авантюра! — возмутилась Ольга. — Как я могла согласиться?! — недоумевала она. — Сейчас заберут у тебя антиквариат, да еще в белорусскую тюрьму посадят!

— Ольга! Успокойся! — попытался успокоить ее Олег. — Не будет она ничего проверять! Это у таможенников шутки такие!

— Какие шутки?! Повяжут сейчас тебя! Останусь одна с ребенком!

Олег был белым как мел.

«И действительно, — думал он, — что делать? Вносить эти предметы в декларацию или нет? А вдруг конфискуют?! Монета ведь действительно редкая, наверняка она внесена во все каталоги!»

— Чего грустим? — подойдя к их машине, весело спросил Игорь.

Ольга взорвалась:

— А ты не знаешь?! Затеяли дурацкие игры! А крайним будет он! — указала она на Олега.

— Да! — взглянул на приятеля Игорь. — На месте этой таможенницы я бы всю вашу машину обшмонал! У него же на лице написано — злостный контрабандист! Дай сюда монетку! — потянулся он к серой веревочке, висевшей на шее Олега. — И свиток дай! В Норвегии все верну!

Таможню прошли « на ура». Всю дорогу Ольга молчала, молчал и Олег.

Лишь у самого Пскова, уже в глубоких сумерках, когда над ними неожиданно пролетела огромная стая черных ворон, Ольга удивленно произнесла:

— А я все думала, почему наша гостиница в Пскове называется «Каркушкин Дом».

На территорию Эстонии въехали ранним утром. Над полями клубился туман, а облака, будто корабли, пришедшие с Балтики, низко проплывали над землей и розовели в лучах восходящего солнца.

И наконец — Таллинн. Узкие улочки, дух средневековья, площадь перед ратушей, невероятно вкусное медовое пиво в глиняных кружках и, конечно же, — Олевисте, или церковь святого Олафа. Она была первой на их пути. Позже, находясь в Скандинавии, это имя они будут слышать все чаще, а здесь, в Таллинне, они не только посетили этот собор, внимательно рассматривая каждый архитектурный элемент, но и поднялись на шпиль. Взметнувшись к небу иглой, он виден был за многие километры. Он служил ориентиром морякам, и будто сам Олаф конунг вел их корабли надежным курсом.

Огромный паром «Tallink Silja Line», следующий в Стокгольм, один за другим наполнял свою утробу стоявшими перед ним автомобилями.

Олег не переставал удивляться:

— Да сколько он в себя вмещает?

Игорь, которому, видимо, надоело стоять в очереди, неожиданно предложил:

— А давайте переедем вон в тот ряд, — указал он на дорожную разметку под номером «13». Этот ряд оставался пустым, ни один автомобиль не рискнул ехать по нему. После трагедии с паромом Estonia, когда тот затонул в Балтийском море, многие пассажиры стали суеверными.

— И не вздумай! — предупредила Ольга супруга.

— Ну, как хотите, — свернув на соседний ряд, прокричал им вдогонку Игорь.

Паром имел не только гигантский трюм, в котором легко разместились автомобили, но и огромные концертные залы, рестораны, бары и магазины. Всю дорогу они пили пиво, и, конечно же, из всех представленных здесь марок выбрали медовое под названием «Викинг».

— А вы знаете, — спросила Ира, — как на норвежском будет «мед»?

— И как? — спросили они.

— Так и будет — «mjod».

— Ты серьезно?

— Конечно! А знаете, как будет брага?

— Наверное, «брага»!

— Правильно: «bragg»!

— А пиво — будет «пиво»! — рассмеялся Игорь.

— Нет! Пиво будет — «ol».

— Ты хочешь сказать, что культуру пития пива на русь принесли викинги?

— Конечно! В те времена даже пир в Скандинавии назывался «ol», то есть «пиво»! И «штрафная» от них пошла! Называлась она «рог опоздавшего».

— «Налей, налей бокалы полней!» — затянул Игорь.

— Надо не так! — оборвала его Ира и, подняв бокал, произнесла: — «руны пива познай, чтоб обман тебе не был страшен! Нанеси их на рог, на руке начертай руну Науд. рог освяти, опасайся коварства; тогда знаю твердо, что зельем волшебным тебя не напоят!»

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Ольга.

— К поездке готовилась, — ответила Ира.

Замелькали города: Стокгольм, вслед за ним родной город Инги-герд и древняя столица Швеции — Упсала и наконец — Норвегия.

Они не могли сдержать своего восторга, и то и дело по рации вместо слов звучали лишь одни восклицания.

Суровые, покрытые нетающими ледниками горы, зеркальная гладь фьордов, в которой разобрать, где небо, а где вода, не представлялось возможным, а также пестрое разноцветье бескрайних лугов, вызывали у них одновременно восторг и трепет. Природа здесь была настолько девственной и нетронутой, что временами казалось, будто они на самом деле перенеслись в эпоху викингов, и вот сейчас из-за того самого утеса покажется ладья с бело-красным полосатым парусом и раскрытой пастью дракона на носу.

Но было и другое, с чем они неожиданно здесь столкнулись.

Попав в Норвегию, они будто очутились в Киевской руси — рубленные деревянные дома, старинные церкви, больше похожие на терема; кухонная утварь — тарелки, туески, ковши для пива в виде ладей, расписанные так же, как петриковские, но сдержанней — по-северному. В каждом сувенирном киоске им попадались до боли знакомые с детства герои — три богатыря, баба-яга с метлой — она же тролль. И что самое интересное, на краю селений они увидели настоящие домики на куриных ножках. Эти сказочные творения были здесь обыденными вещами — обычными хозяйственными постройками.

Олег ломал голову.

— «Как это так? — думал он. — Элемент декора — плетенка из растений, диковинных птиц и животных, который всегда использовался при оформлении зданий, чтобы подчеркнуть их принадлежность к периоду Киевской руси, — на самом деле оказался вовсе не нашим, а кельтско-скандинавским!»

— Ольга! Ты помнишь дом на площади Льва Толстого, построенный в виде старорусского терема для купцов Снежко и Хлебникова — владельцев киевских кирпичных заводов? Там такой же орнамент! — показал он на такую же плетенку на ставкирке — норвежской деревянной каркасной церкви.

— Ну и что? — пожала плечами Ольга.

— Как что?! — удивился в свою очередь Олег. — Орнамент — это не просто код времени, глядя на который, переносишься в ту или иную эпоху, это прежде всего символ принадлежности к определенной этнической группе.

— А что тут непонятного? — произнесла Ольга. — Сколько времени норманны правили на руси! Ничего нет удивительного в том, что они и принесли с собой эту культуру! Вот только непонятно, для чего мы стыдливо замалчиваем это!

