Аннотация

Автор спешит поделиться со своими друзьями пришедшей к нему радостью. Мы — вместе!

© Таратухин Ю. А., текст, 2019

© ООО «ИКК «Астамир -В», 2020

Юрий Таратухин

Колыбель, или Сто причин не грешить

«В этой жизни соврать...»

В этой жизни соврать не большая наука,

Обмануть ну хотя бы того, кто тебя обманул.

Это словно игра, из которой уйти неохота

Как и тем, кто впервые обман заглотнул.

И как будто ни в нас, ни вокруг ничего не случилось,

Но меняется вид оценочной стадии.

Что-то лишнее в ровном ходу проявилось,

И прикусят язык праводатели.

Запредельность рисует стремлению рай,

Хоть сто лет не меняется в рамке картина.

И никто не заметит, как мал твой обман,

Да и метр подтвердит: столкновенье структур не сместило.

Но при этом, однако, не вдруг, по чуть-чуть,

Изменяет строенье знакомый рисунок,

Ты впервые заметишь когда-то места пустоты

На привычных полях очень сильных фигурок.

А позиций других расстановка,

Безусловно, приемлет не этот ответ.

Воды вышли в песок, это, как рокировка,

Было прежде всё так, а сейчас — и похожего нет.

Только в общей структуре каждый камень собой управляет,

И в том случае, если сломали кого-то

И если кого-то выносит за край,

Знай, такая судьба и тебя поджидает.

И не думай, что кто-то простит, если скажешь, что мал,

Мы все связаны, собраны плотно, без щелей,

И поэтому каждый ваш звук отдаётся во мне.

Вы до этого шли, но сели на мели.

Я иду, но от этих вестей холодней.

«Я забыл половину знакомых мне слов...»

Я забыл половину знакомых мне слов, —

Только чувства.

Я смотрел, но не мог прочитать,

Не боясь, что стою на краю.

Я хотел отыскать райский сад

Тот, в котором деревья посажены густо,

Там где ветер целует траву,

Но ничто из того, что хотел, не свершилось.

И на месте роскошного сада не пахнут цветы,

Только дверь из зимы в весну приоткрылась,

И не стал так, как прежде,

Смотреть на людей с высоты.

Изменила нарядная жизнь поначалу меня,

Но потом проломил эту стену мой утренний стиль.

И сейчас не пойму, что во мне от меня,

Что твоё, а чего только я властелин.

Мы тесней стали рядом,

Граница раздела отошла,

Оборвав всех сомнений полог.

И понятно, что-то, что я в жизни проделал.

Это только исканий пролог,

Ничего, можно сделать себя,

Ничего не разрушив,

Если Вы не хотите того,

Я не буду привычное больше ломать,

Много я для себя не хочу,

                           будьте чуточку лучше,

Если вдруг захотите увидеть всё то,

Что мне после случилось принять.

«Мы решились себя превозмочь...»

Мы решились себя превозмочь,

И на год отложив все дела,

Постарались пройти через ночь,

И чтоб вера осталась цела.

А в ночи мир шумит, как вокзал,

И снуют и сдают багажи...

Но я верю в твои лишь глаза,

Хоть они от забот и тусклы.

Что-то я снаружи ослаб,

Коль надеюсь на помощь других.

Только в лицах читаю укор,

Ведь их взгляды не очень добры.

Да, поезд будет, но только один,

Тот, что в наши края.

Но я боюсь, останусь сам,

Коль заняты все места.

И есть купе, и есть плацкарт,

Ну а есть купе, где вдвоём.

Но я прохожу в общий вагон,

Он лучше, чем просто перрон.

И в каждом вагоне своя обстановка,

Свои разговоры, а также еда.

И если в одних — об Андрее Болконском,

В других, какая на вещи цена?

А я захожу в каждый вагон.

На всех смотрю своим детским умом,

И чуть посидев за каждым столом,

От них ухожу, не выронив слов.

Но при разной массе чутья и талантов

Здесь случайно собравшихся вместе людей,

Окончательно понял, что люди ведь братья,

Хоть их отделяет проклятая дверь.

И двери мощные, а также засовы,

Создав покой нам и тишину,

Расторгли узы единой крови

И разделили одну судьбу.

Наступит утро, и выйдут люди,

Чтоб воздух общий опять вдохнуть.

Но каждый вечер уходит поезд.

В нём, как всегда, все места займут.

«Я, конечно, хотел бы сказать...»

Я, конечно, хотел бы сказать кое-что напоследок,

Очень жаль, что подходит к концу впопыхах мне отмерянный век.

Но я рад одному, что никто по дороге не предан,

И что слышал не только одно отрицание — нет!

Дело нужное всем делать самоанализ,

Можно, землю в округе вскопав, ничего не найти.

Но кто делал по тысячу раз одинаковый танец,

Тот отыщет ему подходящие только пути.

Я пишу, но, увы, за окном удивительных линий не вижу.

Я пишу лишь о том, что стучит изнутри.

Я хочу сделать то, что меня беспокоит,

И не сделав чего, мне не время уйти.

Только случай и жизнь быстро разность помирят,

И, пожалуй, немного пройдёт, как устроится быт.

И хлопоты в миру тонкость вдруг отодвинут,

И я вдаль поскачу по прямой, принимающей замкнутый вид.

Очень быстро пройдёт чувств неуловимость,

Вычтет новь из поступков моих многократный повтор,

Но я верить не склонен в необратимость,

То, что только одно не так быстро пройдёт.

Может, вышло кому-то смешно, может, не педантично,

Но ведь я не хотел изгаляться под сытый устроенный вкус,

Может, что-то сказал и не вслух, хотя внешне

Не видно, ведь, по сути, — не трус.

Но, вмещая в себя непорядок размеров,

Отрицая поход по верхам и желанье устать,

Я бы вновь захотел всё по-старому сделать

И войти в дверь, закрытую многим опять.

«В плену объятий информации...»

В плену объятий информации,

Сложных линий и чинных строк

Я тружусь, как и все старатели,

Но уже позабыл, что мог.

А неспешность нам как убыточность,

Отставание как потеря.

Мы не верим в свою несбыточность,

Но забыли то, что хотели.

И в погоне за сменой времени,

За поломкой линий и форм

Мы, надеясь на чью-то забывчивость,

Рушим старый и добрый дом.

И, решив всё в свою угодливость,

Открутив винтовые замки,

Вершим дело, как этого хочется,

Хоть всегда от снов далеки.

И раздумие нам болезненно,

Будто брошенный в реку ковш

Утонул в воде от неверия,

И его уже не найдёшь.

Только в людях нет иерархии

И единой линии старта,

И поэтому нет посягателей,

Победивших и проигравших.

Вспоминаю я время ушедшее,

То, которому двадцать лет,

Было строго, уверенно шедшее,

А сейчас и этого нет.

«Дорогие часы в коробке...»

Дорогие часы в коробке.

Золотой циферблат...

Выбирают сейчас блестящие,

Хоть идут там стрелки назад.

Может, мы боимся неверия —

Каждый едет по одному.

Но лишь взявшись крепко за руки,

Можно въехать нам в ту страну.

Где закат с рассветом слитно

Образуют ядро гармонии,

Где заборов нет и всё видно,

И пути желаний проторены.

Это время — туман фантазии.

Поспешив, я нарисовал то,

Что хотел бы увидеть заживо,

Хоть похожее на моё.

«В плену бимануальных навыков...»

В плену бимануальных навыков,

Способности перенимать зримое,

Не стараясь понять искомое,

Можно ехать, конечно, далее.

Только всё там уже знакомое,

И так в чём тогда истина?

Если вникнуть в одно только внешнее,

Я, бывает, не вижу близкое,

Хоть оно вам лишнее.

«Всё в природе есть...»

Всё в природе есть, всё — в птичьем пении,

И ничего — в моих словах.

Всё вобрал в себя цветок весенний,

Он честнее, чем я.

Всё размеренностью дышит — лес и луг.

Это лишь меня покоем лечит, я — им друг.

Выпал дождь — смотри росинки, полюби и их,

То, что мы сегодня видим, — всё из первых рук.

А я опять в бушующий зал,

В котором кто помешан на рэгги, а кто — на себе,

Но душит меня людской вал.

Хочу к чистоте, хочу к простоте.

Там возлух вобрал в себя и озон, и гарь,

Там так легко дышать и легко любить.

Особенно, если ты делаешь сам

Всё то, чему без тебя не быть.

«Прекратите же споры...»

Прекратите же споры о чистом искусстве,

Я о нём знаю всё, ведь ему лишь служил.

И хоть в слове моём было много от грусти,

Я, поверьте, ни разу о том не тужил.

Разве я избегал самых трудных дилемм?

Нет! Моя острота говорит не о том,

Просто чист — это тот, кто был светел душой,

А не тот, кто от всех отрешён.

Но под ложечкой боль — это было у всех,

Тех, кто понят не сразу или только как часть.

Но мне, кажется, лучше пусть позже и пусть не совсем,

Лишь бы вам стало чище сейчас.

«Можно навык любой подытожить к себе...»

Можно навык любой подытожить к себе,

И пройдёт очень даже вполне.

Можно вслух повторить, что сказал вслух другой,

Только это уже не по мне.

А на сцене покой, ведь оно отошло,

То, что звало когда-то и жгло.

Но поют, к сожаленью, другие, не те,

От которых нам было светло.

И когда слышу голос чужой,

Напрягаюсь — с каких это уст?

А когда понимаю, что это не первый пошёл,

Меня лечит пришедшая грусть.

А по замкнутой схеме ток уже не пройдёт,

Хоть зачищено всё и надёжно вполне,

Если нет здесь того, что движет, что жжёт,

То, что греет нас наедине.

