Аннотация

Автор взял немного перца, соли, испанской изюминки и дал в руки каждому из трёх героев готовый рецепт, как идти по жизни, не глядя под ноги. Но двойную рокировку выдержал только главный герой.

Автобиографическая повесть пёстро изобилует буквально перенесёнными моментами из реала.

Однако эпилог заслонил пролог. И первичная подводка пере-лицевалась в главную идею писателя, штыком встав в полный рост в последних главах произведения.

ISBN 978-617-7083-37-4

© Таратухин Ю. А., текст, 2018

© ООО «ИКК «Астамир -В», 2019

Юрий Таратухин

Более чем

Более чем

...Мне смешно удивляться

своим же потугам,

Быть чуть выше и тоньше всех

тех, кто уж был.

Но хотелось бы стать всё же

каплей потока,

Затопившего нас разделившую

мель...

«НА ЗАРЕ, ИЛИ НАКОПЛЕНИЕ ЧУВСТВ»

(сентиментальный пассаж)

май 1985 года

Здесь нет начала и конца,

завязки,

кульминации и развязки, здесь

вообще

нет атрибутики, как нет и

попытки

предопределённого создания

чего-то

условного, здесь имеется лишь

желание

восстановить первичное восприятие

описанных мест...

от Автора

Прилетая по весне домой, птицы берутся за работу бурно, стремительно и плодотворно, скоро и, кажется, без особых раздумий над производимым по сценарию заведённому не ими, а так давно, что время, прошедшее с установления этого порядка, кажется нерушимой вечностью, строит пара себе гнездо. Из гибких прутиков, маленьких веточек, клочков шерсти, обрывков бумаги и прочего пригодного материала готовится правильной формы корзина, которую мать, когда придёт время нести яйца, выложит изнутри пухом, замостит каждую щёлочку, дырочку, чтобы яйца во время высиживания хранили живое тепло, а затем будет терпеливо и мучительно долго, столько, сколько потребуется сидеть, распластав крылья и низко опустив голову, забыв обо всём, что не касается её потомства, и будет частенько озираться по сторонам, сторожко прислушиваясь, ведь врагов у птиц много, и она находится в постоянной готовности отстаивать своё потомство с той решимостью, с тем чувством самоотвержения, позабыв о себе, на которое способна только настоящая мать. Но придёт время, подойдёт срок, и первый стук изнутри известит о чуде, о рождении живого существа — беспомощного, слабого, пушистого и нежного комочка, который и глаз-то открыть ещё не может. Спешит время...

На школьном дворе пронзительно зазвенел звонок. Как по команде, стайки школьников понеслись в классы по асфальтированной дорожке мимо белых яблонь, стоящих в пышном весеннем полноцветье, свежепри-бранных клумб, чернеющих привезённым чернозёмом и обложенных свежевыбеленным кирпичом.

Лишь только старшеклассники, выпускники школы, небольшими группками и парочками, не спеша, как-то боясь сбиться на ребячий бег, вприпрыжку двинулись к школе.

Последний шестой урок в десятом «А» проводил директор школы. Это был грузный, стареющий мужчина лет пятидесяти пяти, с глубокими морщинами на лице, обвислой кожей щёк, чернеющими мешками под глазами. Тугой подбородок он подпирал тыльной стороной ладони, и даже не смотрел на доску, сидя вполоборота к классу, спиной к окну, лишь изредка согласно кивая головой отвечающему Ирусу.

Вмешательства учителя и не требовалось, Ирус отвечал грамотно, речь лилась ровно и плавно, он последовательно переходил от графика гиперболы к графику параболы, школьная указка плавно скользила от уравнения к уравнению, при этом давались чёткие, выверенные объяснения добросовестного ученика, как будто бы даже наизусть заученные и рассказываемые здесь в классе на пятый раз вслух.

В классе стояла абсолютная тишина, как бывает не при обычном школьном ответе у доски, с путаницей, оглядыванием назад, поправками учителя, подсказками учеников, а при зрелище, когда выступающий удивляет собой сидящих, и те обязательно ждут от него уже чего-то нового, когда можно просто отдохнуть, ибо тебя учитель не спросит.

Ирус был аккуратным юношей, всегда опрятно одетый, немного молчаливый, вернее, не склонный к шумным разговорам, обсуждениям, хохоту, безудержному веселью подростков, часто возникающему вовсе без причины, а просто оттого, что уже вовсю светит весеннее солнышко, дует тёплый ветерок, от состояния физического здоровья и какой-то прочной устро-енности, определённости в жизни.

Ирус был застенчив, в десятом классе выглядел значительно моложавее и тоньше своих одноклассников, уже возмужавших, вытянувшихся, с баском и щёточкой усов над верхней губой, а он только начинал тянуться вверх, плечи были узкие, руки не мужские, а тонкие и неокрепшие, считая, что это заметно и неестественно, он, лишь чем-то увлёкшись, забывал об этом.

Ирус рассказывал и рассказывал, он отменно подготовил этот реферат по алгебре, класс находился в его власти, рассказчик это чувствовал и в конце выступления добавил уже кое-что не по программе, прочитанное им по этой теме как-то мимоходом в журнале «Квант». Затем он сделал паузу, чтобы сказать, что его сообщение закончено, но в это время зазвенел звонок, потом ещё и ещё раз под рукой расшалившегося ученика из дежурившего по школе класса. И сразу же защёлкали замки портфелей, завизжали молнии школьных сумок, послышался стук придвигаемых к столам стульев, возгласы.

Иван Михайлович кивком отпустил класс с урока. Ирус направился к своему месту, получил одобрительный кивок соседки по парте, подхватил за ручку свой портфель, из которого он на этом уроке так ничего и не выкладывал, и поспешил догонять Ивана Тимофеева — статного парня, высокого, длинноволосого, сильного в руках, с которым он сразу сошёлся, когда они вместе оказались в девятом «А» классе после окончания восьмилетней школы в их районе, хотя там они учились в разных классах, имели каждый своих друзей и друг друга практически не знали.

При выходе из школы к ним присоединился Яков Верейчук. Яков жил в селе, в девяти километрах от их районного городка, ездил автобусом. Автобусная станция была Ирусу и Ване по пути, до неё было километра полтора, и друзья из школы всегда ходили вместе, имея возможность неспешно поговорить о школе, о делах, подурачиться после учебного дня, потолкаться.

Обычно, отойдя метров пятьсот от школы, там, где заканчивалось здание строительного техникума, и начинался базар, они клали портфели. Ирус и Яков окружали Ивана, тот становился между ними, и они по очереди затевали шумную потасовку. В ход шли кулаки, нередко Яков, отвесив Ване увесистого тумака по спине, подхватив портфель, пускался наутёк к автобусной остановке, да так, что догнать его уже не было никакой возможности, при этом он издавал что-то сродни крику дикого человека, бегущего за своей добычей, а затем уже на безопасном расстоянии останавливался, грозя:

— Смотри у меня, Ваня, — улыбался во весь рот, оборачивался и бежал к автобусу, подъезжающему к остановке.

Ирусу же, оставшемуся один на один, частенько доставалось, но друзья тут же мирились, хлопали друг друга по плечам, брали портфели и шествовали по своему тихому городку. Городок стоял на берегу реки, был зелен и свеж, особенно это чувствовалось сейчас — весной, когда молодая травка была особенно зелёной и тонкой, яблони, вишни, сливы стояли в пышном, белом цветочном наряде, а воздух был пьяняще ароматен от этого полноцветья, с реки дул свежий, но уже приятно тёплый ветерок, и вся земля как-то особенно жадно дышала всеми порами, и вся природа наиболее полно показывала свою прелесть и силу молодости. Сегодня было и впрямь как-то по особенному хорошо...

— Ты не раздумал насчёт института? — спросил Ваня.

— Нет, — ответил Ирус, раскручивая правой рукой почти до окружности свой портфель.

— Только туда, а ты — в художественное? Да, Ваня?

— Да, буду поступать в художественное училище, может, примут, а рисовать я люблю, да и отец хочет видеть меня только там, вот приду сейчас и буду заканчивать эскиз, помнишь, река и лес на противоположном песчаном берегу и стадо коров пьёт воду из реки?

— Ну, бывай, — сказал Ирус, пожал Ване руку, посмотрел, как тот пошёл по улице к своему маленькому тёсовому домику с деревянным петушком на крыше, повернул вниз по улице, вымощенной камнем, затем вправо, мимо толстенных тополей в проулок, где он жил.

Открыл калитку, навстречу радостно бросился, позвякивая тонкой цепочкой, пёс, привстал на задние лапы, безропотно дал хозяину потрепать уши, пегую холку, пасть и лишь чуть взвизгнул, когда тот прищемил пальцами его чёрный нос.

По скрипучему крылечку Ирус поднялся в дом, быстро прошёл через веранду и короткий коридор в свою комнату, открыл окошко. Обстановка комнаты состояла лишь из самого необходимого: старенького раскладывающегося дивана у стены, большого письменного стола под орех, низенькой этажерки для книг и тетрадей, в углу комнаты стоял платяной шкаф. Ирус любил, придя домой прямо в одежде, задрав ноги на спинку дивана и подняв локти, обхватив руками затылок, отдохнуть, расслабить всё тело, не думать ни о чём, вернее, думать обо всём постороннем, незначительном, мысленно переводя взор с одного предмета на другой, и так безмятежно полежать минут пятнадцать. Но сегодня мысли, поблуждав немного, прочно остановились на Тане, девочке, живущей поблизости, через один дом от него, ближе к реке. Таня поселилась здесь недавно, зимой в школу пошла с третьей четверти. Нынешний её дом с полгода стоял пустой, хозяин этого добротного особняка уехал к сыну на юг, и родители Тани сняли его. Её отец был военным, работал на ответственном посту, сейчас получил назначение куда-то на Север и поэтому отправил дочь со своей матерью в этот тихий городок, в котором он думал поселиться после окончания беспокойной службы с бесконечными переездами, сменой мест, рёвом моторов на испытательных полигонах.

Ирус впервые заметил Таню на школьной сцене, когда её восьмой «Б» класс принимал участие в праздничном концерте. На сцену вышли шесть девочек, они были в голубых юбочках, белых кофточках, синих галстуках, им аккомпанировал баянист. Среди поющих стояла новенькая девочка, стройная, со светлой чёлкой, выбивающейся из-под пилотки, с синими спокойными глазами, румянцем на щеках, в ушах у неё блестели маленькие серёжки, а на ногах были праздничные тёмные туфли на высоком каблуке. Она хорошо пела, во весь голос, ни капельки не смущаясь полного зала, незнакомых для неё лиц, столько простоты и естественности было во всём её облике, даже со сцены после выступления она сошла в зал как-то не так, как все: осторожно, внимательно смотря себе под ноги, и села впереди.

Ирус сразу обратил внимание на Таню, да, наверное, не только он. Опустив руку на подлокотник и подперев ладонью подбородок, он внимательно наблюдал за ней всё выступление, да, она вызывала в нём какой-то интерес, в ней было что-то отличное от всех, новое и дотоле незнакомое, а может быть, даже близкое и родное, и симпатия родилась сразу.

Выпускные экзамены десятый «А» класс сдавал с подъёмом, готовились упорно, серьёзно, никто не хотел быть отстающим. Учителя приятно удивлялись: троечники отвечали вполне сносно, подготовленно, а хорошими учениками и вовсе оставалось лишь любоваться — слышались грамотные, логичные и лаконичные ответы на вопросы школьной программы, как будто бы это были не их ученики, позволявшие себе в течение учебного года и леность, и шалости, и неподготовленность к занятиям, а собранные красивые молодые люди, здесь и сейчас в школьных классах отстаивающие своё право решать самые сложные проблемы в ждущей их взрослой жизни.

Ирус к экзаменам готовился много, но в основном лишь повторяя чуть подзабытый, но прочно усвоенный школьный материал.

Иван Тимофеев получал по всем предметам четвёрки, чему был рад, он и за день до следующего экзамена не выпускал из рук карандаш, кисть, уголь, рисуя свои бесконечные пейзажи, хаты, что стояли на его улице, лица людей, и даже за два дня нарисовал маслом на чёрном холсте портрет своей соседки по парте — гордой отличницы, педантки, зубрившей учебник целыми днями строго по плану, с которой вечно не уживался, так как она, выполняя какое-то задание, закрывала рукой свою тетрадь, за это Ваня дёргал её за косицы, шутливо поколачивал кулаком по сухой спине, подшучивая, нередко доводя девочку до слёз. Однако на следующий день, приходя в школу, он, как ни в чём не бывало, усаживался за парту, накрывал её руку своей ладонью и говорил:

— Лена, будем друзьями, — при этом улыбался, и девочка тоже слегка улыбалась и всё ему прощала.

Яков лучше успевал по гуманитарным наукам, бойко отвечал по литературе, рассказывая быстро и живо представляя в лицах героев прочитанных произведений, при этом сопя, разводя руками, фыркая, ухмыляясь какой-нибудь шутке персонажа, увлекаясь, отвечал до тех пор, пока его не останавливали. А вот по физике, математике он шпаргалил, сидя за столом напряжённо, как будто литый из металла, разворачивался, сидя вполоборота, косил глазами влево, где на коленях раскладывал заранее приготовленный «вспомогательный» материал. Несмотря на все свои потуги, больше тройки по этим предметам он не мог получить, что, в общем-то, соответствовало его мнению о себе в области точных наук, и поэтому после сдачи последнего экзамена — физики — Яков облегчённо вздохнул, сладко потянулся во всю силу, даже зажмурился от удовольствия, а затем, пройдя школьный двор, уже в саду, идя между Ирусом и Ваней, стал вытаскивать из карманов шпаргалки с формулами и законами, вырезанные им из учебника, собрал всё вместе в правую руку и запустил этот веер вверх со словами:

— Летите, милые, летите!

Друзья шли по школьному саду, который сильно изменился за прошедший месяц: листья стали гораздо крупнее, утратили светло-зелёную окраску, цветков на деревьях уже и вовсе не было видно, на их месте образовалась завязь плодов, на черешне уже были видны зелёные черешенки и лишь на земле, вскопанной месяц тому назад, лежали, прильнув к комьям и грудкам земли, засохшие цветки-пустоцветы, так и не давшие завязей. День был тихий и солнечный, завтра выпускникам предстоял школьный бал, последний, на сей раз прощальный праздник в школе. Друзья шли гораздо медленнее обычного, словно предчувствуя, что им через день-другой придётся расстаться друг с другом.

Они шли к реке по узкой, вымощенной булыжником улочке, то поднимающейся вверх, то опускающейся вниз, мимо городской аптеки, магазина, в котором продавали велосипеды и мотоциклы, где всегда было полно народа, оценивающего, трогающего всё руками, что-то проверяющего. Тут же у крыльца на зелёной траве валялись остатки деревянных ящиков, которые служили упаковкой для мотоциклов, отдельные дощечки с торчащими из них гвоздями, обрывки плотной жёлтой бумаги, на которой мотолюбители раскладывали свои гайки, детали, что-то промывали и смазывали, сидя на корточках возле новеньких, сверкающих краской мотоциклов.

В их городок уже полным ходом прибывали отдыхающие: тёплая река, чистый воздух, сосновый бор с песчаным берегом, обилие клубники, парное молоко манили отдыхающих, и они сюда приезжали обычно целыми семьями, обязательно с детьми, и жили подолгу, вовсю наслаждаясь общением с природой.

Городок в это время начинал шуметь, как-то пёстро и беспорядочно становилось в нём, оживал базар, бурлила жизнь, меняя спокойный и рассудительный ритм местных жителей. По правую сторону дороги в глубине парка стоял клуб — просторное здание в два этажа, недавно отремонтированное и сейчас молодо сверкающее голубизной фасада и белизной колонн. У начала аллейки, ведущей в парк, стояла доска объявлений: сегодня шёл новый итальянский фильм, ребята решили на него сходить, но первый сеанс начинался в шестнадцать часов, а было чуть больше пятнадцати, и Яков потянул друзей немного прогуляться.

Они смеялись, отходя всё дальше и дальше от школы, всё сильнее озорничали, толкались, Ваня поочерёдно мягко упирался двумя руками в спину то Ирусу, то Якову и резко толкал их, а те хоть и упирались, но вылетали, будто из катапульты, пробегая вперёд метров десять, оглядывались назад, поджидали Ваню, идущего по центру, и толкали его с обеих сторон. Затем Ирус переключил внимание на заботы Якова о корове, которую держали его родители. Он положил руку Якову на плечо и, дурачась, стал громко спрашивать:

— Ну как поживает, Яша, твоя коровка? — он делал ударение на последнем слове, заглядывал другу в лицо, а другой рукой обхватывал его шею, и затем уже обеими руками дергал за неё, вызывая Якова на шутливый борцовский поединок.

Тот принял вызов, схватил Ируса обеими руками за правое запястье, крутанул и, держа его в таком скрюченном положении, легонько боднул головой в грудь, на этом всё и закончилось.

Фильм был трогательный и нежный. Сюжет был таков: молодая девушка в кабинете доктора узнаёт о том, что она серьёзно больна, первые симптомы болезни, которые уже проявились, будут развиваться, принесут ей много страданий, боли, но лечению болезнь не поддаётся, и жить ей осталось менее полугода.

Девушка возвращается домой, по пути её подвозит на машине рыбак, тридцатилетий мужчина, проживающий в её городке. Они знакомятся. Пабуло, вечно спешащий, всегда устраивающий свои дела, немного циничный и уверенный в том, что его уже ничто не удивит в этом мире, человек, занятый работой, делами от начала и до конца суток, влюбляется в эту девушку, опекает её как малышку, а она спешит отдать ему свою любовь, нежность, благородство. Узнав о её болезни, Пабуло полюбил её ещё сильнее, начал изменяться, она для него — уже целый прекрасный мир, где так много нового. Но болезнь, как и говорил доктор, губит девушку, а Пабуло, похоронив любимую, уже — совсем другой человек с нежными и грустными глазами, скорбью во всём облике, без шляпы стоит на осеннем ветру под дождём на борту сейнера, уходящего в море, он смотрит на отдаляющийся берег, тот берег, который так много дал ему за прошедшие несколько месяцев. И в конце звучит трогательная, сжимающая сердце, тянущая что-то изнутри, плачущая скрипка.

После фильма Яков поспешил домой. Он ещё должен был сегодня вывести к пруду корову и попасти её пару часов, накосить травы, закончить сбивать клетку для кроликов, эти его обязанности не отменялись ни при каких обстоятельствах. Яша привык к ним с детских лет, он крестьянский труд не считал чем-то мешающим, ненужным, бесполезно отбирающим время, для него это была часть жизни, наравне со школой, наравне с удовольствиями, в нём он находил удовлетворение, своё достоинство и даже — самоутверждение.

Насущные крестьянские заботы, невыдуманность их, а обязательность, необходимость, тянули Якова, и он хорошо понимал, что, может быть, не сейчас, а через несколько лет, не обойтись, не прожить ему без своего села, без развороченных, влажных комьев земли, вспаханной им на рассвете. И не собственное присутствие радовало его при этом, а свобода, лёгкость, с которой начинает дышать свежевспаханная нива, полно, всей грудью, всеми порами, радостно предчувствуя чудодействие сева. И так хорошо становилось ему при этих мыслях, так в них всё было мило и дорого, а он был сам собою, что Якову становилось как-то светлее и чище на душе, неприятности, мелкие обиды куда-то уплывали, таяли, и он твёрдо знал, что для него земля есть то самое прочное, незыблемое, святое, где нет ничего показного, наносного, а есть только правда труда, в нём он и хотел проявить себя.