«Влияние Скандинавии, затем Византии, а где же наше — исконное?! — думал Олег. — Может, Триполье?!»

Ни одна страна, где прежде довелось бывать, не была так близка им по духу и культуре, как Норвегия. И это за тысячи километров от Киева!

Рыбалкой друзья остались довольны. Ольга рыбачить не пожелала, и они втроем, на настоящей рыбацкой шхуне вышли в открытое море.

Штормило. Лодку, будто щепку, бросало из стороны в сторону.

У Иры кружилась голова, ее сильно тошнило. Зато Олег и Игорь, не обращая внимания на волны, то и дело захлестывавшие палубу, одну за другой из морских глубин вытаскивали огромных рыбин.

Наконец Ира, найдя в себе силы, поинтересовалась:

— Что это за рыба?

— Треска!

— А почему одна зеленая, а другая красная?

— Та, что красная, — пояснил Игорь, — креветок жрет, поэтому и цвет поменяла!

— Да? — удивилась она. — Я тоже ем креветок, но цвет при этом не меняю.

Утром 29 июля путешественники приближались к древней столице Норвегии Тронхейму. В этот день неожиданно для них весь город и вся страна запестрели государственными флагами.

— Что сегодня за день? — спросили они у прохожего.

— День Святого Олафа. В этот день он погиб.

Поздним вечером, а вернее ночью, Олег с Ольгой подошли к Ни-даросскому собору. Именно сюда, на место, где некогда стояла церковь Святого Клеменса, были доставлены мощи Святого Олафа.

На севере ночи светлые, и зеленоватый фосфорический, будто призрак, перед ними внезапно возник силуэт собора.

На подсвеченном фасаде, с крестом и секирою в руках стоял креститель Норвегии Олаф Харальдсон, рядом с ним находилась его спутница — Небесная покровительница — Святая Любовь.

Олег мысленно провел линию, уходящую к Киеву, к собору Святой Софии, где на одной из крестообразных колонн была изображена Ирина.

Ольга будто угадала его мысли:

— Здесь должна была стоять Ингигерд, — задумчиво произнесла она.

— А это она и есть, — указал Олег на Святую Любовь.

Они уже проехали «Дорогой троллей», поднялись в горы и постояли на скале Прекестулен, или Кафедре Священника, проехали самым длинным — в двадцать пять километров длиной — тоннелем в Норвегии.

На каноэ проплыли по невероятно красивому и величественному Гейрангер-фьорду, где с крутых скал срывались водопады Семь Сестер, Жених и Фата Невесты.

«Человек повсюду пытается разглядеть себя.— Подумал Олег. — Эдакий муравей, страдающий манией величия!»

Хотя действительно — кипящая и бурлящая вода, будто плетя тончайшее кружево из струй, широким шлейфом спускалась с гор и напоминала легкую шелковую прозрачную фату, потоком ниспадающую к ногам невесты.

Путешествие их подходило к концу, в Осло друзей ожидал Олаф, которому они должны были вернуть его семейные реликвии и поведать о том, что узнали за это время. По плану оставалось лишь посетить Кей-раг — камень, зависший между скал, и висевший над фьордом на высоте 1000 метров.

— А может, не поедем? — осторожно предложила Ира. — Лишних два дня проведем в Осло, потусуемся в городе. разве вам не надоело по горам гонять? Одичали уже совсем!

— Ирка! Ты что?! — возмутился Игорь. — Это самое интересное место!

Не побывать там, значит не побывать в Норвегии!

— Знаю, читала! — спокойно ответила Ира. — Это самый опасный в мире камень! Достаточно одного порыва ветра, и можно оказаться в пропасти! Ты этого хочешь?

— Глупая! Тысячи туристов со всего мира поднимаются на него! И ни разу за всю историю никто с него не сорвался!

Они свернули к Люсе-фьорду, где на горном плато и находился этот самый камень. Уже в начале пути погода внезапно испортилась. рваные куски мохнатого тумана вначале изредка, а затем все чаще стали подстерегать их на крутых виражах, а когда они поднялись на вершину, с которой и начинался пеший подъем на Кьераг, — плотная, холодная и непроглядная взвесь окутала горы.

Обычно заполненная машинами, стоянка оказалась пустой. Никто в такую погоду не осмеливался отправляться в путь.

Ольга с Ириной тут же запротестовали:

— Давайте возвращаться!

Олег молчал, зато Игорь был категоричен:

— Столько пропахать — и назад?! Подождем, пока туман рассеется!

— Можно прождать и до утра! — возразила Ира. — Ты посмотри, что делается!

Плотность тумана нарастала, временами они даже не видели друг друга.

— Здесь нельзя оставаться! — поддержала подругу Ольга. — Посмотрите на карте, может, рядом какой-нибудь поселок есть? Там и переждем непогоду. Возвращаться назад тоже опасно, мы и так сюда с трудом поднялись!

Наконец Игорь сдался:

— Здесь где-то должен находиться туристический комплекс «Oygardsstolen», или «Орлиное Гнездо».

Так называемое «Орлиное Гнездо» оказалось небольшим кафе со смотровой площадкой. Они чуть было не въехали в него, так как из-за сильного тумана сразу его не увидели.

На тускло подсвеченной витрине лежало несколько, по 10 евро за штуку, скрюченных от времени сэндвичей. рядом, на стуле, дремал одинокий работник этого же заведения.

Заметив их, он встрепенулся и удивленно, видимо, никак не ожидая в такую погоду увидеть здесь посетителей, что-то быстро залепетал по-норвежски.

Наконец, после довольно длительных с ним переговоров Ира сообщила:

— Здесь на ночь оставаться нельзя. Зато ниже, в ущелье Lysebotn, можно снять кемпинг.

Дорога в Lysebotn оказалась гораздо сложнее, чем они ожидали. Видимость была нулевой, и Олег, опасаясь столкнуться с машиной Игоря, стал заметно от него отставать. К тому же спускаться пришлось по серпантину настолько узкому, что местами на крутых поворотах его автомобиль, едва вписываясь в вираж, чудом не задевал выступающие скалы.

Эта дорога была проложена, видимо, давно и не рассчитана на автомобильный транспорт.

— «Хоть бы не встречная! — думал Олег. — Хотя кому придет в голову садиться за руль в такую погоду?»

Уже в самом низу, у фьорда, туман немного рассеялся, стали видны очертания деревянных выстроившихся вряд небольших домиков.

Им чудом удалось снять два оставшихся свободных, рассчитанных каждый на одну семью, кемпинга.

Всю ночь не переставая лил дождь. Шумевшие повсюду водопады, переполнившись дождевой водой, с гулом срывались вниз и не давали уснуть.

