Аннотация

Дорогие читатели!

Автор представляет вам свой скромный поэтический труд в надежде расширить круг друзей и единомышленников.

Приятного прочтения!

© Таратухин Ю. А., текст, 2019

© ООО «ИКК «Астамир -В», 2020

Юрий Таратухин

Навсегда, или Сто шагов по небесному краю

«Я дверь приоткрыл...»

Я дверь приоткрыл в незнакомую комнату,

Сидели там люди, и было светло.

И будто бы жизнью там всё было наполнено,

Ведь в гуле общем каждый отстаивал, хоть

Немного-немного — но всё же своё.

И всякий, считая свой ход аномальным,

В бесчисленности слов и фраз,

Был этим чуточку даже доволен,

И так всякий день, и так — каждый раз.

А время шло и уходило — прощаться наставала пора,

И до некоторых пор всё этим людям с рук сходило,

Такая, мол, беспроигрышная у нас большая,

Длиной почти в жизнь, исключительно взрослая игра.

Не сразу я понял правило это — подыгрывать

Сильным, дабы лучше жить.

И поначалу, признаться, меня заносило, куда-то несло,

Под ногами скользило, вращало, крутило.

Когда я всё же стремился таким, как они игроком прослыть,

Но делал я это, не понимая сюжета игры

И законов вторичных,

Паузам и взглядам вскользь не внимая.

Кружево слов, считая делом единственным и первичным,

И так мне привычным,

Но даже вначале уже я в печали:

Как будто все в ногу, а я — неправильно.

Будто все размеренно, а я — суетясь,

Но я не мог жить по правилам,

И так всякий день и так каждый раз.

«Здесь в любую погоду...»

Здесь в любую погоду одно настроенье,

А иного не может и быть, —

Тут лежащим рядками не до веселья,

И нельзя утверждённый закон изменить.

Здесь, наверное, чаще приходят сомненья:

Не иначе ль нам стоило жить?

И уместно иль нет так, в людской канители,

На отведённом месте нам быть?

Здесь наличие множества спящих зовёт к размышленью,

И от мыслей пришедших порой невозможно отплыть.

Ты ведь знаешь, что в силу законов природы,

Нам с тобой после жизни здесь быть.

Здесь, хотя бы на этом же месте, на зелёном на юг бугорке

Обнесут упреждённое место — прежде мне, а затем и тебе.

Это жизни закон, это ход колеса, где катанье один только круг,

Потому и не верится мне в чудеса,

И поэтому смерть — не вдруг.

В силу истины этой могил посещенье,

Не доводит меня до смятенья —

Здесь я больше возьму, чем уже потерял.

Здесь я много нашёл, хоть дотоле ещё не бывал.

И потом, много позже, в другом пребывав измереньи,

Я себе подтвердил — был какой-то желанный момент

Во вчерашнем могил посещеньи.

«Всегда и всюду...»

Всегда и всюду, порой неосознанно,

Я вещью являюсь в себе,

И всё, что мною со мною же создано,

Становится сутью во мне.

И я, не склонный к накопительству

Чужих изречений и пустого фразёрства,

Уже б наверняка не прожил без роста мира своего,

Где столько света и столько солнца.

Где луч, просыпаясь, путешествует по небосклону,

Что вам, люди, знакомо как слово сознание,

И каплей воды, от него оторвавшись, блёкнет,

Ведь ему нужен фон, я — его признание.

Это не случайно произошло и не вдруг, мама,

Ты одна только знаешь, как оно долго и трудно росло,

И землю пробив, наконец, вызрело, встало,

Воскресшее из тысячи последствий первопричинного случая.

Мне с ним не расстаться,

Утрата была бы концом.

И оттого так жаль нам прощаться

Даже на день с ласковым лицом.

Но ничего тут не сделаешь — запрет порождает рвение,

Запрет открывает дорогу,

А всё затем сама жизнь за нас сделает.

Ты подожди немного...

«Мне досталась в наследство усталость...»

Мне досталась в наследство усталость,

Страх в ночи и щемящая боль,

И что было со мной, то осталось

Видно уж до доски гробовой.

Где пылали костры-головешки,

Где трубила в ночи тишина.

Тишина в чёрной тьме без конца,

Тишина для спокойствия сна.

Все цветы закрывают бутоны,

Чтобы ночью, прижавшись к земле, дожидаться утра

И себя сохранить.

Ночь дана для спокойствия сна.

Вроде что-то сродни у меня,

Ночь дана, но не видно рассвета,

Нет и ясного дня, на дворе тишина.

Я бреду вдоль реки босиком —

Ведь на улице лето,

И клянусь, будь, что будет потом,

Но сейчас я, хоть раз, сам дойду до рассвета.

«Всё изменяет время...»

Всё изменяет время, всё ему подвластно,

Но это лишь на первый детский взгляд,

Ведь наши души время изменить не властно,

И я опять с тоской смотрю назад.

Смотрю и вижу всю беспечность жизни

И наш в ней вклад — его не воспретить,

Но он забрал в нас души человечьи,

Нет, просто так меня не убедить.

Я никогда не ждал подобного исхода,

Я верил лишь в людей, вот вся моя вина.

И, замечая ложь в поступках обихода,

С надеждою смотрел в стеклянные глаза.

И думал, что пройдёт застойность и кичливость,

И верил, что наступит радостный исход,

Однако много думать про людей, как видно, лишне.

Река течёт — за поворотом поворот,

Вбирает дно всех тех, кто тяжелее,

А тех, кто легче — вдаль река несёт.

И я уже устал — и в частности, и лично,

И если честно — жду, когда дно подберёт.

«Я ухожу от всех...»

Я ухожу от всех и больше ни к кому я не пристану,

Не подойду, не улыбнусь, не разозлюсь,

И знаю точно, что ни в кого я больше не влюблюсь,

Так как себя за то, ценить я больше стану.

И от капризов ваших и в моей душе

От ваших леденящих слов-провалов не удалюсь,

И выводов своих, подобных этим, не боюсь,

И верить им, пока ещё тружусь, не перестану.

Я сам своим же дымом прокопчусь

И облачусь на свой манер пошитые свободные одежды,

И буду в них, пока в другого я не превращусь,

И быть собой, как есть, не перестану.

И если вы утратите меня средь звёзд

На небосклоне сером и скажите,

Что плохо вам жилось,

То я вам просто не поверю.

Так как несоизмеримое терять

Возможно вовсе без отсчёта,

И лишь за то себя мне надо укорять,

Что ждал от вас я коренного поворота.

Без этого давно мне опостыли вы — бывшие друзья,

Ну, а сейчас — цветные погремушки

С умом, как у лесной кукушки,

И чувством верности, как у цепного пса,

Мол, и хозяин тот, кто кормит,

И всё, а больше — ничего.

Давайте прекратим все споры,

Я среди вас, как будто без своей единственной опоры.

А мне так страшно без неё стоять,

Впадая в серый ил болотного местечка.

Я стеблем чистым к солнцу поднимусь,

Ведь я же всё равно к светилу проберусь,

Когда б, дай Бог, избавил образ мой от пагубной утечки.

«И я, ощутив в себе...»

И я, ощутив в себе свою к тебе расположенность,

В душе улыбнулся одной тебе

За то, что ты разделила со мной мою тобою восторженность,

Нам было приятно — и грусть пропадала.

Река топила свои берега,

Но нам и этого было мало,

Привычного всем нам, слишком мало было всегда,

Я рад был тому — ты меня понимала

Настолько насколько могла.

И мысль моя будто бы жизнь обретала,

Проистекая в тебя,

И я всё считал тогда позволительным.

Чтоб ни о чём не жалеть, когда останусь один,

Признаюсь честно: мир твой в чём-то

Был для меня пленительным,

Хоть в нём я делал то, чего и не хотел,

Я рад был тому — ты меня понимала

Настолько насколько могла.

И несомненно: для меня ты значительно большим бы стала,

Если бы всё во мне приняла.

В противном же случае — прощай навсегда,

Я ведь уже не могу быть изменяемым,

В этом я сам убедился сполна,

Я прошёл все витки собственной спирали.

И стою сейчас на самом острие

И спешу высказать тебе своё прощание,

Чтоб успеть это сделать раньше, чем себе.

А ты не обидься — морщинки на личике

Не появлятся от мимолётных касаний.

Ты ведь полна ещё своих желаний

И не висишь на тонком волоске,

А представь, каково на нём мне.

«Первый соврал оттого, что...»

Первый соврал оттого, что не всё ещё знал,

Второй соврал оттого, что был пьян,

Третий соврал оттого, что так кто-то сказал.

Я не соврал оттого, что смолчал.

Я словно берёг себя от позора и от поспешности,

От злых завистливых глаз и чёрных ртов,

Я также берёг себя от посредственности

И от машинных фар и колёс поездов.

Ну, это лишь в быту понятно,

Этого боятся все, так как калечит, не производя разбор.

Но как разобраться в том, с кем знаться,

И кто только с виду прост, а в душе — вор.

И кто подслаждает тебе дорогу,

Чтобы ты подошёл настолько, чтобы тебя усыпить?

И кто играет роль в недотрогу, чтоб ты полюбил,

А потом — убить?

И кто носит чёрные очки, чтобы не видеть всех?

А кто, чтобы не видели только его?

И кто-то одевается не так как все,

Чтоб этим сохранить лишь своё.

«То, что было не так...»

То, что было не так при течение дня,

Не такая большая беда,

Лишь итог — как запрет,

Избавляет от бед, что проникли в меня.

А цепочка идёт по земле,

Все последние первому вслед.

И хоть пройдена всеми та же верста,

У них разный ответ.

Я не думал, что жить хорошо в красоте,

Ведь комфорт отбирает у нас силу чувств.

И, наверное, это во всём и, наверное, это — везде,

Хоть путь кажется прост.

Когда много друзей — хорошо,

Когда кукла-жена — лучше нет!

Но я думаю — это лишь видимый глазу успех,

Ведь чего-то при этом и нет.