Якову нравилось бывать и в больших столичных городах. Там на него находило веселье, большое оживление, он много ходил по проспектам, вертя головой по сторонам, читая пёстрые афиши, рекламные щиты, при этом он любил делать всё сам, так, чтобы никто его не теребил, не спрашивал, чтобы не надо было советоваться, уговаривать спутника куда-то идти, а можно было везде попасть и многое увидеть, и он всюду наблюдал за людьми, за самыми разными, устроившись в парке на скамейке, за медленно идущими парочками и всегда ведущими только им понятый диалог, состоящий из улыбок и взглядов, фраз вскользь, осторожных, понравится ли это спутнику, без всякой категоричности, за старушками, убелёнными сединой, в сетке морщин, по несколько часов умеющих рассказывать о детях, внуках, общих знакомых и редко, уже без удовольствия и азарта, о себе, да и то, как бы нехотя, будто о давно прошедшем.

Однажды Яков попал на молодёжный концерт, большой, разнообразный, длившийся почти три часа. В первом, бóльшем по времени, отделении выступали исполнявшие по несколько песен певцы, ему совсем незнакомые, жонглёры, акробаты, не обошлось и без пародиста, очень точно имитировавшего известных артистов. Во время его выступления юноша единственный раз за весь концерт от души рассмеялся, да и каждый в зале при этом хохотал как-то чистосердечно, не стесняясь, вовсе не обращая внимания на рядом сидящих людей.

Во втором отделении выступала популярная группа, на переднем плане стоял солист-гитарист лет двадцати семи, он играл и пел вначале о любви, нежности, при этом на экране позади него периодически вспыхивало изображение лапки кошки с выпущенными когтями в какой-то клетке с редкими прутьями, он почти не двигался, пел старательно, даже насильно выдавливая что-то из себя, на лбу появились капельки пота, затем они поползли по вискам, щекам, заискрились в лучах прожекторов, так и оставаясь не вытертыми. Якова это даже тронуло. Публика встречала каждую песню с шумом, свистом, бурей аплодисментов. Затем гитарист стал двигаться по сцене, пришли в движение и другие участники группы, замигала разноцветными бликами сцена, слова, музыка, цветные блики, движение участников, необыкновенная громкость — всё это слилось воедино, в сплошной круговорот, в которой сразу пропали и смысл первых лирических песен, и первое доброе впечатление. Зал как-то изменился, молодые люди поднимались с мест, хлопали в такт мелодии поднятыми над головой руками, при этом раскачиваясь всем телом вперёд-назад, некоторые сидя, топали ногами, они уже участвовали в происходящем, а на сцене продолжалось весёлое зрелище со сменой мест в полумраке, миганием света, потрясающе громким звуком.

Яков где-то в середине концерта утратил интерес к происходящему на сцене, больше глядел по сторонам на возбуждённые лица соседей, молодых девочек, густо накрашенных всеми цветами поздней осени, а сейчас громко визжащих, и как-то всё плотнее врастал в спинку своего кресла. По дороге домой он размышлял о том, почему зрелище понравилось всем, а его оставило равнодушным, может быть, он чего-то не понимает, чего-то не знает, к чему-то слишком строг и поэтому окончательной оценки, полагаясь лишь на своё впечатление, даже себе не решился дать.

Во дворе дома Тимофеевых, прямо посредине, стоял глава семьи — Илья Михайлович, далеко уже не молодой, статный, полный сил и задумок ещё каких-нибудь десять лет назад человек, а теперь заметно похудевший, с впалой грудью, часто покашливающий каким-то застарелым, низким хриплым звуком c бульканьем в груди, с тёмным землистого цвета лицом, и лишь руки — широкие, как лопаты, с крепкими длинными пальцами, перевитые торчащими под кожей венами, выдавали в нём когда-то сильного, не знающего устали в работе человека. Ему было пятьдесят восемь лет, но выглядел он гораздо старше, особенно сейчас со спины, когда сгорбившись, низко опустив голову и держа рубанок очень близко к груди, широко раздвинув при этом локти, строгал доску медленным, выверенным движением, захватывая тонкую, посильную для себя полоску древесины, и двигая рубанок не одними руками, а всем телом, так, что при этом вспучивались, надувались вены на шее, застывали во время этого движения в напряженном положении, а потом, когда он выпрямлялся, отрывая рубанок от дальнего конца доски, бешено колотились, и так до следующего напряженного движения.

Илья Михайлович часто прерывал работу, вытирал лоб, блаженно распрямлял спину и глубоко дыша при этом свежим воздухом, которым тянуло с реки, ковырял ногтем указательного пальца щербатину на обрабатываемой доске.

Он любил работать в силу своих возможностей, труд для него был единственным спасением от наседающей, преследующей, не отпускающей даже на день болезни. В труде он, как ни в чём другом, хорошо себя чувствовал, и тёплые дни, где-то с середины мая, давали ему такую возможность: он заметно веселел, суетился, располагался прямо посредине двора, вначале принимался за изготовление заготовок — ровных, аккуратных сосновых досточек разной длины и ширины, строгал, шлифовал наждачной шкуркой, поглаживая их, проходя каждый уголок, грань, щербатинку, затем проводил ладонью по ней со всех сторон, удовлетворённо улыбался, слегка чему-то согласно кивал головой и тут же, не раздумывая, начинал чертить тонким химическим карандашом на доске вязь узоров, орнаментов — задумок у него было множество, а когда набирал заготовки, в голову приходило обязательно ещё несколько и он сразу же чертил их на только что приготовленной доске, а иногда откладывал на стол, сравнивая их с уже известными ему, опробованными, украшающими крылечко, веранду, окошки, дома соседей образцами резьбы по дереву. Но обязательно хотел сделать и этот вариант, увидеть его не в мыслях, надуманно, а в живом настоящем виде, когда тот расписанный краской, свежий, подсыхает на скамеечке у дома со стороны сада в тени, чтобы краска не надулась, не покоробилась, не подпортила его детище, и лишь когда всё было закончено, он облегчённо вздыхал, успокаивался. Глядя, любовался предметом своей гордости и поручал только Ване — старшему сыну — устанавливать своё резное сокровище на заранее отведённом для него месте, при этом находился рядом, тыкал пальцем, указывая, что где-то надо бы чуть-чуть поднять, и только после этого разрешал прибивать, увековечивать свой труд.

Но сегодня до готовых изделий было ещё далеко, а Илья Михайлович ждал, когда сердце перестанет бешено колотиться в груди, а дыхание немного выровняется, приняв обычную размеренность, он рассеянно поглядывал по сторонам, за забор, где на зелёном бугре паслись соседские козы, ходили, опустив головы и бойко что-то клюя в сорной траве, беленькие курочки, смотрел на небо голубое, прозрачное и оттого кажущееся пронзительно-холодным, кристальным. Его широко расставленные ноги приятно утопали в мягкой земле двора, время будто остановилось, будто зафиксировало эту остановку, подарило художнику какое-то ощущение пространства и вечности, в которой он творит, и Илья Михайлович понял, что пора, и рывком загнал рубанок в свежий брус.

Вечерело. Солнце плавно опускалось за горизонт, противоположный край неба совсем потемнел, чернея своей монолитностью и только там, откуда видневшаяся половина солнца испускала бледные, прозрачные лучи, освещавшие сосновый бор за рекой, два воздушных облачка, жавшихся друг к другу, неподвижно, на месте, при полном безветрии, догорал остаток уходящего дня.

К школе подходили парни и по одному, шли и шумными ватагами, громко разговаривая, смеясь, вспоминая что-то, что было на прошедших экзаменах и о чём вспомнить не стыдно, шли не только выпускники и старшеклассники школы, были здесь родители и даже бабушки выпускников, пришедшие посмотреть на внуков, кружащихся парами под звуки вальса.

У крылечка школы стояла группка девочек лет восьми–десяти, босоногие, измазанные с головы до ног фиолетовыми пятнами — следами шелковицы — с завистью, широко раскрыв изумлённые глаза, смотрели они на выпускниц — красивых, почти взрослых девушек в нарядных вечерних платьях, туфельках на высоких каблуках, с распущенными волосами, в которых блестели красивые заколки. Они, казалось, первый раз в жизни так явно любовались собой, как любуются только невесты своей молодостью, свежестью, красотой, шли по живому людскому коридору, выстроившемуся перед школой.

Выпускной бал проходил в фойе школы, стены которого были украшены разноцветными воздушными шариками, болтающимися на тонких длинных нитях и живо реагирующими на малейший поток воздуха, на стенах были прикреплены стенные газеты «Такими мы были десять лет назад», там каждый выпускник мог увидеть себя семилетним, только что пришедшим в школу, по центру висели фотографии с надписью «Первый раз в первый класс», где каждый класс был запечатлён со своей первой учительницей, которая стояла посреди сейчас едва узнававших себя детей. Потолок пересекали бумажные гирлянды, с них свисали воздушные шарики, ленты, светильники были обёрнуты разноцветной бумагой и горели красным, синим, жёлтым светом, делая фойе удивительно необычным, словно это была комната во дворце чудес из детской сказки, а над всей этой чудесной атмосферой праздника громко звучала музыка вальса. Она будто сама кружила, увлекала в танец, будто ей было мало места здесь, ей хотелось за школьные двери, чтобы танцевали все стоящие у школы, все проходящие мимо, чтобы они откликнулись на чарующий, вечный, нежный танец.

В зале закружилась сначала одна пара — соседка Ируса по парте Женя и парень из параллельного класса. Они танцевали хорошо, слаженно, партнёр галантно вёл Женю, она ему улыбалась, и тут Ирус заметил то, что как-то не удавалось подметить ему за два года школьных будней: Женя, в тонком, воздушном платье с оборочками и кружевами, подпоясанная тонким серебристым пояском, была просто прекрасна.

Затем пар стало две, три, десять и, наконец, в зале не оставалось ни одного просто стоящего и наблюдающего за танцами со стороны, все до одного закружились, слились с музыкой. Иногда разноцветные воздушные шарики обрывались, спускались с потолка на танцующих, те их легонько отталкивали вверх, на соседей, шарики не опускались, находились между потолком и танцующими парами, царил настоящий школьный бал.

Когда ансамбль замолкал, выпускники подходили к импровизированной сцене, там, на ступеньках, ведущих из фойе на первый этаж, стоял очередной выступающий. Микрофона не было, и поэтому все подходили поближе, толпились, стараясь продвинуться к самым ступенькам, и замолкали.

Выступить хотели многие, но было отобрано только несколько самых лучших номеров. Сейчас на ступеньках стоял белобрысый плотного сложения парень с гитарой и пел, он как-то даже чуть наклонил голову и запрокинул её назад так, что она была параллельна грифу гитары, застыв в этом положении, ни на сантиметр никуда не сдвигаясь, как-то сильно напрягая губы, делая ударение на отдельных словах и фразах, при этом чуть прищурив глаза, как говорит человек, у которого что-то остро болит внутри, или он хочет сказать окружающим что-то непонятное, заведомо трудное для их понимания, он будто не пел, а исповедовался под простую, тихо звучащую под его рукой мелодию, не набирающую силу под конец песни, а постепенно угасающую, тающую, силу же набирал его голос, он становился как-то резче и категоричней:

«Навеки буду предан я друзьям,

нет, не умрёт и не зачахнет дело,

лишь только б правым был бы я во всём.

А если прав, не жаль подставить

даже собственное тело».

Песня понравилась всем, хлопали поднятыми над головой руками, кричали «Браво!», лишь Ирус не хлопал, не шумел, а только чуть крепче обхватил правой рукой перила лестницы, на которые опирался.

И вновь зазвучала тихая, плавная, какая-то уж очень медленная музыка. Юноши стали приглашать девушек на танец, и они танцевали, стоя почти на одном месте.

Ирусу не хотелось сейчас танцевать, он почему-то загрустил как-то без видимой причины, ведь ничего не случилось, и ещё несколько минут тому назад он лихо плясал в кругу друзей, прыгал, улыбался, поправлял съезжающий чуб, ему было хорошо веселиться, не думая ни о чём, отдаться во власть всеобщего, приятного для всех праздника, выражать себя в нём, но сейчас он почувствовал себя одиноким, обособленным, оторванным от праздничной атмосферы, может быть, он устал, может быть, подействовала последняя, только что спетая песня, и, скорей всего, это было ненадолго, а всего на несколько минут, поэтому Ирус отошёл от сцены, осторожно проходя между уже танцующими парами к стене, чтобы посидеть на скамеечке. Он шёл к ней, чуть опустив голову, глядя себе под ноги, не оглядываясь по сторонам и лишь в конце, уже почти садясь, приподнял глаза: в нескольких шагах от него в дверях зала стояла Таня. Она стояла как-то осторожно, несмело, будто не имея права присутствовать на этом празднике, будто не решаясь войти сюда, стоя ещё там, на улице, упираясь двумя руками о косяк двери, а только всем телом подавшись вперёд, сюда, не двигаясь, стояла неподвижно, лишь иногда чуть-чуть поворачивая голову, наверное, она стояла здесь уже давно, наблюдая из полутьмы за происходящим в зале, может быть, чего-то ждала. Таня была принаряжена в золотистого цвета платье чуть выше колен, в жёлтые, светящиеся перламутровым блеском вечерние туфельки, её золотистого цвета волосы были собраны сзади заколкой, а затем красиво спадали книзу. Музыка звучала уже некоторое время, но Ирус, так и не дойдя до скамейки у стены, повернул прямо к двери, подошёл вплотную к Тане, взялся рукой за косяк двери, за который держалась она, и кивком головы пригласил её на танец, взял за руку и неспешно, тихонько, не опуская руки, повёл между танцующими парами прямо к центру, туда, в туманный, расплывчатый, состоящий из зелёного, жёлтого, синего цветов, круг. Он нежно, едва дотрагиваясь, обнял её за талию, она положила ладони ему на плечи, доверчиво прильнула, и они, так же как и все, стали танцевать, кружась медленно, маленькими шажками почти на одном месте, не говоря ни о чём, отвлекаясь от всего на свете, отдыхая под медленную, временами будто замирающую, тоскующую, будто грозящую вот-вот закончиться, нежную мелодию. Они как бы слились воедино, забыли о сверкающем зале, о празднике, об окружающих их людях, а подчинили происходящее себе, как-то рассеянно реагируя на музыку, не стремясь подстроиться к её звучанию, и когда та закончилась, пропала, некоторое время ещё стояли на месте, как и прежде, вдвоём. После этого танца они находились только вместе, Ирус сразу повеселел, очнулся от ниоткуда взявшейся было грусти, будто что-то приобрёл ушедшее, вновь для него в празднике было и яркое сверкание, и смысл, и будоражащая, волнующая радость, даже азарт, он говорил с Таней обо всём, но непременно только о хорошем, сказал, что она прекрасно танцует, а Таня на это лишь согласно кивнула головой, но как-то медленно, с расстановкой, будто немножко подумав, прежде чем сделать это. Затем друзья Ируса выстроились паровозиком, раскачиваясь из стороны в сторону в такт музыке, перепрыгивая с одной ноги на другую, двинулись между танцующими в бешеном, всё ускоряющемся ритме, то отставая, теряя друг друга, разрывая цепь, то снова соединяясь, собираясь вместе. Ирус положил руки на плечи Тане и прыгал, стараясь не наскочить на неё, а она развеселилась по-настоящему. От прежней робости не осталось и следа, она тоже прыгала, как и все, быстро освоившись, слившись со сказочной обстановкой, оглядываясь назад на Ируса, словно спрашивая у него, правильно ли она поступает. Таня здесь почти никого не знала, и если ей что-то надо было спросить, чем-то поинтересоваться, то делала это через Ируса. Он охотно рассказывал ей, объяснял, познакомил с Ваней, Яковом, те весело кивнули ей и как-то понимающе и снисходительно ему, но впрочем, не больше, так как сами были заняты чем-то своим.

Когда танцы прерывались, выпускники приходили из фойе в столовую, садясь каждый раз за прибранные столики с новым угощением. Ирус ухаживал за Таней, наливал ей напиток, подставлял блюдо с крупной ярко-красной черешней, тянулся на другой стол за пирожным для Тани, непременно с аккуратной, несмятой розочкой в центре белого крема. Таня благодарно принимала ухаживания, и, вообще, они вели себя как давно знакомые, близкие, приятные друг другу люди. Для Ируса она стада родней, чем все другие одноклассники вместе взятые, Таня вела себя скромно, немногословно, обращаясь только к Ирусу, всё больше прислушиваясь к разговору за столом.

Школьный бал подходил к концу, вернее, заканчивалась короткая, одна из самых коротких в году ночей, уступающая место утру, знаменующему новый день.

Вот-вот восточное окно зала должно было посветлеть, нет-нет, ещё не от солнечных лучей, светящихся и несущих яркий жизненный свет, это произойдёт позже, а только чуть-чуть проясниться, сплошная предутренняя, а оттого и томительная чернота должна была прозреть, сделать различимыми школьный сад, кусты сирени, высаженные под самым окном, и этот момент, миг был знáком, местом в давно заведённом сценарии праздника, когда полагалось всем выпускникам и учителям, а также многочисленным родителям, идти на реку встречать рассвет нового, так много меняющего в жизни выпускников дня. И оттого, что перемена выбирается каждым по собственному желанию, прихоти, и не может быть изменена никакими силами, а является чем-то необратимым, не поддающимся возврату, становилось одновременно тревожно и ответственно. А пока ещё за окном чернела сплошная ровная темень.

Ирус с друзьями стояли на крылечке школы кружком, спиной к двери, некоторые курили, и каждый из них говорил, как-то нехотя, вставляя всего по несколько слов в общий разговор. Из зала послышалось, что объявляется последний «белый» танец, но юноши не двинулись с места, так и оставаясь стоять на крылечке под затянутым тучами, совершенно без звёзд, небом. Их разыскали девушки, потянули в зал, первой к Ирусу, стоявшему ближе всех к двери, подошла Таня и, постояв минутку за его спиной, словно не решаясь что-то предпринять, будто отказывая себе в этом, ничего не говоря, вложила свою тёплую ладошку в его руку, которую он, слегка приподняв плечи и чуть сгорбившись, держал за спиной. Обернувшись, Ирус счастливо улыбнулся и повёл Таню в центр зала. Они танцевали, и он чувствовал себя приятно, совершенно успокоенно, затем опустил глаза вниз на Таню и увидел, что на него снизу вверх, очень внимательно смотрят её глаза, ему показалось, что она даже чуть-чуть приподнялась, чтобы яснее разглядеть что-то на его лице или на подбородке, а может быть, и в самих глазах. Музыка закончилась, последние звуки, прозвучав сильно, явно здесь внизу, поднялись под потолок и там растаяли, но исчезая, уничтожались, всё ещё звенели некоторое время, но уже угасая и отражаясь, создавали прощальный хрустальный звон.

Музыка оборвалась, выпускники потянулись из школы, проходя школьный двор, затем сад, по песчаной прямой улочке вниз, к реке, откуда тянуло ровным ветерком, прохладой, каким-то особым речным запахом, где шумел, перекатываясь под волнами ветра сухим шелестом, чуть изгибаясь и клонясь в угоду ветру, но затем, тут же выпрямляясь, речной камыш, вышли на простор перед рекой, на зеленеющий речной луг, сейчас тёмный, почти невидимый, еле угадываемый в своих очертаниях, лишь мягко пружинящий под ногами идущих.