Набросив ветровку, Олег вышел из кемпинга. Крошечный городок, приютивший туристов чуть ли не со всего света, спал.

Ни одного огонька вокруг.

Неожиданно возникшая заминка выбила его из ритма и заставила вернуться к тем самым мыслям, которые тревожили и не покидали его уже несколько месяцев — с той самой минуты, когда он впервые увидел Олафа Йохансона.

— «Что я ему скажу? — думал он. — Кто такие Ирина и Николай? Да и ключевое слово, начинающееся на букву «С», до сих пор неизвестно!

А с другой стороны, чего париться? Я что ему, следователь? И так много чего за это время узнал!»

Он посмотрел на горы, но, кроме туманной пелены, плотно окутавшей их, ничего не увидел. Шумел дождь, а туман и не собирался рассеиваться.

— «Может, это тоже влияние Гольфстрима?» — уже засыпая, подумал Олег.

К утру дождь так и не прошел, и горы по-прежнему были скрыты туманом.

Игорь злился, напряжение нарастало, и, наспех позавтракав, они разошлись по своим кемпингам.

Ольга, воспользовавшись неожиданно возникшей заминкой, затеяла стирку, а Олег, страдая от безделья, стал один за другим перелистывать телевизионные каналы.

— Почему нет наших каналов? — возмутился он, — В Норвегии ведь полно украинских туристов! российских два, а наших — ни одного!

И тут он осекся. На одном из российских телевизионных каналов шла передача о происхождении рюриков. Эта тема, видимо, сильно волновала российских граждан, и дискуссия была жаркой.

Докладчик — мужчина средних лет, явно нервничая и теребя при этом свою жидкую козлиную бородку, громко вещал:

— Исследования гаплогрупп по Y— хромосоме ДНК потомков Ярослава Мудрого показали: род Мономаховичей , который берет свое начало от его сына Всеволода, является носителем так называемого скандинавского типа Y —ДНК. А именно N1c1.

Все потомки по мужской линии этого рода — князья Гагарины, Шаховские, Лобановы-ростовские, а также ржевские, являются носителями скандинавской N1c1.

Представители другого рода — Ольговичей — князья Волконские и Оболенские, которые также являются потомками Ярослава Мудрого, но уже по линии другого его сына — Святослава, оказались носителями иной гаплогруппы — R1a1, больше характерной для представителей славянских народов.

Отсюда вывод: в ХІ веке генетически род рюриковичей разделился на две ветви — «скандинавскую» и «славянскую». Я не историк, мне трудно судить, но, возможно, именно в этом кроется причина вражды, заставлявшая на протяжении многих веков эти два рода воевать между собой.

И главное! Генетическая генеалогия как наука доказала, что тайн для нее не существует!

Благодаря этому исследованию была вскрыта супружеская измена, возраст которой — тысяча лет!

И тайное, как говорится, становится явным!

Ингигерд — шведская принцесса и жена Ярослава Мудрого — наверняка изменила своему супругу с каким-нибудь нашим добрым молодцем — славянином по своему происхождению!

Зал одобрительно загудел.

А Олег ничего уже не слышал, он метнулся к свитку, и развернул его.

Волнуясь, он стал читать.

И тут его осенило: слово, пропавшее в дыре от копья и начинавшееся на букву «С», — это есть не что иное, как слово «Сын».

СЫНУ НИКОЛЕ

— дочитал он до конца. Именно — «сын»!

— «Но ведь Святослав — сын Ярослава Мудрого — в крещении также носил имя Николай!» — вспомнил он.

И тут его осенило: «А что, если эта загадочная Ирина и есть Ин-гигерд?! Тогда Иван — это тот самый «добрый молодец», с которым она изменила Ярославу и о котором только что говорил этот дядька с козлиной бородой!»

— Оля! Оля! Иди скорее сюда!

— Ты чего кричишь? — выходя из ванной и держа в руках его постиранные носки, спросила Ольга.

— Ольга, ты даже себе не представляешь! — ликовал Олег. — Сейчас говорили о тестах ДНК у потомков рюриков! Ну, о тех самых гапло-группах по Y — ДНК, о которых ты рассказывала! Так вот, выяснилось, что Ингигерд изменила Ярославу с каким-то славянином.

И весь род Ольговичей, начало которому положил ее сын Святослав, родившийся от этой измены, стал носителем гена R1a1. Причем они его назвали славянским геном!

В нашем свитке фигурируют некий Иван, Ирина и сын их Никола.

Но Святослав в крещении — он ведь стал Николой! Я об этом совсем забыл!

А что, если эта таинственная Ирина, — указал Олег на свиток, в то место, где глаголицей было выведено ее имя, — и есть Ингигерд?!

А Иван — тот самый добрый молодец — наш земляк, с которым она изменила Ярославу?! Представляешь! Выходит, что Олаф — их потомок! У него ведь тоже гаплогруппа R1a1 — славянская!

А если это так, то вскрылась тайна измены, которой уже тысяча лет!

— И чему здесь радоваться? — развешивая белье, рассеянно спросила Ольга.

— Как чему?! — оторопел Олег. — Ты же сама билась над этой загадкой! Об Y — ДНК нам рассказывала! А тут на тебе — ответ сам собой пришел! И тайное стало явным!

Видишь! Правду невозможно скрыть! Она рано или поздно заявит о себе! Это же так интересно!

— А что здесь интересного? Смотреть, как ты ногой открываешь дверь в чужую спальню?!

— Ольга! Ну что ты такое говоришь?! Этой измене уже тысяча лет!

— Погоди, погоди! — возмутилась Ольга. — Ты сам себе сейчас противоречишь! Кто совсем недавно утверждал, что прошлое никуда не исчезает? О каких-то дурацких годовых кольцах распространялся?

— Оля! — пытаясь смягчить разговор, спокойным голосом произнес Олег. — Я вовсе не пытаюсь, как ты утверждаешь, вмешиваться в чужую интимную жизнь, я говорю о том, что правду скрыть невозможно, какая бы она ни была!

— Ах! Да ты же у нас правдолюб! — взорвалась Ольга. — Тогда выкладывай! Ты мне изменял?!

— Ольга! Ты что?!! — оторопел Олег. — Что ты такое говоришь?

— А что я такого сказала? Я просто хочу знать правду — изменял ты мне или нет! Правда ведь все равно — рано или поздно вскроется!

Ты же сам об этом говоришь! Тогда чего тянуть?! Давай сегодня все и выясним! Зачем ждать тысячу лет?

— Ольга! Ну что на тебя нашло? Я тебя как-то обидел? Если да, прости!

— А чего ты так испугался? — удивилась Ольга. — Боишься об этом сказать вслух?

— Да мне нечего тебе сказать!

— Неправда! Я вижу по твоим глазам, что ты врешь!