«Я не люблю пятнистых шуб...»

Я не люблю пятнистых шуб

И сытых женщин, затянутых в них.

Я против тех, кто нашёл приют,

Я лишь за тех, кто ещё не постиг.

За тех, кто встаёт, даже если был бит,

И не держит зла на тех, кто не прав.

За тех, кто сколько живёт, столько ищет себя

И не боится, когда только сам.

Я против тех, кто очерёдность принял за правило,

А себя навсегда заключил в пассив.

И тех, которые старались жить правильно,

Я этих точно не выносил.

Но я в то же время против себя,

Если б хотел лепить людей по своему подобию,

И всякого учить тому, что умею лишь я,

Поровну всем, только поровну.

Но сложность крутизны может делать изгиб,

А закон уступать — в стене проделает брешь,

И ты никогда не войдёшь никуда,

Если будешь знать только запах близких невест.

Пространство всюду ломает рубеж,

Важно только научиться идти.

И можно при этом стать выше, чем ныне и здесь,

Если конечно в пути не сойти...

А сложность коварства разумения совсем ни при чём,

Если вник в середину ствола.

Но кто доверился общему мнению,

Тот радость встретит едва.

«В беседке старой чудаки...»

В беседке старой чудаки играют в шахматы.

Кипит азарт — им так с руки жизнь проводить.

Войско фигур — на исходный рубеж,

Потом вперёд — так как учили и как можешь.

И груз грядущих очков и побед

Ум их пытливый тревожит.

А фигуры, что по флангу сцепились как клешни крабов,

И те, что в центре подпирают, хоть пока ещё стоят.

И эта кукольная жизнь очень похожа

На жизнь, в которой игроки бытуют или спят.

И выщерблено твоею ратью поле короля,

Он отступает всё на край, внутри — поскольку малодушен.

А стрелы из твоих фигур его теснят,

Вот-вот задушат,

И кость одна теснит другую кость,

Тут всё дело в цвете команды.

Но вы поднимите всех тех, кто убит,

а мне мои фигуры отдайте.

Так зачем менять естество на театр?

На театр двух цветов, тем более кукольный.

И зачем менять то, что есть, на то, чего нет,

Растеряв мир живой на мирок надуманный?

«Я всё понимаю, тебе — тяжело...»

Я всё понимаю, тебе тяжело.

Ты сделала всё, исключительно всё,

Но позже вдруг стало понятно, что кто-то словчил,

И силу, и мысли твои он в пустяк превратил.

Всё правильно было и не было бед,

Советом служили статьи из газет.

И где-то поблизости были герои из книг,

Но я недолюбливал их.

А тот, кто был прав, тот подмял под себя остальных,

И ты посчитала, он — лучший из них.

Но разность событий, поступков внесла перекос,

А ты говорила, мол, это собою сбылось.

Причина поступка всегда под водой и на центре реки,

Но ты ведь под властью была лишь своей правоты.

И кто поступил по себе в силу личной любви,

Тебе изменил, но не сбился с пути.

Мне грустно менять и друзей, и врагов,

Но больше всего, что ты станешь другой.

Поставьте статую, наденьте наряд, но оставьте стоять,

И я быстро устану хотеть, что умел обожать.

«Кто много взял на себя, тот...»

Кто много взял на себя, тот едва ли единства достиг,

Он хотел говорить и творить, только время дарило объятья

Другим,

Он точил каждый звук, каждый штрих, каждый слог,

Только сладить с готовым не мог.

Он хотел рассказать, но о чём?

Лишь о том, что сбылось.

В этом было лишь то, что ушло.

Но зачем? Вот вопрос...

И когда стук колёс поменяет пейзаж за окном,

Ты не думай о том, что поёт ни о чём.

Оно в наших глазах, мы в нём есть, оно — в нас,

Только это пришло к нам давно — не сейчас.

Выжат жёлтый лимон, отпусти, не дави,

То, что рано ушло, ты уже не зови.

Только, чтобы уйти из гостей, нужен новый приют,

Ты себя пощади, нас давно уже ждут.

Но, бывает, заменишь молчанье на речь,

Только сразу поймёшь, что себя не сберечь.

Станет жалко других, тех, кто мал и плаксив,

Ты себя пожалей, своих траченных сил.

«Я был против и этих, и тех...»

Я был против и этих, и тех.

Я был против вся и всех.

Но только тогда оценил глубину реки,

Я плевал на озёра стоячей воды.

Я плевал на людей, катяших с горы,

Но только тогда ощутил весь мир.

Я встреч избегал с теми, кто глуп,

Я не шёл туда, где днём горел свет.

Но только тогда узнал обо всём и обо всех,

Я дерзко шёл на бетонный щит.

Я обижал тех, кто считал, что он вечно прав,

Но только тогда познал высоту и всех,

Которых очень желал.

Я дверь закрывал на все замки,

Чтоб не впускать потерянных лиц.

Но только тогда видел мир во всю ширь

И чувствовал клеткой свой каждый блиц.

«Не надо облачать пространство...»

Не надо облачать пространство в форму зданий,

Не нужно превращать желания в запрет.

Да и вообще, не надо в жизни ставить

На то, чего в природе нет.

Можно намазать краску на интиму губ,

Но от этого потускнеет то, что вчера было свежим.

И я, увидев красивую девочку в золоте рук,

Подумал, зачем ей этот наряд, который заведомо беден.

И зачем краска в три слоя в анфас и в профиль,

серьги в ушах и настойчивый флирт,

Ведь тот, кому кто-то пока интересен,

Отыщет того, с кем жить и без них.

Но девочки знают приём только старый,

Это к ним пришло из маминых рук,

Но нынче мы не в ударе —

И старый приём заведомо глуп.

Но желанье не спит, а лишь ищет слабость,

Ведь в воде и то возникает брешь.

И тогда нас берут практически даром,

Коль хочется есть — обязательно ешь.

Но часто потом, трезвея, я не ищу уныния.

Я просто жду, когда пройдёт то, что имело место быть.

И когда истекает срок всему невинному,

Я тороплюсь себя в те мгновенья забыть.

«А она его полюбит...»

А она его полюбит, хоть он жил не так, как все,

А она его полюбит, хоть он был на высоте.

И она протянет руку и возьмёт его с собой,

И она всем скажет скоро: «Он теперь лишь мой!»

Он не станет лжетаиться, он устал,

Он всех знал и всех оставил и сегодня сам.

Он оставил мир тенденций и придумал свой,

Внешне он похож на многих, только — не такой.

Он стал часто спотыкаться о предел черты,

Он стал часто ошибаться в сетях суеты.

Он уже не верит в чудо, в то, что вне его,

И в свой мир, наверно, впустит только лишь её.

Но посредственность улыбки строит ровный ряд,

Все хотят лишь то, что было, смотрят лишь назад.

Только старые картинки дарят тот же вид,

Будет только так, как было там, где не болит.

Но сердца хотят пощады, даже если крик,

И он стал искать услады в тех, кто все простит.

Но подобные расклады привели к тому,

Что он стал у той границы, там, где я стою. 

«А могут ведь не полюбить...»

А могут ведь не полюбить,

Всё может так, как есть, остаться,

И то, что хочется не быть,

А кто-то обещал нам дверь открыть.

Но тот, кто хочет не собой казаться,

в угоду людям перекроет брешь.

Но из потерь не может твердь создаться,

Он телом с нами, а душой не здесь.

Что будет с теми, кто пошёл своим путём,

По чувствам лишь сверяя ветры в море.

Многих из них в пучине ожидает горе,

Но смысл в таком желаньи есть.

А как сравнить всех тех, кто создавал лишь новь,

И тех, кто отражал чужие звуки песен,

Для первых мир был мил, но слишком тесен,

Вторым — казался каменной стеной.

И что случилось с тем, кто, в общем, мог,

Но потерял себя, когда вокруг пальба.

Он не пошёл туда и стал одним из всех,

Я с таковыми рву раз навсегда.

«Мимо плохих людей...»

Мимо плохих людей и женщин с властью,

Которые много смелее меня, которые в мыслях

не знают опаски,

Хоть все их дела ерунда.

Мимо тех, кто знает лишь внешнюю сторону,

Кто в ней погряз, не желая смотреть внутрь,

Мимо тех, для кого построенье сложное в сторону,

Кто лишь выдыхает, не заботясь о том, чтоб вдохнуть.

Мимо тех, кто зол на других и боится чувства свои показать,

Кто с детства глуп и прошёл тупиком, боясь от других отстать.

И тех, с кем скучно не оттого, что молчат,

А оттого, что мир для них — это только лишь быт.

И тех, кто слишком сыт и не знает себя, и потому всегда спит,

Мимо жизни по принуждению и поцелуев с умыслом.

И тех, кто всегда говорил ,отмечая свой путь только шумом,

А также тех, кто, потребляя, не чувствовал, когда прекратить и уйти.

Мимо тех, кто лишь чужие читал стихи,

И тех, кто от убытка несоответствия

Ставил на стол стакан

И идти другим путём не хотел и пропал.

Мимо тех, кто видит только то, что есть,

И не ценит в себе смельчака.

И тех, кто способен идти, когда впереди

уже чей-то след.

А тех, кто не в ногу идёт, хулит за глаза,

Мимо тех, чей круг очерчен только сегодняшним днём,

И песни поёт те, которые кто-то уж спел,

И того, кого не ласкают пальцы женских рук.

Оттого, что он в жизни немного хотел,

Пронеси меня, жизнь, пожалуйста, мимо,

Чтоб я не знал, что где-то подобное есть,

И тогда я оставлю единственный зримый

Всем нужный, умный и добрый след.

«Есть много ступеней людских отношений...»