Чемпион прыгнул ввысь,

Стадион издал рёв,

Но назавтра овал ровный пуст,

Он по новой начнёт, чтоб ушла непонятная грусть.

Я чего-то хочу,

Но не так, чтобы очень,

Может просто для вида, вполсилы, для да.

Лучше б вместо такого желанья был прочерк —

Я его изгоню из себя.

«По ровной дороге...»

По ровной дороге в пределах района

Шли два человека, ушедших с порога.

Обычность суждений и ровность поступков

Мне в них выдавали наивность рассудка.

Шли, взявшись за руки, смотрели упруго,

Они не могли просто жить друг без друга.

Весна приходила, и дальность дороги

Друзей не страшила.

Приятность тревоги их не утомляла,

И даль не скучнела, —

В них сила была,

Уходить не хотела.

Лояльность друг к другу и знание дела

Упрямо вели в направлении к цели.

И так бы всегда, хоть бы долго и скучно,

Однако движенье приводит к поступку.

Поступок же может внести измененье

Не только в движенье, но и в направленье.

А там за оврагом кончалась граница района,

И путь, выходя из ложбины, сворачивал круто.

И тут вся обычность суждений и ровность поступков страшила,

А сила умом не была и людей лишь смешила,

И очень наивной казалась для всех осторожность,

Друзья осознали — привязанность есть невозможность.

И тот, кто идёт до сих пор по земле, осознай,

Большие потери тебя ждут,

Когда ты выходишь за край.

«Вроде всё хорошо...»

Вроде всё хорошо, только это — не то,

Вроде гладко и вовсе пока без потерь,

Но я знаю упавших прибудет.

И как будто бы весел и сладок сегодня мотив,

Но его через день позабудут.

Звон ручья, как всегда, и звенит под ногами, пружиня, трава,

Но дорога по ней всё ж идёт в никуда

И на ней неизбежны потери.

Но при этом весна начинает отсчёт от листа,

Лучше будет для нас, если это начнётся скорее.

День и ночь. Я не против любых изменений,

Но когда на дворе дождь и длинная тёмная ночь,

Я хочу, чтобы это прошло поскорее.

И ещё: очень часто в пути настегает нас ложь.

Люди топят дома, и горят тополя и дрожат

Под закат очень тонкие ели.

Но когда ночь прошла, и приходит заря,

Жизнь другая — не та. Как же прошлое мы разглядеть не сумели?

А любовь и боязнь, и сомнений гроза

Производят на нас впечатленье подлога.

Но всё то, что живёт, то живёт ради нас,

Не меняйте себя на подлог, ради Бога.

«Порочность круга замыкает плоскость...»

Порочность круга замыкает плоскость,

Но в жизни каждый сам себе судья.

И я, наверное, сделал бы неточность,

Не пояснив вам, кто есть вы, а кто есть я.

Когда же это было? Не сегодня,

И знаю точно — было не вчера,

Но цепь прошедших действий давит прочно

На хрупкое посредство бытия.

На поезда, летящие в пространство,

Спешили многие, был среди них и я.

Я очень сесть хотел,

Однако было много идущих впереди меня.

По льготам ли, по пенсионным книжкам,

По паспортам, по полу и из-за детей,

Они садились в поезда, а я был лишний.

А может и вообще садиться не хотел?

Ведь опозданье есть не обречённость,

Ты не придай значения тому,

И тот, кто ищет в жизни только лёгкость,

В конце пути не нужен никому.

Предрасположенность к удаче без воззрений,

Не помогла ещё ни одному,

Опознанность, как средство опасений,

Не приведёт ночного путника к утру.

Желание, как предрешенье цели,

Едва ль поможет цель открыть,

А говорить о нём без меры,

Так это лишь себя опустошить.

Вы сели же на поезд,

И, качая, он вас понёс вперёд,

И я не знал к чему.

И отпустить он вас не мог,

А вы с него — сойти.

И оттого порой немного вас тошнит,

Но голова другого делать не велит.

«Можно петь целый век...»

Можно петь целый век в старом хоре,

Обернув тело в чёрный, местами атласный сюртук.

Можно строго и правильно петь, я не спорю,

И при этом, как будто, правдиво дрожать от натянутых рук.

Тихо. Шалости в сторону,

Гаснет свет, закрывая в углах островки суеты,

Мы привычно волнуясь, по нотам поём,

Создавая в пространстве картины черты.

Звук то выше, то — вниз, есть различье по сочности,

Я вступаю, молчу, снова жду,

Дирижёра заказ исполняю я в точности,

Я внимательно очень за этим слежу.

Здесь исходное вскорости станет желаемым,

Возымеет слагающий силу закон,

И покажется мне будто это — призвание,

Будто здесь я рождён.

Я приручен, но горд,

Хоть слегка приустал,

Я сегодня чужого слуга,

И не знаю про слово «моё»,

И не знаю про слово «тоска».

Можно петь целый век в старом хоре,

Обернув тело в чёрный, местами потёртый сюртук,

Можно строго и правильно петь, я не спорю,

И при этом правдиво дрожать от натянутых рук.

«Ты не очень хвались...»

Ты не очень хвались, хоть и слушает лодка весло,

Да не возгордись, хоть и планы, и виды на жизнь необъятны.

Ты уверен и горд, смотришь вдаль и как будто бы ввысь,

Но есть многое в мире того, что ещё никому непонятно.

Есть позиция внешних шагов,

Ну, а есть глубоко запечатанный звук,

Тот, кто слышал его, только тот принимает решенье,

Остальные один на один всегда путают звук, плывя лишь по теченью.

У меня нет готовых рецептов как жить,

А судить я могу только словом «достойно»,

Ведь другое не более слова «лишь быть»,

Надо много своею рукою потрогать.

И везде побывать

Посмотреть кто есть кто, побывать в размышленьи,

Лишь потом с правотою сказать —

Это место вполне достоверно.

И не надо, прошу вас,

Познания ход обрывать,

Отходя от дверей самой главной на свете науки,

И не нужно красиво наглядное нам рисовать —

Виноваты не руки.

«Мне очень жаль всех гордых...»

Мне очень жаль всех гордых

И собой довольных,

Они больнее всех больных,

И хоть стоят от большинства в сторонке.

Собой влияют плохо на других —

Соединён сосуд с сосудом,

И по праву то, что в одном, должно быть и в другом,

В противном случае мы то — что с нами.

Вперёд немного пронесём,

Но личность красит щит,

Хоть это наносное,

Наверное, чтобы себя не упрекать в отсутствии пути.

Забыто правило извечно золотое, и ветер смял знакомые черты,

Но в бесконечной гонке поворотов

Усталость поджидает седока,

И ты, открыв глаза, поймёшь когда-то,

Что ты не та и что давно одна.

Атом имеет лишь ему присущую структуру,

Но глазом внутрь его не заглянуть,

И если давние друзья вас обманули,

Ты заглянуть попробуй себе внутрь.

«Забыты точные науки...»

Забыты точные науки,

Ушла, как не была вся напряженность дня.

Он видит лишь ему протянутые руки,

Как будто греют люди пальцы у огня.

И если всё всерьёз, то он согласен,

Придётся многое забыть, что было плохо и не так,

Он лично — за огонь, хоть он опасен,

Коль лижет тело лишь ему опять.

И горячо, и больно, и смертельно,

Но как иначе? Что иначе, то — не то.

Он выбрал то, что он считает верным,

Другого лишь ему наверно не дано.

Был вечер, и не то чтоб ночь,

Но было всё вокруг уж очень серо.

Он захотел огня, и стало всё равно,

Что, освещая всех, его душа горела.

Задуть огонь нет сил, поскольку выбор сделан,

Он исчезает, он горит, он видит стало меньше, уже его,

Но всё-таки сомнений нет, что выбор верен,

Поскольку всё для одного.

«А знаете ли вы себя?»

А знаете ли вы себя?

А знаете ли вы друзей?

А думали про вчера?

И сколько осталось дней?

Вам верилось, что вокруг — игра,

И кто-то в ней вас спасёт,

Казалось, бежать пора,

И быстрый всегда уйдёт.

Вы с детства строили план

На много-много дней,

Но он запоздал. Что тогда?

И как избежать потерь?

Под грузом внешних причин

Вы все истощили силы.

Идти как все? — Ерунда!

И вам пейзажи не милы,

Осталось мало, но что-то есть.

Но мир вращает лишь ось желаний,

Для вас бы лучше, чтоб иногда

Его крутил момент из личных страданий.

«Когда усталость...»

Когда усталость свяжет руки,

А в сердце сбой

И позвонки хрустят,

Грозя переломить тебя напополам,

Не допусти себя уговорить сойти с дороги,

Пока по ней идёшь, ты вечно прав.

Бывают дни, когда считаешь, что сам неправ,

И трудный груз досад тебя достал,

Друзья по весям разлетелись,

А ты — отстал.

Но знаешь, там неадекватно, где хорошо,

Там хвалят и шумят, но было бы за что.

А по твоей дороге зыбкой синеет холод пустоты,

И как ошибка грустит скрипка, в снегу цветы...

Но помни, что для всех, которые в дороге,

Ты есть один.

И тонкий звук твой уходящий,

Над нашим миром властелин,

Он нам как воздух откровений,

Как солнце дня.

Весенний луч убьёт снега сомнений

Молю, не разменяй себя.

«Он сегодня проклял...»

Он сегодня проклял тот злопамятный день,

Когда что-то впервые подверг он сомненью,

И потом голоса, что вокруг очень быстро забыл,

Доверяя присущему только ему лишь сужденью.

Таял снег, и кололся стремительно лёд,

Но от льдины его очень близко был берег,

Он сойти на него не хотел, оттого, что был горд,

И к тому же был плен из присущих ему лишь суждений.

А река не ждала, по течению вниз понесла,

Помогал в том ей ветер,

Но пучина тогда не была так страшна,

Ведь пока ещё близко был берег.

Только речка текла та на юг,

Он другого не дал бы тогда объясненья,

Льдина таяла, берег стал крут,

Но зачем же менять измеренье?