— Да не вру я!

— Вижу, что врешь, и при этом еще и боишься! — налегала Ольга. — Будь последовательным до конца! А если ты трусишь, то я облегчу тебе задачу! Клянусь, что если ты будешь честен передо мной и расскажешь всю правду, я не буду устраивать никаких истерик, разборок и выяснений отношений! Я сразу все забуду и прощу! Сам факт признания будет служить для меня доказательством твоей честности и порядочности!

Олег не проронил ни слова.

— И чего молчишь? — сияя ангельски-невинной улыбкой, налегала Ольга. — Смелей! Сегодня ведь день признаний! День правды! Тайна тысячелетия вскрылась!

— Ну-у, — нерешительно протянул Олег, — если ты действительно меня прощаешь, то это было всего один раз.

— И с кем? — весело спросила Ольга.

— Оля, ну это уже лишнее!

— Почему? Правду — так правду! Я ее знаю?

— Нет!

— Ну, и кто же она? Не тяни! Мы ведь договорились, я все прощу!

— Это моя одноклассница.

— И как ее зовут?

— А это обязательно?

— Конечно!

— Лена.

Олег вспомнил, как все это было. Год назад совершенно случайно он встретил ее на Владимирской, недалеко от Оперного театра. У него была назначена встреча с заказчиком, и он, скучая, ожидал его в кафе.

А тут она. Они не виделись с выпускного вечера. Прошло столько лет, но, как оказалось, ни он, ни она не могли забыть ту ночь, когда, гуляя по городу и встречая рассвет, как безумные они целовались.

В последние годы для него эти воспоминания, особенно после ссор с Ольгой, становились неким коконом, спрятавшись в который, он находил покой и душевное успокоение. Как оказалось, и она, особенно после развода с мужем, часто думала о нем и даже пыталась разыскать его в «Одноклассниках».

Когда все случилось, стараясь не смотреть друг другу в глаза, они расстались. Ощущение было таким, будто непонятно зачем они раздавили бабочку. Из их жизней мигом исчезло то, что многие годы согревало и не позволяло их душам окончательно очерстветь.

— Я ее когда-нибудь видела?

— Один раз, в моей машине. Я подвозил ее домой.

— Это такая рыжая пигалица? Но ты ведь тогда сказал, что это твоя клиентка, и она заказывает коттедж?!

— Прости! Я тебя тогда обманул.

— Сволочь! Сволочь! Подлец! Да как ты посмел мне врать?!! — закричала Ольга.

Олег ошалел:

— Ты же сказала, что простишь? — пробормотал он. — Простишь, если я скажу правду!

— Идиот! Предатель! — кричала Ольга, — Да как такое можно простить?!! Ты когда-нибудь видел женщину, способную на это?

Олег окончательно был сбит с толку:

— «Зачем?!! Зачем я признался ей в этом? И черт меня дернул за язык!» — проклинал он себя.

— Все! — захлебываясь слезами, продолжала кричать Ольга. — развод! И немедленно!

— Немедленно, — еле слышно, заикаясь, пробормотал Олег, — не получится — мы в горах. К тому же в Норвегии.

Он посмотрел на Ольгу, на ее заплаканное лицо, и у него сжалось сердце:

«Какой же я подлец! — подумал он. — Заставил ее страдать!»

Губы Ольги мелко дрожали, в глазах стояли слезы, а пальцы нервно теребили его постиранный носок, извлекая из него нитку за ниткой.

Как он любил эти губы, жаждал их! Чувственные, слегка влажные. Она никогда не пользовалась помадой, впрочем, как и другой косметикой. И эта ее натуральность и открытость подкупали.

Она будто заявляла: моя красота природная и естественная, как и я сама — без лжи и притворства!

Она проверяла тогда ему зрение, смотрела в его глаза, изучала их, а он, в свою очередь, тонул в ее — карих, темных и бездонных.

«Нет, я не должен потерять ее! — думал Олег. — Я люблю ее по-прежнему! Просто что-то случилось за эти годы. Может, мы привыкли к друг другу настолько, что перестали замечать? Как вещи, долго стоящие на одном месте, исчезают из поля зрения!»

— Оля! Олечка! Прости меня! Ну, хочешь, я стану перед тобой на колени и буду молить не покидать меня?!! Я сделаю для тебя все, что ты только захочешь! Если бы ты знала, как я люблю тебя! А то, что было, — это такая ерунда! Она не стоит твоих слез!

Ольга молчала.

От его слов ее глаза стали вновь наполняться влагой. Наконец несколько крупных, величиной с горошину слез выкатились и побежали по ее щекам.

У Олега сдавило горло. Он сам чуть было не заплакал и, припав к ее пахнущим мылом рукам, стал целовать их и бессвязно при этом повторять:

— Прости меня, Оля, прости!

Наконец она перестала рыдать и внимательно, сквозь слезы, посмотрела на него:

— Ты меня действительно любишь?

— Конечно! — обрадовался он.

— И ты все сделаешь для меня?

— Ну конечно, Олечка! Только скажи!

— Тогда ты тоже меня прости!

— Что?! — не понял Олег.

— Прости мою измену!

— Оля! Ну зачем ты так? Зачем ты на себя наговариваешь? Я понимаю, что сделал тебе больно, но зачем тебе придумывать то, чего не было?

— Почему не было? Было! И не один раз!

— Ты это серьезно?

— Конечно!

Олега охватили сомнения. «А что, если она говорит правду? Да нет! — успокоил он себя. — Ольга такая правильная и надежная! Она все это придумала, чтобы мне сделать больно! Пусть говорит!» — решил он.

— Ну и кто это? — уже вслух бодрым голосом произнес Олег.

— Игорь!

— Какой Игорь? — не понял Олег.

— Твой приятель и наш семейный друг, который сейчас находится в соседнем домике.

Олег чуть не поперхнулся:

— Да как ты могла?!! — взревел он. — И почему именно он?! А не какой-нибудь незнакомец?

— А какая разница! — спокойно ответила Ольга. — Игорь или кто-нибудь другой?

Олег вскочил с места и стал метаться по комнате:

— Я от тебя такого не ожидал! — хрипел он. — Всегда считал порядочной женщиной!

— А я тебя считала порядочным мужчиной!

— Но я же у тебя прощения просил! Стоял, как дурак, перед тобой на коленях! Унижался! А ты, оказывается, глумилась надо мной!

— Олег, я тебя простила, теперь и ты меня прости!

— Ни за что! — взревел Олег и кинулся собирать вещи.

Не разбирая, свалив в рюкзак все, что попало под руку, он стал натягивать мокрые, только что постиранные носки.

Вид его был жалок — задравшаяся штанина, перекошенное лицо и полные отчаяния глаза.