Есть много ступеней людских отношений

В единой цепи одного бытия,

И как-то меня на людях спросили,

«Какая ступень в цепочке твоя?»

Нет в мире приятней подобных вопросов,

К тому же, ответить давно я хотел,

И только, наверное, ждал, когда кто-то так спросит,

Заставив увидеть меня то, что я не успел.

Желанье бывает в физическом теле,

А тело желанье сие тормозит.

Но я уж давно миновал подобные цели,

Хоть в теле моё созиданье сидит.

Приятен мне ум, но ведь он не есть класс,

И тем, кем читается этот абзац,

Доступно понять на словах мой рассказ,

Ведь в книгах не читан отказ.

А дальше идёт интеллект как запрет

У тех, кто имеет его не поймешь, что внутри.

Но даже они не дают мне ответ,

И мне довелось здесь не встать, а пройти.

Потом избираемый мир — это люди с лицом,

Духовное им заменяет и пищу, и свет.

Они не зависят собой от обид, подлецов,

В их душах восходит рассвет, когда полный запрет.

Я там побывал, только что-то ещё

Должно всё же быть, хоть одна, но ступень.

И нынче во мне есть конфликт,

Очень схожий на спор всех времён,

Его лишь пройдя, отыщу я ответ.

«Я нашёл бухту...»

Я нашёл бухту теплее каспийских бухт

И тише, чем самый тихий залив.

И прошёл по воде, не оставив следов,

Поменяв прилив на отлив.

И тёплый солнечный луч светя,

Прогревая воду и лаская меня,

Подарил мне защиту от людей и от рук,

И отдал тепло навсегда.

И в этой тихой прозрачной воде,

Где вокруг только тишь да блажь,

Я и смог отдохнуть, как в детстве во сне,

Приглушив извне крик и плач.

А воду к тому же ласкал ветерок,

В гармошку сгребая гладь.

Мне снился дельфин, мой брат по душе,

Он тело давал ласкать.

Я губы хотел сомкнуть, но не смог,

Не в силах был настоять,

Но то ли так было, иль чудилось мне,

Но рай не хотел отпускать.

«Всё очень сильно и слишком браво...»

Всё очень сильно и слишком браво,

И всех стремлений уже не унять.

И каждому ясно, кто левый, кто правый,

И кто вперёд идёт и назад.

А в миксе общих тем

Появляется согласие и привязанность,

И так рождается общий бум,

но только слог мой даёт недосказанность.

И каждый день те же лица,

Вот только бы им от себя не устать.

И каждому ясно, кто левый и правый,

Но я продолжаю о том же писать.

Натруженность линий совершит работу,

А от безделья устаёшь, если всё время

сидя и всё время смеясь,

Когда все порознь, хоть с виду вместе.

Но при этом засилье ничтожных желаний,

Подчиняя главное в угоду правилу,

Даёт всем увидеть, кто левый и правый,

И кто не тот, кем был ранее.

«Все большие и малые реки...»

Все большие и малые реки начинают движение с нуля,

И не надо себя унижать, не увидев исходных запасов,

В крайнем случае — делай как я,

Поступая, себе запретив отвечать на всё сразу.

Мы ведь очень похожи с тобой,

ты и бледен, как я,

Лишь в одном не нашли бы мы сходства.

Я пошёл по дороге не очень заметной и сложной,

Но, мне по стремленью родной,

Ты поехал вперёд по широкой прямой,

Но в себе не заметил с ней сходства.

Что есть жизнь? Миг прошёл, прошлой памяти нет,

Новый ряд подтолкнёт впереди расставания ждущих,

Но я лично встаю, несмотря на запрет,

Когда вижу своими путями идущих.

«А я субботу не люблю...»

А я субботу не люблю.

В субботу много нас приходит.

Я дни люблю, когда мы лишь по одному,

И в каждом звук себя находит.

А что не в теме, то лишь шум,

В нём звуки липки и слащавы,

Но тянет вкруг всех сумасшедший бум,

Там резвый бег, хоть все всегда вначале.

Но кто не смог постичь, тот сразу же отстал,

Хотя старался сноровисто.

Но вместе с тем, как вид, уже пропал,

Ведь по весне вчерашний лёд растает быстро.

Деревья сильны и прочны.

Того, кто видит свет, нисколько не пугает,

Он раздвигает пред собой руками их,

И в ходе времени зимы вчерашний лёд растает.

Но я забыл те дни, когда общались мы на ты,

В том смысле, что возник вопрос:

«Обманывать себя или другого?»

И мне не жаль,

Что выпало мне одному пройти.

Но грусть не больше той, когда увидишь лёд зимы,

Которому весной пора сойти. 

«Я не хочу,чтоб ты любил меня...»

Я не хочу, чтоб ты любил меня.

Я не хочу, чтоб ты любил его.

Но я хочу, чтоб ты стал сам, как я,

И много даже более того.

«Я боюсь остановок в пути...»

Я боюсь остановок в пути,

Я смертельно боюсь возвращаться на прежнее место.

Здесь кончается круг, а затем начинается замкнутый бег

Проживать те же дни только так больше неинтересно.

И идти тяжело даже самым талантливым вслед,

Но бывает, мы выйдем на прежнюю точку в пространстве,

И не голыми — с грузом утраченных лет,

А повторный просмотр — это очень плохое лекарство.

И ушёл от себя и пропал человек.

Дальше — хуже: закрыто и вправо, и влево пространство.

И играет пластинка сто раз на одной борозде,

С каждым кругом игла лезет внутрь и становится ýже пространство.

Из него не подняться тебе,

а игла, как в тисках.

Но при этом пластинку по-прежнему крутят,

Микрофон выдаёт сотый раз одинаковый звук.

Это хуже, чем просто капкан,

Он животное намертво рубит,

Ну а тут ни заснуть, ни уйти не дают.

«Уставший день не воротишь...»

Уставший день не воротишь, — нет!

Ехать дорогой хоженой надоедает,

Я убираю руку с ладони твоей,

Хоть такой больше нет, и я страдаю.

Последний закат оплывает кровью в ночи,

Мрак на время гасит расхожесть движения.

Но ведь давно понятно всё мне,

Но я не могу скрыть утраты волнения.

На время теряю способность уравновешивать,

Привязанность личная выше принципа главного,

Надо скорей от желаний уйти,

Чтоб не случилось обратного.

В стремленьи помочь себе не навреди,

В желаньи согреть себя не упорствуй,

Надо скорей от чего-то уйти,

Чтоб родилось новое солнце.

С солнцем по-новому хочется жить,

И тает быстро прошлого дня привязанность.

Здесь самое главное к себе прийти,

К чужому придёшь, но с ним не быть.

Посредственность дней не есть удовольствие,

По сути посредственность есть умервщление.

Первый шаг неосознанный вниз

Есть повод для размышления.

Но годы приходят, в дверь не стучась,

Потребность растёт вновь неслучайно.

Но в день, когда делаешь шаг,

Ты не зови отчаянье.

Мы дарим друг другу чувства забытые,

Многое хотим, идя соизмеренно.

Вот новое море вдали.

А кем оно меряно?

«Был полуденный зной...»

Был полуденный зной и его называли полуденный зной,

Но при этом на солнце вода не кипела.

На душе у идущих в пустыне гуськом наступил перелом,

Но подобная смена ни их, ни вокруг никого не задела.

А столичный пацан сел, сказав, что устал,

От бульварной ходьбы отходя, на штаны сыпал пепел,

Ну а где-то не очень вдали рос цветок из земли,

И траву наклонял сильный ветер.

Всё степенно и чинно на вид,

А внутри как в игре.

Но при этом важнее всего постепенность,

И хоть думает кто-то порой, что на быстром он скачет коне.

И что дело зимой и к тому же наездник хмельной,

Но судьба отвечает: всех желаний важнее степенность.

А запрос порождает вопрос —

Чуда нет, если знаешь, что есть где-то тоже.

Но другой возникает вопрос:

«До него ты и вправду дорос?»

Ведь мир тонок и светел.

«А днём в магазине...»

А днём в магазине ругань и гам,

А к ночи — кабак и там не так.

Темнота скроет боль на твоём лице,

И если что-то осталось, то где-то на дне.

Тут ты свежа, как после выходного дня,

И я бы поверил, если б не глаза.

Ты с отвагой идёшь как на последний бой,

И того «кто со мной» влечёшь за собой.

А дома сырость и лопнувший кран,

И он к тебе станет другим, если тебя узнал.

А ты ждёшь звонка, ловя каждый звук,

Но если он придёт, то не вдруг.

И в тебе на себя белым днём уже злость,

Ты забыла сама, когда что не сбылось.

И ты каждый день строишь сказочный мост,

Но поводом служит случайный гость.

Во французском кино на столе и вино, и цветы,

И ты очень жалеешь, что экранная дама не ты.

А потом под прекрасный оркестр с потолка конфетти,

Но за этим не скрыть ни в тебе и ни в ней наготы.

Ночь сорвала покров, и чуть-чуть отдохнув,

Она рвёт своё тело на части, чтоб где-то к утру

ей найти долгожданный покой.

Всё в себе изломав, она рвётся

Как будто бы мстит, но кому?

Мне всё ясно, но я бы хотел, чтоб не мне одному...

«Это где-то не в нас...»

Это где-то не в нас и вдали от всех слов,

Что извне — не внутри, то враньё.

Но мне кажется, брат, то, что было, прошло,

Не оставив в душе ничего.

Есть слова, есть и смех, но, увы, не от тех,

Есть привязанность форм как обман.

Да и мне каждый день подарован успех,

Только я и несчастлив, и пьян.

Я старею в подсладе беспечных обид,

Я не знаю, кто завтра предаст.