Был, конечно, знакомый итог,

Кто в реке утонул, ничего нам не смог рассказать.

Но решусь на совет: не пускайте на тающий лёд

Тех, кто особенно глуп,

Чтоб потом никого не пришлось доставать.

«Это было не здесь...»

Это было не здесь и, наверное, очень давно,

Нам не вспомнить ни дат, ни людей, ни названий.

Было это, когда на Земле всё цвело,

И не стоило ставить каких-то запретных желаний.

Человек просто жил, видел солнце и пил из ручья,

Не таил на соседей ни гнева, ни злобы, ни мести.

Было это давно, мне не вспомнить когда,

Но, по-моему, было гораздо тогда интересней.

Расцветала, пышнела Земля, но при том розыгралась кой-где деловитость,

Жизнь улучшилась: есть ведь ложки, ножи и столы,

Но при этом усилилась в людях сердитость.

Это нам, попервах, облегчила, как-будто бы, быт,

Одним словом, проклятая частная собственность,

Только небо при этом посерело заметно на вид,

Не понравилась в людях такая особенность.

А потом один вроде простой, но в ком тоже засела в мозгу деловитость,

Взял камыш, обточил, дунул — вроде похожий на где-то им слышанный тон,

Но подумал: «Я сам сочинил», всё надеясь на чью-то забытость.

Звук в дуде был немного похож на теченье ручья,

И напрасно не надо кичиться собой, хоть порой и выходим из пешек мы в дамки,

И не надо считать, что в тебе всё и вся от тебя,

И что это случилось само по себе,

И не надо самим учреждать всё нелепее ставки.

«Свет огня — это очень приятная вещь...»

Свет огня — это очень приятная вещь,

Но когда горишь сам,

Хоть другим и светя,

Это не безразлично.

Но, кто выбор решил только личным умом,

Тот горит целиком, хоть костям непривычно.

В мире нет уходящих вещей,

Всё хранит на день чёрный природа.

И в том случае, если ты отдал себя,

Другим легче всегда, хоть они не поймут отчего-то.

Мы единая часть одного бытия,

Хоть живём автономно и порознь.

Но когда жизнь подходит к порогу, где близко черта,

Обязательно встанет зелёная поросль.

Кто проникся единством людей и единством добра,

Тот в чужом видит только себя, а врага — никогда.

И в том случае, если к нему не со зла,

Он общается с тем лишь посредством добра,

Людей много, но делит их эта черта...

«Мы связаны связью...»

Мы связаны связью, пока мне ещё непонятной,

Мы ищем друг друга, забыв о стояньи и себя самого,

Нас тянет друг к другу, хотя расстоянья уже необъятны,

И я забываю тогда себя самого.

Разбросана жизнь в поднебесном космическом мире,

Мы так далеки, что ни словом, ни криком уже не достать.

Но от составленья порядка в себе мы становимся ближе,

И верю, что где-то мы рядом, хоть звёзды на тысячи лет

Отстоят.

Ну что окончанье? Оно лишь начало чего-то,

И если у нас вдруг погасло, то, значит, у них началось,

А если у них кое в чём незадача,

То, значит, у нас всё с концами срослось.

Нет, ветры не вечны,

И мир изменяет обычные нормы,

И то, что исчезло для нас, навсегда не ушло.

Оно изменило покатые формы и, смело себя превратив,

Не в тебя, так в другого вошло.

Я чувствую узы извечных живых единений,

И мне без сомненья теплей от ладоней и рук.

Не будет и нас, будет действо других поколений,

Но им тоже станет теплей от протянутых рук.

«Муза — сильная вещь...»

Муза — сильная вещь при показе движений и форм,

Не заменишь её как модель очень сложных на вид построений,

Но поверьте, влачит подчинённый и заданный фон

При подаче серьёзных, по сути, воззрений.

И поэтому я всё же выбрал слова,

Заменив ими сложные гаммы,

Узаконив при этом всё то,

Что идёт от меня.

Опасаясь двуличностной драмы,

Даже слово такое как «мы»,

Заменил словом «я»,

Но хочу, чтоб замена во мне

Никого не пугала.

Люди, даже чужие, стоят в очень тесной цепи,

Может что-то в меня лишь сильнее запало,

И тогда я презрел быстрый ритм и нелепый восторг,

Отказался от тех, кто бежит лишь по краю.

И ушёл в мир камней, там, где чувства без слёз

И где сходит людская опала,

Там все чувства идут от земли,

И при этом в пространстве хаос порождает строенье,

А теченья, что в нас, там мертвы,

И едины у всех там воззренья.

«Я всех людей пригласил...»

Я всех людей пригласил в свой дом,

Всех, кто был вокруг,

Заходите, не вытирая ног, и садитесь в круг.

Забудьте на час о будничном, о сроках и платежах,

Пусть разум ваш не тревожится о времени и долгах.

Есть случай на время опомниться от скачки, где кони — мы,

И хоть на час обособиться от правил этой игры

Возможность редкая очень, и не теряя минут,

Включайтесь в беседу «о прочем»,

Где нет ни ям, ни кочек,

Где мозг чужой слог не торочит,

Где душу червь не точит,

Где поступает каждый, как хочет.

Я начал для них о ступенях сознанья,

На коих бушуют все наши желанья,

Затем о желаньях, как смысле движенья,

Потом о движенье, как способе деянья.

Что действие наше как вид отраженья,

Есть путь своего выраженья,

И что неизбежно ждёт нас осмысленье

Причин своего продвиженья.

И чтоб на вопрос: «Ладно ль жил ты с собою?» —

Ты утвердительно тряс головою.

«Я вновь один...»

Я вновь один,

И некому подпеть,

Но может так оно и лучше,

Ведь будет видно позади идущим,

Что нужно делать, а чего и нет.

Я обнаружил вдруг нечаянно, случайно,

Что чувствую прилив не так как все,

И оттого немного испугался,

Боясь идти по встречной полосе.

А одиноких птиц, что против ветра,

Ждёт смерть: усталость сломит два крыла,

Но поднимает ввысь, бывает, ветер встречный,

Он может сохранить меня.

Наверное, такой закон, чтоб кто-то будоражил,

Стоячей быть воде нельзя —

Частица общего закона, который скажет:

«Вот это можно, а этого — нельзя».

Я голос потушил, и как писать давно забыл,

Чтобы лилось, ведь надо построенье,

Но тут знакомый слог в чужих руках нашёл,

Он не хотел искать себе сравненья.

Очерчен прежний круг,

Но с новой силой

Штормит волна коротких строк

О том, что не открыто.

Я сам стою, я сам пою,

Ведь некому подпеть,

Я весь для тех, кто сзади шёл, — и ветер не запрет.

«Я часто шёл сам...»

Я часто шёл сам и всегда наугад,

Поскольку ведь в знаках стоят лишь большие дороги,

И так уж бывало, что в дальних и ближних краях,

Мне никто не был рад.

Наверное, им отдавалась какая-то доля тревоги,

Сомненья бывали, была и печаль,

Особенно к ночи, когда темнота приходила,

Но жизнь и надежда искать приходили к утру,

Когда ясноглазое солнце всходило.

А наше участье ведь часто решает другой,

Выносит вердикт, когда ты сидишь за дверями,

И я, когда мне объявили оценку, согласно кивал головой,

Как будто они были правы.

С природой не спорят — я это чуть позже постиг,

Вначале же тужился против её монополий,

Но голос её созиданья в меня незаметно проник,

Я следовал ей, хоть другое глаголил.

Как правило, всё, что мы встретим на личном пути,

Испытывал кто-то и высказал вслух предрешенье,

Но ты не спеши по чужому закону идти —

Мы разные очень, различные и откровенья.

Всё то, что не так, склонны мы отрицать,

Но это лишь только вначале,

Попозже нам хочется что-то в себе и вокруг созидать,

Иначе пришлось бы примерить нам маску печали.

«Огромный город, улицы знакомы...»

Огромный город, улицы знакомы,

Спешат в пути трамваи и метро,

Но часто так бывает, что люди незнакомы,

И ближнего не знаешь, кроме, как в лицо.

Мы далеко зашли в стремленьи к совершенству

Дворцов, домов и собственных квартир,

Но в днях таких забыли совершенно,

Что есть живой, лишь людям близкий мир.

И спутанность причин и результатов,

Путей и следствий, планов и тревог

Нас подвела, ведь сразу не было утраты,

Ну, а сейчас не сможешь то, что раньше б смог.

И как же тесно в крокодильей шкуре,

А хуже оттого, что ведь она твоя,

Ты пробовал снимать и верил, что итог надуман,

Но приросли к тебе её края.

Я не сторонник драки и каприза,

Я лишь за то, что очень глубоко,

Да, будет больно, будет с кровью,

Но потерпи, ведь новь не без того.

«Я опять оказался...»

Я опять оказался один на один сам с собой,

Вновь свернув с многолюдной, широкой, но торной дороги,

И опять я средь голой и странной степи нелюбим,

И по впалым щекам катят крупные слёзы.

Тёплый ветер в лицо, он меня успокоит

И иссушит солёный поток,

Ведь природа не даст гордеца обескровить,

Не пройдёт мимо сладкий итог.

Я с природой — на ты, по траве осторожно ступаю

И, обпёршись спиной на сосну, собираю с зелёных иголок росу.

Вот закончил колючую ветку ласкать,

Но сижу и внимательный взгляд с тёплой зелени не убираю,

Ведь всегда от отдавшего ещё хочется взять,

Чувства терпят и время, себя и пространство вокруг.

Я в зелёном раю растворяю,

Избегая досадных, сейчас так не нужных понятий из слов.

Я себя от любого поступка уберегаю,

И даёт мне природа желанный покой.

«Как мой короток век...»

Как мой кóроток век,

Как решает задачу пространство,

Как же зримо очерчен мой срок

И уже — наперёд.

Как трудней с каждым шагом идти,

И опасней держать постоянство,

И когда же всему наконец-то наступит итог.