Ольга вспомнила, как все произошло. Несколько лет назад они с Олегом поехали в Австрию, чтобы там, на горнолыжном курорте, вдвоем отпраздновать пятилетие своей свадьбы.

Лыжные трассы, проложенные в горах, протянулись на многие десятки километров. А некоторые из них, обогнув хребет, уходили еще дальше — в соседнее государство — в Швейцарию. Именно туда морозным солнечным утром и отправились они с Олегом.

Городок Sumnaum славился своими магазинами Duty Free.

Олег надолго застрял у витрины со швейцарскими ножами, а Ольга, изнывая от скуки, стала рассматривать представленные здесь часы.

Она не сразу заметила молодого человека, стоявшего за ее спиной.

— Вам они нравятся? — спросил он, и тут же, не церемонясь, взяв за руку, стал прикладывать к ней часы «Elite».

Она вздрогнула и отдернула руку. рядом стоял высокий стройный мужчина с брутальной внешностью, умышленно подчеркнутой двухдневной щетиной.

Ольга вспомнила, что несколько раз его уже видела. Он, видимо, остановился в том же отеле, что и они, и за столиком — завтраком или ужином, рядом с ним обычно сидела девица с сильно подведенными глазами.

Она и сейчас была здесь. Ольга краем глаза увидела ее в отделе косметики, где та самозабвенно что-то себе выбирала.

— Игорь, — представился он. — Мы живем с вами в одном отеле. Сегодня в час ночи я буду ждать вас у бара, — произнес он и тут же исчез.

Ольгу затрясло:

— «Да как он посмел со мной так обращаться?! — возмутилась она. — Я что, проститутка?!! Плейбой несчастный! Считает, что ему все позволено! Не на ту нарвался! Ну, я ему покажу!» — думала она.

Как ей хотелось увидеть его и все ему высказать!

Олегу она ничего тогда не сказала. — « Сама разберусь!» — подумала она.

На ужин он так и не явился. Ольга ждала его до последнего.

Олег стал нервничать:

— Пошли уже, сколько можно?

— Я десерт еще не брала, — уклончиво отвечала Ольга.

Олег, посапывая, мирно спал, а она то и дело против своей воли снова и снова всматривалась в циферблат: 12:30, 12:35, 12:40.

И наконец, когда стрелки часов остановились на 12:45, Ольга быстро оделась и вышла в холл.

Ее бил озноб, умом она понимала, что делает что-то не то, но ноги сами вели ее туда, где находился бар.

Отель крепко спал, в коридорах горел приглушенный свет, а из номеров доносилось едва слышное похрапывание.

Бар был закрыт, выстроившиеся рядами бутылки на его стойке тускло мерцали.

— «Что я здесь делаю?!» — ужаснулась она и уже было бросилась назад — к своему номеру, как из темноты, будто призрак, возник тот самый молодой человек.

Слова вдруг застряли у нее в горле, и не раз проговоренные за день фразы, ее возмущение, так и не вырвавшись наружу, лопнуло сейчас, как мыльный пузырь. Она как будто впала в ступор — молчала и в упор смотрела на незнакомца.

Он притянул ее к себе, задрал платье и грубо, переломив пополам, вошел в нее.

Безропотно, будто истекающая течкой сука, она отдалась ему.

Она падала, и в этом падении вдруг ощутила свободу. Свободу от обязательств, от тех жестких рамок и ограничений, в которые сама себя загнала и в которых пребывала всю свою жизнь. И все же это было не падение, а, скорее, полет! Полет туда, где прежде ей не доводилось бывать.

«Хотя нет! — вспомнила она. — Однажды такое уже случилось».

Давно — когда она, поддавшись на уговоры большинства одноклассников, прогуляла как-то урок. Тогда она увидела то, что прежде не замечала — скучный и угрюмый школьный двор вдруг зацвел.

Пахло акацией, сиренью и жасмином.

А она все ломала голову и думала: почему для того, чтобы все это прочувствовать, ей непременно пришлось пропустить урок?

Тогда ей было невдомек, что помимо цветущих садов, она вдруг ощутила запах свободы.

Она страшилась этой связи, ненавидела себя и Игоря за это. Но как только он появлялся, как наркоман, трясущийся в ломке, шла туда, куда он ей говорил, и делала все, что он приказывал.

Причина была в ее усталости — быть сильной и ответственной за все, а здесь хоть и ненадолго, падая на самое дно и забываясь там, она ощущала себя слабой, ведомой и беззащитной женщиной.

Олег бросился к выходу, Ольга встала на его пути:

— Ты никуда не пойдешь!

Они смотрели друг другу в глаза. Она любила его, любила таким, каким он был, мягкотелым, немного наивным, но при этом до боли родным человеком.

Они, наверное, одновременно почувствовали ту самую точку невозврата, за которой уже ничего не склеишь и не соберешь, и, будто страшась ее холодящей бездны, отступая от края, как безумные, впившись друг в друга губами, стали срывать одежды.

Уже пребывая в сладкой и упоительной дреме, куда, прижавшись, погрузились, они услышали страшный грохот.

Кто-то, буквально срывая дверь с петель, громко в нее стучал.

Это была Ира, она рыдала:

— Игорь пропал! — выпалила с порога она.

— Как пропал?! — в один голос воскликнули Олег с Ольгой.

— А так! — протянула она клочок бумаги.

«Я пошел на Кьераг» — узнали они размашистый почерк Игоря.

— Он, что, с ума сошел?! — возмутилась Ольга. — А ты куда смотрела?!

— Я уснула, — стала почему-то оправдываться Ира. — Просыпаюсь, а его нет! Только записка! — зарыдала она еще громче.

— А машина? — спохватился Олег. — Ты смотрела? Она на месте? Может, он никуда и не поехал? решил нас разыграть?!

— Ее нет.

Олег с Ольгой переглянулись.

— Я за ним, — бросился к выходу Олег, — а вы спасательные службы постарайтесь на ноги поднять!

Дождь и не думал прекращаться, лил как из ведра. Туман же, напротив, потеряв белизну, грязными неопрятными клоками висел над ущельем и временами на миг оголял острые и неприступные скалы.

На стоянке у начала подъема одиноко стоял знакомый автомобиль с киевскими номерами. Игоря поблизости не было.

На информационном табло, установленном в начале тропы, был схематически прорисован маршрут: три подъема, два спуска; общий набор высоты — 500 метров; протяженность — 4 км; время в пути — около 3-х часов. Здесь же категорически не советовалось осуществлять восхождение в дождливую и ветреную погоду, а также в условиях плохой видимости.

Олег, не раздумывая, двинулся в путь. Направление движения по маршруту было отмечено красной литерой «Т» и пирамидками, сложенными из камней, — «каменными троллями».