Ирус и Таня шли взявшись за руки, он смотрел на неё, повернув голову вполоборота и не отрывая ни на мгновение взгляда, она послушно двигалась за ним, иногда он ускорял движение, делая сразу несколько больших шагов вперёд, как бы испытывая её терпение, но она успевала, шла тогда такой же быстрой походкой, вытягивая и выставляя вперёд руку, чтобы в сплетении их рук не было напряжения, и не получалось так, будто он тянет её. Свежий прохладный ветер дул им в лицо, набирал силу, поднимал и трепал волосы, щёки их горели то ли от ветра, то ли от быстрой ходьбы, то ли от взаимных соприкосновений. Таня придерживала рукой у груди большой букет цветов, стараясь не выронить, не растерять ни одного цветочка, чтобы всё донести до реки. Люди разбрелись как бы веером, отступая друг от друга во всю ширь луга, спешили, захваченные общим темпом и азартом шутливой борьбы к приготовленным ещё с вечера, а сейчас стоящими у самой воды на приколе у прибрежных речных столбиков, омывающей их изредка прозрачной ленивой волной, лодок, потому что первый луч солнца надо было по традиции встретить на воде в лодке, сидя под ветром.

Ступив на сырую прибрежную песчаную, выступающую влажным языком из тёмной реки, полосу, Таня сняла туфельки на высоком тонком каблуке, Ирус быстро закатал рукава белой рубашки, упёрся двумя руками в корму лодки и толкнул, потянул её на брюхе, оставляющем гладкий след на песке.

Таня села на скамеечку на самом носу лодки, по-прежнему прижимая к себе букет. Ирус оттолкнулся веслом от берега, затем начал грести, напрягая руки, и лодка набрала скорость, устремилась на стремнину...

В самый разгар полуденного зноя, когда солнце занимает устойчивое положение на небосклоне, минует зенит, вершину солнцестояния, опускается чуть ниже и тут как бы замирает, не торопится сдвинуться с места, а жара стоит такая, будто в разогретую до меры паровозную топку черномазый кочегар без устали бросает и бросает лопатами уголёк, без остановки, без меры, желая показать своё старание старшим, несмотря на то, что стрелки, показывающие давление в паровозных котлах, упорно изогнулись, тщетно стараясь преодолеть границу дозволенного порожка, когда всё живое прячется, находя себе приют в тени, а вялость, зевота размаривает всех людей, исполняющих в это время любую работу, а участок неба вокруг жёлтого солнечного диска будто расплавлен, подсушен, раскалён, а оттого по-особенному прозрачен и чист, и будто все предметы отделены от смотрящего завесой, слегка, едва заметно подрагивающей, по дороге от своего дома к автобусной остановке с заблаговременно купленным билетом в нагрудном кармане, отбрасывая тонкими носками туфель песок, сильно замедляющий ходьбу, шёл Ирус, он шёл скорым шагом, вот миновал последний поворот узкой, долго петляющей по своему ходу улочки, начался булыжник, потом асфальт, дорога стала прямой, широкой, ровной. До автобусной станции оставалось километра два. Слева белело здание школы, оно было покинуто, школьный двор и сад пусты, поблизости не слышалось детского гомона, перезвона тонких голосов, смеха. Сейчас в школе орудовали штукатуры, маляры, отделочники, они скопом стояли у возведённой за каких-то двадцать дней небольшой пристройки к столовой, а двое рабочих выносили из главного входа строительные козлы. Вот и школа закончилась, потянулся вдоль дороги ряд аккуратных, чистых домиков за одинаковыми, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет заборами, но ни стука, ни звона, ни голосов, ни даже сонного, ленивого окрика не слышалось из прибранных двориков. Так незаметно Ирус подошёл к автобусной станции. Его автобус уже ждали, это были семьи дачников с горой чемоданов и сумок, дети восседали прямо на них, ели из бумажных кулёчков вишню, которой торговали прямо здесь; мужчины под козырьком автобусной станции пили за грязными, со следами копчёной рыбы, в засохших потоках с кусочками рыбной чешуи столиками, пиво. В стороне, у газетного киоска, стояла другая компания — два дюжих парня в резиновых, с единственной перетяжкой посредине шлёпанцах, в руках у них были складные, собирающиеся из бамбука и алюминия удилища, под мышкой — высокие резиновые, охватывающие ноги во всю высоту бёдер, охотничьи сапоги, позади них на зелёном чехле с завёрнутой в него тяжёлой брезентовой палаткой вместе с железными колышками и двумя торчащими алюминиевыми шестами, сидели две девушки в одинаковых синих блузках, спортивных брюках и, низко опустив над книжкой одинаковые чёлки, молча читали.

В положенное время новенький, чистый, сверкающий бликами, играющими на лобовом стекле, на кабине и смотровых зеркальцах, подкатил комфортабельный автобус, развернулся боком к пассажирам, ухнул и замер на месте. Водитель, не выходя из кабины, потянулся вправо и открыл переднюю дверь, через неё несколько мгновений смотрел на вереницу пассажиров, затем сел в кресло и как-то досадливо и быстро повернулся к входящим спиной, что-то доставая из-под своего сидения.

Ирус пропустил к окну женщину с ребёнком, сел сам, устроил вытянутые ножки мальчика у себя на коленях, затем, устроившись поудобнее, опустил кресло, прикрыл веки и стал думать о том новом, что, наверняка, ждёт его уже завтра.

Автобус тронулся с места единым рывком, как-то монолитно и цельно, будто не состоял из ведущих и несущих частей, а был сплошным, единым, вовсе неделимым на составляющие части механизмом, стремящимся вперёд и хорошо справляющимся с этой задачей.

Сразу за автобусной станцией дорога резко пошла вниз по крутой, вымощенной булыжником улочке, автобус, миновав мост через реку, выехал на равнину, и пошли-понеслись мимо окон сёла, примыкающие к городку, небольшие, утопающие в зелени, расположенные по обе стороны дороги, очень близко стоящие друг к другу, почти сливающиеся, так что за каждым новым поворотом часто петляющей дороги начинался вначале несмело, негусто, с приличным расстоянием друг от друга новый ряд домиков, чтобы затем слиться, соединиться, собраться в узел нагромождений где-то возле сельского магазина или клуба. И везде вдоль дороги росли сплошные ряды толстых тополей с широкой, белой полосой на стволе, чтобы ночью указывать мчащимся машинам путь.

Автобус ехал ровно, без ускорений и без торможений, гул мотора держался на одной и той же высоте, не срываясь ни вверх, ни вниз и ни на секунду не обрываясь, пейзаж за окном был богат, сочен и живителен, но довольно однообразен при долгом наблюдении, а сейчас, при движении на высокой скорости сливался в одну зелёную полосу, визуально движущуюся параллельно ходу автобуса, не давая ему оторваться от неё, отстать или опередить её.

Такая укачивающая обстановка умиротворяюще действует на пассажиров, вот и сейчас они, как по ко-

манде, отложили газеты, пёстрые иллюстрированные яркими цветными фотографиями журналы, которые достали в начале пути, спрятали в сумки тонкие книжечки, читаемые один раз за время следования в пути с немудрёным, быстро развивающимся сюжетом, в котором основное место занимают густо насыщенные события, следующие с поразительной быстротой, без препятствий, без угрозы остановки, как клубок шерсти, взятый пальцами за конец ниточки и пущенный с силой по гладкому полу большой комнаты. Он не остановится, пока окончательно не размотается до конца, пока не разрешатся все загадки и не всплывут до поры до времени тщательно скрываемые кем-то обманы, пока полог тайны окончательно не будет сорван с происходящего.

Пассажиры начали подрёмывать, изредка приоткрывая глаза, чтобы посмотреть за происходящим, и снова, расслабившись в креслах, засыпали, положив руки на колени, будто бесчувственные чужие плети, опустив подбородки на грудь и слегка шевелясь в такт движению автобуса, мерному, плавному, но и слегка покачивающемуся вверх-вниз в момент, когда колёса мягко объезжали едва заметную неровность полотна дороги. Но это покачивание ничуть не тревожило, не мешало, только какие-то мурашки, что-то сродни прохождению лёгкого заряда электрического тока, приятного от своей малой силы, секундного по протяжённости, ощущались внизу, в позвоночнике, когда кресло, поднявшись вверх так, что едва-едва закружится при этом голова, опускалось вниз, замирая, фиксируясь в этом секундном движении падения. Жара проникла в салон, нагрела его, наполнила каждую щёлочку, угол, самый малый объём пространства, так что уже нигде нельзя было скрыться от её дыхания, ощутимого, действующего парным, неподвижным, по всему телу разливающимся теплом, однако затем не стала увеличивать свою силу, непереносимость, а застыла, замерла на неподвижном одном месте. А чуть позже, может быть, через час, по мере того, как солнышко, дотоле будто застывшее в высоком положении на небосклоне, всё же двинулось, покатилось вниз, будто подобрев, образумившись, в конце концов, поняв, что оно не так как надо поступает, жара стала исчезать, растворяться, тая в потоках летящего навстречу движущемуся автобусу вечернего прохладного воздуха.

Вечер незаметно, по шажку, а оттого и бережно, принимал эстафету времени у немилосердно палившего сегодня дня.

Ирус, посмотрев в автобусное окно, увидел высокий синеющий хвойный лес, подступающий к самой дороге и создающий неповторимое живое, единое соседство природного богатства, нетронутого, ничуть не пострадавшего от близости к современной широкой бетонированной автостраде, признаке бурно развивающейся цивилизации. Затем лес исчез, пропал, и по обеим сторонам дороги расположились высокие, вытянувшие своё длинное закопчённое тело заводы с высокими дымовыми трубами, подъездными со всех сторон железнодорожными путями, а сейчас, в наступающих вечерних сумерках, с огоньками в окнах цехов. Слева внизу показалось железнодорожное депо, там стояли вагоны, сцепленные буферами и вытянувшиеся длинной змеёй, поблескивали металлическим отливом рельсы, идущие и прямо, и пересекающиеся, и отходящие ветками от основной магистрали к другой так, что в этом железном сплетении постороннему человеку немудрено было и запутаться.

В городе Ируса ждала тётя Вера, старшая сестра его мамы, только лишь Ирус позвонил в дверь недолгим, осторожным звонком, ещё не успел и руку убрать с кнопки звонка, какдверь открылась. На пороге в синем халате с незаметным узором из белых цветочков, обтягивающем полную фигуру, в нарядном тёмно-красном переднике с большими карманами спереди, с зелёной бархатистой каймой по краям (такой передник хозяйка надевала лишь при подготовке к приёму дорогих и желанных гостей), с распростёртыми руками стояла тётя Вера. «Ну, заходи быстрей, племянничек», — сказала она, и уже одной рукой тянула в квартиру сумку, а другой — самого Ируса. Она приблизила его к себе, взяла обеими руками за шею и поцеловала в щёку, поцеловала не вскользь, не сухо, а хорошо, с жаром, чувственными полными губами. Она так делала всегда, когда Ирус приезжал к ней сам или с родителями, при этом делала это быстро, словно боясь отказать себе в чём-то необходимом лично ей, доставляющем светлую радость удовольствия.

Уже была приготовлена и ванная, и ужин, ещё что-то доготавливалось на сковородке, потрескивало и шкворчало, но уже на белом фарфоровом блюде лежали горкой румяные с тонкой коричневой корочкой, маленькие, аккуратные пирожки с мясом, посреди стола стояла тарелка с только что приготовленным салатом из помидоров, огурцов и петрушки, залитым подсолнечным маслом, Ирусу оставалось только лишь подчиниться заботливой тётушке, сдаться, выполняя по очереди её указания, делать то-то и то-то, что она задумала давно и сейчас непременно выполнит. Уже через полчаса на кухне сидел юноша вымытый, распаренный горячей ванной, с мокрыми, торчащими пучками волосами, уже подсыхающими, а дотоле какими-то прилизанными, одетый в домашний тётушкин халат с простроченным атласным воротничком и пояском, в просторных для него шлёпанцах на босу ногу, положив одну ногу на другую, выставив при этом локти далеко вперёд на стол и уплетая один тёплый румяный пирожок за другим, согласно, будто показывая, что он усваивает не только порции пищи, но и смысл, последовательность рассказываемого, кивал головой, слушая рассказ тёти о её сыне, который вот уже третий год работает на стройках Средней Азии, да там, наверное, и останется жить, не вернётся домой к ней, а пишет нечасто, забывает мать — при живом муже так бы не было, вспомнив об этом, она прослезилась, лицо исказилось, предстало в складках, нервно собрались в уголках морщины, губы стали вытягиваться, поползли наружу, лоб принял страдальческое очертание, пальцы правой руки придвинулись, крупно подрагивая, ко рту.

Утром Ирус пошёл к институту, хотя первый экзамен ему предстояло сдавать завтра и идти туда сегодня было бы вроде незачем, но он не смог удержаться, остановиться, побороть в себе острое, внезапно нахлынувшее утром, словно ниоткуда, ведь вечером этого ещё не было, последний день он намечал отдать повторению хоть некоторых глав программы, желание увидеть экзаменационную обстановку при поступлении в ВУЗ. Ещё с самого утра его что-то будоражило, волновало, будто жгло изнутри, теребило, и, поняв, что дома сегодня просто не усидеть, Ирус наскоро позавтракал, оделся и поспешил к институту — здесь он уже бывал не раз. Здание института находилось в хорошем месте, на пригорке, изолированно от больших шумных улиц, вернее, здесь было не одно здание, а целый студенческий городок, большой, разрастающийся и вширь, и ввысь с каждым годом; здания отдельных учебных корпусов и общежитий соединяли тенистые аллейки, сверху укрытые сплетающимися кронами деревьев, по сторонам отгороженные от зелёных травянистых лужаек густым, аккуратно подстриженным, высотой почти в человеческий рост, мелколистным кустарником, аллейки сходились и расходились, пересекались, а иногда собирались вместе, встречаясь у больших цветочных клумб в строгом порядке, заранее определённой, запланированной формы, сверху, видимо, это могло походить на узор или замысловатый рисунок. От обилия зелени и деревьев дышалось легко, свежо; солнце, просвечивающее через кроны деревьев, ещё не успело набрать силу, кроме того, асфальтированные дорожки аллеек утром поливали и сейчас, когда абитуриенты спешили на экзамен, они отдавали прохладу. Ирус ещё за три–четыре троллейбусных остановки до института стал замечать абитуриентов.

Они, одетые по-праздничному, были сосредоточены, решимость и внимание читались на их лицах, многих сопровождали родители, порой ехали целыми семьями, по аллейкам к главному корпусу, где проходили экзамены, они шли, торопливо, спешили, будто опаздывали, не успевали, хотя не было ещё и восьми часов утра, а в прямоугольном институтском дворе с лавочками по периметру уже шумел беспорядочно, громко, совершенно сливаясь в звенящий гул, человеческий рой. По мегафону, укреплённому на крыше прямо по центру здания, потрескивающий, шипящий голос объявлял фамилии тех абитуриентов, которым следовало идти на экзамен, они поднимали головы и будто ещё раз, сверяя только что названную фамилию со своей, удостоверившись в сходстве, поднимались по ступенькам здания, направляясь к входу. Обстановка во дворе была настолько бурлящей, объявления по мегафону отрывистыми и громкими, а лица напряжёнными и суровыми, это накал эмоций здесь, в этом дворе, у входа в здание для сдачи экзаменов, менял лица только что виденных им людей, ехавших с ним в институт, чуть раньше, до прихода в этот живокипя-щий котёл, бывших, хотя бы внешне, совершенно спокойными, и Ирус знал точно, что такого напряжения, отдачи, концентрации, настоящих неподдельных человеческих страстей так сразу, в одном месте, он ещё не встречал, поэтому поначалу даже растерялся и побоялся зайти в центр двора, где большая живая толпа остановила первого, вышедшего после экзамена, раскрасневшегося от волнения, с густо-красным в пятнах лицом, абитуриента и не отпускала, не желала дать ему выйти, выпутаться из её цепких объятий, что-то выспрашивая у него, прямо-таки требуя, записывая сказанное на обрывках бумаги, листочках, блокнотах, а затем, вытянувшись шлейфом, преследовала его до тех пор, пока он, поостыв немного от колотившего его волнения, не стал к ней лицом и не ответил на последний вопрос: «Ну как?», не рассказал всё, что с ним было, а отступил в уголок дворика, пропуская всех снующих туда-сюда людей, стал оттуда наблюдать за происходящим, постепенно, не сразу свыкаясь с такой необычной для него, не в меру крикливой, обстановкой, представляющей собой выплеск, одномоментную отдачу, сжигание человеческих эмоций. Завтра ему предстояло быть среди поступающих, таким же, одним из многих, страстно желающих учиться в стенах этого учебного заведения, но увиденное им сегодня, сейчас и здесь, хоть и опустошило Ируса, будто не принеся ему видимой пользы, нанеся даже вред, но завтра, когда придётся сдавать экзамен, поможет привыкнуть к происходящему, почувствовать себя в привычной, знакомой обстановке, так много значащей для его восприимчивой, не успевшей огрубеть в ссорах и перебранках натуре.

«Ирус, Ирус, иди сюда», — окликнул его сзади девичий голосок, но, повернувшись, он никого из знакомых не увидел, ещё раз оглянулся назад, обведя взглядом стоящих позади него, тут справа до его руки кто-то дотронулся — перед ним, весело глядя ему в глаза, стояла Света, высокая светловолосая девушка, они учились в одной, той ещё восьмилетней школе, она была года на два его старше, затем он узнал, что Света поступила в институт, больше её Ирус не встречал, и вот теперь она его отыскала, заметила здесь среди толпы.

— Сегодня сдаёшь? — спросила Света.

— Нет, завтра, сегодня пришёл просто посмотреть, место оглядеть, — как-то робко отвечал Ирус, опустив глаза, может, от неожиданности, что его здесь кто-то сразу нашёл, почему-то боясь встретиться взглядом с настырными, сверлящими глазами Светы.

— Ну, не переживай, не волнуйся, поступишь обязательно, кто же, если не ты, я же тебя знаю, завтра приду за тебя поболеть, — выпалила Света, кивнула на прощанье и, обернувшись к своей подруге, одетой в белую футболку и закатанные почти до колен синие спортивные шаровары, свежеперепачканные белой краской, держащей в руках два небольших пластмассовых ведёрка с краской, взяла у неё одно ведёрко и пошлёпала через институтский дворик, что-то говоря расступавшимся перед ней людям.

Ирус постоял ещё немного, обстановка оставалась прежней, может быть, чуть поредели ряды сегодняшних абитуриентов, ушедших кто с радостью, кто с разочарованием, солнце поднялось уже высоко и палило, прибавляя к этому внутреннему напряжению ещё и нестерпимую духоту, и пошёл домой, прочь от институтских стен.

Назавтра, в восемь часов, проделав уже знакомый путь, Ирус оказался на том же месте в институтском дворе, на сей раз с ним поехала и тётя Вера. Он почти не спал ночь перед экзаменом, лежал весь какой-то напряжённый, слушая ночную тишину, не в силах, вне возможности сбросить оковы этого душевного напряжения, внутреннего неудобства. Состояние было ему незнакомым, новым, но он вскоре привык к нему и даже не делал попыток от него избавиться, расслабиться, заснуть, поняв ещё раньше, что это — невозможно, а даже с интересом, любопытством, словно со стороны, будто за незнакомым, но таким похожим на него человеком, наблюдал за собой, исследуя те ощущения, чувства, которые принесло ему это состояние напряжения, дав без преград открыться тому, что родилось, появилось в нём не от него самого, не продуцировано им лично, по его желанию, хотению, а привнесено извне, снаружи и, давая возможность этому наружному, проникшему в него, перебродить, сжечься, не затрагивая струн его души, не действуя на рассудок, не лишая способности мыслить ясно и чисто, логично, уверенно, раскрепощённо, не стараясь погасить, прекратить эту борьбу, а давая ей произойти, закончиться, прекратиться самой по себе, как только силы бóрющихся иссякнут. Наутро лицо было бледным, во всём теле ощущалась слабость, какая-то горячая, подёргивающая дрожь, притуплённо воспринималось происходящее, осуществилось какое-то погружение вовнутрь самого себя даже без сосредоточения на каком-нибудь предмете, на какой-то мысли, а глубже, мудрее и незаметней для него самого, очистив голову, убрав всё лишнее, сейчас вовсе не нужное, мешающее, могущее испортить дело, оставив лишь чистый фон, негромкий такой, однообразный, и ясность, будто случилась какая-то перестройка, удачная замена, переделка, переход от одного состояния к другому, явно показывающий предельную готовность внутренних сил, дотоле дремавших или работавших не в такт, не слаженно, а сейчас выстроившихся упорядоченно, как звенья единого, способного хорошо работать, осмысливать и принимать правильные решения механизма, наивысшую сосредоточенность перед главнейшим.