Но в процессе потерь, боли, крови и ломки,

Что-то твёрже в груди бьётся с временем в такт.

Мало мне удалось: не усесться в готовые санки,

И себя хоть немного, хоть в чём-то узнать.

И сейчас, когда спущены на воду лодки,

И понятно, что в общем потоке не плыть,

Отчего-то поникшие ветки очень уж тонки,

И вовек ничего из того не забыть.

Но не помню я зла, да и боли не помню,

Я привычен к нажиму извечных скорбей,

Только душу грызу, когда ветры холодные колки,

И иссохла земля без дождей.

Был удар, был приход и уход,

Был желанный покой, тишина,

Но прошедшее время впустую не в счёт,

Мне нельзя без живого огня.

И звенит на весу, вот порвётся струна,

Но взлетает на небо звук,

Он зовёт и себя, безусловно, порвёт,

Но не жаль перенесенных мук.

А когда стихнет крик

И растает в ночи,

Подарив пустоту тишине,

То тогда никому не откликнутся мне —

Это я растворился в мечте.

Жизнь всего лишь изысканный миг,

Миг глубокий, как дно без конца,

Потому и не нужно здесь лгать,

Ведь солгав, не увидишь себя.

«Открыты двери...»

Открыты двери и идти пора,

Ведь выбор сделан раньше, не сегодня.

Огнями манят страны-города,

И поезд едет по дороге ровной.

Стучится сердце часто невпопад,

Неровно бьётся в страхе ожиданья,

И я одновременно стар и млад,

Надеясь только на свои старанья.

Дорога мчит, несёт к концу пути,

Выносит на поверхность междометья,

И мне нет смысла изменять черты,

Определён мой смысл, как и мои сужденья.

Я близко подошёл к себе,

Неспешно по частям убрал все оболочки,

И обнаружил всё, что не успел в других найти, —

Наружу вылились простые очень строчки.

Но что ушло от нас, то всё по Божьей воле,

Кто отдавал, тот не хотел копить и оставлять,

Мне трудно оценить себя, поставив где-то точку,

Но по следам вполне могу себя собрать.

Остаться или плыть, сростись или расстроить?

Как оправдать себя перед высоким словом жить?

В процессе построенья мир будет перекроен,

Но я прошу лишь одного — любить!

«Я был убит...»

Я был убит, забыт и брошен,

Был переплавлен начисто металл,

Но выбор мой был мною же одобрен,

И не жалеть, что подытожен план.

Разрывы строже, ветры суше, злее,

Но только так возможно чувствовать порок,

И от грядущих перемен мне всё же веселее,

Как будто к позвонкам подключен ток.

А новый день — загадка всех загадок,

И будет так, как бы хотелось жить,

Но чтобы не остаться во вчерашнем,

Придёться заново завесу приоткрыть.

Жизнь не страшна, приятны перемены,

Когда тобой продуман каждый шаг,

И если избежать мне низменной измены,

Всё будет точно так, как было на словах.

«Сегодня не вышел счёт...»

Сегодня не вышел счёт,

Он просто сегодня не вышел,

Но завтра другой оборот

Примут вчерашние крыши.

За день изменится вид,

Он контур поднимет вдвойне,

Но прежние вехи пойдут

По старой знакомой цене.

А я изменил внешний вид,

Покрасил пустые места,

По морю идёт новый флот,

Оставил я лишь глаза.

Они не дадут солгать,

Помогут увидеть средь тьмы,

Я вовсе другой, совсем не такой,

Хоть внешне вроде такой же, как вы.

Встречаясь с вчерашним днём,

В коем нет перемен,

Я всё чужое убрал,

Лишь так избежав потерь.

И хоть запутан слог,

И костен пока язык,

Но как же тот дом высок,

И как же всё строже лик.

«Я шёл домой...»

Я шёл домой вдоль реки один,

А другие их шли провожать,

Может, убог мой словесный запас,

А, может, нет общих слов.

Только с годами мы все идём,

По общему мнению, разным путём,

И был ещё раз,

Как третий заход,

На прежнее поле любви.

Только вместе пройдя сто шагов,

Мы остались врозь — и одни.

«Бывают дни...»

Бывают дни, а не одни минуты,

Когда грущу, хоть вроде на виду,

И ощущая лица и смыкая руки,

Смотрю на всех как будто в пустоту.

А план сродни подобным ощущеньям,

Не поломать снаружи и не сжечь,

Мы ставим вехи, дни так быстротечны,

Но как себя хотелось бы сберечь.

Был целый светлый мир,

Но надо развиваться, переходить былые рубежи,

С теченьем лет нам надо изменяться,

Но ты в кругу проблем себе не измени.

Да можно долго жить, себя совсем не зная,

Отделавшись свинцом привычных слов,

Но кто ступал вперёд, шагов не выбирая,

Не видел никогда цветных прохладных снов.

Я думаю, мы все откроем лица,

Сорвав так всем привычную вуаль,

И будет видно, где стало чисто,

Кто просто был, а кто был прав.

Иначе ведь не может получиться,

Нельзя струну живую оборвать,

Так отчего всё просится, стучится,

И снова явное стремится доказать.

«Как хрупки души...»

Как хрупки души, нежно осязанье...

Приходит наслажденье там, где не найти.

Как долго раньше тщетно мы пытались,

Торить по сотни раз пройденные пути.

Не надо блудовства, распутства и растраты,

Мы можем жить, не говоря обман,

А так ведь ждёшь заслуженной расплаты,

Хотя, во-первых, ты был прав.

«Чужие книги...»

Чужие книги учат прежним чувствам,

Чужие мысли учат строго жить,

Но где нет ничего, там и будет пусто,

Пока в себе не сможешь что-то приоткрыть.

А кто пошёл, сорвался и поднялся,

Кто отряхнул чужую пыль и принял чью-то боль,

Кто мало спал и бешено старался,

Тот знает, что себя уже нашёл.

Дороги строже, повороты круче,

И если не вписался, значит, и сошёл,

А если едешь быстро и надёжно,

То ты себя не превзошёл.

Нет стен познанью, нет ограничений,

Приемлет сердцевину разум твой.

Поблёк мир красок и будут откровенья,

От тех, кто к нам наивным снизошёл.

Не всё предрешено и далеко не спето,

Быть может, только ближе удалось к чему-то быть,

А если ты устал, усохли корни и поникли ветви,

Попробуй позже мир миров открыть.

Не надо забывать того, с чем ты не свыкся,

Не надо отрицать всё то, что не понять.

Попробуй сделать лучше тех, кто ближе,

И повтори попытку осознать.

Я всё прошёл, боясь, увы, остаться,

Страшась заплыть в лагуну и заснуть,

И в тёплой бухте в воду окунуться,

Ведь это даже хуже, чем тонуть.

Опасна сытость — она губит чувства,

Смывает впопыхах, что долго так растил,

И в комнате богатой очень грустно,

Ведь мир вещей небесный мир закрыл.

Вины ничьей здесь нет,

Приучены мы вечно всё измерять по мнению других,

А дни идут и очень быстротечно,

И отстающих не найти в живых.

«Кто сказал невпопад...»

Кто сказал невпопад,

Тот не чувствовал этих шагов,

Он ошибся в конце,

Даже зная готовый ответ.

Он запутался в сотне понятных ходов

Вместо «да», сказав «нет».

Он не чувствовал сна и рассвета Вселенной

И не видел прохладных загадочных снов.

И вовек не понять ему смысла слова нетленно,

Когда вера живёт, когда выхода нет.

Но сейчас уж не те времена,

И меня в споре пьяном осадят

Те, кто в жизни прочёл пару книг,

Хоть мне видно, что люди неправы.

Что сказать им в ответ?

Может спора не надо...

Если стычка взяла дикий вид,

Значит, чувств и злословий мне тратить не надо,

Так как тяжко менять форму каменных плит —

Я противник дорожных осад,

В них так много навеяно фальши.

Бесполезно будить не хотящего встать,

И досадно, что если так будет и дальше,

Нам других не услышать, а не то, чтоб понять.

Но гораздо богаче наш мир,

Чем снаружи на вид,

В нём такие сады и цветы,

Хоть до мест тех и трудно добраться.

А мешает идти нам желанье не быть там, внутри,

А всего лишь кому-то искомым казаться.

Но в оценках, в миру и внутри,

Равнозначности нет,

И поэтому разных цветов подвенечные платья,

В смысле том, что прилично шагал и устал,

А пора ведь на что-то решаться.

На клетчатой доске стоит войско фигур,

Скоро грянет смертельная битва,

Но когда игроки разойдутся домой,

Под доской спрячут всё, что не видно.

А под утро убитый вновь будто живой,

То, что было, окажется скрыто.

А у нас, к сожаленью и к счастью, не так —

Ничего и в тумане не спрячешь.

Тут живут лишь с одной головой,

И убитых не встретишь в ходячих,

Может крик разрешит чей-то спор, —

Но вода закипит и остынет.

Сверху можно наклейки меня и заботы долой,

Но, что глубже — хранится в средине,

Я зарекся людей убеждать,

Волны схлынут и высохнут камни,

А мой голос в потоке других голосов

Пропадёт и подавно.

Но, быть может, из тысячи душ,

Хоть в одной в подходящий момент

Образуется сладостный звук,

Так, как было в моей.

«Можно воздух набрать...»

Можно воздух набрать на всю полную грудь

И сказать из всех сил, ну а будет — враньё.

Можно тихо шепнуть, сбиться и замолчать,

Будет то, хоть оно и ничьё.

И блистает паркет и начищен хрусталь,

Застеклён лаком пол во дворце,

Только звук почему-то чужой, — не по мне, —

Раздаётся в заполнившей зал пустоте.

А способность достичь поскорей подводила не только меня,

И желание выше залезть несмотря ни на что, тоже видел не раз,

Только это ничто, по сравнению с тем, что пьянит,

Хоть подобное видел давно, не сейчас.