Будто призраки, они стали возникать на его пути.

Дорога сразу же круто пошла вверх. Пришлось взбираться по гладким отполированным камням, по которым широкими потоками растекалась вода.

— «И где этого придурка носит? — возмущался Олег. — Ищи теперь его!»

«И все-таки Ольга врет! Ничего у нее с ним не было! А может, у него спросить? — всерьез задумался Олег. — Но как это сделать? Не спросишь же напрямую: — «Игорь, ты спал с моей женой?»

— Представляю, как он рассмеется в лицо!»

Ветер рвал его одежду и хлестко бил по лицу. Видимость ухудшилась, но выручали цепи, продетые через металлические штыри и служившие зыбкими перилами, протянутыми между скал.

На ощупь, перебирая звенья, доверившись им, как слепец поводырю, Олег ступал в никуда.

— Иго-о-рь! — кричал он, но его крик тут же утопал в шуме ветра.

Олег шел уже больше двух часов, но Игоря нигде не было.

Одежда его промокла, мокрые носки терли ноги, но подошвы «Vibram» на его ботинках, плотно цепляясь за скалы, не подводили — он уверенно двигался вперед.

«Надо будет, когда в Киев вернусь, поблагодарить того парня из магазина «Экстремал», — молнией мелькнула мысль в голове Олега.

Издали темнеющий в тумане силуэт он принял за человека. Окликнул его, но тот не издал ни звука. И только подойдя ближе, Олег понял, что перед ним сложенный из камня указатель, вершину которого венчала омытая дождями и выветренная доска, на ней было написано: «Kjtragboten».

И рядом с этой надписью — стрелка, указывающая в сторону разлома в скале, через узкий коридор которого протянулся длинный язык ледника.

— Ну, вот я и у цели! — обрадовался Олег. — Где-то там, в продолжении этого разлома, и находится этот камень!

— Игорь! Игорь! — стал он звать его опять.

Продвигаясь по узкому гребню ледника, проваливаясь в снег, Олег вдруг увидел тот самый камень — округлый булыжник, застрявший между скал и висевший над фьордом.

Он не сразу догадался, что это кричит человек. Ветер рвал слова на части, а вернее, на составляющие их звуки.

И кроме длинной и протяжной «и-и-и», он ничего поначалу не расслышал.

Но потом вдруг из завывания ветра вычленилось захлебывающееся и протяжное: «HELP», а за ней и «ME».

Сердце бешено заколотилось:

— Игорь! Игорь! Я здесь! — закричал Олег что было сил.

Он уже был перед камнем, вернее, стоял на площадке перед ним. Туман рассеялся, он воочию видел камень, но Игоря нигде не было!

— Олег! Я на камне! Только с другой стороны! — услышал он охрипший голос Игоря. — Обойди скалу!

То, что Олег увидел, повергло его в шок! На округлой поверхности камня, вцепившись посиневшими и обескровленными пальцами в гранит, над пропастью висел Игорь. Мало того, он медленно соскальзывал вниз!

Его ноги, не находя опоры, уже болтались над фьордом, а на мокром камне, на его сферической поверхности отчетливо виднелся окровавленный след содранной кожи с его рук.

У Олега задрожали ноги. Прижавшись всем телом к скале, он сделал шаг вперед, но мысль о том, что сейчас под ним находится бездна, парализовала его мозг. Липкий холодный и обволакивающий страх стал проникать в каждую его клетку. Он замер.

— Олег!!! — вырвал его из забытья голос Игоря.

И будто очнувшись, Олег сделал невероятное усилие над собой и против своей воли и разума шагнул вперед. Теперь оставалось протянуть Игорю лишь руку, и он будет спасен! Но так только казалось!

Он протянул Игорю правую руку, а левой уцепился за край скалы, упираясь ногами при этом о выступ.

Но его рука зависла в воздухе. Ухватить ее своими онемевшими руками Игорь никак не мог. И тогда, рискуя жизнью, Олег еще ближе придвинулся к нему. Своей левой рукой он продолжал держаться за выступ, а правой крепко обхватил запястье Игоря. Лицо Игоря было совсем рядом. Олег отчетливо видел его расширенные зрачки и ощущал горячее и прерывистое дыхание.

В глазах Игоря был даже не страх, а скорее дикое и животное нежелание умирать.

Ухватить одной рукой и вытащить из пропасти свисавшего над ней человека, вес которого составлял не меньше восьмидесяти килограммов, было невозможно — они это поняли сразу. Мало того, протяни Олег ему вторую руку — они оба сорвутся в пропасть. Они долго смотрели друг другу в глаза, наконец Олег спросил:

— Ты сможешь ухватить меня за шею?

Игорь молчал, видимо, прикидывая свои возможности, хватит ли у него сил оторвать окровавленную и потерявшую чувствительность руку от камня. И когда в глазах Игоря он вдруг увидел движение — крошечную, на миг вспыхнувшую искорку надежды, громко произнес: — Давай!

Олег так и не понял, что произошло — вместо Игоря он теперь видел только одно — свою распростертую над пропастью руку!

Игоря не было!

И только потом, спустя вечность, он вдруг услышал где-то внизу у самой поверхности фьорда глухой удар о воду.

Что было дальше, он не помнил. Он где-то бродил, то и дело натыкаясь на «троллей», каменными истуканами застывших повсюду.

Уже смеркалось, когда он спустился к стоянке. Повсюду горели огни: тревожно, без устали вспыхивали то красным, то синим цветом проблесковые маяки полицейских машин; тут же у смотровой площадки, сверкая, будто рождественская елка, стоял ярко раскрашенный вертолет спасательных служб Норвегии. Возле него толпились люди. Уже подойдя ближе, Олег заметил рядом с вертолетом предмет, который не раз до этого ему доводилось видеть в американских фильмах — черный, длинный, наглухо застегнутый на «молнию» мешок. рядом с ним, упав на колени и заламывая руки, рыдала Ира, ее утешала Ольга.

Он было уже направился к ним, когда его неожиданно остановил офицер полиции:

— Маленькие формальности, пройдите, пожалуйста, с нами, — с ужасным акцентом обратился к нему полицейский.

После долгих и утомительных выяснений личности офицер полиции неожиданно спросил:

— Это ваше? — и показал висевший на оборванной веревочке сребреник Ярослава.

Олег невольно провел рукой по шее — сребреника там не оказалось.

«Как получше ему объяснить, — стал рассуждать Олег, — что эта монета на самом деле принадлежит не ему, а гражданину их же страны Олафу Йохансону?» — и уже было приготовился это сказать, но полицейский неожиданно его опередил:

— Ваша жена утверждает, что этот предмет принадлежал пострадавшему. Это действительно так?