Только это уже всё намного больней,

Каждый день, каждый час, каждый раз.

Вот она поманила, и я подошёл.

Я включился в плохую игру,

Но я знал, что имея немного, нашёл,

Что я снова себе изменю.

И она уж смеётся с тем, кто был мне враг,

Оттого что глупа,

И тогда только слог мой согреет меня,

Райский слог, нежный слог, как дитя.

А порядок вещей подытожит разлад,

В том порядке, в каком должно быть.

Но мне хочется знать, где сейчас он стоит,

Райский дом, сладкий сад, прежний вид.

Удаляется новый обоз из обид,

И идёт от воды белый дым.

Только как он стоял, так сейчас и стоит,

Райский дом, сладкий сон, прежний вид.

«И никто не устоял против права родиться...»

И никто не устоял против права родиться,

Отражая в себе и в другом новый миг,

И каждый сразу хотел очутиться

В том краю, где живёт святой лик.

И тот неправ, кто вдали от реки,

Но познаваемость линий рождает обман.

И странен тот, кто был больше сам,

Но страшен тот, кто вначале неправ.

Но как изменить то, что сделал не сам,

Когда за углом бульвар из огней.

Но только цел не тот, кто идёт не в им сделанный рай,

А тот, кто познал то, что приходит поздней.

Но усталость стережёт за каждым углом,

Не ведя раздел на наших и тех.

И нам становится вдруг чужой

Тот, кто вчера лишь замедлил бег.

Но час прошёл, а за ним другой,

И новый час не похож на тот.

И будто летним днём замерзает лёд,

Овеявших нас внезапно пустот.

И я не хочу ничего объяснять,

Искать в пенном море понятный ответ.

Вот только время заносит след

Потерянных лет и найденных бед.

По синему морю плывут корабли

И всё вблизи, когда не туман.

Но завтра вдруг все станут одни,

Испуг не возьмёт лишь того, кто был прав.

«Всё в ней есть...»

Всё в ней есть: и жеманность, и платье, и пылкость,

Всё в традициях: можно сейчас под венец.

И хоть скрыта под слоем привычек картинность,

Среди всех ей подобных она — молодец.

С ней легко и приятно, не нужно лукавить.

Сколько действий возможно предпринять без слов.

И хоть трудно сегодняшний день без неё мне представить,

Только это не станет понятьем любовь.

Не смолкает приятная девичья речь,

Только всё по шаблону.

Знает, как подойти, проводить и принять,

Только это не то.

Я боюсь, что подобная участь ждала бы любого другого —

важно только немного вначале сойтись,

А потом всё поедет, как в кино,

Да и мне насыщаться приятным фруктовым сиропом

Иногда по нутру, только вот не всегда.

Я теряю при ней ощущенье себя и пространство полёта,

Значит, всё то, что было, пока ерунда.

«И каждый уходил от честных путей...»

И каждый уходил от честных путей,

И всякий был глуп,

И каждый хотел печатать свои стихи,

И видеть глянец своих черт на обложках книг.

Но мне тяжело было знать,

Что никто не мог ничего осознать,

И только хотел менять простоту воды.

И тогда я впервые вслух пожалел о прозрачности сред

И простил лесу каменный вид.

Но каждый при этом менял себя

На блеск монет или новь женских лиц

В то время, когда просил чистоты у воды,

И, казалось, тепло в груди миновало опасность льдов,

Ведь холод воды теплее любых снегов.

Но дальше было лишь царство холодных камней,

Тепло уходило, оставив строгость цепей.

И тогда я закрыл глаза и представил правильный край.

В нём жили неплохо, но что-то было не так,

Хотя всем хватало приятности броских черт.

Но не было тех, с кем я бы хотел умирать,

Внизу бушевало море, а я её целовал.

Но очень легко родство становилось моим,

Мне так захотелось, чтоб кто-то был прав,

И так захотелось придумать свои черты.

Я выключил свет, я выбросил старый пиджак,

я знал, что мне надо вот только б успеть.

Но знаешь, мне стало вдруг трудно дышать,

Когда я увидел позицию новых страстей.

И ныне по морю идёт очень малый челнок,

Повсюду пространство глубокой стылой воды,

Ему хорошо, ему хочется жить,

Но где же ещё корабли?

«Сколько песен хотел бы я спеть...»

Сколько песен хотел бы я спеть, но не спел, оттого, что лукавил.

Сколько книг бы хотел написать, но покуда не выточен слог.

Сколько дел и друзей потерял, безвозвратно оставил,

И ещё очень много другого хотел, но не смог.

А предлоги с дороги сойти очень часто сильнее желаний,

И помехи всегда тяжелы, словно тающий мартовский лед,

Но не надо в пути уставать, весь сюжет только им предоставив,

И не нужно развязку сводить к обоюдным уколам из слов.

Лето ласково до сентября, дальше выпадет дождик,

Будут капли блестеть в жёлтой мгле фонарей.

И стоять на ветру под осенним дождём мы хотели бы вместе,

Сознавая, что лето прошло и назад нет дверей.

Ночь вступила в права, и разведён мост в душах,

Я никак не пойму, то ли это вода, то ли это туман.

И смотреть просто так пользы нет, а попробовать надо,

Я, конечно, пройду по нему, если это не только обман.

«Я никогда не питал всеотдающей любви...»

Я никогда не питал всеотдающей любви,

Может, я мелок в структуре для этого чувства?

Я, забываясь, часами мечтал, но уходили текущие дни,

И обратились, как следствие, взоры в искусство.

В книгах, стихах и в кино все твердят про любовь...

Я был знаком с архитекторами нашей культуры,

Но, когда рядом сидели за общим столом,

Понял, что даже они не встречали подобного чуда в натуре.

Просто есть план, разработка, сюжет,

И не потерпит писатель, поэт пустых мест в литературе.

И выходила любовь, опираясь о стену на белый свет,

Но это ведь блеф, любви такой не бывает в натуре.

И кто не видел в природе её, так как был ещё мал,

А оттого изучал лишь тень на примерах культуры.

Не верьте им, что она тяжело больна и давно умерла,

Просто не всем дано светлое что-то увидеть в натуре.

«Как-то сумрачно очень за окном...»

Как-то сумрачно очень за окном становится:

Жёлтый лист вслед за ветром по земле кружится,

И давно на асфальте осенние лужицы,

Что поделаешь, тут скоро вьюжица.

Обернутся поля в одеяла снежные,

И соткёт мороз на окошке моём узор сказочный,

Как всегда в феврале, заметелится,

Никуда от природы не денешься.

Ничего и впоследствии не изменится,

Всё привычно, знакомо и — непосредственно.

Даже снег последний сойдёт незамеченным,

Когда первый цветок лепестком поднимется.

И тогда наберёт разгон быстроходная речка,

Рассосав в себе все сосульки и льдины.

А затем по ней первый пароход двинется.

Но при этом к зиме дно заилится —

Наблюдал я долго этот закон природный,

Как хмельной, созерцал за течением дней,

Всё смотрел, насмотреться не мог.

И сейчас всё гляжу — будто так мне теплей.

«Порицаемость быта растёт только вглубь...»

Порицаемость быта растёт только вглубь,

Но я вновь в кругу дорогих гостей.

Всё точно так, только нет здесь мук

И нет страстей от нехватки рук.

И уже не дойдя, я знаю ответ —

Здесь боли нет, как нет и невест.

И носит пол искусственный лес,

И тело меняет вес от обилия мест.

Я мог стать частью большой любви,

Я мог нести скальпель и на ватке йод.

Но сильный чистый душистый вид

Не мог скрыть дыма моих пустот.

И тогда за мной шла повсюду вина.

Я робел оттого, что не делал, что мог,

Я болел оттого, что боялся людей,

Не умеющих видеть мне дарованный слог.

Но звук внутри принёс другой смысл,

И тот, кто что-то не знал, — узнал обо всём.

Он тот же, только несёт другой вид,

Он тот же, только поёт о другом.

«А я писал не оттого, что был глуп...»

А я писал не оттого, что был глуп,

И не потому, что времени оставалось много.

Я сутки сам с собой мог проводить без слов,

Без поисков изысканного слога.

Выходят пешки в дамки,

Так-то, брат!

А ты как будто их не замечаешь,

И скоро будет новый взгляд на то, что не решалось.

И каждый позаботясь о себе,

Предвосхитит судьбу, надев мундир и звёзды.

А ты опять сидишь без дела, брат,

А в дамки выйти ведь непросто.

Осмыслив построенье в голове,

Из маленьких частиц сложив мечту,

Поедут люди гордо на коне

В страну всех дел, заветную страну.

И всякий покорится правоте

Своих трудов и ста сплошных потов,

И засмеётся, глядя в лицо мне,

Тебя хвалить мне не за что.

Но я скажу в ответ, осмыслив, не соврав,

Я просто жизнь пролил, себя не изломав.

«А на нас уже сшили готовые платья...»

А на нас уже сшили готовые платья

И сложили слова предрешению в такт,

Заплели разноцветные яркие банты

И вручили билет на изысканный бал.

А в прекрасных ухоженных залах красиво

Светят люстры, звенит охрусталенный звук,

Можно быть здесь всю жизнь и не будет тоскливо

В массе лиц и ухоженных рук.

Каждый в чём-то силён,

И плывёт, разливаясь подсладой беседа

О морях, тёплых странах, достоинствах книг.

Разойдутся под ночь, пожелав добрых снов напоследок,

И себя похвалив, и сегодняшний дождь.

Но, в миру исключительных форм, симфонических красок,

Броских линий и слов, что наполнили жизнь,

Я хотел, чтоб не я лишь увидел

Нечто больше, чем просто приглаженный вид.