Но зима всё же место уступит весне,

А тепло после снега приятно вдвойне.

И я выйду в ласкающий сад, наконец,

А там будет всё так, как хочу и по мне.

Ведь я ныне могу, когда снег или дождь,

Когда балки покроет туман и когда ветер злой,

Походить босиком средь болот через ночь,

И меня не узнаешь потом.

«Проблем не счесть в доме...»

Проблем не счесть в доме, но выключен свет,

И разом нет бед, а комната — есть,

И даже свободнее без выступающих мест,

Но это не то, если это лишь в час, когда выключен свет.

Так многие делают, спутав конфликт на клубок из страстей,

Так многие сделают впредь, не найдя ни себя, ни друзей,

И многие, выйдя на час в коридор, забудут о том,

Кто внутри и что время придёт возвращаться домой.

Я думаю, что неестественность наша от бед,

От страха признать, что не можешь пройти прямиком,

А, может быть, всё оттого, что похожего нет,

Нет шансов оставить себя с настоящим лицом.

А рядом есть тот, у кого, кое с кем не лады,

Он впустит тебя, ощутив приближенье беды,

И даже согреет теплом и омоет в ручье.

Но только ты с ним не иди, чтоб тебе не горчило в конце,

Ведь дружба, как ласка без правил,

По-моему, тоже не то.

Но так ведь хотелось пройти настоящим путём,

И ты, оттого, что идущий с тобой вдруг свернул, не грусти,

Ты прямо иди, исключительно прямо иди.

«Руке не жарко...»

Руке не жарко, хоть лежит там, где положено лежать,

Рука лежит, но чувство спит, оно не в силах, к счастью, лгать,

И даже если ближе чуть и чуть тесней, чем до того

Рука лежит, но чувство спит, — оно меня не подвело.

А я сначала всё искал отказ любить только в себе,

И долго я не мог понять, что это точно не во мне.

Меня смущал запрет любить не идеал,

Но это после я лишь осознал.

Но слово помнит слово то, кто делал так,

А сделать так, как сделал он для нас — пустяк.

Да и она восполнит то, что до неё,

Но только это не моё, оно — ничьё.

И я вдруг обуви своей забыл размер,

Каким он был и с кем он был, каков теперь,

Я долго думал, вспоминал, но не спешил

Примерить что-то на себя, чтоб выбор спор решил.

А люди входят в магазин как знатоки,

И каждый к полке лишь своей, где всё ему с руки,

Но я — гордей, мне мерять дважды тяжело,

И, надевая вещь, смотрю, чтоб было то моё.

«А что стальная, плотно закрытая дверь...»

А что стальная, плотно закрытая дверь?

От двери есть ключ, его можно найти.

И что самый длинный опасный путь?

Путь — не стена, его можно пройти.

А что самый страшный коварный враг?

Он — человек, ты его полюби,

И разве это плохо, когда ребёнок пока ещё мал, —

Он станет большим, ты его расти.

И не так страшно, если друга всё ещё нет,

Он где-то рядом, ты его поищи.

А что самый плотный зимний снег —

Он непременно сойдёт, а луч засвети.

И поэтому я думаю, что и у нас есть верное средство, —

Привести к одному свою незначительность

И дать каждому то, что имеет в наличии сам,

И умножить зло на слово любовь.

«Увы...»

Увы, что внутри, то сейчас не в цене,

Гораздо ценней, что снаружи,

Но тот, кто живёт вне закона извне,

Внутри с собою не дружен.

Да, можно сложить крепкую печь

С настоящим огнём и вроде теплом,

Но то, что внутри, увы, — не горит,

Поскольку оно ни о чём.

И вроде сделано всё, как велел закон,

Но другой закон со старым сыграл злую шутку.

Ведь каждый живёт лишь с тем, с чем рождён,

Иные дороги — жутки.

Но каждый место найдёт по нутру,

И я не поверю, когда ты скажешь, что

Место, в котором ты был рождён,

Сегодня уже не знаешь.

«В беспечности, увы...»

В беспечности, увы, нет остановки,

А в гордости, наверно, нет предела,

И я в письме вначале ставлю точки

И делаю всё это неумело.

И я смотрю на мир, едва ли половину замечая,

Ведь вряд ли всё доступно оправданью,

Однако надо много знать и долго ждать,

Чтобы намеченное стало явью.

«Я ведь тоже не вечно живой...»

Я ведь тоже не вечно живой,

Хоть, по сути, на свете не жил,

Но при этом собой хоть случайно, хоть нет,

Но неверие в ком-то убил.

Мне открылся весной яркий сказочный лес,

Я из него никогда б не ушёл,

Но хотелось ведь всем показать мне, хоть пару чудес.

В этой сказке живой всё почти как у нас на Земле,

Только краски поярче, а звуки почище и люди теплей,

И поэтому жизнь ту, что здесь, я собой поддержал.

Я не сделал бы этого сам, просто с леса я быль рисовал,

И при этом увлекся числом вам подаренных мною картин,

И поверил, что я на пути двух миров властелин,

И, живя между вами и ими, дал на всё наболевший ответ —

Это так, ну а этого — нет.

Только люди не вечны и всем покой

Кто-то очень чужой оборвал новоявленный слог,

Я ушёл навсегда и то, что не смог,

Может, сделаешь ты, хоть ведь тоже не Бог...

«А ветер уносит...»

А ветер уносит трубный клич,

Пространство отдав пустоте,

И тот, кто имел победный вид,

Сегодня уже безлик.

И этот закон дарит мне жизнь,

Опуская вниз и заставляя всегда

Жить только тем, что ещё не постиг,

Чтоб не быть с тем, кто не для меня.

И оттого я часто спешу,

Пишу плохие стихи, а основное делаю плохо,

Но только это мне дарит силы идти,

И не моё отторгает строго.

А в спешке дней боюсь пропустить,

Когда дадут план на разметку новых дорог,

Это ведь так сладко, это больше, чем жизнь,

Когда делаешь то, что другим как итог.

Значит, полдела уже за мной,

Но важно ещё одно —

В стремленьи успеть, не забыть

О том, что только одно.

«Я давно потерял...»

Я давно потерял исчисление дней,

Что рассвет и закат —

Это только лишь мера условности.

И сейчас я иду от себя до себя,

От стиха до стиха и от образа к образу.

И уже нет границ, что мешали идти,

И людей злых, способных солгать.

Я при этом уже не такой, как вчера,

Но прощу вас не надо мешать.

Мне сторонний показ очень сильно помог,

Я увидел себя и других.

И вдруг понял, что те, кто друзья — мне враги,

И все очень правы.

А исходных позиций знакомый рубеж

Всех расставил уже по местам,

И мне трудно понять, кто солгал по вранью,

А кто лишь оттого, что устал.

Но при этой спокойной позиции

В расстановке того, что движется,

Мне хотелось быть услышанным

В свете том, в котором мне видится.

«В точном деле мы бы успели...»

В точном деле мы бы успели,

Я ставлю тысячу против одного,

Но что-то есть важнее, чем просто цели,

Оно есть непременно, только вот что?

Мы вышли из класса, окончен урок,

Там было всё ясно, теперь — за порог.

Здесь надо взять только то, что будет нам впрок,

Иначе я буду болеть за итог.

Но я замечаю, как постепенность

Вбирает в свою колею всех желавших хотеть.

Нам поровну лет, но я против степенных,

Мне надо найти, а потом уж успеть.

И поэтому я всегда жаден,

Вдыхая любую весну,

И поэтому я каждый день пьяный,

Как девица, которой завтра идти к венцу.

«Дружба начинается с частности...»

Дружба начинается с частности,

Но не идёт далее этого,

Если у тех, которые вместе,

Мысли весьма раздельные.

Хотя в силу человеческой скученности,

Наплыва событий и ситуаций,

Только в силу закона этого

Можно стать близко, а может — и рядом.

Но в изменённой слегка подотчётности,

Не адекватной отчёту сложения,

Эти же люди чужими становятся,

Не проникая во встречные мнения.

Но однотипность, как мера условности,

Ведя многих к одному яркому,

Дальше уступит себя разобщённости,

Той, в которой не было фальши.

И поэтому мне неудивительно,

Что влюбляются чужие и сторонние,

И рвут узы те, которые вместе были,

Хоть их дороги простые и ровные.

«Я часто покидал...»

Я часто покидал дома свои и чужие,

Я шёл в темноту, оставив гнёзда без лиц,

И часто менял пути одни на другие,

Чтоб среди тысяч людей узнать своих.

Но в чреве бетонных домов все дороги похожи,

А там, где растёт трава, всё на собственный риск,

И так велика между ними расхожесть,

Как между понятием вверх и понятием вниз.

Не бойся уйти один, когда следа не видишь,

Я сам бы усох от тоски, не рискнув крикнуть вслух.

Тот звук отразился, как будто на свете один я,

Как будто меня никогда не поймут.

Но сила, уйдя изнутри, возвращается в руки,

И голос чужой я воспринял как свой,

В нём те же страшные муки,

Побыв в них, себе — ты чужой.

Но то, что было, таким же осталось,

И я, уйдя из него, не стал сожалеть.

Я стал другим себе только в радость,

А с тем, чем грезил, порвал наконец.

Но путь не асфальт, на нём только ухабы,

И тот, кто не бился о них, собой не рожден.

А если долго больно, то, значит, так надо,

И битый будет потом воскрешён.

«Мне жаль тебя...»

Мне жаль тебя за то, что ты всегда на сцене,

И с ягод любых до конца выжимаешь сок,

Но я не люблю о тех, кто уже не в теме,

Отбор обидчив, да только порядок строг.

Но путь зовёт, затвор открывает ленту,

Дорожка на нас летит в трёх видах и в трёх плоскостях,

И этим кадрам я только и верен,

В них лишь я дома, а не в гостях.

«Отпоите меня, отогрейте...»

Отпоите меня, отогрейте,

Уберите удавку-змею,

Спрячьте в дом,

Я прошу — отмолите,

А иначе я здесь пропаду.