Олег обомлел: — «Да что на нее нашло? Опять страх контрабанды? Да это же дача ложных показаний! Она, что, не понимает?!» — но вслух непонятно почему, против своей воли, произнес, — Да! Это так!

Офицер что-то быстро записал в протоколе и уставился на Олега.

От этого взгляда ему стало не по себе, у него затряслись руки и, наконец, не выдержав, он опустил глаза.

«Ну, вот и все! Сейчас начнется! Зачем я ему соврал?!» — недоумевал Олег.

Но офицер полиции неожиданно, с трудом проговаривая чужие для него слова, произнес:

— Мы приносим свои соболезнования. У вас погиб друг, несчастный случай. Похвально, что вы попытались его разыскать, рисковали своей жизнью. Но, насколько нам известно, вы его не нашли.

Олег хотел было возразить: — «Это вовсе не так! Мне удалось не только разыскать Игоря, но даже попытаться его спасти!»

Но офицер полиции его вновь опередил:

— Спасательные службы, сразу же после того как вы отправились на поиски друга, были подняты по тревоге, но, к сожалению, они не успели.

Олега буквально затрясло: «Выходит, я поспешил?! Оказывается, вслед за мной шел целый отряд спасателей! И, возможно, если бы я чуть-чуть подождал и не стал в одиночку пытаться спасать Игоря, он был бы сейчас жив! Это я! Я во всем виноват!»

Он стал белым как мел, холодный пот побежал по его спине.

Но полицейский, видимо, расценил это по-своему:

— Вы устали! Вам следует немедленно отдохнуть, — сказал он и стал прощаться.

«Ну как мне после этого в глаза Ирке смотреть?!» — ужаснулся Олег.

Тело Игоря этим же вертолетом доставили в Осло.

Ира полетела с ним. Олег с Ольгой остались вдвоем. Надо было решать, что делать дальше. Как перегнать машину Игоря в Украину, да и разрешить массу других, неожиданно свалившихся на них проблем.

Хорошо, что был Олаф. Он не только встретил и устроил Иру в Осло — он взял на себя хлопоты по доставке тела Игоря самолетом в Киев и вызвался перегнать его автомобиль в Украину.

Находясь в том же кемпинге в Lysebotn, Олег с Ольгой ожидали его приезда. Наступила ночь, шумели водопады, но уже по-другому.

В их шуме Олегу чудился голос Игоря — его приглушенный крик: «Help me».

Он места себе не находил, все метался по дому.

Наконец Ольга не выдержала:

— Ты сделал это из-за меня?

— Что?!! — оторопел Олег.

— Столкнул его в пропасть!

— Ты в своем уме?!! Что ты такое говоришь?!!

— Да ты не волнуйся так, все уже позади, — спокойным голосом произнесла она. — Заключение полиции — это несчастный случай.

— Да как тебе такое в голову только могло прийти?!! — возмутился Олег. — Я спасал его!

— А это?

— Что? — не понял Олег.

— Ссадины на твоей шее?

— Так это он меня за шею пытался схватить!

— А почему ты полицейским об этом не сказал? Мало того, заявил, что его не видел?

— Я им такого не говорил! — возмутился Олег. — Это они сами так решили!

— Заметь — это записано в протоколе! А если им придет в голову произвести экспертизу содержимого под его ногтями, где наверняка найдут твой эпидермис? — уставилась Ольга на него. — На твоей шее отпечаталась вся его пятерня! А наши разборки! — не унималась Ольга, — Весь Lysebotn слышал, как ты орал и при этом называл его имя!

Только сейчас Олег вдруг почувствовал жжение. Его шея буквально горела огнем.

Он бросился к зеркалу. И действительно — пятью неровными дорожками пересекала его шею содранная Игорем кожа.

«Идиотизм какой-то! — возмутился до глубины души Олег. — Да как так могло получиться? На ровном месте из ничего создал для себя проблему! Но я ведь его спасал! И как теперь доказать это?»

— Не волнуйся! — услышал он голос Ольги, — Все позади! Никто теперь не узнает того, что произошло!

— Ты опять за свое! — возмутился Олег.

— Я просто хочу, чтобы ты знал! — не слушая его, продолжала она. — Что бы с тобой ни случилось, я тебя никогда не предам! И мне плевать, где правда, а где ложь! Вернее, правда для меня, как глаз стрекозы — для каждого своя! Для пациента, у которого рак, — своя! Для мамы, имеющей особое мнение о тебе, — своя! Для сына — другая! И заметь! Я никому не вру!

Я всем говорю правду! И когда сегодня полицейский у меня спросил — «Чья это монета?», — я ответила: — «Игоря!» Потому что ты, дурак, для меня дороже всех на свете!

Февраль 1054 года выдался сырым и слякотным. Бывало, с вечера подморозит, швырнет наотмашь в лицо колючей снежной крупой, присыплет белой порошей закостенелую на поле грязь, а наутро, глядь, все и растает. И только пронизывающий до костей ветер все кружит по опустевшим улицам да наводит нервную мелкую дрожь на крошечные лужицы в отпечатках торопливых людских шагов.

Старость никого не красит, а уж особенно в последние дни перед самой кончиной. И если смерть не нашла кого в молодости, в пути или на поле брани, страшна и ужасна тогда будет она.

Ярослав слег поздней осенью. Тогда, когда зарядили монотонные, затяжные и холодные дожди. День и ночь стучали они в его оконце, будто звали к себе, в пропитанную влагой сырую землю.

Ярослав ежился, велел все жарче топить печи. Застойным и удушливым стал воздух в его опочивальне. Это был запах старости, давно не мытого тела и неминуемой смерти, которая уже надежно поселилась здесь и все стояла в его изголовье.

Ярослав крепился, старался не сдаваться, но все было напрасно.

Поначалу он даже пытался в свою любимую игру — в шахматы играть. В те самые фигуры, которых из кости слоновьей да рога носорога выпилены, что подарил ему некогда арабский купец.

Для этого звал Всеволода — сына своего любимого, который в Вышгороде вместе с ним проживал и которого Ярослав видел своим наследником — князем киевским и всея руси.

Сызмальства Ярослав отдал его на обучение к лучшим учителям. Пять языков Всеволод знал! Помимо родного, само собою — шведский — от матери Ирины, греческий — от жены своей — гречанки из рода Мономахо-вичей, английский — от невестки — Гиты Саксонской и, наконец, — половецкий, от врагов своих.

Ярослав доволен был: сын и книги любил читать, и в заморскую игру — шахматы страсть как любил играть. Бывало, схлестнутся они, часами фигуры по доске двигают, все не желают друг другу уступать.