«Это время ушло, но не надо жалеть...»

Это время ушло, но не надо жалеть ни о чём,

Всё свершилось давно мне пока непонятным путём,

Но зачем поднимать, как при сдаче в плен, руки,

То, что нам не далось, может, и не судьба.

Да к тому же спеша, к нам стучатся года,

Планы все перепутав,

Но поверь, в каждой жизни есть смысл,

И есть светлое в каждой судьбе.

Ведь нельзя же, чтоб всё было только тебе,

Хоть заманчиво выйти из леса вночи так, следы и не спутав,

Может, есть на душе очень лёгкая грусть,

Может быть, но и пусть.

Я в былое к ушедшему вовсе не рвусь,

И поэтому завтра совсем не боюсь,

Хоть порою собою и путан.

Новый день сменит старый,

Откроется плотно закрытая дверь,

И послышится голос: «Давай всё, что хочешь, бери,

но отмерь и при этом ни разу не спутай»

И всегда от них холод идёт,

Но внутри веселей, хоть порой я и путан.

«Ни один я пытался пройти...»

Ни один я пытался пройти,

Ни один торопился сказать,

Но сегодняшний день дням ушедшим под стать,

И что было, то будет опять.

Иногда мы считаем, что вышли на новь,

И действительно верим, что мы впереди.

Ну, а если вокруг посмотреть — то повсюду следы,

Значит, люди давно здесь прошли.

Так напрасно хулить же тогда старину,

Как и тех, кто в то время в ней жил.

Они знали, умели, могли делать то,

Что я в бытность свою не открыл.

Только времени бег делит век пополам,

Рвётся нить, защищавшая нас,

И когда гаснет свет, все идут по домам,

Только я остаюсь сам на сам.

«В разгадке путаных следов...»

В разгадке путаных следов идёт зима,

На свойствах тоненьких стволов дрожат листы.

И оживает новь всех сквозняков,

А за прозрачностью окна я узнаю, где ты.

И радость просится сполна, звеня в металл,

Но прочность швов усилит действо чьих-то чувств,

А колокол звучит в набат, даря накал,

И путь, дающий боль в сплетенье рук.

Рожденье к ночи, только утром воздух свеж,

Пространство края, запах дыма и родство небес,

И чувство радости от смены старых мест,

И зелень той воды, что стала, как ручей.

Я обретаю новь, входя в стволы,

Я вспоминаю боль приятных чувств, входя в себя,

И разделяю новый старый мост,

Делящий запах сильных чувств и времена.

А поворот реки заносит илом путь,

но свойство дышит силой новых рукавов.

И я хочу туда, где труден путь,

Где дышит часто грудь, где царство мук.

«Каждый, кто только мог...»

Каждый, кто только мог, создал мир для себя голубой,

Там Земля и небесный полог одним писаны маслом,

Ну а я отчего-то подобного сделать не смог.

Может, кисти не те,

А, быть может, разведены краски.

И картина моя уж сегодня не та,

Она бледная очень и цветом своим не годится,

Но поверьте, что я рисовал не для вас — для себя,

Потому мой мазок нетипично для вашего глаза глядится.

Только странно: избыток для нас ничего не открыл,

А лишения нам подарили прозрачность.

И поэтому вид её всех ей подобных картин голубей,

Не подумайте только, что это — невзрачность.

Кто лишился внезапно дверей и расчётного чека,

Очень быстро поймёт, что он мир целиком весь обрёл, наконец,

А печалиться стоит лишь там, где кончается вечность

И движенье сплошное назад, а не полный вперёд.

Есть любовь и тоска для людей,

Ну а есть сокровенней.

Есть романы в кино,

Ну а есть наяву.

Мне последние вещи поближе, они откровенней,

Как картины тона, коим не изменю...

«Я думаю, найдётся ещё вещь, понятная для всех...»

Я думаю, найдётся ещё вещь понятная для всех,

Хоть, кажется, зачёркивать пора слова из наших встреч,

Но будет интерес к тому, к чему и был,

И я надеюсь на вчера, на праздник, тот, что не забыл.

Как был различен каждый день и как различны мы,

Но звали нас огни, и мы к ним шли.

И если кто не доходил, в том не была его вина, —

Он завтра шёл туда.

И я всё отменял: себя, других, свой мир,

Я просто шёл, хотя никто не звал, и я там был чужим.

Там краски были смещены и было всем светло,

я многих помню, с кем я шёл, и много из того.

Бывает, я не там живу, уеду из тех мест,

Но будь я даже хоть в раю в дымке из тех лет,

Я помню праздник, карнавал, когда среди людей

Тебя впервые я узнал, но подойти не смел.

«Но что-то одержит верх, но это не значит...»

Но что-то одержит верх, но это не значит, что меньшего не было,

Ведь в душах остался след, а это важнее, наверное,

И вкус обрело на язык томящее слово — непознанность,

И смысл родило другое старое слово — осознанность.

И я безмерно рад, что, идя посреди толпы,

Иногда встречаю глаза так похожие на мои,

Тот же блеск в них и смысл, что сидит у меня,

И я знаю, что он навсегда.

А в миру размытых линий и толстых спин

Силуэт мой особенно виден, когда он один,

А за углом поворот, а за ним — беда,

Только он не предаст никогда.

Есть особая радость не сродни насыщению,

Её лик не довлеет, а холодит,

Это чувство всегда отмечают первые,

Оно нас и роднит.

«А ты подбрасывай дрова, пускай горят...»

А ты подбрасывай дрова, пускай горят,

Пусть лёд уйдёт из пальцев рук, хоть нам не спать.

Пусть защипает, потечёт тепло в груди,

Ты никого сегодня в гости не зови.

Давай не пустим суету мы за порог,

Давай забудем день, который был сегодня строг.

Не будем спорить с теми, кто не прав,

Я к вечеру от всех устал.

И пусть в окошко снег стучит, пусть там метель,

Но ты ведь веришь только мне и мне теплей.

И то что завтра всё с нуля — всё ерунда,

Оно сейчас не в нас, в других, оно с утра.

Огонь горячий лижет тело, сушит лоб,

Мне хорошо с тобой, зачем уход.

Зачем нам что-то торопить, зачем дела?

Нет ничего, все отошло, всё до утра.

«В тот день, когда зима...»

В тот день, когда зима, так хочется тепла,

Но за окном только снег,

И что раньше прошло бы, сейчас не пройдёт,

И пристойный рассказ мне как бред.

А косметики фон снизошёл на асфальт,

Отразившись в воде чёрных луж,

Но он смыл с лиц приятных на вид весь обман,

Ну а мне подтвердил, что я глуп.

А растерянность форм отнимает покой,

Но кто ищет, тот что-то найдёт,

Лишь бы тот не оставил, кто ведёт лишь вперёд,

И меня от утрат бережёт.

«Изболелась морозом земля: снег и лёд...»

Изболелась морозом земля: снег и лёд.

Отсырели от колкости злой даже души,

На дороге проезжей никто не машет рукой,

Да и ветер к ночи всё сильнее и глуше.

Иней в лёд заковал на ветру молодые деревья,

Им невмочь, но мороз обдаёт холодком,

Гнутся в такт ветру тонкие ветки,

И вот так день за днём...

Нашу речку мороз застудил,

Заковал её в толстые латы,

Ход течения быстрый закрыл.

Я не знаю, что к лету здесь будет,

Но хотя бы хоть кто-то дожил.

По дороге железной и скользкой

Дед идёт, глаза от снега прикрыв,

Если надо ещё потерпеть, то докуда?

Если мало, я всё бы про зиму забыл.

«А девочке всего шестнадцать лет...»

А девочке всего шестнадцать лет, она читает Пушкина,

Он для неё поэт,

Других в её обзоре нет,

хоть и огромен белый свет.

Но как мила сейчас весна, тюльпан качает головой,

Моя бы девочка цвела, если б не он.

Но взгляд её осел на стих и нет ей дела до весны,

Не надо строгое читать, пока растёшь — дыши!

Да, он великий наш поэт — всем брат,

И тем, кто сам пожил, помог былое узнавать,

Но заменить ласканий губ своим трудом и он не смог,

Так что, невинная моя, не верь на слог.

Я жизнь люблю, но не ценю стихов лишь для письма.

А может, я не видел то, что видел ты и ты, что видел я?

А может, оттого пути так разошлись и так различен стиль,

Что званьем я не господин?

Душа проста, пестра поляна от цветов,

Нет шалаша, нет ничего, не ясно кто на ней сидит такой,

ещё не выпала роса и дождь не шёл, пока нет ничего.

Но только вместо пустоты кто-то пришёл,

Нет, я плохого не хочу сказать ни о себе и ни о чём,

Но просто каждый живёт с тем, кем был рождён.

«На забытой земле...»

На забытой земле целый год идёт снег,

Обнимает пространство вокруг пелена,

Но в приземистом маленьком доме светло

От живого огня.

Знаю, сил нет пройти день из толстого льда,

Валит ветер едва лишь шагнёшь за порог,

Но в заснеженной ветхой избушке тепло

Оттого, что ты меня ждёшь.

А из плена в снегах не уйти, не сбежать,

Но я рад, что чужое ушло.

Мы бы заново начали это опять,

Чтобы рядом побыть, что потом всё равно.

Есть огромный бегущий вперед техномир,

Есть поменьше, но ближе понятный лишь нам,

Как могли мы отдельно когда-то стоять,

Не боясь, что с другими он горький.

И в тебе и во мне есть частица огня,

Мы уже растворили себя в обоюдности форм,

Я касаюсь тебя, понимая без слов.

Будет ночь, будет день, будет новая новь.

Хорошо, что нет рядом машин и сирен,

Этот вид несравним со слиянием век,

Но, не встретив тебя, не подумал вовек,

Что изменит мой шаг, лишь один человек.