Тётя Вера как-то страдальчески смотрела на бледного Ируса, повторяя:

— Не волнуйся, не волнуйся совсем, поступишь, а нет, пусть будет как будет, главное ни за что не переживай, слышишь, ни за что, — поглаживала его по руке, волнуясь при этом не меньше племянника.

Наконец, голос из репродуктора вызвал Ируса на экзамен. Весь снаружи какой-то ватный, неуправляемый, не собранный, будто не способный поступать решительно и быстро, а самое главное — верно, осмысленно, но это только снаружи, эта преграда — маска для всего вредного, могущего сейчас проникнуть извне, закрасться вовнутрь, а там мешать, теребить, тревожить, она служила надёжной защитой от постороннего, обеспечивая наибольшее равновесие внутреннего состояния.

В экзаменационной комнате Ирус вытащил билет, сел готовиться, спешил, писал ответы, не отыскивая, не раздумывая, не роясь в памяти, будто всё приходило само по себе, без усилий, торопило, подгоняло еле успевавшую за мыслью руку, спешка переходила в горячность. Прочитав условие экзаменационной задачи, он вначале не понял его, там спрашивалось, на какую глубину опустится металлический шарик в масляной среде при одномоментном воздействии магнитного поля, указаны были необходимые исходные данные, но он подобных заданий не решал, не сталкивался с ними, привык справляться с теми задачами, читая условия которых, сразу удавалось найти путь решения, определить построение необходимой логической цепи, а таких вот заданий с воздействием на тело именно данных сил, столь разных по своей природе, он не встречал, и это было так неожиданно, что он вначале даже опешил, растерялся, ведь думалось, что придётся столкнуться с чем-то ясным, понятным, давно знакомым, и останется выполнить лишь какие-то математические действия по заранее усвоенной схеме, полностью опираясь на прошлый опыт, не принимать своего решения и даже подумалось, а могут ли вообще эти силы — магнитное поле и масляная среда уживаться, совместимо ли это, сомнения стали разрастаться, назревать, уводить от правильного решения, переходить в заблуждение, ошибку, но, к счастью, помимо этого сумбура и сомнений, творившихся на переднем плане, на поверхности, и которые можно было осознавать, следить за ними, явно чувствовать, даже потом воспроизвести их ход, происходило что-то ещё, какая-то подсознательная работа на более серьёзном сложном уровне, на течение которой почти не оказывал воздействия осознаваемый ход рассуждений, и эта работа дала результат, дала с той основательностью, решимостью, с той убеждённостью, что уже не приходилось сомневаться, что это действительно так, что пришедшее решение вызрело и верно, Ирус почувствовал, что эта борьба, внутреннее напряжение пошло на спад, стало таять, быстро улетучиваться, будто бы остановилась запущенная счётная машина, считающая быстро, стрекоча, щёлкая, а сейчас замерла в один момент, заглохла, и на машинном экране светится выданное ей решение, поэтому Ирус решительно, уже без сомнений, не горячась, стал писать на листке правильное решение, он почти закончил, когда его вызвали к столу отвечать. Чуть потянув, повременив, Ирус красиво, большими буквами, будто любуясь, написал ответ, поставил точку и, даже не просматривая написанное, поднялся и пошёл к столу экзаменатора. В тот же день он фактически стал студентом института, но волнение, напряжение, вызывающее уже не слабость, разбитость, а внутренний эмоциональный подъём, взрыв желания сосредоточенно заниматься чем-то умственным и долго не покидало его ещё несколько дней.

Вот и наступил день знакомства с группой. На институтском дворе, нарядно убранном по случаю торжества, они стояли, слушая выступающего, рассказывающего о традициях вуза, их обязанностях, стояли, даже не познакомившись здесь, сейчас, будто совсем чужие, но сведённые в одно место судьбой, может быть, — случаем, оставив это на будущее, на потом, и, только оглядывая друг друга вскользь, как бы невзначай, незаметно, но безусловно с любопытством, интересом, ведь им предстояло сдружиться.

— Уляна, коров гонят, — прокричала пожилая крестьянка, стоя согнувшись в огороде на широко расставленных ногах, услышав мычание коров. По сельской улице, поднимая облако пыли, растянувшись метров на сто, шли, тычась мордами в дощатые заборы, коровы, пёстрые, разные, начинавшие всегда мычать сразу при входе в село. Позади стада в соломенной шляпе с крепким вишнёвым кнутовищем в руке, подстёгивая хлыстом последних, идущих особенно неторопливо, пытающихся пощипать траву у забора, шёл Яков Ве-рейчук. Хозяйки открывали ворота, принимая своих коров, пастух помогал загонять некоторых. Вот стадо заметно поредело, разошлись коровки по домам; впереди Якова, отгоняя кончиком хвоста наседавших кровососущих, низко опустив морды, шли три тёлки — их хозяева жили в конце улицы.

— Заворачивай, Лыска, ну, — прикрикнул Яков, легонько стеганув белую с чёрными пятнами спереди на шее и морде тёлку-двухлетку. — Сейчас тебя к хозяюшке доставлю, — сказал Яков и даже довольно крякнул, вспомнив о ней. Телушка и не сопротивлялась, повернула в проулок и, подняв морду, вытянула шею и понеслась по улочке, Яков тоже прибавил в шаге, хотя ноги у него устали за день, даже гудели в старых, повидавших пыль дорог и распутицу сапогах, но, поправив соломенную шляпу, он поспешил к последнему двору.

— Здравствуйте, тётка Маруся, — сказал Яков, увидев у приоткрытых ворот сухощавую женщину в платке, в резиновых сапогах, к которым прилипли комья земли.

— Здравствуй, Яша. Устал? — участливо спросила она, поправляя тылом ладони сбившийся набок платок.

— Не-а, нормально, — ответил он. — А корова ваша, тётка Маруся, ох и бодается в стаде, покоя никому не даёт, бузит, — приврал он, будто стараясь потянуть время, не спеша уходить со двора, а сам посматривал через частокол штакетника на хату, не выйдет ли Уля.

— Ну что ты, Яша. Она у меня смирная, без норова, — отвечала женщина, любовно положив голову коровы на свое хрупкое плечо и гладя рукой шерсть между глаз, то место, где было чёрное пятнышко, та не двигалась, даже прикрыла глаза, замерла от такой ласки хозяйки. Уля все не выходила. Яков помог закрыть ворота, набросил щеколду, продвинул засов, подпёр ворота изнутри деревянным брусом, ещё чуть-чуть, уже без надобности потоптался, так ли всё он сделал на чужом подворье, затем пошёл к хлеву, обпёрся, широко расставив руки, о лудку двери, потянувшись вверх всем телом, приподнимая грудь, напрягая до боли, до хруста позвоночник. В хлеву было чисто, на полу белела свежестеленная солома, в коровьем стойле лежал ворох клевера, тётка Маруся только начала доить, и сейчас, почти одновременно со звоном первых струй о металлическое донышко ведра, по хлеву стал разноситься запах парного, будто настоянного на многих луговых травах, молока.

— Яша, куда идти надумал? — спросила она, услышав за спиной пошаркивание.

— С сентября трактор мне дают, поработаю месяц-два и в армию пойду, а после неё техникум сельскохозяйственный хочу закончить, — отвечал Яков, сидя на корточках у входа в хлев и ковыряя концом изогнутого кнутовища земляной пол.

— Молодец, и делай так, коль надумал, нам от земли нельзя отрываться, приросли крепко мы к ней, не разлучишь, — сказала тётя Маруся, перестав на минуту доить, покручивая руки в суставах, разминая занемевшие пальцы и думая что-то про себя.

— Может, молочка кружечку выпьешь, а?

— Да нет, спасибо, пойду, — ответил Яков, поднялся на ноги и пошёл мимо хаты к калитке.

За каких-нибудь десять минут почти совсем потемнело, мрак стал надвигаться, пряча очертания дороги, ведущей к магазину, хаты, хлев, от которого он отошёл метров на двадцать, вернее, силуэты домов ещё угадывались и были вполне различимы, но наступающая темнота словно слизывала, округляла чёткость контуров, определённость, так чувствуемую днём, будто перемещала, шутя и забавляясь, месторасположение предметов, их формы, давая им другие, несхожие с действительным обликом очертания, видоизменяя, делая непривычной обстановку.

У самой калитки, которую Яков уже закрывал, выйдя на улице, его догнала Уля.

— Не хотела при матери к тебе подходить, — будто оправдываясь, стоя во дворе, опираясь пальчиками об острые наконечники деревянных с резьбой колышков забора, спокойно проговорила Уля, а сердце всё не успокаивалось, колотясь в груди то ли от бега, то ли от волнения.

— Стесняешься меня, что ли?

— Ну что ты, миленький, чумазенький, загорелый ты мой, — приговаривала Уля, проводя кончиками пальцев полосы на его загорелом, пыльном сегодня лице.

Девушка была хрупкого, мелкокостного сложения, локотки острые, как у девочки-подростка, губы тонкие, в ниточку, волосы она отпустила длинные и носила, распустив и зачёсывая их назад, а глаза у неё были быстрые, искренние, не способные лгать. Сейчас на ней была светло-серая в красно-чёрную клетку юбка и тонкая белая кофточка, расшитая ею самой только спереди на груди маленькими красными цветочками, за прошедший год она посвежела, будто набралась соков, образовалась, налилась, приятная женственность обнаружилась, укрепилась в ней только сейчас, в неполные восемнадцать лет.

— Я с осени буду работать учётчицей на силосоприёмном пункте, у дяди Паши вместо Вари, она уходит оттуда, — поделилась она новостью.

— А я туда на тракторе буду ездить, силос сдавать, так что видеться будем часто, — ответил Яков. Он взял девушку за руку, поднёс к глазам близко-близко её ладошку: указательный пальчик был согнут, а рука свободная, податливая и ладошки натруженные, загорелые, пальчик, сейчас лежащий в его большой руке тонкий, поколотый спереди на подушечке, в мелких царапинках с еле заметными, видимыми только вблизи, белыми, едва пробившимися на свет волосками, пальчик без длинного ногтя, модно заточенного, без лака, а оттого естественный, простой, жизненный, был не похожий на дурной искусственный продукт.

Яков поднёс его к губам, обхватил пальцами и поцеловал в свежую, только начавшую затягиваться ранку на подушечке, чтобы быстрей заживала. Уже окончательно потемнело, всё живое спряталось, схоронилось во мраке, в воздухе разлилась прохлада, свежесть, и при этом наступила дивная живая ночная тишина, нет, не полная, абсолютная, какой она бывает в изолированной квадратной бетонированной низенькой комнате со звукопоглощающей облицовкой где-нибудь под землёй, там она нестерпима, от неё звенит в ушах, из-за неё приходит в голову беспокойство, а живая, с шелестом мелких листочков на деревьях, которые легче всего поддаются лёгкому ветерку, пением птицы вдалеке, звуками, непонятными для человека, неясными, еле угадываемыми, а оттого и завораживающими, таинственными, без малой доли звуков человеческой деятельности, такую тишину слушать хочется, она будто убаюкивает, ласкает, успокаивает, приводя в нормальное русло все процессы, происходящие в человеке.

Яков отпустил Улину руку, сказал:

— До свиданья, спи спокойно, — и побрёл невидимый по тёмной удочке, ступая по песку неслышно, мягко, к своему дому. Кнутовище он опустил, хлыст волочился по земле, оставляя тонкий след, в воздухе становилось свежо, даже прохладно, но Якову после дневной жары было приятно ощущать всем телом этот лёгкий холодок, а ещё — дышать этим воздухом, будто поглощая, забирая из него силу, он это желание почувствовал, ощутил и дышал глубоко, во всю мощь, сознательно раздувая лёгкие, принимая это за деятельность, поставив неосознанно выполняемый жизненно необходимый акт, под контроль. И будто не было сегодня работы днём на солнцепёке, пыльной, к вечеру совсем измотавшей, она скрылась, ушла куда-то, продвинулась, передав черёд другим событиям и ощущениям...

— Гей, хлопцы, залазьте в машину, за инструментом поедете, — позвал ребят, их было пятеро, стоявших во дворе правления, колхозный бригадир дядько Прокоп.

— У Терентия уже всё приготовлено, он вас ждёт, косы заберите все, что есть, а вил, граблей, слышь, грабли-то деревянные берите, — говорил он, обращаясь к Якову. — Штук по пятнадцать, верёвки захватите, а на обратном пути, уже как сюда ехать будете, зайдёшь домой ко мне и получишь казан, помнишь тот, здоровенный, в котором мы прошлый год кулеш варили, ну всё, езжайте.

В середине августа, когда вставали во весь рост луговые травы, колхоз направлял бригаду за реку на косьбу. Набирали в косари и мужиков, и парней, брали девок, баб, чтобы те ворошили, сушили, сгребали сено в копны. Народу собиралось немало, ехали туда на машинах с шутками, смехом, и работали быстро, споро, с ранней зорьки с коротким дневным отдыхом на часок до самого вечера, управляясь с косьбой дня за три.

Яков любил этот труд и уже два последних года туда брали и его. Первый год он сгребал сено, ворочал подсыхающие валки, стоя на солнце в одних штанах, скинув рубаху, метал сено вилами в копны, перетягивал их, затем перевязав верёвкой и впрягшись в лямку с кем-то из мужиков, тащил их в единое место, откуда подсохшее, лёгкое, шелестящее сено грузили в машины. А в прошлом году ему дали денёк и покосить, получалось, хоть и уставал, да и не всегда поспевал за мужиками — опытными колхозными косарями.

Но с того времени прослыл он парнем работящим, надёжным в труде, и сегодня дядька Прокоп обращался к нему, как к главному среди его ровесников.

Покосные луга начинались километрах в пяти от села сразу за излучиной реки, за поворотом, который она делала, ближе всего подступая к их селу, и тянулись по противоположному берегу широкой полосой, в самом благодатном месте с километр, стремясь, прилегая к воде, этот противоположный берег был низенький, покатый, по весне, когда река разливалась, вода наступала на него, перемахнув через прибрежный речной бугор, устремлялась вниз, широко затапливала низменность, наполняя блюдечки-озерца, которые только этим приливом и жили, к осени, почти высыхая, она стояла на равнине, которая будет вскоре зеленеть и цвести, а потом сходила, пропадала, убирая с лица земли свою прозрачную, тонкую, сверкающую на весеннем солнышке плёнку. Напитанная влагой земля начинала оживать, поначалу тонкие, светло-зелёные ростки лезли из земли по-особенному обнадеживающе, затем темнели, набирали силу, окончательно укреплялись, росли до тех пор, пока в середине августа не приходило на эту землю время травяного покоса. Сюда за реку, в одно и то же время прибывали бригады по заготовке сена сразу из трёх колхозов. Бригадиры делили участки, каждый год споря, вышагивая и что-то вымеривая, но затем сходились на чём-то едином и бригады, сошедшиеся было вместе, разъезжались в разные стороны, так что только днём, стоя на копне сена, можно было видеть бабьи белые платки или загорелые спины мужиков, работавших на соседнем участке.

В этот раз «рассветовцам» достался зелёный клин, основанием примыкающий к реке в месте её излучины, в самом начале луга, недалеко от переправы через реку, в месте, самом для них удобном, близком к селу, они его и хотели — прошлый год работали тут, и сейчас дядька Прокоп, весьма довольный тем, что задуманное при разделе территории получилось, подкручивая рукой чёрный, как смоль, совсем не седеющий, как и его кудрявая голова, ус, направился к заглавной машине, сел в кабину и сказал:

— Давай, Митя, поворачивай к Романькам, на прошлогоднее место едем.

Сверху, в кузове машины, сидел на скамеечке у борта, отставив руки назад, положив ладони на нагревшийся металл кабины, Яков. Дорога была малоез-женной, пользовались ею только во время сенокоса, путь еле угадывался по голым, свободным от травы, сорванной колёсами грузовиков, следам.

Машину покачивало из стороны в сторону на буграх дороги, подбрасывало на колдобинах, деревянный старенький кузов со щербатинами на боках, сбитыми углами потрескивал, скрипел, словно жалуясь на дорогу и грозя развалиться. В кузове грабли, вилы, косы тоже приходили в движение, позванивали друг о дружку, стучались о днище машины, перекатывались, до того уложенные отдельно, смешивались. За первой машиной шли ещё две, но кузова их были закрыты тентом с надписью «Люди», там и поместились едущие на сенокос колхозники. Моторы натужно напрягались, фыркали, когда машины преодолевали горку, их гул был одинаков, равномерен, сливался в один звук, ход грузовиков был нетороплив, справа текла река, и они ехали и ехали по дороге вдоль неё в направлении движения течения. По левую сторону тянулся луг, у реки богатый, а подальше больше спеченный солнцем, посуше, он уходил так далеко, что до слияния его с лазурным небом на горизонте в одну, не различимую в очертаниях линию, не возникало сколь-нибудь заметного предмета, а прямо Якову в лицо светило уже высоко поднявшееся на прозрачном, чистом небе солнце, и он не стал убирать лицо, а ещё больше запрокинул голову назад, прикрыл веки, подавшись вперёд, чтобы солнышко светило ему прямо в глаза, щекотало нос, губы, чтобы почувствовать его горячую ласку.

«Когда трогаешь небо, хочешь к Богу...»

«Мальчик, одежда которого сшита

золотыми нитками» (пасс наружу).

Август 1989 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

По правде, я этого писать не хотел, я откладывал и уговаривал себя не браться за эту тему, и сделал это только тогда, когда выхода уже не было, а может, что-то определённо решилось для самого себя. При этом мне меньше всего хотелось что-то придумывать, домысливать, создавать что-то редкое и воздушное, придавать ему форму, украшать завитушками, парящими облачками, наносить извлекаемые из себя оттенки красок на готовый остов, чтобы тем самым переиначить созданное, изменить нечто определившее само себя, решённое волею саморазвития, к чему мне и прикасаться было страшно. Я, немного поколебавшись, засучил рукава, взял пилу и постарался, как можно быстрее и решительнее извлечь часть дерева, которое росло у меня на глазах, заранее смирившись с той обесценкой, которая происходит, когда реальный предмет переходит на полотно. Меня останавливало браться за написанное и ещё что-то, оно осознавалось смутно, но давило явственно и тяжело. Наверно, это было чувство принадлежности и уж точно близости к описываемым событиям, а теребить прошлое очень близкое, имеющее продолжение сейчас, развивающееся в настоящее время, более бурно неся ошибки и выводы этого прошлого, которое уже, по разным причинам, превозмочь было очень трудно без последствий для целостности и умиротворённости своего Я, именно из-за боязни предстоящей ломки, маленькой драмы одного человека, мне не хотелось, точнее, я не желал торопить его приход. Но может быть, дело не в нём одном. Что же мне помогало, без чего не смог бы состояться миг переноса реального в написанное? За мной день и ночь следили два глаза идущего следом, с каждым шагом настоятельно требующего большего, всегда только много ожидающего, для которого отступление от линии было бы воспринято как крах.

Страх обмануть его и решил дело, хотя нельзя думать, что в целом этот шаг был вынужденным...