А иначе день попутаю с ночью,

И больной побреду по снегам.

Ночью страшной закроются очи,

Сердце вздыбит страх напополам.

И средь свежей и лающей крови

Страшный серый собачий оскал

Разорвёт грудь привычно, без стона,

Вгрызшись в боль не свернувшихся ран.

И в кромешном бессилии злобы,

Стона, плача, растрат и потерь

Будет сильный калечить кого-то,

Не простя ему новых измен.

Но поверьте мне люди хоть в чём-то,

Оторвитесь от мира страстей,

Я уже на краю, но не вижу, чтоб кто-то

Отличил бы людей от зверей.

«Вечно сгорбленный артист...»

Вечно сгорбленный артист стирает грань,

Он хочет, чтоб у него получилось и поэтому пробует,

Он хочет попасть, куда другой не попал,

И только поэтому он всегда уготованный.

Раз сорвалось, другой, но потом повезёт,

Привычный вид рук сольётся с приличной гармонией,

А если кто-то слушает, то, значит, он — Бог,

И только поэтому он всегда уготованный.

Дайте слаженный звук да наденьте фрак,

Товар зализанных черт вас позовёт,

И, в общем, никто не узнает, что это не так,

И, в общем, никто не узнает, что кто-то спасёт.

Я, кажется, всех назвал и себя подстегнул,

Но только я ведь хотел совсем о другом,

Я смог бы сделать вполне то, что знал,

А не петь пять лет подряд о чужом.

Мне страшный холод сейчас родной,

Мне рыжая глина сейчас дорога,

И серый дождь всегда со мной,

И рана на теле тоже мила.

«Я занял место сбоку на балконе...»

Я занял место сбоку на балконе —

Билет определил моё расположенье,

Я тихо сел и всякое движенье

Мысли и чувств на время прекратил.

Я будто бы застыл, как будто печь остыла,

Предав себя, все погасил внутри,

Оставшись лишь с собой, уже без продолженья.

Такая плата ждёт того,

Кто хоть на время прекратил движенье.

Но это был осознанный момент,

Он не придал бы крена направленью,

А, может, эта пьеса хоть чуть-чуть

Поможет чем-то моему сужденью.

И я застыл подобно жалкой тени,

Мертво смотрелся полый силуэт,

Воспринимал лишь шедшее на сцене,

Смотря героям, уходящим вслед.

Я всё ловил — движение и фразу,

Улыбку, взгляд и потаённый смысл,

Про всё забыв, туда ушёл я сразу,

Как будто жил на сцене среди них.

И будто бы участвовал и лично во всех без исключения делах,

В устройстве судеб, и делал всё прилично —

Везде размах, кругом размах —

Я знал на память тексты диалогов,

В своём сознаньи, вмеющая сразу тысячи чтецов,

Ни разу не ошибившись в эпилоге,

Всем разъяснил, кем же на самом деле

Был такой-то и такой.

А как движенья были виртуозны,

Послушны ноги и легки носки,

В себе я умещал впервые сколько мощи,

И было мне не до тоски.

Вертелась сцена, смена декораций, —

Опять куплет, весёлый женский смех,

А позади плясал под первый занавес

Квартет из голо-чёрных граций.

И бурный шквал хлопков...

Мне, кажется, мы покорили всех.

Там, несомненно, доля моего участья,

Хоть и сидел в последнем я ряду.

Ну, неужели вы не видели ни разу,

Что там, внизу, то к одному герою подойду,

То возле героини посижу,

А то и между ними буду.

Успех, успех! Мне, кажется, мы покорили всех,

И вдруг из ничего мне стало очень плохо,

Так горько, вяло, прям — до тошноты,

Я скрючился от боли и от собственного оха.

Тогда, кто жизнь со мной проходит без подвоха,

Спросил вдруг громко: «Был ли это ты?»

Я сразу понял всё — до мелочи до самой,

Что это был не я, а просто глупый шут,

Пугающийся ночью собственного вздоха,

Играющий на сцене всё как есть до слога,

В игре, где всё придумано не им.

Нелепо прозвучало оправданье о том,

Что думал с пьесой по пути,

О том, что, мол, играл я в забытьи,

И так вот дотянул уже до этих лет.

Так стала ясна суть убогого сюжета,

Что мелковато море кораблю,

Я клял себя и ногти грыз,

Так как утраченного больше не верну.

И не пройду я снова по пути,

Где десять лет тому так ловко

Был собою же обманут.

И никогда с утоптанной дороги не сойти,

Хотя бы потому, что был я всем понятен,

И жил в ладу со многими людьми,

Которых я презирал первично,

Потом же свыкся преотлично, —

Но нет, довольно, мне пора идти...

«Мы хорошие оба...»

Мы хорошие оба,

Но разные только.

Мне вовек не сказать,

Что ты в чём-то плоха.

Но, бывает, что люди похожи,

Да разного толка,

Ну в этом не наша вина.

Мы научены боль затушить

И увидеть обман,

А на людях любить,

Хоть вчера был скандал.

И ведь не потому,

Что был кто-то неправ,

Просто кто-то в другом

Сам себя не узнал.

Мы двигаем планы,

И ближайшие дни не берём уж в расчёт,

И хотим, не доехав ещё,

Заглянуть за другой поворот.

И даже когда ты искришься,

Я чувствую — это игра,

Мне тоже хотелось оставить запас,

Но другая — не та.

А, может, тебе бы пожить не со мной

И забыть тормоза,

Но цвет поменяют на серый,

Так мною любимые синие блюдца-глаза.

А мне бы с другой,

С той, в которой сплошной креатив,

Только я сам себе запретил.

Прошли не заметными дни,

И ночью смягчились огни,

Но как нам теперь оправдаться

За годы, что шли, а мы порознь смогли.

«Бывают сильные и слабые люди...»

Бывают сильные и слабые люди,

Бывают разные у людей обстоятельства,

Однако, эта разность никогда не убудет,

А холм и гора никогда не сравняются.

Бывают вверх и вниз дороги,

Женщина с мужчиной никогда не сравняется,

Но эта разность дарит нам ощущенье дороги,

Иллюзию бега и чувство того,

Что мы только вверх поднимаемся.

И этот слоёный пирог из массы чувств, совершенно важных,

Строит нам ажурный путь из отрезков разных,

Мы вновь открываем давно забытое,

Мы опытом личным в чужом дне убеждаемся.

Ведь это дарит нам ощущенье дороги

И чувство того, что мы вверх поднимаемся,

И я готов верить последнему,

Ведь голова моя в одну сторону крутится.

Но не удивиться мне, если в конце пути,

Не вздохи океанских волн, а — болотная лужица.

Нам в детстве казалось истиной,

Что жизнь наша нами же издана,

А сейчас уже очевидно,

Что давно она кем-то написана,

А порядок её и осознанность —

Это призрак людского сознания.

Но я пока не сдаюсь и другое думаю,

Но позже мы все к этому придём,

Уже навсегда — не надуманно.

А пока мы все изменяемся, бодро бежим,

Кое-где успеваем,

Ведь этот путь дарит нам ощущенье дороги

И веру в то, что весну мы застанем.

«Расстрелян в обойме последней патрон...»

Расстрелян в обойме последней патрон очень правильных слов,

Ушли, растворившись во тьме, очень громкие звуки.

Но тот, кто стоял здесь вчера, по-предательски врал,

Его выдавали галоп отбивавшие руки.

Но он не намеренно врал,

Здесь нет личной вины,

Он просто по воле судьбы оказался

На значимом месте.

Молчать на виду он не мог,

Потому говорил,

И помнил, как кто-то учил, говоря:

«Чтоб словам было тесно».

Он выполнил долг так, как мог,

Проделал подобное зримо и честно,

Но больше сказать, чем сказали ему,

Он при всём напряженьи не смог.

Хоть было взаправду словам его тесно,

Но там, где светилось окно, там по-прежнему свет.

А там, где горела свеча, там по-прежнему тлеет,

И тот, кто сидел в темноте без огня, тот сидит и теперь, —

Ничего не поделать.

Выходит, что было в начале пути,

Это всё — про меня,

И, значит, я много растратил себя понапрасну:

Я вижу, как люди бегут, не жалея себя.

И судят по-прежнему тех, кто не в такт — беспристрастно,

Но может из тысячи душ, хоть в одной отразиться моя,

И кто-то начнёт, отступив изменяться.

А тех, кто свою скорпулу уже плотно закрыл,

Пусть лёгкая зыбь моих чувств на волнах покачает,

Ведь мы лишь вначале...

«Нет слов, есть образ...»

Нет слов, есть образ,

Только он для душ как хлеб.

Я с ним рождён, а для чего?

Я склонен думать — для небес.

Но слишком быстро тает он,

И нет в миру чудес,

А что есть — жизнь?

Она лишь мост, соединяет времена,

Да иногда — людей, и навсегда.

А что приятнее всего?

Ты мне соврал. Нет, — не вино.

То, что одно и навсегда, —

Здесь ни при чём года. Ты береги его всегда.

В чём сила?

Сила в нас самих, а не в другом,

И истина для всех, кто жил — одна:

Ты не жалей себя,

Ведь если нет, то значит — да!

Но это всё слова...

Нет слов, есть образ, только он для душ, как хлеб, —

Я с ним рождён.

«Нет, наверно нельзя...»

Нет, наверно нельзя жизнь во всём воплотить

Для примера в наружном и внутреннем,

И в себе не дано никогда приоткрыть

Меру высшую, очень подспудную.

Так годами живут, не смыкаясь почти

Мысли внешние и сокровенные,

Они порознь живут, но им надо идти,

Пустоты не простят им, наверное.

Два есть мира у нас и сие не обман,

Это было давно так устроено,

И поэтому, если снаружи обман,

Значит, — это внутри обусловлено.

И ещё в этом есть диалектики шанс,

Вот беда, и куда же податься слепому?

Мира внешнего нет и уже навсегда,

Но есть внутренний, и при свете не видно такого.