«Нынче в нашем краю припоздала весна...»

Нынче в нашем краю припоздала весна,

И сегодня апрель, как когда-то февраль.

Даже реки стоят в плену синего льда

И к ночи, как зимой, холода.

Только этим меня не возьмёшь на испуг,

Ведь бывали и худшие дни,

Но всё вынесли, встали, забыли, смогли.

Где-то в сенях под банкой лежат семена,

Значит скоро весна.

А лошадке-двухлетке сейчас снится луг,

Ведь её не возьмёшь на испуг.

Нет ни птиц, ни травы,

И под коркой морозной — земля.

Я смотрю на замёрзший пейзаж,

Но мне снится весна.

Холода всё крепчают к ночи,

Да и воздух пропах надоевшей зимой,

Но при этом уже решено то,

Что будет весной.

«Был первый звук...»

Был первый звук,

А проще — первый крик,

И между нами утвердилось «Да»!

В нём было от тебя и от меня,

Мне так хотелось, чтобы навсегда.

Беспомощность кого-то тоже сила,

Способная связать двоих в одно.

И если раньше я любил вполсилы,

То нынче этого мне просто не дано.

Забыты планы, точные науки,

Я это не испытывал ведь раньше никогда,

Ты стала в одночасье много ближе,

Мне так хотелось, чтобы навсегда.

Нам подарила многое природа,

Понятно счастье мне таких, как ты и я,

Я понял, вещи есть значительней чего-то,

Мне так хотелось, чтобы навсегда.

«Я обещаю больше вам не изменять...»

Я обещаю больше вам не изменять,

Я надышался ветром полной пустоты,

Но я прошу меня принять,

Иначе я не буду ваш, а вы — моей.

Года бегут и дарят каждому своё

Кто деньги взял, кто много чувств, кто — ничего.

А мы пустыми вышли из недр суеты

Лишь оттого, что я был глуп, а вы — отчаянно горды.

Я путал холод и уют, как ночь и день,

Я мог гореть, когда январь, и стыть, когда апрель.

У вас же были нумерованы листы,

И в вас жила весна весной, а грусть не выпадала на апрель.

Мы были рядом, только каждый жил собой,

В чужом лице мы находили сто причин.

В минуты грусти я черпал себя в другой,

А вы читали книги всех светил.

Я бросил книги в печь времён чужих по мне,

А вы прожили в них полжизни из своей,

Я посчитал, что виноваты все,

А вы — что нет вины ничьей.

Меня качало, когда вы читали мной забытый стих,

Меня страшило, когда вы с другим стояли, как со мной.

И я, в душе любя, при всех вас называл

Дурной, смешной, пустой, чужой.

Но дерево всегда пребудет выше, чем забор,

Да и года подскажут зримый путь

И я сейчас больной без ваших рук,

Без ваших строгих глаз, без ваших нежных губ.

«Я целую твой след...»

Я целую твой след,

Я целую асфальт и траву.

Мне родной мёрзлый снег и сухая земля,

Я теряю себя, когда лёжа гляжу в синеву

И когда в белой вишне тебя узнаю.

При присутствии форм не нужны нам слова,

При касании рук не нужны нам цветы,

При наличии душ — отступают тела,

В мире вечной, но трудной любви.

На вершине снега, там нет даже травы,

Жить там просто нельзя, ведь там нечем дышать,

Только сделанный шаг обязует опять

Делать то, что умеем лишь мы.

И нельзя отступать,

Почему-то я слышу озноб,

Нет, я знаю — оно не болит.

А вокруг только снег, только солнце вокруг,

Чей-то крик, чей-то блик, чей-то крошечный миг

Из подаренных судьб мне протянутых рук.

«Когда выключают свет...»

Когда выключают свет, и безнаказанность

Обнимает за плечи своих участников,

Становится явным то, чего не было ранее,

И нет той, что звалась участливость.

И нет рук в рассеянном свете,

Как нет строгости в беспричинном море,

Но тогда мы особенно дети,

Хоть они не рождаются в ссоре.

Так значит нам это очень нужно,

Поскольку сегодня мы вместе собрались,

Мы просто молчим, но все дружно,

Как будто бы вовсе не расставались.

И нет деленья на звук и затишье,

Как нет различия в шуме и в паузе,

Быть может, прошлое даже лишнее,

В сегодняшнем новом невиданном статусе.

«Никто не заметил...»

Никто не заметил, как сдвинулись плиты,

Никто не расслышал, как скрипнула дверь,

И как всё исчезло, никто не увидел,

И лёгкость не понял никто от пришедших потерь.

И всё шло своим чередом, как ничто не случилось,

Поскольку никто не решился сказать, что другой не сказал,

Но что-то при этом уже растворилось,

Хоть в видимом мире никто не пропал.

И всякий, заряженный чувством другого,

Никак не решался своё потерять,

Но всё же большое незримо случилось,

И реки теченье направили вспять.

Порядок исхода всегда перезреет капризность,

А белый подснежник увянет, хоть сколько ему не стоять.

Как часто исход предрешает лишь личность,

Но надо чтоб в ком-то отличное чувство проснулось опять.

Мне страшно сейчас, хоть вокруг и не пусто,

Сгорело что было, но снова решится проснуться.

И Вам не понять, как бывает в тепле очень грустно,

Но только тогда я и смог обо всём рассказать.

«В качестве взаимопротивного...»

В качестве взаимопротивного, происходя от обратного,

Движутся чёрные линии, фон образуя матовый,

Плоскостью отдаваемый стиль образуя мысленно,

Вижу всё, что невидимо, то, что гнездится высоко.

Наша земля остужена, комья срослись стеклянные,

Два дня всего лишь вьюжило, а мерзлоту оставило.

Семя молчит притихшее, здесь вся вина в неверии,

Тут ничего не вырастет, так говорит поверие.

Но отчего надеждою ночь ожиданьем томится,

Стройное образуется, если кому-то хочется,

И кто назвал словесное лишь послесловьем к действию,

Прежде чем будет сделано, будущность в мыслях теплится.

Как подстегнуть усталое, как превозмочь неверие,

Как превзойти последствия, преодолев старение.

Сущность одна оставлена, так ей полегче будется,

Новое в нас появится, когда плохое разрушится.

Но что уже содеяно, раз навсегда оставлено,

Бытность внезапно сложится — верно или неправильно.

Так ведь нужна напутственность, очень хотим участия,

Будет судьба устроена, лишь не иди опасливо.

«Над целым миром реет мой флаг...»

Над целым миром реет мой флаг,

И не смущают его высокие шпили.

И смена мест и роза ветров,

И то, что его не всюду любили.

Да, будет закат, как будет рассвет,

И ночь наступив, похоронит солнце,

Но только он не изменит себе,

Как миру воскресшее солнце.

И будут люди куда-то спешить,

Привыкнув к тому, что день наш так светел.

И листья протяжно поют как во сне,

И гладит землю ласковый ветер.

А разные звуки рождают слова,

А они сливаются в фразы,

Мы всё пройдём, ощутим и поймём,

Но не сразу.

Бывает стрельба, нерешённый конфликт,

Большая любовь и странный спор.

И нет ничего, что нам ерунда,

Ведь каждый живой покуда живой.

Но над целым миром реет мой флаг,

и не смущают его высокие шпили.

И смена мест, и роза ветров,

и то, что его не всюду любили.

«Я очень ценил всё то, что не мог...»

Я очень ценил всё то, что не мог,

И уважал тех, кто был лучше меня.

Меня дурманом пьянил их ласкающий слог,

И то, что в нём ничего от меня.

И очень любил тех, кто его слагал,

И жалел тех, кто так не умел.

Но неожиданно стал одним из тех,

Кто умел, но много хуже, чем Бог.

А затем повторений цепочка

Чувств слабее первичного смысла

Ломала суть на кусочки,

И всё хуже рождались строчки.

Так однажды я вышел в степь

И людей не нашёл впереди,

А вдали нет следов от ходьбы,

Там живое растёт без любви.

Но бывает, что нет ничего,

Но останется всё же хоть взгляд

И поможет без страха идти,

И забудешь смотреть назад.

Но Земля непорочной была,

Без грехов, без удушья и зла...

И какой я застал, то такой полюбил,

Хоть отдал ей себя.

Но за шагом есть звук,

Он — как свойство пути.

Но, идя, я не слышал шагов,

Я ступал за черту, продолжая идти.

А за ней был расклад не такой,

Так я вновь был рождён среди тех, кто парил,

И покинул всех тех, кто лишь жил,

А в сравненьи познал то, чего был лишен.

И стал счастлив лишь тем, что решил.

«Я из тех людей...»

Я из тех людей, кто всегда молчал,

И всё творил лишь в ночи,

Но своих картин не давал напоказ,

Мне казалось они — не мои.

Ведь людские глаза их едя,

выпивали бы всю силу чувств,

А латать пустые места,

Мне тогда б помогала грусть.

Но закон сохранения разных веществ

В ранней форме очень строг,

Если в ком-то желанное вдруг отошло,

оно бы влилось в мой слог.

А в потоке обмена энергий и чувств,

А также бутонов ума и случайных касаний,

Каждый хочет расчистить свой собственный путь

И на нём избежать расставаний.

Но когда я попал в свою струю

И стал ступнями на дым от воды,

Для меня исчезли обрывы и выступы круч,

Осталась лишь тайна реки.

«Понимаешь, я не мог жить...»

Понимаешь, я не мог жить как все,

Понимаешь, я не простил бы, если бы предал себя.

И ещё я боялся серого неба, дождей, бесцветного дня,

Но больше — себя, когда я был не я.