По поводу стиля: я забыл слышанные мною диалоги, порядок слов в сказанных фразах, даже — имена и лица, я осознательно уходил от продукции, создаваемой игрой словосложения, расстановки слов в падежах и склонениях, заведомо от меня ожидаемых, я пытался уйти от труда создания чего-то из ничего, из несуществующих рук, чувств, это такой путь, когда бывает много, но нет сути и родства, остался лишь внутренний взор, скользящий вуалью по поверхностям сред, не взбалтывая их, никому не мешая своим присутствием. Затем я старался уйти от образов и подобий, которые занимали и имеют место, но сами по себе есть информация вообще, они не являются составной частью, суставом, сочленением равнодействия, проистечения одного из другого — «знание — сила». Мне хотелось двигаться в берегах только этой установки, а когда накапливалось что-то другое, у меня начинала болеть голова, я злился на себя и происходящее, и выход был один — избавляться от этого привнесённого, от мути и осадка. Но бывало, это происходило, разрешалось за сравнительно короткое время само по себе, как естественное очищение, однако, это опять не было движением к результату, этим невозможно было удовлетвориться, не было прохлады, не было использования сильных скрытых естественных источников, хотя и камуфляжа тоже не было. Но отражённое восприятие поиска отставало от того, что было уже в наличии, и это было плохо, это был ущерб, в любом случае — это действие, дающее только лишь выход остатку впечатлений, покоящемуся в заводях памяти, движения, томящего радостью, не было. Таким образом, цель определилась сама по себе: желаемому, но ещё не готовому, не определившемуся, не существующему не вообще, а именно рассматривающему ситуацию, конкретному человеку, предстояло заступить за порог, на котором стояла бытность. Только не подумайте, что я придумал хоть одну букву...

У стеклянных дверей новенького семиэтажного здания институтского корпуса толпой сбились студенты, до начала занятий оставалось минут семь, задние наступали, подталкивая передних, стоящих уже у самых дверей, ветер поднимал полы одежды, загибал кроны деревьев и кусками рвал траву на газонах, наклоняя её к земле, прессуя так, что она казалась более тёмной; согласно порывам ветра люди, сбившись в кучу, наклоняли головы, сжимались, не давая ледяному осеннему холоду забраться за воротник. Наконец поток выходящих иссяк, и два ручейка входящих, замерших по обе стороны от входа, немножко потолкались, соприкоснулись и одновременно ринулись в тепло. По мраморному полу длинного строгого коридора застучали каблучки, но эти звуки приглушились в общем гуле голосов, всё слилось в сплошной рёв, идущих на встречных потоках, торопящихся, желающих успеть, ни за что не опоздать.

— Света, давай, — сказал Филипп, снимая с плеча идущей рядом с ним девочки сумку, когда они подошли к лестнице. Она уступила, точнее, отстранилась от неё, думая о чём-то своём, может быть, прислушивалась к себе. У неё было какое-то болезненное состояние, впрочем, внешне это никак не проявлялось: всегда подведённые брови, ресницы, тени на веках, густо и ярко накрашенные губы так, что участка без краски не оставалось ни в уголках рта, ни с краю, ни внутри. Нет, она не была красивой, не была заметна в толпе с первого взгляда, но, вместе с тем, в глаза не бросались и недостатки, к тому же в ней были некие странности: большие стеклянные глаза, смотрящие, но не видящие собеседника, походка, когда она двигалась вперёд, как-то высоко поднимая ноги, а уже потом тело, манера разговаривать фамильярно и вычурно. Это было не её, из неё это происходить не могло, но раз и навсегда этот усвоенный ресурс играл ей на пользу: своим поведением она устанавливала расстояние между собой и другим и требовала от собеседника такой же манеры, заставляя его перестраиваться, в общем, она была замешана на странностях, которые давали при известных обстоятельствах почву если не задуматься о ней, то, хотя бы, столкнуться с чем-то неопределённым.

— Филипп, здесь, дальше не пойдём, — сказала Света, указывая пальчиком на предпоследний ряд кресел. — Хорошо, — Филипп улыбнулся, пропустил её, свежо прошелестевшую вперёд, и сел рядом.

Лекция уже началась, аудитория притихла, и они присели осторожно, боясь нарушить эту тишину, страшась скрипнуть сиденьем. Филипп устроился, подтянулся к спинке кресла, вытянул ноги, расслабился, к пальцам пришло тепло, закололи тысячи иголок, стало приятно. Света щёлкнула блестящим замком сумки, достала большое красное яблоко со слегка подсохшей толстой кожурой, будто впаянной в его сердцевину, перламутровой, чистой, и белым кружевным платочком принялась его вытирать, кожура загорелась ярче, пронзительнее.

— Кушай, — сказала Света. Филипп стал грызть яблоко, а девушка положила на колени яркий цветной журнал с толстыми, как обложки книг, страницами и принялась его лениво листать, медленно переворачивая глянцевые лица молодых людей, несущих на себе новую одежду, косметику, причёски. В общем, они не столько были в аудитории, сколько были вместе, рядом, боясь нарушить как-то само по себе нечаянно образовавшееся их склеенное счастье. Филипп догрыз яблоко, запустил огрызок по пустому ряду, он старался чувствовать Свету, предупредить, даже угадать любое её желание, только возникающее в ней. Затем она начала рассказывать о выставке перспективных проектов жилых зданий, жилищах-фантазиях из гнутых изгибов бетона, напоминающих тела животных, хвосты вымерших гигантских рептилий. Он согласно кивал головой, не возражал, улыбаясь уголками рта, затем прикрыл глаза, слова, звучащие с кафедры, сливались в один сплошной гул, какое-то гудение мотора, отдаляющегося от берега и затухающего прямо пропорционально расстоянию, своей дальностью сливающего воду и горизонт, плен собственных ощущений приходил сверху, проникал плотно, единым потоком через голову, доходил до самого низа и снова поднимался вверх, вытесняя самого себя, двигаясь из центра в сторону.

— Света, пойдём, — сказал Филипп, очнувшись в тот самый момент, когда в зале установилась тишина и, опередив лектора, кивком отпустившего аудиторию. Он подхватил сумку, она взяла его под руку, они спускались вниз по лестнице, сзади напирали, их обгоняли. Света шла медленно, в своё удовольствие, твёрдо ставя ножку на каждую ступеньку, Филипп подстраивался под неё, стоя двумя ногами на одной ступеньке, то семеня, то осторожно делая длинный шаг вниз, чувствуя её, боясь нарушить установившееся между ними расстояние, боясь сделать ей неудобно, так они вышли в длинный коридор, она не отпускала его руку, ему было по-настоящему хорошо.

— Ты кушать хочешь, пойдём ко мне, — утвердительно сказала Света, не глядя на спутника, чуть потянув его за локоть, повлекла к ближайшей троллейбусной остановке.

Они сидели на мягком диване, стоящем уголком возле стенки, противоположной окну, утопая в подушках, звучало рваное регги, тяжесть после обеда приятно разлилась по организму, тела были ватными. Они принялись дурачиться, Филипп стал на четвереньки, вдруг сильно зарычал, принялся лаять, скалить зубы, грозя укусить Свету, она подхватила игру, стала отталкивать от себя Филиппа, его голову, сначала легонько, а потом, разгорячась, всё сильнее, шлёпать его по щекам, шее, совала пальцы ему в рот, он легонько их покусывал, потом грызнул за плечо. Света прильнула к нему, ухватилась за плечи, потом за шею, села на колени, жадно прильнула губами к его губам, захватив их, подавшись на него, глядя в глаза, и, гладя лицо, шею, грудь, целовала нос, глаза: тело Филиппа затекло, но вот он высвободился из её объятий, пронырнул и, оказавшись на свободе, стал расстёгивать толстую, крупной вязки, кофту, свободно сидевшую на теле Светы, она поддалась...

— Элла, садись с нами, здесь тебе будет удобно, — сказал Игорь, придвигая к себе стул. Рядом с ним присела девочка, странная особа, со смещённой манерой понимания всего окружающего, она не была красивой: длинный с горбинкой нос, веснушки по всему лицу, длинные редкие белесые ресницы, не сходящиеся в тот момент, когда она закрывала глаза, они по-предательски дрожали и нижний их ряд отставал от верхнего, при этом Элла улыбалась, она всегда удивлялась и совершенно спокойно относилась к тому, если у неё что-либо не получалось. Она ответила на приглашение, благодарно кивнула. Впереди перед экраном телевизора сидели его друзья, они мешали Элле смотреть. Игорь вежливо попросил их раздвинуться, она вновь поблагодарила за заботу о себе. Они смотрели скучный фильм, иногда кто-то шутил, два–три слова и — снова тишина, в комнате было зябко, сквозило, казалось, отовсюду — сверху, из окна, из неплотно подогнанных досок свежевыкрашенного пола. Фильм закончился, до наступления темноты оставалось ещё часа полтора, студенты лениво поднялись и начали расходиться по общежитию, в некоторых комнатах стали собираться компании человек по двадцать, комнаты были маленькие на три–четыре человека, и поэтому народ садился на все кровати, столы, тумбочки, говорили все сразу, никто не держал на себе внимания, постепенно образовались островки говорящих между собой из двух-трёх человек.

Компания Игоря засобиралась идти в лес, они стали складывать в рюкзак картошку, тушёнку, банки сгущённого молока, водку. Игорь зашёл в комнату, где проживала Элла, и пригласил девочек пойти с ними в лес, те обрадовались, засуетились. Элла была в белой футболке, синих, толстых, закатанных выше щиколотки шароварах, кедах, набросила на плечи тёплую нейлоновую просторную куртку и вышла на улицу. Дул сильный ветер, он набрасывался то спереди, то сбоку, то затихал, и тогда на минутку становилось теплей. Ребята шли гуськом, впереди был Игорь, он торил путь, двигаясь по еле заметной тропинке, на пути ему то и дело попадались стебли подсолнуха, какая-то высокая, сухая по осени трава, шли шумно, шутя, толкаясь, подгоняя людей, идущих впереди. Выбрали место, это была поляна, прикрытая со стороны их студенческого лагеря молодым хвойником, расположились. Ребята притащили толстый, обчищенный с одной стороны от коры ствол тополя, девочки присели. Разожгли костёр, он поначалу больше дымил и чихал, выедал глаза, затем жадно набросился на тонкие сухие ветки, принявшись с треском их пожирать, через несколько минут дыхнул жаром, и сразу стало тепло. За лесом на склоне горы, цепляя верхушки елей, заходило солнце, закат был красный, размазанный торопливой кистью по рваным краям облаков, ветки в костре громко трещали, языки пламени поднимались всполохами высоко над землёй. Открыли тушёнку, кильку, сгущённое молоко, чокнулись гранёными стаканами и выпили залпом, приятное тепло растеклось по телу снизу вверх, затем ударило в голову, стало хорошо. Закусывали из одной банки, пустив её по кругу, зубы приятно вязли в мясистых, легко отстающих друг от друга волокнах. Игорь прервал наступившую было тишину: «Так воскурим же, братья, этот чудодейственный бальзам», — и пустил по кругу заранее набитую папиросу, — запах травы защекотал в ноздрях. За спины, сидевших у костра ребят, брала вечерняя свежесть ранней осени, а спереди было горячо от костра, лица горели, запахло печёной картошкой, остаток дня догорал, костёр тлел, отдавая накопленный жар. Игорь обнял Эллу, она подвинулась, прислонилась, положила голову ему на грудь и закрыла глаза в обрамлении длинных изогнутых ресниц, казалось, она заснула, Игорь едва дышал, боясь спугнуть этот лёгкий дрём. Ещё раз выпили. Валера, длинный, худой парень, игравший на саксофоне, произнёс:

— Для любимого преподавателя Онорченко Евгения Николаевича, — сложил губы трубочкой, подогнул нижнюю, приподнялся, изогнувшись вопросительным знаком, подобрал локти под себя, чуть подался вперёд и, ныряя головой в такт, затрубил «Караван». Это развеселило, Юра, румяный здоровяк, правая рука Игоря в компании, взял гитару и громко запел. Струны визжали, иногда не попадая по всем, он царапал только две нижние, хрипел, гортанно вибрировал голосом так, что вздувались вены шеи, звуки разносились на всю округу. Народ устраивался у костра как мог, ребята вытянулись у костра на одеялах, Ольга, подруга Эллы, взяла за руку Валеру, и они скрылись в направлении к ближайшей скирде.

Игорь и Элла повернулись лицами друг к другу, она положила ему руки на плечи, судорожно обняла его, как будто хотела задушить, он бережно поддерживал её за талию, и они целовались долгими-долгими поцелуями почти не отрываясь, иногда она потряхивала головой, заглядывая ему в глаза, хватала ртом воздух и снова припадала к губам, потом они выдохлись, уткнулись друг в дружку носами и сидели так, не разжимая рук.

Наступила ночь, Юра умолк, костёр с невостребованной картошкой потух, только по краям тлел, светясь рубиновыми искорками, стало холодно, тела затекли в неудобных позах, ребята допили напоследок третью бутылку водки и, отряхнувшись от сна, прокричали для приличия, проходя мимо скирды:

— Валера лучший, — и побрели в общежитие, дорога назад была в выбоинах и кочках, кто-то поочерёдно охал, спотыкаясь, позади всех шёл Игорь, бережно поддерживая Эллу под руку, и так они двигались до самого конца пути сквозь сплошную черноту в направлении единственного фонаря у подъезда их общежития...

С утра студенты работали на уборке слив в саду, который дышал свежестью и прохладой, разбиваясь на группы, ребята выбирали ряды деревьев и, приставив лёгкие алюминиевые лестницы-стремянки, прицепив на крючках к ним брезентовые вёдра, принимались за работу. Девушек было больше, чем юношей, они наверху собирали плоды, когда вёдра наполнялось, окликали ребят, те снимали вёдра и несли их к ящикам, стоявшим на деревянных поддонах.

— Ирус, забери у меня, — позвала миниатюрная девочка, стоя на самой верхушке лестницы. К ней подошёл парень лет двадцати, высокий, худощавый, чёрные волосы спереди от самой границы волосистой части головы, стелясь, уходили назад, висели перьями до плеч, он был бледен, выражение его лица таким страдальческим, будто сейчас он, терпя, превозмогал боль. В самом деле, ему было нелегко, у Ируса першило в горле, слабость сделала ватными руки и ноги, боль разливалась по голове, прижавшись к костям изнутри, в середине, будто не беспокоила, но постоянно смещалась, скапливаясь то на затылке, то на висках.

Солнце, бросив на землю лучи, припекало, он был в футболке, и его знобило лёгкой дрожью, влезшей на сантиметр-другой в непослушное тело.

Ирус целый день делал ходки от деревьев к ящикам, туда-сюда, как маятник, выжидая, когда это закончится. Наконец рабочий день подошёл к концу, сгрузив в кучу лестницы, студенты быстро забились в старенький автобус, он чихнул и, тяжело переваливаясь, охая, неспеша покатил к общежитию, поднимая пыль. Ирус еле добрался до кровати, сел, сил хватило только, чтобы снять одежду и укрывшись простынёй, забыться в чутком нездоровом сне.

Кто-то ежеминутно хлопал дверью, снизу кричали. Ирус бредил, ему казалось, что заворачивается его простынь, и он лежит телом на грубом суконном одеяле, и уже не одеяло это, а паучьи бесчисленные лапки, щекочущие его. Проснулся он под вечер, голову распирала тяжесть, лицо отекло, пошёл умываться, но кран только громко чихнул, воды не было, а раковина была забита какой-то грязью и обмылками.

На улице начался дождик, он то разгонялся, то затихал, потом припускал сильнее, дохнуло свежестью, на лавке под козырьком общежития, сбившись в кучу, балагурили студенты, дымок от сигарет поднимался вверх, огоньки неровно вздрагивали в темноте. Напротив стояло недостроенное общежитие в грудах мусора, с торчащей из стен арматурой, его освещал мощный прожектор, в свете которого, искрясь, светились струи дождя. Ирус обпёрся сначала о косяк входной двери, на него шёл сигаретный дым, закашлялся, дышать было тяжёло, и тогда он вышел из-под козырька, протянул руки вверх к дождю, капли упали на ладони, смочили лоб, умыли лицо. Захотелось вырваться из скопления теснящих друг друга людей, из едкого дыма и пустых разговоров.

Из недостроенного общежития, искрясь каплями дождя в лучах прожектора, торчала железная узкая балка, Ирусу непреодолимо захотелось пройтись по ней, захотелось с такой силой, с какой хочется вдохнуть грудью, когда душат за горло, он физически не смог удержать себя, бегом поднялся на лестничный пролёт, прошёл по ступеням, затем миновал по наружному карнизу участок стены между чернеющими провалами глазниц окнами, ступил на балку, народ внизу, завидев его, заулюлюкал. Ирус сделал первый шаг, второй, потом пошёл быстрее, всё ускоряясь, и полетел вниз на полном ходу, не заметив этого, а лишь успев радостно ощутить невесомость собственного тела...

Пространство над головой было разряженным, свет слабой лампочки скользил по стене и тут же растворялся в темноте, но темнота жила, хотя было тихо, она жила не постоянством населявших её предметов, а разностью характеров и судеб, почти законченных, а значит, обречённых при столкновении на безжалостность друг к другу. Ирус, лёжа на спине, то поворачивался к палатной двери, смотрящей в больничный коридор, то снова к окну, так ему было приятней и будто свободней; позвоночник ныл, боль, то затаивалась где-то на уровне лопаток слева, то затем, накопившись, опускалась вниз, колола в пояснице, и затем всё вновь повторялось сначала, ноги были бесчувственными, сколь-нибудь слабое напряжение мысли было невозможным; малейшее усилие вызывало в мозгу боль, в теле недвижимость и отбрасывало назад в чёрную пропасть, тем дальше, чем желание что-то предпринять было больше, усилия обращались в беспомощность.

Утро пришло быстро и было чистым. Ируса позвали в кабинет врача, он потихоньку слез с кровати, попал в тапки и пошёл к первой по коридору двери от их палаты, там уже его ожидал врач, рыжий маленький, лет сорока, с выпирающими из тела костями, похожий, то ли на чудовище, то ли на сказочную рыбу, он говорил терпеливо, ласково, оберегающе, снова смотрел, прощупал позвонки, сделал какой-то краской отметку на позвоночнике, затем что-то спросил, заглянув в лицо, но Ирус его не слушал; вошла медсестра, повела его куда-то за собой, он тупо сел на кушетку, за окном уже пригревало солнышко.

— Давай руку, — приказала она, он дал, сделала укол, подняла с кушетки, и уже другая сестричка повела его в операционную, они подождали лифт, потом ехали в нём вдвоём на самый верхний этаж. Ирус почувствовал, что ему становится хорошо, в организме забрезжала весёлость, он положил свою руку девочке на плечо, потом провёл ниже, девочка же оставалась безучастной, ему хотелось петь, и он мычал тут же сочинённую им песенку.

В операционной его уже ждали, тут же уложили на стол, в руку вошла игла, к ней подсоединили капельницу, молодой врач, наклонившись к самому лицу, стал спрашивать, сколько ему лет, как его зовут. Ирус, улыбаясь, стал отвечать что-то своё, сбивчивое, весёлое, ему хотелось только смеяться, но вот голова закружилась, его немножко зашатало, он оторвался от фиксированного места, сел в фиолетового цвета боб и помчался на нём по ледяному единотелому жёлобу вниз, каждую секунду рискуя разбиться в мокрое пятно, сердце ёкало, контролю ничего не поддавалось, и решив «ну будь, что будь», он перестал смотреть на смертельную дорогу...