И когда вы увидите вдруг невзначай,

Иногда у дверей заскучавших калек,

Не несите своё измерение,

Ведь убогий несёт корень Бог,

И, наверное, к многим из них снизошло озаренье.

«Меня с детства мучило...»

Меня с детства мучило, когда над всем

Давлело присутствие вуали,

И совсем меняло это — явь на обман.

А кто был прав, менял взгляд на серый,

Но они побеждают покуда подчас,

Вот только не нас,

Но я хотел сказать совсем не то.

И зачем рвать узы с тем, что было,

Ведь каждый станет тем, кем рождён,

И скажет потом, мол, волна прибила.

Но на скалах удовольствий и губ

Оттого, что высоко сидишь и бешено едешь,

Вряд ли кто-то поймёт, что я о другом

И что едва поймёшь, когда не видишь.

Но нежных разводов пятна

В моей душе оставили след,

И это совсем не то, когда кто-то запятнан,

А просто греет ласковый свет.

Но уровень удовольствия, как форма мерила

Чувств человека и высоты как личности,

Плывёт по реке, как льдина,

Что с прошлой зимы куда-то уплыла,

Но водой не стала, так как очень остыла,

И на мои слова уж противников нет.

Только в случае ложных столкновений

Всё переменит наш нынешний вид.

И разность судеб, и разность воззрений,

Но только слово такое, как человек,

От всего, что было, пожалуй, останется,

И каждый всякого поблагодарит,

И чёрное с белым, я думаю, сладится.

«Я бы мог выйти...»

Я бы мог выйти в топы значительно раньше,

Прочитав сотни книг, заучив тысячи фраз.

Я бы мог принять стиль тех, кто был меня ярче,

И чужим послесловьям отбить нужный такт.

А потом, разучив варианты системы,

Подниматься наверх, не боясь не нащупать ступень,

Только мне предстояло другое —

Делать то, что один только я и умел.

И с тех пор мог бы петь очень долго и чинно,

Но глаз и губ не осквернят листы афиш,

Я буду тем, кем есть,

Вот только, сколько звучать согласен мне

Даренный стих?

«Как сейчас плоски лодки...»

Как сейчас плоски лодки и как слабы риски,

Убирают своё и себя обтерев,

Говорят лишь про то, что прошло и что было,

Оставляя себя не удел.

А послушать, так всё вокруг чисто и ровно,

Светло в комнате, выметен пол,

Всё прекрасно и нет ничего, что и стыдно, и больно,

И не надо сомнений из слов.

Всё стремится дышать, подчинясь энтропии,

И усвоили люди такую мораль.

Так откуда берутся кричащие души,

Говорящие правду, пронзая печаль.

Эти лица — святая святых,

И, по мере изменения форм и течения лет,

Образа их хранят галереи,

Их там мало, но каждый по праву — поэт.

Не у каждого в жизни, хоть что-то сложилось,

И не всякий людьми был любим,

Только это не зря, что всё получилось,

И что каждый полог приоткрыл.

Через сито отбора и проб,

Изменений покоя и странствий

Каждый хоть половину сказал из того, что умел,

И себя уберег от оваций.

Только сердце загнал райский плен,

В людях есть много черт,

Но сильнее других в них упрямство.

И стучат в дверь и ломятся лбом,

Но никто не сумел рассказать через непостоянство,

Кроме тех, кто таким был рождён.

«Как хочется порой...»

Как хочется порой сойти на нет,

Перечеркнуть надежды и стремленья,

И, очертив поступком сотни бед,

Свести на нет все наши прегрешенья.

Мне часто хочется сойти на нет,

Как хочется всегда прийти на да,

Стать мудрым, а затем ещё мудрее,

И чтобы в лицах близких отразился свет.

Ведь первым быть всего нужнее,

Мне хочется всегда прийти на да,

Как хочется порой пройти всё одному

И выбрать самому дороги и ухабы,

А в спорном случае твердить, что все не правы,

Не высказав сомнений никому.

Мне хочется пройти всё одному,

Как хочется всегда найти союз,

Стать для чужого другом и опорой.

И чтобы не свести всё к одному,

А попытаться разделить чужое горе, —

Мне хочется всегда найти союз.

Как хочется всегда прожить всерьёз,

Не разменяв строенье на осколки,

И больно, очень больно, прям-таки до слёз,

Когда мосты шатаются и тонки.

Мне хочется всегда прожить всерьёз,

Как хочется быть с тем, кого люблю,

Беседовать открыто без утайки

И сознавать, что один раз люблю,

Не сомневаясь в правоте подставки,

Мне хочется быть с тем, кого люблю!

«Порядок в доме...»

Порядок в доме — тишина и половицы не скрипят,

День будет выпит здесь до дна — и лягут спать,

И слово обретает смысл в чужих устах,

А тяжесть оставляет боль в других руках.

Понятье стало торжеством порядка дня,

Но нет меня, как нет и тех, кто пьёт до дна,

Но только общее число растёт вдвойне,

А нам до самого конца платить втройне.

А шляпу снял, я снял пальто и снял пиджак,

И принял вид, когда всё зримо и не так.

Мне захотелось ярких красок на стене,

Я так устал искать себя на сером дне.

Всё шло как шло, но только навык я берёг,

Я десять раз за день тонул, я еле мог,

Я шёл тогда, когда из сотни только шанс,

И даже если он один на десять нас.

Как можно дверь открыть, коль нет ключа?

Как можно в зал войти, коль семь дверей на три замка?

Никто не верил, даже старый вор,

Чтоб кто-нибудь туда вошёл.

Но время сделало само за нас расчёт,

Я тоже через брод пройти не смог,

Но каждый раз, собой ломая дверь,

Я знал зачем, я знал зачем, я знал зачем.

«Я птица слабая...»

Я птица слабая, но я ещё в строю,

Хоть с каждым днём всё тяжелее по земле иду,

Был выбор: локти взять иль только два крыла?

Я взял последнее и, значит, земля уж не моя среда!

И этим выбор сделан навсегда,

Опора твёрдая была, а стала — пустота.

Но крылья слишком слабая защита от толчков,

Я оторвался от земли и — был таков.

Загадка взлёта и чувства новые во мне живут,

Мои пути-дороги подо мной внизу плывут,

Я совершенно новый, словно я — не я,

И лишь внизу виднеется Земля.

Здесь новая среда, здесь облака, а в них — туман,

А выше — ничего, лишь голубая даль.

И высь пугает новизной, но я ещё кружу,

И потому я с каждым кругом набираю высоту.

Высь голубеет, значит, я куда хотел, туда лечу,

Я замер, я повис, но скоро вновь парить начну.

Вот только воздух долго разряжался и пропал,

Но манит нестерпимо голубая даль.

А кто вокруг? А даже близко никого,

Рассчитывай лишь на себя, на одного.

Такой итог полётов ввысь и такова мораль,

Но слишком неземная голубая даль.

«Средний вектор есть сумма...»

Средний вектор есть сумма двух разных во всём величин,

Величин по размеру и по своему направленью.

Их сложили во всём, в сумме кое-что получив,

Оттого что, наверное, всё поддаётся сложенью.

И в итоге на месте двух разных, но сильных путей —

Перспективных, не склонных к самоизмеренью,

Получился какой-то значок, очень малый на вид,

Но ясный по происхожденью.

Он, несущий дотоле огромный, но порознь заряд,

Не сложил и уж вовсе его не умножил,

В этом было прямое движенье назад во сто крат,

А сказали, что он их труды подытожил.

В средних цифрах вообще-то большая нужда, —

Без них нет статистических данных,

Но при этом, слагая, что зря, и деля,

Мы обычно всегда остаёмся без крайних.

«Я — не поэт...»

Я — не поэт, я просто человек.

Я всё хотел сказать, так ничего и не придумав,

Ведь мир наш есть как есть, а не надуман,

Его любить нам надо, ведь есть за что.

Схватить какую-то черту совсем не сложно,

А на ней построить зданье,

Но это лишний труд, хотя и названный

Высоким словом — созиданье.

Гораздо легче изменить законы построенья из природы,

И ни к чему тогда на скалы лезть,

В подобном случае я не боюсь плохой погоды,

Я выйду, не страшась, на улицу и в дождь, и в зной.

Мы построенья сложного частицы,

Давайте жить с открытою душой,

Я так хочу сегодня видеть ваши лица,

Ведь каждый день отныне твой и мой.

Когда мы главное поймём, не будет

Хотя б в быту противоречий,

А будет путь в судьбе от старой — к новой встрече,

Пусть не с другим, хотя б с самим собой.

Ведь каждый день отныне твой и мой,

Я всех люблю,

Давайте жить с открытою душой!

«А сюжет давно придуман...»

А сюжет давно придуман и готовы сочетанья,

Слог свободней и приятны новой строчки ожиданья.

Я никем не управляю и оклад мне не положен,

Но пишу я не за это, труд такой — пока возможен.

Всё летучее стремится, лечь скорее на бумагу,

Однородное — контрастным, но наверное — не сразу.

И явлений отраженье, группируясь по размеру,

Производит измененье не во всём, а только в меру.

Что едва лишь уловимо поддаётся осязанью,

И ошибки поправимы, слов летящих в назиданье,

Разве мог бы я подумать о подобном увлеченьи,

Оно даст одномоментно и усладу, и леченье.

Но совет был дан суровый, оборвал на полуслове,

Что подобную манеру лучше взять и бросить в море

От того, что непонятно и не сразу уловимо,

Нет конкретного сюжета и сие необратимо.

Но поверьте, что не лёгкость держит дом,

Что шёл под воду,

Лёгкость — это не опора, она может двигать моду,

Мода ж только измененье внешних форм, не нами шитых.

Я помог увидеть дали островов давно забытых,

Чтобы плавали вы лучше и вперёд смотрели строже,

А другого ничего нет и другого быть не может,

Незнакомые оттенки, иногда смывая стрелки,

Выполняли роль оценки, как во всяком обученьи.

«Зачем вам этот словесный мел...»