Понимаешь, я рано узнал, что подлог есть петля,

И боялся клеиться к тем, кто меня так хотел,

Но больше всего я страшился лишиться дня,

Поменяв естество на россыпь вещей.

Понимаешь, я тут ни при чём, что ушёл от рук

Ласковых, тёплых, но знающих только быт.

И знаешь, я не со зла лишился роскошных пут,

Расставшись с тем, кто был прав, но не брит.

Понимаешь, я всегда за собой носил вину

И кололся о похоть своей немоты,

И знаешь, боялся за тех скотов,

Которые только тогда правы, когда очень сильны.

Понимаешь, я боялся себя не оправдать,

И что меня лишат защиты из слов,

За то, что я знал, но не показал,

За то, что умел сносить дураков.

«Может, я в том неправ...»

Может, я в том неправ, что длинно молчал,

Когда всякий кричал и ненавидел других,

Но это лучше, чем с твёрдым лицом

Смотреть на девочку, которая глаз не хочет видеть твоих.

Может, я в том неправ, что давно отказал

Той, что была приятнее всех, но дальше идти не могла,

Но это лучше, чем золотой песок

Под ступнями раз навсегда мне даренных ног.

Может, я в том неправ, что познал слабую сторону,

И оттого замедлил свой бег и утратил оскал,

Но это чуть лучше, чем не слушать братом сказанных слов.

И не видеть чужими глазами проделанных ран.

Может, я в том неправ, что не лепил дома и не вязал союзы,

Когда все хотели побыстрее себя обязать,

Но это чуть лучше, чем слушать блюз и не быть в блюзе.

И позже всех узнать то, что положено знать.

Знаю, я в том неправ, что вижу красные с синим столбы,

О которых не знает тот, кто стремится быть сыт,

Но это чуть лучше, чем не знать осязанья вины,

И лучше, чем самый изысканный быт.

Знаю, я в том неправ, что испортил праздник всем, кто был за столом,

Тем, кто был весел оттого, что просто в тепле,

Но лишь оттого, что видел нечто за каждым углом,

И с тем не мог, кто был не по мне.

«И честность, как мера главного...»

И честность, как мера главного,

Собою прикрыв опасность,

Итожит путём непрошенным,

Путь, ведущий в разность.

И сущность соприкосновения

в извечной прохладной колкости

Дарует себе потребность в

Прозрачности и не условности.

А мера всех наших крайностей,

Значением пресыщаемая,

Возносит цветы желаний

В край вечнозелёной радости.

Но, если только сравнить

Наш шаг и наш белый дым,

Нам захочет помочь только ночь

И воздух, ставший моим.

Руки девочек в гривах травы,

Мои глаза в толще талой воды,

Я не знаю, но только хочу

Слить губы, но быть по себе.

В шкуре асфальта тело Земли,

Но небо всегда должно дышать.

Обнажённый тыл моря просит тишины,

Ах, если бы мы могли всё знать.

Знание — сила, но только потом

Приходит время жалеть и быть один на один,

Но сколько путей и всякий – чужим,

Я сладким своим, я горьким своим, я только своим.

«Я кожей чувствовал провал земли...»

Я кожей чувствовал провал земли

И грудью грел онемевший от холода лёд.

Я знал, что надо петь обо всём,

Я знал, что я лишь хочу закрыть обман из провалов пустот.

Но всякий другой, кто ещё наступал,

Хотел всех занять на время своей правоты,

Но второй внутри понял, что уже опоздал,

Он сгорел дотла ещё до поры.

Он стал неправ, но лучше всех тех, кто попросту глуп,

Кто стильно одет, но с кем я быть не могу.

И лучше тех, кто умён, но по мне — просто шут,

Оттого что ни разу ещё не стоял на краю.

И когда я вижу ограниченных линий клубок,

Но не тех, кого назвал дураками Макар,

А других, идущих со мной наравне,

Я в сотый раз выхожу за край.

Но ко мне уже третий год ищут ключ

И садятся на мой одряхлевший диван.

Я ругаться устал, я пытаться устал,

Я не рад, что края обрывов узнал.

«Но всё же где эта девочка?..»

Но всё же где эта девочка,

Которая за стволами талий и лиц,

Хочет тебе добра и ласкает твой шаг,

Выходя каждый день из нравственной глухоты?

И со стола убирает стакан,

И слушает то, что ты скажешь ей,

И может тебя угадать,

Добавив то, что ты совсем позабыл.

Не боясь камней и гроз,

Но смертельно боясь отстать,

Ищет глазами, где же ты...

«Сладко очень подогнан овал лепестка...»

Сладко очень подогнан овал лепестка,

И брусок обнимает брусок,

Ничего я по сути не смог,

Только рано писать мне итог.

А фарфор — это роскошь в быту,

Им украсят и утварь, и дом.

Только я рисую картину одну

с очень странным лицом.

Это нам лишь присущие дни,

В них сменили бульвар на проспект, а чугун — на бетон.

Только я, хоть живу сегодняшним днём,

Всё же больше во времени старом, былом.

Будет вечер, и все к нам придут танцевать,

И под ночь разойдутся, стоптав ожиданье беды,

Дома тихо уснут, так как нечего им пестовать,

Только мне не прилечь, выбирая себя на сети.

«И каждый переболеет сам...»

И каждый переболеет сам

В свой час и сам по себе,

Так каждый сможет понять,

Что общность не по злобе.

И ветки деревьев ввысь,

Чтоб вместе им всё же быть,

И то, что будет лучше принять,

Чтоб то, что ушло, позабыть.

А сущность не в том, кто был строг,

А в том, что в тебе живёт,

И вовсе не в том, кто не смог.

А в том, кто шагнул за порог.

И люди, как общность друзей,

Не злых, но хотящих приют,

Поймут, что устали от бед,

И сами себя найдут.

Но личность, как способ хотеть,

Изменит привычный вид,

Поставив вместо желать

Всем доброе слово растить.

А радость, как средство поста,

Очистит и душу и смысл,

Поставив слово постичь

В сравнение слову ввысь.

А блики вниз сойдя,

И между собой сменясь,

Успеют за ночь остыть,

Чтоб утро принять растворясь.

«И тихо в себе растворяя камень...»

И тихо в себе растворяя камень,

Подчиняя убытку проистечение,

Я тихо встал, поднялся и замер:

И нет меня — есть одно лишь влечение.

И я не помню, кем был и звался,

Людьми по отчеству или по имени.

Мы все желанные и все единственные,

Вы, может, завтра так мир увидите.

И я не помню, как начал чувствовать

Судьбу, пространство, единовременность,

Вы нынче проще, но много позже

Вы все подобный наряд примерите.

И нет ни смрада, ни даже запаха,

Ни тяжёлых лиц, ни бранных слов.

Нет вечно спящих и тяжело раненных

В сетях сёл и больших городов.

Но нужный звук, рождённый мной заново,

Накормив ждавших и стыдя сытых,

Приоткрыл завесу бывшего ранее

И позволил открыть дверь дней позабытых.

А те, кто дорогой большой шли неоновой,

Уже не в счёт — так как себя растеряли,

Но хотя в словах моих нет нового,

Те, кто не понял их, уже проиграли.

«Каждый день, начиная заново...»

Каждый день, начиная заново,

Позабыв обо всём, что было,

Я хочу, чтобы днём и затемно

Исключительно всем светило.

Чтобы солнечный луч участливо

Рассеивал то, что плохо было,

И себя и других узнавали люди,

Поборов гордыню и вечную скупость.

Обращали в участие деление на классы,

Как скорбную глупость,

И само по себе возвращалось время,

Попервах желавшее загнать нас в угол.

Но один передумал, и зима прошла,

Первый крик малыша — и мороз отступил,

И вошёл добрый мир под крыши квартир,

Но прежнее восприятие равнозначности.

Счастья и сытости перешли в знак открытости,

И забылась прежняя боль.

Это чья-то большая любовь позвала за собой,

А кто отступил, боясь перейти в мир иной.

Оболгав праздник мой,

Ничего ни вокруг, ни в себе не нашёл,

Но в миру равновесия и смешения

Причин и следствий,

Ложных и правильных действий,

И желаний достать через край красоту,

Я нашёл свою землю, единственно ту,

на которой спокойно усну.

«А наличие и отсутствие, как лицо...»

А наличие и отсутствие, как лицо одной разнородности,

Опускает на плечи веку предрешение скрытой ложности.

И в кругу обеспеченной сытости,

Отгороженной дверью затворенной,

Создаёт иллюзию бега в помещении мной обособленном.

И сюда под видом праздности,

А быть может, родства в неверии,

Проникает желание чувствовать

И топить себя в суеверии.

Только странность, не есть всё же чувственность,

да и ложь не есть покорение,

И поэтому я всё же против

Мер закрытых, как средств разрешения.

Только знаешь, своя подытоженность,

Как других в себе переменчивость,

Позволяет прикрыться ложью,

Не найдя в себе преднамеренность.

И потом, прося подаяние от людей и семян не взошедших,

Предрешает найти смирение в слабине дней давно прошедших.

«В качестве бурных черт, ослеплённых иждивенчеством...»

В качестве бурных черт, ослеплённых иждивенчеством

При посредстве любви к себе и к красивому,

Мы хотели быть справедливыми, а стали — счастливыми.

Но нет мыслей жалеть о содеянном,

И пристрастие как переменчивость

Позволяет найти в незамеченном

утешение и уверенность.

Но устал я от средств разрушающих

И усилий слагать разночтение,

Так ведь можно, что было убить

Недостаток нам, как наваждение.

Только ближе отсюда черта,

Где живёт красота всех времён,

И цветут лепестки алых роз,

И где воздух добром напоён.