Пробуждение наступило вечером, он проснулся и вспомнил всё, что было с ним сегодня, палата показалась ему отвратительной, дверь с оббитой внизу краской раздражала, голые кусочки дерева с пятнами краски лезли на него, надвигались на глаза, приближались, при этом страшно увеличивались в размерах, втыкались, как клинья, в голову сначала у глаз, затем лезли к темени, на затылок, ему казалось, что он утыкан этими клиньями, что они вот-вот раскрошат ему череп, и тогда голову уже никак не собрать, его рубаха, простынь, подушка были в зелёных пятнах, пальцы, губы, щёки в тугой, будто застекленелой слюне, хотелось пить, тела он не чувствовал, затылок ныл, ноги торчали за прутьями спинки кровати. На скрип кровати отозвался сосед:

— Ну что, очухался? — спросил он грубым голосом. — Как тебя зовут? Ирус хотел ответить, но тут снова провалился в забытье, приближалась ночь, темнота всех принимала под свой покров и равняла в правах.

Ирусу снился берег океана, вода его уже не отражала солнце, было свежо, мокрый язык, остающийся на пологом песчаном берегу после того, как уходила вода вспять, высыхал за несколько секунд, а он голый бежал по влажной полоске совершенно один и ему легко и радостно было не от того, что у него что-то есть, а от того, что его будто ждёт что-то очень хорошее.

Перед ним сидела уже пожилая женщина врач с изъеденным морщинами лицом, чёрной полоской пушка над губой и говорила, что ему сделали всё возможное, но нарушена органика, ему следует избегать наклонов туловища, быстрых движений, ограничить ходьбу зимой, правую руку и ногу не нагружать, но элементарные движения он научится выполнять, во всяком случае, сможет обслуживать себя сам, однако, необходимо ежеминутно помнить о том, кем он стал, полагаться на рассудок и тому подобное. Пока она говорила, Ирус левой рукой выкручивал лампочку из патрона светильника, правой сделать это он бы не смог, положил её в ладонь, размахнулся и запустил во врача.

Спускаться было трудно, крутая лестница с барельефами давалась с трудом, нога не слушалась, но он всё-таки одолел шесть лестничных пролётов вниз. Сегодня Ирус не выходил из дома, он написал три письма.

Письмо первое.

«Когда мы попадаем в изменившийся срез, нам уже всё равно, кем быть, мы только хотим жить в любом качестве, с сильной или со слабой болью, с любым мнением о себе окружающих и даже с разорванным собственным представлением о себе, надо подниматься вверх или уходить в сторону не оттого, что очень хочется или чувствуешь в себе выброс, а оттого, что сталкиваешься с абсолютно чётким пониманием, что оставшись с тем, что имеешь, начинаешь умирать, тебе становится плохо, начинается выгрызание чем-то частей собственного тела, это чувство физического тёплого ощущения, когда кажется, что для того, чтобы выйти из этой ситуации, достаточно прикрыть глаза, расслабиться, перевернуться на другой бок, подумать о противоположном тому, о чём думал сиюминутно, от чёрного к белому и снова к серому или стальному, но потом перестаёшь любить то, что когда-то любил, и выбираешь из того, что можно любить, многое из ожидаемого остаётся всё меньше, лоскут истончается, а лист, глотнув воды, тонет...»

Письмо второе.

«Во мне на сегодняшний момент застопорилось смещение желаний, сейчас это состояние снежного кома, залитого кровью, чернилами, грязью, который был абсолютно заморожен среди лужи, идёт сильный дождь, ком сверху рыхлый, его можно тронуть рукой, и он провалится внутрь, выдаст своё состояние зыбкости и безысходности, но если отвлечься от дождя, прогноза погоды, черноты асфальта, а только слушать щекой его холодность, которую телом не растопить, дыханием не согреть, не прогрызть, иначе задохнёшься, погубишь себя, заведомо понимая про-игрышность своего состояния, явственность своего бессилия перед несопоставимой с конструкцией собственного тела чужеродной природой, делая раз за разом надрезы большой площади среза внутреннего Я, ужасаясь тому что кожа лопается, рвётся в куски, клочья, пузырится, дыбится, истончается, светится гноем, дрожа на свету, а боли нет, сигнал, ответ отсутствует, значит, — ошибка, несоответствие; нарушение ещё глубже загнано внутрь, к тому же неизвестно, что будет дальше, где будет дальнейший разлом, но здесь приходит осознание, что хотя много и проиграно, но до дна ещё несколько десятков этажей, хоть и лифта, а не лестницы, но всё же есть надежда на ошибку проблематичности, стоит только остановить педаль слепого вращения, застопорить ситуацию на время, достаточное для того, чтобы сделать, хоть в половину силы вдох, и тогда определённо можно выжить...»

Письмо третье.

«Во мне определённо нет желания, как хотения, мне сейчас очень плохо от непонимания и собственной несостоятельности, но при этом нет обид на кого-то, я подозревал, что то, к чему я пришёл, должно было случиться, я неминуемо должен был оказаться в этом положении, сейчас я подошёл к черте, дальше нет пути в неизменном состоянии чувств, с каждым шагом за черту удав опустошённости всё страшнее сжимает грудь, я физически, по-животному боюсь задохнуться, страшась не суметь противостоять неодарённой силе, мешающей сделать мне вдох, которая поймает меня в момент слабости на личностной дефензивности, я проиграю и умру, самое странное, что я, будучи в течение ряда лет на порядок сильнее этой силы, проиграю за секунду, уступлю, на волосок не дотяну сантиметра и лишусь всего, собственно, чего всего? Я ничего для себя не хочу, многое для меня потеряло если не смысл, то, во всяком случае, всякий цвет, но во мне зреет значимость и ценность той информации и, если не хлеба, это, может быть, сказано богато, но и не просто информации, это было бы сказано всё-таки бедно, которой я обладаю, у меня параллельно с этим существовали и другие желания, склонности, но в последнее время я стал бояться ломки, я устал от неё, одна ломка заканчивалась, начиналась другая, затем они стали часто наслаиваться друг на друга, и бывали моменты, когда я не в силах был поднять руку до уровня плеча, дальше уже было непосильно, я чувствовал себя перезревшим одуванчиком на декабрьском ветру, но всё же как-то всё обошлось...»

Ирусу было плохо: он часто болел, то у него болело горло, то голова, надоедал насморк и липкое недомогание разливалось по телу недели на две, и ему тогда становилось плохо думать, то болел душой, всё это не было связано напрямую, а может, вообще никак с соприкасавшимися с ним обстоятельствами, это было другое, скорее оно напоминало тоску бумажного кораблика, бьющегося носом о борт тазика, наполненного водой, — сегодня был именно второй случай.

На улице становилось всё жарче, под ногами плавился асфальт, смог выхлопных газов и звуки автомобилей, сливаясь воедино, давили на людей. Ирус благополучно миновал две улицы с односторонним движением и медленно двинулся, волоча правую ногу, к парку вниз по улочке, он был беспомощен в ходьбе, рука так же плохо слушалась, не распрямлялась, всё стремилась согнуться в локте и прижаться к туловищу, он никуда не спешил, полностью принадлежал себе. А рядом, обгоняя и идя навстречу, сновали люди. Иру-су показалось, что они идут совсем непросветлённые, тела идут, а душ нет, либо они там, куда спешат тела, и эта оторванность, разъединённость тел и душ, приводила к тому, что люди вокруг двигались, будто механизмы с заданной программой, будто какой-то неодушевлённый вал.

Парк был маленький, сидя даже в центре, невозможно было укрыться от шума грузовиков, объезжающих зелёный массивчик. Ирус добрался до лавочки, обпёрся сначала на неё двумя руками, подступил ближе левой ногой, крутнулся на носке, сел, отставил в сторону правую негнущуюся ногу, попытался её распрямить, вышло конвульсивное подёргивание — нога не хотела слушаться. Холодная испарина залила лоб, смочила кончики волос, собрав их вместе, Ирус не спешил вытирать лицо, а сделал это через несколько минут, когда пот едко защипал глаза, капли к тому времени стали тяжёлыми и липкими, возможно, от выхлопных газов, осевших на них.

Ирус не любил этот парк, обветшалый и неустроенный, он смотрел на разбитый бетонный забор, и уродливые дыры в нём начинали расти, столбы дребезжать, изгибаться, вибрировать на месте, земля отслаиваться от забора, дальше хода своим представлениям он не давал, отвлекался на окружающих, но идущие сейчас очень мало отличались от идущих тогда: кто катил, глядя себе под ноги, детскую коляску, кто вяло проходил парк с бесчувственным лицом. Ирус думал, что всё так оттого, что очень многие живут именно так, потому что даже очень желая что-то изменить, жить могут они лишь именно так, — он не стал ругать людей.

— Привет, — сзади его окликнула девочка, подойдя незаметно почти вплотную.

— Здравствуйте, — ответил он, без охоты обернувшись. Сегодня Ируса должны были осмотреть, он быстро поднялся, чуть улыбнулся девочке, и они пошли. Она была чуть полновата для своих лет, но, видимо, сдерживала наступающую полноту, и лишь икры ног выдавали в ней то, что было заложено природой. Юноша шёл сзади так быстро, как только мог, а девочка шла впереди, поблескивая на солнце золотистыми задниками босоножек, лишь изредка оборачиваясь назад. Она позвонила, и тут же открыли. — Заходите, — сказал мужской голос и отступил, растворившись в глубине квартиры. Ирус остался сам, прошёл по маленькому коридору в единственную открытую дверь.

Спиной к нему сидела женщина, вот она обернулась, ей было лет пятьдесят, а может, чуть больше, вся кожа лица была изъедена бороздками-морщинками, глаза едва открыты, лицо было бежевого цвета, как и платье, как и кожа ног.

— Садись, — сказала она и указала на низкую табуретку. Её рука плавно, очень медленно скользила вдоль его тела, иногда останавливаясь, повторно прорабатывала какое-то место, затем двигалась дальше.

— Мне всё ясно, — невнятно сказала она, укладывая его на низкий диванчик. Села на краешек кресла напротив Ируса, подобрав ноги под себя, взяла в руки прямоугольный кусок дерева, её веки стали закрываться, сейчас она смотрела на деревянный предмет, потом скомандовала:

— Закрой глаза.

Ирус прикрыл глаза, но так как веки у него полностью никогда не закрывались, то свозь узкие щёлочки, лежа на диване, он смотрел в потолок и ничего не чувствовал, просто через несколько минут ему как-то стало легче дышать, скованное, негативное состояние стало испаряться, ему казалось, что нечто новое, что-то объёмное и сильное, вклиниваясь в него, раздвигает и вытесняет прежнюю наполненность тела, снимает зажимы, сковывающие затылок, подбородок, брови, пальцы рук стали распрямляться, он почувствовал себя умиротворённей, будто тело его физически несколько раздвинулось, став объёмней.

— Всё, — ударив в ладони, сказала женщина. Она сидела неподвижно в той же позе.

— Завтра в это же время, — произнесла она.

— Спасибо, — поблагодарил Ирус, прошёл коридором, вышел, закрыл за собой дверь, и только отойдя от дома, он почувствовал, что у него нестерпимо режет мочевой пузырь. Зайдя за ближайший угол, Ирус помочился, это принесло ему облегчение, и он отправился домой в хорошем настроении. Светило солнце, оно играло на стёклах проезжающих машин, зданий, в его глазах. Ирус протянул ладонь и почувствовал его ласку, он улыбался солнцу, ему хотелось петь.

Он стал ходить на лечение каждый день и не был единственным, обычно в комнате кто-то уже был, и ему приходилось некоторое время ожидать, встречать входящего и самому встречаться с ждущими своей очереди после него. Обычно это были женщины, но иногда он видел и детей. У Ируса ощущения, испытанные в первый раз, повторялись каждый день, иногда больную руку и ногу что-то стягивало, они тяжелели, точно так же болел позвоночник, он будто уплотнялся, так же всегда хотелось помочиться. Несколько раз Ирус пытался заговорить с женщиной, но всякий раз она просила его не мешать ей, поскольку это её отвлекает. Ему стало как-то внутренне лучше, он перестал быть таким угнетённым, хотя, идя по улице, стеснялся своей беспомощности.

Однажды женщина предложила Ирусу полететь с ней в другой город, к морю. — Там у меня больная, мне нужно с ней заняться, а я не хочу прерывать твой курс, да и ты отдохнёшь, — сказала она. Они улетали следующим утром, было около девяти часов, но уже стало жарко, солнце палило вовсю, самолёт казался серебряным, яркие лучи пробивались в его салон. В дороге они почти не разговаривали, как только были пристёгнуты ремни, женщина закрыла глаза и погрузилась в себя. Она не знала, как зовут его, он не знал — как её.

Лайнер был забит весёлой, отправляющейся на отдых, публикой, люди балагурили, звучал смех, вот закончилась суша, полетели над морем, их ознакомили, как надувать спасательные жилеты, вот самолёт стал изменять форму крыла и начал снижаться. Город встретил ярким солнцем, вымощенной фигурными плитами набережной, праздно гуляющим народом и синим в барашках морем.

Здесь режим их жизни изменился, поднимались рано, чуть свет, одевались теплее — утром всегда шёл дождь, и направлялись к началу службы в церковь. Больной, ради которой они прилетели, была Ольга, женщина лет тридцати. Утром её мать привозила на такси к церкви и вместе с водителем осторожно переносила с заднего сиденья на коляску. Ирус и Матильда, так представилась его целительница, их уже ждали. Вкатывали коляску в храм, колёсики у неё не хотели слушаться, скрипели, приходилось с силой толкать, народ расступался, и они, наконец, устраивались по левую сторону от алтаря. Ирус, по примеру Матильды, становился так, чтобы ступни соприкасались, опускал голову и закрывал глаза. Ольга сидела чуть впереди. Началась служба, правил седобородый высокий священник, произносивший отдельные слова на старорусском языке, а исповедовал другой, крепкий лысеющий, хорошо загоревший священник. Народу было много, всё время кто-то протискивался со свечкой к иконе, клал крест и отходил назад, приходилось немного двигаться, переступать с ноги на ногу, пропускать новых прихожан. Ирус стоял неподвижно, курился ладан, благовоние щипало ноздри, он дышал им в полную грудь, сознание становилось ясным. Вот он плотно закрыл глаза, хор певчих в это время набирал силу, песнопение поднималось вверх, скользнуло по стенам собора, собиралось в центре купола, вдруг Ирус увидел полоску золота, как бы утопленную в чём-то чёрном, она была неровной, изъеденной, с зазубринами, и неожиданно сверху ударил золотой дождь, крупные яркие капли, их было очень много, стремительно летели вниз, оставляя за собой след, ударялись об эту полоску, она вздрагивала, ещё больше светилась, шёл сплошной дождь из золотых градин, голова у Ируса сразу потяжелела, её распирало, стало больно так, что он даже вскрикнул и открыл глаза. В это время на полу неистово, пав лицом вниз, на четвереньках стояло людское море, были видны только спины, горбом поднимавшиеся над полом, тело Ируса стало тяжелеть, уплотняться, нога, рука и позвоночник ныли, в них что-то шевелилось, дёргало, потом всё заменила приятная лёгкость, расходящаяся по телу, она пришла из-под груди, затем заполнила всё тело, вытеснила остатки скованности, выдавив её сверху вниз, лёгкость сменилась воздушностью, казалось, лёгкие распирает, будто они наполнились чем-то летучим, разводящим своей силой рёбра, контур груди стал парусом, казалось, вот лёгкое дуновение и тело, сдвинувшись с мёртвой точки, взлетит, Ирус даже переступил с ноги на ногу, боясь оторваться от земли, став невесомым.

Служба закончилась. Ирус, Матильда и Ольга сидели у барьера, окаймляющего площадку у церкви, козырьком нависшую над набережной, день был ясным, небо ярко-синим, объёмным в лёгких разводах невесомых облаков, вовсю палило солнце, больно ударяя по глазам, сразу за набережной начинался пляж, были видны загорелые тела, пёстрые шляпы, аккуратные тенты, но шума отдыхающих не было слышно, они улыбались, лениво переговаривались, опускали взгляд вниз на ярко-зелёную лужайку, чтобы не щуриться, ели пышки и пресные миниатюрные, размером с катушку из-под ниток булочки, так отдыхали минут пятнадцать, затем

Ольгу забирала мама. Вечером, часов в пять, Матильда отправлялась к Ольге домой, они находились одни в большой комнате, женщина, освобождённая от жёсткого корсета, лежала на диване у окна, раскинув руки, они неторопливо беседовали около получаса, и хотя с их утренней встречи прошло всего несколько часов, но за это время происходило что-то такое, во что Матильда должна была быть посвящена. Она терпеливо слушала жалобы Ольги на своё состояние и на мать, которая думает сейчас выходить замуж, на раму в окне, которая плотно не закрывается, на мужа, который стал каким-то не таким, каким был ещё совсем недавно, каких-нибудь пару лет назад, когда она была цветущей, заканчивали институт, и он сделал ей предложение.

Вскоре Матильда начала чувствовать, что ей в позвоночник чуть выше поясницы впивается что-то наподобие крючка и начинает раздвигать позвонок, ощущение росло, становилось больно, когда терпеть было невозможно, она прерывала разговор, выкладывала из сумочки камни-самоцветы, коралл, какие-то картинки, иногда фотографию и, закрыв глаза, напрягалась, иногда утробно постанывая на выдохе, и так она просидела у кровати ещё с полчаса. Матильда выходила от Ольги слегка пошатываясь, первые шаги по комнате к двери были неверными, её раскачивало, слегка мутило, под грудь судорожно подбирался комок, но потом всё проходило, немного ходьбы по улице, и ей становилось вполне сносно. Следующим был Ирус, он сидел посреди комнаты на стуле раздетый по пояс спиной к ней, обычно через несколько секунд чувствовал, как на нём устанавливался взгляд, словно лёгкая воздушная материя, брошенная сверху на тело, потом однажды в дневное время совершенно чётко, сидя с открытыми глазами, увидел, что через его тело, покалывая сзади наперёд, двинулся сплошной поток. Это было сравнимо со светом прожектора ночью, но поток постоянно менял плоскость, его образовывали волны как от камушка, брошенного в воду, они то убыстрялись, догоняя друг друга, то, семеня, замедляли свой ход, катясь более равномерно, поток был жёлтого цвета, а волны розовые, они проходили через тело свободно, не задерживаясь, просачивались без ощущения соприкосновения с кожей и внутренностями, у Ируса ныли руки, нога и позвоночник, как будто там кто-то шевелился, оживал, дёргался, вначале мелкой дрожью, а затем она становилась всё явственнее и размашистее.

Сегодня Ирусу не спалось, он переворачивался с одного боку на другой, закрывал глаза, но вновь видел сочные ярко-зелёные краски дендрария, по которому гулял, изогнутые, схожие на канаты стволы диковинных деревьев, обвивающих более толстых собратьев. С момента приезда прошло всего дней десять, а он уже тяготился здешней природой, влажным воздухом, скопищем отдыхающих и липкой жарой. Ирус лёг на спину, чуть в сторону повернул голову: на стыке между стеной и потолком светились малиновые искорки, они мигали, находясь во взвешенном состоянии почти неподвижно, и лишь чуть подёргивались, дрожали, затем пульсируя, объединялись, группировались в узкие полоски с единым контуром и двигались по горизонтали, как будто тёрлись друг об друга. Зазоров между ними не было, скорее наоборот, они притягивались на мгновение, соприкасаясь на встречном движении, шарнирное покачивание контуров в комнате было повсеместно: и по центру, и у потолка, и у стен, только на стыках двух поверхностей оно виднелось явственней.

Ирус постарался отвлечься от видимого, вспомнил церковь, службу, священника, серебристый крест, висевший у того на шее, приблизил его к себе, ощутил прочность и гладкий блеск металла, сфокусировался на центре креста, тот стал увеличиваться в размерах, наступать, забираться вовнутрь, прямо в голову сквозь точку на переносице, тут он резко раскрыл веки: контуры искорок уже не двигались, лениво и упорядоченно рвались между ними связи, одни искорки тянули за собой другие, контуры потеряли прежнюю форму, стали ребристее, затем структура утратилась окончательно, и на Ируса отовсюду, прямо в голову в точку переносицы, конусом, упираясь остриём, двигался поток искр, да так быстро, что нельзя было понять, то ли они бегут одна за другой, то ли стоят на одном месте, вспыхивая и погасая.