Когда же занемог отец и совсем слабым стал, Всеволод, напротив, подыгрывать ему стал. Все старался отцу хоть малую радость доставить. А тот все злился. Злился, прежде всего, на себя, прекрасно понимая, что мозг его умирает. Пытался Ярослав и читать, правда, зрение стало настолько слабым, что уже с большим трудом он литеры видел, да и то, чтобы их рассмотреть, приходилось окатышем кварца по строкам водить.

Будто призраки, одна за другой, появлялись буквы в толще стекла.

Последнее, что удалось ему прочитать, были Откровения Иоанна Богослова о Втором пришествии Христа и о том, что будет предшествовать этому — об Апокалипсисе.

А когда прочитал, стал ангел к нему с черными крыльями являться. Придет и все смотрит на него, будто чего ждет. Ярослав сразу узнал его — это был Борис, брат его. Ужас охватил тогда Ярослава, забросил он чтение и шахматы, и все боялся один оставаться, звал Всеволода к себе. А тот держал за руку отца и замечал, как с каждым днем она тает. К рождеству совсем уж плох стал Ярослав, все его тело покрылось язвами от пролежней, заживо гнить он стал.

Удушливый смрад тяжелыми волнами стал растекаться по княжескому дворцу, а он все окон не велел открывать, мерз.

Мало кто из служек мог выдержать такое — ухаживать за больным. Один лишь Всеволод стойко, будто крест собственный нес, днями и ночами сидел у отца, подушки ему поправлял да изредка слезу свою скупую с глаз смахивал. И невдомек ни тому ни другому было, что не родня они вовсе. Не был Всеволод Ярославу сыном! Мало того, рожден он был от вечного его соперника — Олафа!

А Всеволод, появившийся на свет в день смерти своего родного отца, никогда так об этом и не узнал.

И чудно как устроено — чужие по крови люди бывают порою ближе и родней, нежели те, в жилах которых течет такая же кровь.

А все потому, что духовная близость гораздо сильнее кровных уз!

Перед самой смертью Ярослав вновь вспомнил Ирину — жену свою. Ох, и зол он был на нее! Покинула она его! Сказала однажды, что сына их старшего — князя новгородского Владимира хочет проведать, и уехала в Новгород, а там, ничего ему не сказав, в монахини постриглась.

Анной ее стали величать. Ох и осерчал на нее тогда Ярослав! Так и не покорилась она ему! Всю жизнь поступала как вздумается!

Мало того, все свои сбережения, что Приладожье ей давало, передала она на строительство храма Святой Софии в Новгороде.

Но даже не это сейчас так злило Ярослава, а то, что умереть ей удалось легко. Захворала внезапно простудою и ровно через два дня сгорела! «Четыре уж года прошло, как она померла. А я вот задержался! — подумал он. — Но ничего, жди меня там, я уже скоро!»

Утром 20 февраля 1054 года Ярослава не стало. Всеволод само-ручно завернул его в саван и отвез в Киев, в собор Святой Софии, где и положил в заранее подготовленный самим же Ярославом саркофаг.

Стоя подле него, Всеволод не знал, что пройдут годы и его самого в Великий Четверг 14 апреля 1093 года захоронят в этом же соборе. О чем на одной из стен останется надпись:

«Дмитрий — дружинник Всеволода, записал, что руський князь благой умер в среду по обедне и был погребен на другой день, в Великий Четверг 14 апреля 1093 года».

Осло въехали в сумерках. Проезжая вдоль набережной Осло-фьорда, Олаф указал на монументальное здание, зажатое между двумя массивными прямоугольными башнями, чернеющими на фоне белесого северного неба.

— Это городская ратуша! Здесь вручают Нобелевскую премию мира! А теперь посмотрите на это! — указал он на высокий гранитный камень. — Видите барельеф? На нем изображен основатель Осло — Харальд Смелый — младший брат Олафа Святого. Он был зятем Ярослава Мудрого и, соответственно, Ингигерд. Харальд женился на их средней дочери — Елизавете.

Так что род киевских князей породнился с родом норвежских конунгов!

Они остановились в отеле «Saga», в том самом, который еще раньше забронировал Игорь.

Олег передал норвежцу семейные реликвии и подробно рассказал обо всем, что удалось узнать за последнее время.

— Так что, Олаф, — закончил свой рассказ Олег, — возможно, ты принадлежишь к древнейшим княжеским родам!

Олаф долго молчал, ничего не говорил, видимо, обдумывая только что услышанное, а затем произнес:

— Да бог с ними, этими княжескими родами! Я благодарен вам за другое — за то, что вы подарили мне новую родину!

Олег поднялся из-за стола и, будто навсегда прощаясь, окинул взглядом летнюю террасу кафе «7 Пятниц». Официант услужливо улыбнулся:

— Приходите! Мы рады вас видеть! У нас всегда для вас свежее пиво!

Уже стемнело, когда он вернулся домой. Его встречала Ольга.

— А у меня на следующей неделе три отгула, — радост-

но сообщила она.

— Ну и что? — рассеянно спросил Олег.

— А давай съездим в Новгород!

— Что это на тебя нашло? — удивился Олег. — Ты же никогда не любила историю?

— Ингигерд ведь там похоронена? — продолжала Ольга.

— Да, ее мощи хранятся в соборе Святой Софии, который она же и построила. Но в последние годы, после пострига в монахини, она стала носить имя Анна. Кстати, ее так же, как и Олафа, канонизировали! А почему тебе захотелось туда съездить?

— Привезти ей вот это! — показала ему Ольга зеленоватый камень. — Я нашла его в Тронхейме в Нидаросском соборе. Он с могилы Олафа!

Хочу, чтобы они вновь соединились!

Олег все смотрел на нее и думал:

«А я ведь ее совсем не знаю — это пространство «Х» и территорию лжи!»

Киев. 25 мая 2013 года. 02 часа 45 минут.

Тем, кто знает, что такое любовь, посвящается эта книга.

Краткий словарь

Кэнугард — Киев.

Хольмгард — Новгород.

Гардарики — русь.

Альдейгьюборг — Ладога.

Драпа — парадная скальдическая песнь.

Йоль — главный скандинавский праздник в середине зимы.

Лагман — «хранитель законов» в период отсутствия общедоступной письменности.

Линдерман — знатный человек, который получил земельный надел от конунга и принес ему присягу в верности.

Скальды — норвежские и исландские поэты ХI — ХІІІ веков.

Тинг — народное собрание.

Ярл — наместник провинции.

Бонды — основной социальный слой Скандинавии: свободные люди, имевшие собственное хозяйство.

Снорри Стурлусон — исландский скальд (1178-1241 гг.) автор свода саг «Круг Земной».

Конунг — древнескандинавский термин, обозначающий верховного правителя. Позже стал соответствовать понятию «король».