Зачем вам этот словесный мел,

Ведь каждый останется с тем, что имел.

А я не могу всем счастья дать,

И в том пред собой виноват.

Но, знаете, вещей подытоженность

Не приносит счастья ни прямо, ни косвенно,

И уплывает за край раболепья река,

А ушедший пейзаж не вернёшь никогда.

Но сменяя друг друга, меняясь и двигаясь,

Терпя и скорбя, болея и плача,

Жить можно достойно и независимо,

Хотя под другими удача.

А чинный театр и помост дорогих декораций,

С применением плюша, атласа и бархата

Абсолютно пуст для того, кто зрячий,

И особенно, если не с ним удача.

Но бывает единство душ, как единогруппность крови,

В них нельзя ошибиться, иначе — смерть.

Гораздо печальней ошибка в первом —

Смерть ближе, а так больней.

Но пьянит меня всё же весна и простор,

Чувство твёрдой земли под ногой и непознанность,

Но сильнее всего — лёгкий шаг над водой

И причастность к большому и к тонкому — родственность.

«Как будто вдвоём...»

Как будто вдвоём,

Но вместе с тем — порознь,

Посреди захламлённых куч

И высоких заборов.

На соединении рек, но без бродов,

Мы делаем вид, что вместе идём,

Но взаимный упрёк, что растёт внутри,

Делает витки, хоть они не видны.

И притяженье людей лишь от того, что разных полов,

Непрочный плен из словесных оков,

А самому нельзя — за спиной года,

И я не тот и ты уж не та.

Но виной делу чья-то вина,

Хоть она не моя и совсем не твоя,

Но только взаимный мир тоньше, чем даже микрон,

На участье друг в друге нет даже весов.

И искать концы, что в воде не видны,

Трудно людям двоим безо всякой вины.

Может эта похожесть перепутала карты,

Может чей-то пример, сделал выбор за нас.

Но в людских отношеньях превыше подарки

Те, которые дарят единственный раз.

И не надо стегать то, что только лишь зреет,

Как не надо ласкать то, что не родилось.

И в том случае, если твой выбор проверен,

Значит, это не просто сбылось.

Да бывает несчастье двоих и часты неудачи,

Не виной в том природный порок.

Просто часто пораньше положенных сроков,

Мы ступаем за строго очертанный Богом порог.

«Ты надела сегодня...»

Ты надела сегодня прозрачный пурпурный наряд;

Ночь как день к выраженью глубокого чувства стремится.

Мы сегодня легки и чего-то взаимно полны,

Так зачем нам холодный асфальт и большая столица?

Только город уже не вокзал — его попросту нет;

Да и всё отошло, не уйдя, но заняв задний план,

Только страх растворился, затих и куда-то пропал,

Или я его раз навсегда на прилив разменял.

А упорство уверенных чувств и желаний пьянит;

Здесь нелепо искать по крупицам мудрёный ответ,

Если это сошлось, значит, примет единственный вид,

Если нет — то оно не в обоих сидит.

Но любовь, как родство, всё ж живёт не всегда,

Ему надо и пищу, и место, и свет.

Это будто у нас ныне дрязги и хлам,

А назавтра поймёшь — ты исконный поэт.

Только я не люблю ни лохматых бровей,

Ни пространных речей, ни печати с листа.

Так ведь модно прожить в наш технический век,

Не раскрыв ни лица, ни дверей до конца.

И пристрастие здесь не к словам,

Мы привычны к опасности фраз,

Я могу не менять ни одной,

А могу изменять всякий раз.

А когда новый звук подстегнёт бытиё,

И очистит себя до основ,

Вы не верьте же мне,

Ведь рождённое мной — не моё,

Оно в нас от тебя, от меня, от него.

«Все слова те прошли как-то...»

Все слова те прошли как-то очень вдали от меня,

Я сидел и молчал, но не слушал пустое враньё.

Ничего я не вынес, что было бы там для меня,

Ибо кто говорил, спутал всё и сказал не про то.

Я размыл прежних окон вуаль, черноту на лице

Растворил, разобрав и собрав для себя всем знакомый сюжет.

И нашёл обезличенный путь, где расклады и виды не те,

Мне польстил в нём пространственный склад и приятный конец.

И задолго до нравственных битв, где макеты закрыли людей,

А боям и предательству нет ни числа, ни оков,

Вышел в утрений сад, где деревьям дарован простор,

И не встретишь людей, а не то, что врагов.

А свободный разбег не приемлет упрятанных чувств,

И дорога светла, какой длинной она б не была.

И свободен, идущий душой от надуманных пут,

Это значит она, мне пришедшая нынче пора.

Растворился от солнца, а может от ветра туман,

По высокому небу плывут не спеша облака.

Может это не здесь и не я, может просто обман,

Может я на минуту сюда для того, чтоб прийти навсегда.

«Вы признаете слог...»

Вы признаете слог где-то очень внутри,

Может частью себя посчитаете мысль,

Только я в эти дни не смогу к вам прийти, —

Не такая уж длинная жизнь.

Сильный — видел исход всех, искавших в борьбе,

Слабый — шёл и считал, не желая упасть,

Каждый вслух говорил лишь о том, что умел,

Я был тоже не прав, поздно начав рассказ.

Обесточенность линий — покой поездам,

Но не лучше езда на парах не туда,

Если даже вокруг и еда, и друзья,

Хоть дорога большая, но все же не та.

А посредственность фразы рождает на сердце позор,

Даже если за случай, прошедший ответственны все...

Только я, сколько помню, всегда искал землю свою

И надежду, и истину тоже по мне.

Вроде прожито всё, как велось, —

Только на сердце боль,

И совсем не со зла на врагов и бытьё,

Просто я не сначала пошёл мне присущим путём,

Не поняв, кто же всё-таки кто.

Но как лёгок ласкающий озеро звук,

Да и ветер порвёт на осколки вуаль,

И забудется в людях, кто прав, кто не прав,

И земля похоронит житейский обман.

«Каждый только по-своему меряет...»

Каждый только по-своему меряет страшные кручи,

И по-разному тонет осенний листок,

И поэтому нет даже двух одинаковых сроду,

И у каждого свой, лишь ему подчинённый мирок.

А поэтому я не ездок по чужим огородам,

И зарёкся калечить советом всех тех, кто не прав,

Когда я говорил всё как было и всё так, как надо,

Мне сказали: «Не путай нас в гнусный обман».

От того разночтенья попутали ходы,

И никто не заметил, что кто-то солгал,

И искали, калечась уж многие броды,

Только я, зная их, почему-то смолчал.

«Покуда течёт, подчиняясь движенью, река...»

Покуда течёт, подчиняясь движенью река,

Мы счёт не ведём, не решаясь себя подводить,

Но всё безусловно уходит, хоть внешне и спит,

И в воздухе время потерь и открытий висит.

И нет равнозначных событий и сумрачных дней,

И тот, кто сегодня исход потерял, завтра может найти,

Но нет ничего за стеной совершенно открытых дверей,

Ведь тот, кто легко всё прошёл, ничего не постиг.

И будут потом они в гости к друг другу ходить,

Неся аппетит, чтоб немного себя зарядить,

И будут смеяться, петь, пить, одеянья рядить,

Стремясь разбудить то, что спит.

В похожем на что-то — нет только души,

А так не заметишь вовек: конгруэнтны — во всём близнецы,

Но только пудовая тяжесть ложиться на крылья ухоженных век,

Она выдаёт, что стоим, хоть — спеши не спеши.

И только немногим из тысяч бегущих людей —

Не трусов, трудяг, не воров, не уставших от бед,

Удастся, быть может, самим без сторонних трудов,

Решиться на то, чего в данный миг нет.

А так наш трамвай катит мерно и чинно;

И каждый решил, где ему выходить,

Но мы ведь не знаем и половины,

Так может не стоит спешить.

«Да бывает, что в жизни мы мимо пройдём...»

Да бывает, что в жизни мы мимо пройдём

Оттого, что каждый ведь горд,

Но если всё бы сначала опять и вновь,

То я бы пошёл за тобой.

Одежда в пятнах, в полу дыра,

Но тем наш прочнее союз,

И нет ничего и никогда сильней нас,

Сомкнувших уз.

Какой расчёт тут, какой учёт,

Нас держит сила крепче цепей,

А время бежит, потому не ждёт,

Но я не отпущу руки твоей.

Души слились — и одна душа

Большая, но — на двоих,

Я странно дышу, почти не дыша,

А думал, что это — каприз.

Обиход порождает вопросов рой,

Извечный не стихнет спор,

Но кто имел, что хотел, искал и нашёл,

Тот будет вечно другой.

Вспыхнет сильный пронзительный звук

И растает пылью в ночи,

Греет душу тепло от единственных рук,

От других уже не ищи.

И белеют, идя в океан паруса,

Растекаются краски на фоне воды,

Что ушло, то ушло и уже — навсегда,

А потом — хоть зови не зови.

«Увы, моя тонкость сейчас не в цене...»

Увы, моя тонкость сейчас не в цене,

В цене то, что грубо и зримо,

И мне говорили, ты нам не сродни,

Хоть я отвечал вполовину.

Но не понял никто мною сказанных слов,

Или слова до них не дошли,

Только в умах и сознании масс

По-прежнему правят мольбы.

И опять оболгали мой сказочный бал,

Дав названье ему маскарад,

И я помню закрытый прищуренный взгляд, —

Ты ведь снова сорвёшься опять.

И вторят стены, но странно вдруг,

Что звук в снегах утонул,

Я чей-то вечно обвенчанный друг,

И он беду отвернул.

Как наша жизнь непроста и скользка,

То в гору, а то и с горы,

Ну, хоть бы стали ступени не так страшны,

И были бы все целы.

А когда минёт век,

Мы накроем стол,

Тот, что один на всех,

И каждый скажет, каким был мир,

И каждый — про свой успех.

Я не был всюду там, где был ты,

И ты не везде был, где я,

Но в ваших лицах я бы узнал,

Какая она — Земля.