В понедельник утром службы в церкви не было, и Ирус поехал проведать Ольгу. Она сидела у порога дома в коляске, затянутая в жёсткий корсет, в спортивном костюме, повязанная платком. Ольга не любила утром обездвиженно валяться в кровати, а всегда требовала, чтобы её умыли, одели, причесали, попудрили лицо и вывезли на прогулку, там она любила посидеть сама. У Ируса было хорошее настроение, издали, заметив её, он заулыбался, подошёл, поздоровался и сказал:

— Ольга, я знаю, как ты можешь сама себе помочь. Надо только научиться управлять тем, что существует, энергия осязаема и послушна, остаётся лишь суметь сделать себя способной воспринять её строение и нрав.

Она подняла голову и напряжённо смотрела прямо перед собой. Ирус продолжал:

— Вначале следует научиться фиксировать своё внимание. Можно взять кленовый лист и быстро упираться взглядом в его зубцы, зазубрины, изломы, хватать его мгновенно, на долю секунды, как прожектор коротко выхватывает в море корабль. Затем скользить так медленно, как только можно, обводить взором грани листа, не отрывая взгляд ни на секунду, стараясь запомнить каждую прожилку, каждый самый ничтожный микрон поверхности. Затем закрыть глаза и попробовать представить его во всех деталях, изображение будет ускользать, отрываться, будет изменять форму, расплываться, переворачиваться, но необходимо удерживать его. Затем следует делать то же самое на вдохе, а на выдохе расслабиться, стирая образ, затем на выдохе — стирая на вдохе, после объединять вдох и выдох, отдыхая на следующем, затем объединять в одну обойму пять, десять выдохов и вдохов, при этом не нужно спешить, форсировать, приступать к следующему этапу, следует, хорошо овладев предыдущим, понемногу увеличивать время максимальной концентрации, доводя его до минуты, закрепиться на этом, затем так же осторожно довести до нескольких минут, там уже станет легче. Научившись концентрироваться, а упражнения следует придумывать самой, специально подходящие, комбинировать их, создавая что-то удобное и приятное для самой себя, можно овладеть энергией, которая находится, присутствует везде, постоянно и неразрывно, а мы только её сгустки. Энергией можно управлять, направляя на себя, всасывая её, питаясь, существуя за её счёт, оживляя погибшие, умертвлён-ные ткани; если ткань не отторгнута организмом, хотя и больна, клетки её продолжают существовать, только на более низком энергетическом уровне, надо лишь повысить их энергетический потенциал, образовать клетку-матку, от которой бы исходили волны, оживляя клетки-соседи, создать регенерацию, возбудившую бы затем остальные участки системы, к которой она принадлежит, работать надо долго, столько, сколько понадобится, каждый день, хорошо бы по нескольку раз в день. Ольга, для тебя это единственный выход, это прямая дорога, где всё зависит только от тебя, ты должна постараться, тут всё очень просто. Понимаешь, я всегда подозревал, что выход существует, что решение очень простое, оно не на уровне косвенных подходов сложных и громоздких, придуманных нами, оно рождено вместе с нами, всё уже заложено в пакете, в котором мы находимся, надо просто разобраться, каково значение всех имеющихся, но не используемых нами вещей и явлений, ведь если это существует, то, значит, — не зря, значит, оно нужно, применимо для прикладных необходимых целей, в природе ничто не висит в пустоте. Ольга, к тебе придёт радость, всё образуется, всё решится, мы так совершенно организованы, что не может не быть путей к возвращению, не может всё от случайности рушиться в прах. — Ирус закончил, говорил он горячо и сейчас сидел, выговорившись, совершенно опустошённый, локти лежали на разведённых коленях, он говорил сосредоточенно и быстро, не наблюдая за реакцией Ольги, наконец, поднял на неё глаза. Она сидела, чуть опустив голову, смотрела прямо перед собой, заметно напрягшись.

— Хорошо, — сказала Ольга. Ирус кивком головы попрощался, поднялся и пошёл вниз по дороге, спускавшейся серпантином от дома к трассе.

Когда Матильда ближе к вечеру приехала как обычно к нему от Ольги, он не узнал её; кожа была сухой, как пергамент, морщины запали, глубоко избороздив трещинами всё лицо, рот дёргался судорожно, слова застревали на выходе, шипели, губы кривились, с трудом делался новый вдох, она говорила дребезжащим голосом, резко, вычурно разводила приподнятыми над головой руками, быстро иссякала, делала паузу, и всё начиналось сначала. Ирус понял, что ему не следовало общаться с Ольгой, что он неблагодарный человек, как только он мог себе это позволить. По словам Матильды, Ольга называла Ируса подонком, ничтожеством, никчемным негодяем и обманщиком. Он сидел неподвижно, не вступая в разговор, гневные обвинения наталкивались на него, но не проникали внутрь, только касались и уходили прочь, наконец Матильда, окончательно выговорившись, поднялась и ушла. Назавтра ранним утром Ирус улетел домой. Он впервые летел в аэробусе, было весьма свободно и комфортно, всё сияло чистотой и порядком, стюардессы были учтивы и предупредительны.

Ирус не чувствовал ни печали, ни зла, ни гордости, ни обиды, он был какой-то бесчувственно-деревянный, к вискам с обеих сторон будто приставили дрели, и с промежутками в несколько минут они начинали вращаться, свёрла упирались в кости, повизгивали, но потом застревали в костяном чреве, болела голова, одна сплошная усталость поселилась в теле. Ирус не жалел о том, что произошло, он знал, что следует делать дальше...

Он взял взглядом серебристый крест и стал выхватывать, как бы делая вспышки, включаясь на доли секунды во всю силу, его части — середину, края, грани, и производил это быстро, он не чувствовал себя, своё тело между вспышками, казалось, он существует целиком у себя в мозгу, соприкосновение глаз и поверхности креста походило на одномоментное возгорание, пришёл момент, когда всё стало немного другим, стало как-то веселей, быстрей, это не сразу можно было осознать, тем более выразить, но будто в разных участках тела возникали островки замкнутого циркулирующего тока, они не были соединены между собой, но завращались ощутимо, и это сразу, очень быстро, по непредсказуемой возрастающей, изменило общее состояние. Затем взгляд стал двигаться так медленно, насколько только было возможно, чтобы не простоять в одной точке по близлежащей грани креста, от одного торца к другому, спонтанность новых пронзительных ощущений убыстрялась, ноги чуть выше колен прокололи стрелы, не было боли, тепла, просто казалось, что на месте только что воткнутой стрелы забрезжила пустота, полость при сохранении общей целостности функции тела, в организме появилась лёгкость, захотелось резко встать или сделать прыжок, или быстро протянуть руку и схватить ладонью прозрачность, дожать её, почувствовать боль в руке и снова схватить, появилось предчувствие неуправляемости собой, за-дышалось легче, пришло ощущение осязания каждой клетки своего организма; но вот взгляд неподвижно остановился в центре креста, голову стало распирать, появилось несоизмеримое ощущение полноты в верхней половине тела, внутри загудело так же, как гудит высоковольтный провод, у висков стало жечь, потеплели руки до локтей, но голова сильно болела, распирание перешло в тупую боль, в состоянии стал намечаться спад, неприятие нового ощущения, к тому же развилась общая тошнота, всё шло от одного, всё было связано, пришлось закрыть глаза, задышать намеренно глубоко, потом сбросить амплитуду, уйти от насильственной определяемости функций, поднять вертикально вверх руки, разжать пальцы. Он увидел солнце, только начинающийся рассвет летнего дня и себя, как дерево, стоящее в степи, и свои руки, как ветви дерева, а пальцы, как его листочки, и признал ситуацию, что дерево питается только через листочки от солнца; он почувствовал умиротворение и простоту, вдруг он увидел красивую девочку с золотыми кудрями, она стояла где-то сбоку от дерева, хотел поманить к себе, надо было только пошевелить веткой, но тёплая нега сковала сустав, а может быть, лучшее уступило место более лучшему, девочка ушла сама по себе, потом ушло всё, испарилось, не прилипнув даже частью, не оставив ни чувства, ни следа.

Он спал минут десять, одновременно с пробуждением начался новый вал игры, он начал дышать глубоко, постепенно и до предела расправляя лёгкие, при этом делал паузу в четверть вдоха, задерживая дыхание, через несколько минут он стал ощущать тепло на поверхности собственной кожи, прикрыл глаза, шарики тепла сначала были крупные, их было мало, затем стало больше, они вытянули свои антенны-иглы, кожу стало жечь, он чувствовал запах жжёного, он был приятен, щекотал мозг, впервые за эту зиму Ирус не чувствовал себя беспомощным, впервые он освободился от влажной гнили растлевающей слабости, ползавшей несколько месяцев по его телу, поверилось, что можно ни на что не опираясь, не контролируя ежесекундно своё состояние, стоять.

Ирус приподнялся, сел на кровати, но нет, чудо не произошло: энергетический контур не принял произвольно очертаний тела, на голове он выглядел конусом, затем на некотором удалении сводился на нет и снова расширялся, разливался, уходя в бесконечность, наибольшая плотность была где-то вблизи от места, где контур представлял собой точку, прикрыл глаза, взял отсчёт, энергия пошла на ноги, грудь, туловище стало уплотняться, поток шёл по рукам, заполнял до отказа, буравил своей плотностью ткани, появилось микроскопическое движение, тело менее чем за минуту стало плотным и сильным, энергия скрутила дуги под мышками, токи отдельными островками циркулировали по всему организму, иногда они соединялись, и тогда под единым напряжением оказывались большие участки тела. Затем действо стало ослабляться, оно опустошалось, теряло глубину, спираль жара внутри начала гаснуть и тело будто гладили шкуркой персика, одновременно в нескольких местах.

Ирус не чувствовал тяжести собственного тела, парил в стране розовых облаков, он был листком, летал вверх, вниз, в сторону, абсолютно полагаясь на ветер в этой стране, хотелось спать, абсолютный покой и безмятежность засасывали, он заснул, стал недвижим, как статуя с немогущими сложиться руками, он был вроде деревянной коряги, сухой и навеки неизменяемой. Юноша проснулся, была только одна лёгкость, был только воздух в порах, он почти не помнил, что было с ним вчера, почти забыл себя прошлого, стал чувствовать только сиюминутное желание и подчиняться ему, воздух был ласковый, вода единственная, нравилось собственное тело, свои желания, правой рукой он гладил сердце, думал о нём хорошо, и сердцу хотелось биться. Сейчас энергетический контур точно соответствовал форме тела, итогом была абсолютная безмятежность, такая благодать охватила его существо, что он боялся её лишиться, он чувствовал себя совсем ребёнком, он был чистый, как ребёнок, он думал, как думают дети. «Значит, ничего не зависит от обстоятельств, обстоятельства — лишь рваные кусочки поля, облегающего человека, когда он в течение дня меняет людей и места, выходит, можно за несколько минут всё снять, всё забыть, избавиться от серой дощатости одежд, которые никогда не гнутся, и снова начать думать, как дети», — заключил он.

Ирус решил не делать того, что он не хочет делать, он хотел жить только своим значением, желал только успевать и боялся только одного — не состояться.

В комнате дрожали искорки, упорядоченного движения не было, но искорки иногда объединялись в одно целое серебристое длиной в два кирпича и вибрировали, тёрлись друг о друга, кроме Ируса в комнате было ещё несколько человек, он чувствовал их всех одновременно и каждого в отдельности, контур каждого из них упирался в контур Ируса, и не имело значения, молчат они или разговаривают, пока он чувствовал, что несёт другой человек по силе его потока и по изменению своего состояния после соприкосновения с ним, он не видел цветов контура, был ещё очень сырым и желал только хотеть. Он ничего не делал, сидел и чувствовал себя, через полчаса появилась слабость, забор шёл из груди, она испаряла силу как полынья воду, он сжимался и сох, ускользал сам от себя, терял самого себя.

Снова Ирус взял точку отсчёта, он брал контур других и стягивал на себя, сначала стали наполняться ноги до колен, руки до локтей, он питался чужим контуром, через несколько минут тело стало плотным, сознание лёгким, взгляд отрешённым, он вновь обрёл равновесие, догадка, коснувшаяся вскользь, подтвердилась, безмятежный покой в стране розовых облаков, где неизвестно кто он, облако или ветер; категоричность стиралась, сознание было объёмным, складывающимся и распрямляющимся без разрыва, без шороха, без насилия извне.

Ирус стал одномоментно сильнее находящихся с ним рядом, это почувствовали все, хотя дверь оставалась открытой, он чуточку устал, отдохнул несколько мгновений и снова взял точку отсчёта: искорки, игравшие в комнате, перераспределились, на него двигался усечённый конус, разделенный концентрическими кругами, он верхушкой упирался в голову, конус переливался, играл энергией, комната стала скопищем этих конусов, потом скопищем энергетических языков, лизавших тело, затем всё перешло в сплошной дым, точно такой же он видел на иконах, на его клубах стояли святые и омывались ангелы. «Хватит, устал», — сказал он про себя, вышел из помещения, в коридоре было темно, но на своём теле он ощущал давление стен, в ногу упирались лестничные перила, хоть до них было несколько метров, всё тело было одним сплошным локатором, осязающим рельеф окружающей обстановки, он мог совершенно свободно идти закрыв глаза, вдруг, справа на уровне головы, на него легла тень, что бы это могло быть, не дождавшись, протянул руку, на стене висел телефон-автомат. Ируса охватил интерес, он начал двигаться мелкими шажками, тело было плоским щитом с назначением обнаружить находящийся на пути предмет, он мог ощущать только передней поверхностью, на левую ногу чуть ниже колена легла узкая полоска тени, он открыл глаза: так и есть, из стены торчал изгиб трубы.

Ирус и Слава приземлились в южном аэропорту, только начинался день, аромат цветов, свежесть утра, блеск лобовых стёкол машин, всё пленяло, да и сами они были под стать югу: белые шорты, светящиеся лёгкие рубашки, белые носки в плотной обуви, на боках отливающие чёрным сумки, новенькие капельки с гладким, ни разу не поцарапанным стеклом, они дышали настроением юга. — Вам куда, мальчики? — спросил подошедший, мужчина лет сорока пяти, сухой и жилистый.

— Нам туда, где теплее, — за обоих ответил Славик. Они прыгнули на заднее сиденье юркой машины и помчались по узкой, чудом прилепившейся к скале дороге, ввинчиваясь на полном ходу в её серпантин.

— Хозяин, принимай гостей, — обратился их добровольный водитель к смуглому крупному, ещё не старому мужчине, едва притормозив у его двора. Ребята вышли, хозяин молча указал пальцем на лестницу, упирающуюся вверху во что-то наподобие скворечника на самой крыше огромного дома, обвешенного пристройками. Они поднялись, в комнате стояли две деревянные кровати, маленький ореховый стол с изогнутыми ножками, две табуретки. Славик высунулся в резное окошко с цветными стёклами и бросил хозяину вниз деньги, сказав:

— Мы дня на три, а потом посмотрим.

Ирус, не снимая одежды, лёг на кровать, аккуратно распрямился и заснул. Славик разбудил его часов в шесть вечера, когда с пляжа ручейками потянулся народ. Ирус чувствовал себя хуже, чем до сна, он был так же горяч, как накалившаяся за день комната.

— Ирус, принести поесть? — спросил Славик.

— Да, сделай это, пожалуйста, — ответил Ирус.

Ели сладкую дыню, он вначале откусывал кусочек, слизывая губами и высасывая сок, только потом глотал, делал это аккуратно, боясь испачкать одежду и постель, во рту стало сладко, аромат скользил по ноздрям. Ирус резко поднялся, сбежал по ступеням и быстро пошёл в сторону моря, он был один, он любил быть один, не хотел делить себя с кем-то. Берег был плоский, волна наезжала на песок, далеко забрасывая свой влажный язык, шипя, затем высыхая, но когда последние пузырьки, вздрогнув, лопались, новый накат лизал песок. Ветер дул порывами, то затихая совсем, то яростно хлопал, возникая из ничего, трепал одежду, надувая её плотным куполом парашюта.

Напротив Ируса стояла девушка лет девятнадцати в белой тонкого шёлка кофточке, в широкой цветастой юбке, в новых лакированных туфлях. Справа на песчаной косе лежала ржавая, пёстрая от пятен облупившейся краски, давно отслужившая свой век морская посудина, такого же вида были дуги тентов с трепещущими на них кусками ткани, по полоске берега у самой воды ветер гонял скомканные газеты, кусочки фольги бывшие в употреблении, песок во время порывов поднимался вверх и сёк глаза. Девочка стояла, слегка опершись о край стола для пинг-понга. Ирус близко подошёл к ней, потом чуть ближе, лицом к лицу, так, чтобы ей было удобно, чтоб она могла не щурить глаза, боясь песчаной пыли, ей стало комфортно, она улыбнулась.

— Возьми меня с собой, милая, — улыбаясь, попросил он.

— Я сейчас подругу жду, мы идём на танцы, можем и тебя взять, — весело ответила она. — Я не один, со мной друг, будет компания, — обрадованно произнёс он.

— Кстати, меня зовут Ирус.

— А меня — Света, очень приятно, — ответила девушка.

К ним подошла её подруга, она выглядела, по крайней мере, года на два моложе Светы, была чуть выше, тоньше, одета в тонкую в разводах пайту, однотонную ярко-зелёного цвета юбку с отливом.

— Наташа, — представилась она, подойдя к Ирусу, и протянула тонкую руку. Ирус также представился, вложив её ладошку в свою. Они обогнули песчаный холм, несколько домов, поднялись по скрипучей лестнице в комнату. Славик разложил к тому времени на столе кремы, дезодоранты, одеколоны и в лихорадочно-приподнятом настроении изливал на себя всё их содержимое. Как только появились приятные гости, он одним махом сгрёб всю парфюмерию в сумку, ещё больше засуетился, тут же на столе появились большая ребристая дыня, груши, виноград, стаканы — совершенно чистые, но которые он тщательно протирал изнутри белым полотенцем. Два табурета были придвинуты, девушки присели, опершись локтями об ореховый стол, учтиво слушали галантного, ни на минуту не умолкающего, Славика. В стаканах зашипело шампанское, стало уютней и жарче, пустую бутылку Ирус убирал со стола и закатывал под кровать, затем выставлял новую. Стало общаться совсем свободно, девчонки наперебой рассказывали о жизни морского посёлка, о своей глухой хозяйке, у которой они снимали флигель.

У Ируса закружилась голова, солнце, коснувшись морской глади горизонта, медленно тонуло в воде, из приоткрытой двери потянуло прохладой, но стены комнаты отдавали дневное тепло, плотная духота стояла не шевелясь, три бутылки были выпиты. Ирус сказал, что самое время идти на танцы. Замок щёлкнул, ключ лёг в щель между досками, пары резво сбежали вниз по лестнице. Обошли дом, затем прошли через территорию богатого с розами и кортами санатория, вышли на широкую дорогу, Наташа показала влево, и они двинулись в том направлении. Ирус шёл впереди, тянул за руку Наташу, стали дурачиться, то замедляя ходьбу, то разгонялись, подпрыгивали и переходили на бег. У Иру-са кружилась голова, ему казалось, что он летит, ноги передвигались автоматически. Света и Славик потерялись из вида. Темнота южной ночи надвигалась стремительно, жёлтые пятна света под фонарями, стоящими вдоль дороги, становились всё ярче.

— Я не помню точно, как нам надо идти, — сказала Наташа. Они остановились, впереди по их ходу была сплошная темень, а слева за высоким забором звучала музыка.

— Ты сумеешь? — спросил Ирус, показывая на высокий бетонный забор.

— Да, — откликнулась Наташа. Он подсадил её, она присела на край верхней плиты, затем перелез сам, притянул огромный железный ящик, взобрался на него и протянул руки девушке. Она резко спрыгнула, оттолкнувшись от забора одновременно рукой и ногами, они уже вместе качнулись назад, чуть задержались и упали на крышку ящика.

Наташа поцарапала коленку, они отошли от забора и присели на лавочку, там он приподнял её ногу, языком слизал с ранки ржавчину, осмотрел ещё раз, прислонил губы к краю ранки, взял образ, подключил его со стороны ног и пустил энергию через всё тело, она вытекла через голову, а на губах жгла, держать напряжение было тяжело. Через несколько минут Ирус отпрянул, на месте ранки была совершенно чистая, не поцарапанная кожа. Они вышли на песчаную полоску берега моря. Наташа сориентировалась, сказала, что идти осталось совсем немного. Наконец дошли. На мраморной танцплощадке было полно народу, они прошли в самую гущу и присоединились к большому яркому кругу. Здесь были и кожаные куртки, и затёртые специально по канту джинсы, здесь было весело, но Ирус вдруг заметил, что всё окружающее начинает вращаться вокруг него и всё стремительнее, он очнулся в тот момент, когда на танцплощадке остался единственный танцующий круг, а он был в центре. Эта музыка оборвалась и зазвучала медленная, площадка стала наполняться парами, Ируса нашла Наташа и, улыбаясь, сказала:

— Ну, ты даёшь.

Они танцевали, стоя на одном месте, он почувствовал, что нравится ей. Назад шли вдвоём по берегу, песок уже успел остыть, ступать на него было приятно, а вода сейчас стремилась отдать накопленное за день тепло, лунная дорожка от берега шла наискосок через бухту и цеплялась за её выступающий рог, на котором стоял маяк.

— Я больше других цветов люблю ромашки, когда их много в поле, когда они сплошным ковром шевелятся под дуновением ветра. А ты? — спросила Наташа.

— Я всё люблю, — ответил Ирус. Он со всем соглашался и говорил ей вослед, сглаживая углы, стремился чувствовать девушку и ничем не выдать своего Я, он хотел сейчас казаться много проще, чем есть. Дошли до дома по берегу очень быстро, где-то совсем рядом горланили песни, на углу дома прямо на песке расположилась большая компания, звенели стаканы, ежеминутно где-то стучали двери, слышался скрип, раздавались голоса, а было около часу ночи.

Они сидели в комнате и сквозь щели в потолке смотрели на звёзды, их свет кое-где входил в комнату узким потоком и где-то посередине своего пути исчезал, истончившись.

— Я пить хочу, — сказала Наташа.

— Есть только вино, — ответил Ирус. Он вытянул длинную пробку из начатой бутылки, налил, подал Наташе стакан. Вино показалось терпким и чуть кислым. Ирус и Наташа, обнявшись, сидели на кровати, упираясь спинами в деревянную стену, ноги положили на соседнюю кровать и жевали вязкие ириски.

— Имя у тебя какое-то странное, такого я никогда не слышала, — сказала Наташа.

— Я не родился с ним, я им стал, — ответил Ирус. Она чуть подобрала юбку, приподняла ногу и, разглядывая её, спросила:

— Тебе нравятся мои ноги? Мне кажется, можно чуть тоньше в икрах, а так ничего, да?

— Вау, — ответил Ирус, не переставая жевать.

— Хочешь, я тебе массаж сделаю, а потом ты мне? — спросила Наташа.

— Да я толком не умею, — ответил Ирус.

— Ничего в этом сложного нет, научишься, — сказала Наташа, насильно переворачивая его на живот. Подняла ему рубашку до плеч, села, расставив ноги, сверху на поясницу.

— Шёл лесник зимой по дороге... — под эту считалку её кулачок пошёл по спине снизу вверх, что-то хрустнуло, Ирус ойкнул. Он запомнил последовательность движений, уложил Наташу на кровать, задрал вверх пайту, у неё позвоночник буквально лежал на поверхности, виден был каждый позвонок, она показалась ему совсем миниатюрной. С этой же считалкой, добавляя через слово предложения от себя, и дурашливо хохоча, Ирус прошёлся основанием ладоней с обеих сторон по спине, ниже лопаток, спустился на бока, принялся щекотать пальцами под рёбрами. Наташа тоже стала смеяться, затем резко поднялась, опустила задранную кверху пайту и сказала:

— Пойдём купаться.

Они взяли полотенце и пошли к морю, дул ветер, стало свежо, Ирус обнял Наташу, она прижалась к нему. Быстро разделись у грибка и с разбегу прыгнули в воду, парное тепло обволакивало тело, луна исчезала, как и звёзды, далеко плыть вперёд было страшно, там чернела лишь темень, но жутковатая чернота завораживала, и они один раз всё же сплавали в неё, на берегу, левее места, где они оставили одежду, горел большой костёр, пламя неровными языками освещало берег, у огня копошились люди. Ирус взял Наташу на руки и стал раскачивать в воде из стороны в сторону, затем потихоньку двинулся с ней вдоль берега, иногда свет огня освещал её грудь, когда она приподнималась, вода, стекая с тел, серебрила их в бликах костра, ветер обдавал холодом.

Ирус поцеловал Наташу в грудь раз, потом другой, затем жадно в шею, губы, она ответила, он весь дрожал какой-то горячечной жаждой. Ирус стоял в воде на коленях, держа её на руках, и целовал медленно, наслаждаясь, глядя ей в зрачки, в которых полыхали змейки от костра. Её пятки коснулись песка, Наташа встала и пошла, прикрыв грудь ладонями, он двинулся следом. Им стало жутко холодно, дрожь началась от плеч, затем перешла на всё тело. Ирус быстро вытер Наташу махровым полотенцем, она накинула пайту, он сгрёб в одну руку свою одежду, другой обнял её, и они побежали в жилище.

Ночная жизнь уже затихла — ни звука вокруг, быстро миновали полоску берега, компания, расположившаяся было на углу их дома, лежала мертвецки пьяная, растянувшись животами на грязном, с примесью земли, песке. Ирус дрожащей крупной дрожью рукой с трудом попал ключом в замок, пропустил вперёд Наташу, затем закрыл дверь. Она сняла с себя одежду, замоталась в простыню, он поступил так же, они обнялись и укрывшись двумя одеялами, сели на его кровать, облокотились спинами на приставленные к стене подушки. Дрожь била откуда-то изнутри и была даже большей, чем там, на берегу, когда они только вышли из воды.

— Так неудобно сидеть, давай ляжем, — попросила Наташа. Дрожь потихоньку стала стихать, Ирус лежал на боку, бережно положив под голову Наташи руку, тело отогревалось, приходила чувствительность, свободную руку он положил ей на живот, убрал укрывавшую её простынь, затем скользнул вниз, окончательно освободив её тело, она чуть привстала на локте, двинулась телом и подалась вперёд, прямо на него, прижалась вплотную, грудь к груди, скользнула свободной рукой Ирусу под мышку. Обоим стало горячо...

Ирус иногда по утрам листал газеты, брал целую пачку, сколько удерживали руки, нёс на диван, садился и быстро листал, газеты шуршали, неинтересные отбрасывались на пол, через несколько минут туда перекочевала вся кипа, для чтения оставалось лишь несколько. На последней странице городской газеты среди объявлений он прочёл: «Опытные специалисты медклиники „Лидер” осуществляют лечение различных заболеваний методом бесконтактного массажа. Приём с 14-00 до 19-00, спросить Звереву Анну Дмитриевну».

— Что за новые братья объявились, — пробормотал Ирус, — надо к ним съездить. Он приехал к полудню, в здании поликлиники суетился народ, по коридору бегали пациенты, в конце его в окошечко, оббитое железом, люди совали помятые червонцы, спрашивали: «Сколько стоит десять сеансов? Двести?!» Наконец, расслышав сумму, платили, получали чек и шли в следующий кабинет, записываться на приём к врачу. Ирус заглянул в несколько кабинетов, спрашивая, где Зверева, ему указали в противоположный конец коридора.

— Вы кого ищете? — спросила идущая навстречу женщина лет сорока. — А зачем она вам? Ну ладно, подождите здесь, — сказала она, узнав в чём дело, и нырнула в ближайшую по коридору дверь. Через несколько минут вышла, повела в другую комнату, предложила расположиться за столом напротив. Ирус смотрел ей прямо в глаза, они были зелёного цвета, жёсткие, от его взгляда подобрались и стали холодно-непроницаемыми, ядовитыми, щитом, прикрывающим то, что делается внутри.

— Я хотел спросить, как вы заряжаетесь и видите ли энергию, нимб, три оболочки тела, через что работаете, чем, на каком расстоянии и лечите ли по образу, которого до этого никогда не видели? — сразу выложил свои вопросы Ирус.

— Методика, которой мы пользуемся, зарегистрирована как изобретение, мы обучались на курсах, смотря видеокассеты, сейчас апробируем на людях, — чеканно ответила жещина. — Больше ни о чём я с вами говорить не буду, если очень хотите, приходите вечером, будет директор.

Ирус воспользовался приглашением. В коридоре на стульях сидело много людей, были с детьми, совсем крохотными и побольше, ежеминутно дёргающими своих родителей. Он устроился у самой двери так, что когда её открывали, впуская следующего пациента, несколько секунд было видно, что происходит внутри.

— Следующий, — позвала Анна Дмитриевна, приоткрыв дверь. В это время на заднем плане мужчина в белом халате, сгорбившись над спиной сидящей девочки, расположив ладони друг к другу, судорожными движениями, почти вплотную к телу, гонял воздух, двигая руками сверху вниз. Это была карикатура на картинку, виденную Ирусом месяц назад в передаче «Физкультура для всех», наверно, кто-то неправильно показал ему, как выполняются пассы, ведь ладони должны быть направлены к телу, параллельны ему, двигаться должны медленно, осторожно, зигзагообразными движениями, слегка перекрещиваясь между собой и встречаясь на средней линии тела, хотя форма сама по себе ничего не гарантирует, если врачующий не умеет делать выброс струи энергии из разведённых в это время пальцев рук. Ируса охватило веселье, а в коридоре в это время не ослабевал ажиотаж среди вновь приходящих и желающих исцелиться. Наконец они остались один на один с директором медцентра, им оказался тот мужчина, которого видел Ирус на заднем плане, ему было лет тридцать семь, он был очень высок, рост мешал, и поэтому он сидел, сгорбившись, чёрные усики над верхней губой, тонкие стёкла очков,

делавшие удивлённо-детским выражение лица, длинные паучьи пальцы рук.

— Мне с вами всё ясно, чьи вы и как лечите, но как вы заряжаетесь? Сын Божий например черпал силы из ночи на Елеонской горе, а лично вы?» — задал вопрос Ирус.

— Мы заряжаемся в основном кофе и салом. Понимаешь, я просто не воруя зарабатываю, пройдёт шумиха вокруг бесконтактного массажа — исчезнем и мы. Мне всё равно, что это никому не поможет, а деньги останутся, — удивляясь наивности Ируса, без обиняков сказал тот.

— Спасибо, брат, за правду, — Ирус поднялся, хлопнул его по плечу и пошёл домой. Сегодня его совершенно не задел обман, попадись они на полгода раньше, он сделал бы так, что эти мошенники не смогли бы дышать, но сейчас он не хотел пропускать через себя их чёрную кровь, мараться, лезть в грязь. Он вспомнил: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» и не хотел смешивать разноуровневые события, не хотел противиться злу. Ирус был в приятном расположении духа, у него бывали моменты, когда он чувствовал себя хорошо оттого, что что-то зрело, накапливаясь внутри, это не был экстаз, это было чувство всеобщего продолжения, вырастания, как вытягивают антенну, утоплённую в крышке приёмника, она удлиняется на глазах, и только это и захватывает...

Ирус с двумя приятелями шёл по вечернему городу, сумерки уступали место черноте, только что включились фонари, свет от них на асфальте ещё не стал увеличенным вытянутым отражением шаров, закрывающих лампочки, это произойдёт позже, сейчас он не чётко контурированными полосками падал вниз, растекался неровными пятнами, выхватывая из темноты идущих людей. Они стояли на остановке, читая плакаты на афишных тумбах, подошёл троллейбус, из него вывалились, громко наперебой разговаривая, их хорошие знакомые, ребята стали здороваться за руку, хлопать друг друга по плечу, но тут Ирус, оборачиваясь к ним лицом, на полобороте заметил двух девушек, быстро проходящих за остановкой в сторону центра. Они были приблизительно одного роста и с одинаковой походкой, в чёрных чулках, туфлях на каблуках, с вместительными сумками на плече. Ирус смотрел, не отрываясь несколько секунд, расстояние между ними увеличивалось на глазах, вот их фигуры уже стали заслонять тела идущих им навстречу, головы стали теряться среди других голов, и тут он побежал за ними, бежать пришлось метров восемьдесят, наконец, догнал, обошёл ту, что была слева в длинном клетчатом пиджаке, её волосы, были собраны в хвост, перехваченный ярко-жёлтой резинкой, поравнялся.

— Девушки, извините, будете ли вы столь любезны и так добры, чтобы благосклонно показать, где находится в городе центральный универмаг? Я приехал из села, работаю на тракторе. Сейчас у нас горячая пора, меня направили в город получить запчасти к машинам, ну а пока есть время, хочу купить себе красные носки. Должен сознаться, у меня вообще создалась пиковая ситуация, председатель нашей артели хочет женить меня на своей дочери, его амбары ломятся от добра, но я её избегаю, хочу податься в город учиться, мне всё равно куда идти — в литинститут или в институт ткачих, мне мама говорит, что при моём уме я точно стану хотя бы председателем исполкома, — Ирус всегда говорил что-то подобное, желая познакомиться на ходу. У девушек уже со второго предложения начали растягиваться в улыбке рты, они, сдерживая смех, вращали глазами, сбавили темп и шли в такт с ним. Когда он закончил говорить, одна из девушек чуть подалась вперёд, вынырнув из-за своей подруги, и сказала:

— Юноша, вы нам нравитесь.

Тут их догнал Славик, пристроился с другого фланга, быстро познакомились и развели девочек. Ирус повёл Аню гулять вдоль реки по набережной, вымощенной бетонными плитами, у воды воздух был чище, совсем не такой, как на центральной улице, в темноте квакали лягушки, на участках земли, свободных от асфальта, повсюду пробивалась зелень, плакучие ивы шелестели, подчиняясь дыханию ветра своими податливыми кронами, в воздухе стояла свежесть и ощущалась отгороженность от реального мира, здесь они были совершенно одни. Сели на лавочку под берёзой, Аня распустила волосы, они смотрели друг на друга, Ирус наклонился к ней, подавшись вперёд, что-то говорил, потом стал замечать, что слова проскальзывают, речь разбивается на осколки, он начинал чувствовать её, лицом прислонился к шее и застыл. Она положила на его голову ладонь, разжала пальцы и растопырив их, провела по волосам, по шее, привлекла его к себе, поцеловала в губы жёстко, затем ещё и ещё, сильно, жадно, быстро, как рыба на берегу, хватающая воздух, потом, облокотившись на колени, перелезла через него, подобрала под себя ноги, расположившись слева. Тело у Ани было упругим и сильным, он гладил её по груди, рука опустилась к краю рёберной дуги, вдруг Ирус хмыкнул, она не заметила, а ему в это время представилась тушка весёлого хомяка, стоящего растопырив ноги и руки. «Фигурка, как у Ани», — подумал он про себя.

Назавтра они встретились днём, он поджидал её у университетских ворот.

Сегодня было по-летнему тепло. Аня была в белой праздничной кофточке, длинной узкой юбке, волосы заплетены в короткую косичку с пластмассовой розой на конце. Они пошли к летнему кафе, Ирус сделал заказ и потом, сидя на миниатюрных стульчиках и за такими же пластиковыми столиками, они ели первую клубнику со сливками. Аня подковыривала крупные ягоды, располагая их по центру ложки, отправляла их в рот, складывая при этом губы трубочкой, и так, не поднимая глаз, покончила с десертом. Они встали и пошли по той же улице, на которой познакомились вчера, Аня шла чуть впереди, вертя головой, её косичка болталась, перелетая то на левое плечо, то на правое.

— Аня, — окликнул её Ирус, — ты очень хорошая девочка, не обижайся, но я больше с тобой не буду встречаться.

— Ты чего? — остановившись, она недоумённо взяла его за локоть.

— Понимаешь, таким, как ты, таких, как я, никогда не понять, — и пошёл в сторону, вниз к набережной...

Прошло несколько лет. На окраине города за высоким, выше человеческого роста, забором поселился Ирус. За калиткой мощёная дорожка ведёт к дому, он совершенно сказочный: первый этаж в форме узкого эллипса, второй — пошире с множеством окон в цветных стёклах, на первом этаже низенькая, высотой в ступеньку, эстрада из чёрного пластика, по бокам большого зала — зеркала, белые колонны, несколько лёгких столиков, много кресел, в углу бьёт фонтанчик, рядом растёт пальма, огороженная вокруг камнем, по периметру второго этажа расположены комнаты на двоих. Оттуда можно смотреть, что происходит внизу, по праздникам здесь цветные шары, хлопушки, много музыки, заполняющей каждую щель, а праздники для всех строго по четвергам, и пёстрого народа всегда собирается помногу, пьют шампанское, едят шоколадные конфеты.

Но Ирус в доме не проживает, он обитает во флигеле метрах в шестистах, там всё аскетически просто: некрашеный стол, жёсткие высокие стулья, деревянная кровать, когда идёт дождь, на подоконник внутрь затекает вода. Ирус здесь пишет по шесть часов в день, ни на что не отрываясь, о чём — никто не знает. Пять раз в неделю часов с пяти вечера до полуночи в специальной пристройке, обвитой летом диким плющом, он лечит людей, никому не отказывает, никого не прогоняет, некоторые здесь и живут столько, сколько хотят, не берёт он на лечение только душевнобольных.

В комнату заходят до десяти человек, садятся по кругу на пуфики, руки открыты ладонями вверх, локти на коленях. Ирус становится по центру, закрывает глаза, больше посторонним ничего не дано знать, пациенты чувствуют себя по-разному: у некоторых больной орган наполняется, у других дёргает, жжёт, у кого-то тяжелеет, кто-то засыпает, кто-то чувствует, что тело, а особенно голову отбрасывает назад, в сторону противоположную от Ируса, кто-то чувствует прилив тепла в руках и ногах, кто-то вообще ничего не испытывает, только краснеет. Люди выстраиваются в очередь с полудня, некоторые принимают несколько сеансов в день, Ирус работает до последнего пациента, потом сидит один неподвижно где-нибудь в саду, пока не спадёт возбуждение. В своём храме он живёт один, всерьёз о чём-либо говорит мало, как-то обмолвился вслух, что у него осталось два просвета в жизни: свободное изъявление собственных чувств и тайна, которой он владеет, с людьми говорит мало, но любит праздники по четвергам...

У Филиппа и Светы стоматологический кабинет, работают вдвоём, Света брюзжит, шьёт себе белые халаты с оборочками, пытается выглядеть привлекательно, Филипп оказался послушным мужем, у них всё как у всех, у них всё хорошо. Игорь с Эллой поженились, они любят друг друга, но Бог не даёт им детей. Матильда жива-здорова, много путешествует, её невозможно застать дома. Ольги уже с нами нет. Славик удачно женился, у него всё ясно и нет проблем. Аня вышла замуж и уехала в Скандинавию. Но об этом уже не интересно, сегодняшние герои — только призраки, будущее за теми, кто лишь зреет в семени, они подарят нам грядущую радость...