Но от шага того, что я знал,

Нет уж чувств, я их все пережил

Потому-то я и восстал

Против рабства, что в сердце носил.

«Ты всем нам объяснил...»

Ты всем нам объяснил, какой наш мир,

Но капля по стеклу вся растеклась.

Ты отдал всё, что мог, и свой отмерил слог,

Но жизнь в других в ту ночь не зачалась.

Ты тоньше был всех тех, кто лгал и коих ты презрел,

Но больше не увидел ничего,

А дальше ты ослеп и твой закрылся склеп,

Но я тебе скажу спасибо и за то.

А разных сторон круг рождается не вдруг,

где правды нет — там слабина,

Но дальше ты молчал или твердил одно,

В нём правды не было, а было лишь твоё.

Ты был один на всех и был нам очень свой,

Но палку перегнул.

Я не хотел роптать и плохо вспоминать,

Но я себя не смог тогда б понять.

Пространственность не даст тебе себя убить,

Но жить нечестно, если душой мёртв.

И кто когда-то был с тобой сегодня не такой,

Он слог от повторений уберёг.

И остров прочен, как скала,

А ветер необычно силён и свеж,

И не пугает глубина,

И никуда не деться от надежд.

Так вышло, мало кто умел собрать

Чуть больше тех, кто внял, о чём печаль,

И очень мало могущих сказать и не солгать,

Хотя бы что-то, хоть бы невзначай.

«Проходит луч сквозь толщу льда...»

Проходит луч сквозь толщу льда.

Зимний сад не помнит тепло лета,

Я узнаю, что мне надо знать

О грядущем конце света.

Красивый вид, но я деревьев не знал таких.

Властвуют губы, но за два дня вкус их другой,

Мы не выходим уже напоказ,

Я говорю с тобой как чужой.

Я мог бы написать весёлых картин череду.

Ходить, глаза не закрыв, и играть на тех же ладах.

И быть полезным тем, кто неправ,

И в ногу с тем идти, кто уже в сапогах.

Но мне известны два вида наших основ.

Форма как схожесть, когда отдыхают глаза,

И тот вид, когда сквозь кости входит среда,

Творящая действо в наших умах и сердцах.

Дом не сколот надвое листвой.

Глаза в глаза и быт бледнеет уже,

И кровь рождает в руках торжество

Нашей любви, когда грудь к груди.

Наша странность нас дважды спасла.

Когда мы были бедны и были одни,

Но нам хотелось жить дважды,

По принципу синего неба, длинных дорог и большой любви.

Сестра моя, только твои пальцы видеть хочу вблизи,

Между нами волна, и мы будто где-то внутри.

Я знаю, что мы дважды уже прощены,

Но я ещё не с тем, кто будет после.

Но как узнать, что дала нам зима,

Синяя синь оборвала надежду быть.

Здесь холодно очень, но если смотреть извне,

То в людях мороз не убил желание жить.

Но ты же святая в утро, день или ночь.

Я мог бы уйти, но помнил лишь потому,

Что это как вместе снег, град и дождь,

И также незнанно, как то, что придёт поутру.

«Как далеко то небо...»

Как далеко то небо, которое хочет спасти наш день,

И стебель зелёной травы смещает поле других,

Но земля молчит, только зреет быль,

Дающая силу думать холодным вечером вслух.

А бывшая форма желает сделать соблазн,

Свет слепит бликом в рамке нежных губ.

Но мне приятней выключить свет

и спать на тонких ветвях припорошенных инеем рук.

Я помню плотность клеток костей и волос,

Забытой слабости листьев, плодов и чьих-то глаз,

Но верь, что, беря, я только хотел

уметь отдавать тепло в чью-то слабую грудь.

Я трогал камень и брал коралл из южной воды,

А возле стен и в углах из блёсток играла новь.

И образ мой менял пыль на вид из столбов,

А взгляд был сильнее потока священных слов.

«Как это сложно, скажи мне...»

Как это сложно, скажи мне, кем тебе хочется быть?

Не думай о том, что стóит предпринять, чтоб думали, будто ты мел.

Двери железных ворот радуют глаз,

Я так сегодня устал, что не хочется знать, куда плыть.

Я не ел семь дней, но долго сидел за столом,

И был так далёк от себя, а может, впервые с собой.

И что-то ярче, чем просто живое тепло,

Меня самого нещадно и радостно жгло.

Никто не сравнил, и я не расстроил звонок,

Но слава колец перестала греть,

И я отказал самому себе

Делать то, что я позже мог не хотеть.

По дороге шла, между тем, череда машин —

Садись и едь, но уже навсегда только так.

Я только шёл, но это не значит, что я боялся дорог,

И это вовсе не значит, что я боялся идти невпопад.

Ах, какой строгий дом, золотая цепь и пёс,

Ярких красок магнит, сочленений высоких родство,

Воздушных шаров удар и пенный запах желе,

И ласковый цвет того, что есть не у всех.

Я тоже в себе развил аппетит

И привык возникать в отсвете чужих зеркал.

Но я точно знал, что это не то, что во мне сидит,

Что оно ни его, ни моё, не кристалл.

«Я иду по холодному цвету времени...»

Я иду по холодному цвету времени,

Я смотрю жёлто-серый в разводах фильм.

Я вдыхаю твой аромат, блаженная девочка,

Я делаю чужое море своим.

Земля в разрывах и чужестранственностъ

Нам как печать и как забытость.

По встречному кругу длинного времени

Тихонько едет одетая в бархат карета.

Воздух незнаем и вкус бесчувственен,

Глоток отпиваешь и больше не хочется,

Но только зима в конце добрее,

На снегу остаются следы из тяжести.

Предмет сквозь воду, река под знаменем,

Приют чрез среды таит непознанность.

Я эти скалы люблю лишь вечером,

Когда дым ветра растопит зарево.

День, помоги, будь равнозначным ответ.

Путь, оставь за собой белый след,

Только не надо понимать позднее всех

И кричать злое тем, кто уходит от нас.

Но за нежным рисунком рук,

Тёплым качеством и тем, что всё губят,

В грудь вливается радость

И желание делать шаги навстречу тем, кого любят.

«Я каждый день новый...»

Я каждый день новый, при том же цвете глаз и волос.

Река, как средство, вычленит сердце, и шелест вдохнёт,

И тот, который собой поднимал покорёженный быт,

Сегодня хочет узнать, как колышется тело тычинок цветов.

Дайте погоду, дайте стоянье двух третей дня,

Я не хочу, я забываю взглянуть и простить,

Но мы боимся, что нас оболжёт

Тот, который не любит видеть наших свободных глаз.

Ах, как хочется видеть пространство завешенных льдов,

Стекло о стекло, роса на траве и солнечный блик.

Но только восход каждый день для того,

Кто странность помножил на сладость узнать обо всём.

Дайте дорогу, дайте возможность стоять на талой воде.

Я обрисую даль, накрою ландшафт собой,

Но знаю, нас обожжёт кто-то такой,

Который всё может сравнить по шкале частот.

Дыхание стынет и будто пространство входит в меня,

Розовый свет слепит встроенный в землю куб,

И разве я знаю, что же здесь от меня,

Что во мне, что в другом, а что просто вдруг.

«Нет странности проще...»

Нет странности проще,

Нет робости лучше,

И воздух холодный пьянит.

Нет колкости больше,

Нет ломкости тоньше,

Чем странный оборванный вид.

И я холодею в присутствии дрожи,

И снег мне ложится на грудь,

И нет теперь проще и нет теперь лучше

Сказать, что усталость не вдруг.

Металл режет льдины,

Вода застывает и снова становится льдом.

И я пропадаю, и я замерзаю,

И я уже будто другой.

И кости вновь крошит, и в теле вновь камень,

И след мой заносит пурга,

И мало заметит, и мало узнает,

Что путник пропал в никуда.

Но колкость протеста сквозит среди ночи,

и глаз я сомкнуть не посмел,

И я не боялся, и я не страшился холодных завистливых дней.

Но сильные струи пространственных линий

Вошли в мою грудь,

И странные стрелы загадочных видов,

Мне дали спокойно вдохнуть.

«Наш дом как корабль...»

Наш дом как корабль,

Что вне — все за нас.

Внизу, наверху всё не так,

Но это не то, что я прежде хотел.

И вовсе не то, кем я стал,

Стремясь к полноте, не видим мы луж,

Но с девочкой вовсе чужой тоже будет не так.

Так разве нам надо руку давать

Тому, кто уже обречен только лгать.

Из обрисовок, обрезок, лоскутов плена,

Из разных имён, масок и праздных лиц

Слагает время горечь ушедших дней.

Хоть я понимаю, что здесь всё не так,

Но я заподозрил, что этот объект

Лишь внемлет, но всё протекает, как шло.

И я заболел грустью других,

И я заболел тем, что жгло.

Короткий вопрос имеет короткий ответ,

Пойми, мой мальчик, и уже не берись.

Ты самый лучший, тебя обнимает зима,

Ты знаешь, как мало значат эти слова,

И то ли воздух входит в меня,

А может быть, он опьянил сам себя.

«Я не умею видеть пустынный пляж...»

Я не умею видеть пустынный пляж,

Но мы привыкли жить тем, что приходит извне.

А листьев приятная тень закрывает лицо,

Которое я знаю так, как никто.

Как это сладко узнать странность в себе,

Альвеолы лёгких вселяют надежду в объём

и холод случайных последствий как стон,

Несущий радость в грядущий день.

Мы в комнатах своих творим только будущность,

Колики в наших руках возьмут пустоту Земли,

Но я тебе покажу великую будущность,

А ты мне подаришь свои шаги.

Мне бы с ума не сойти и ощутить прохладу,

И руки в других руках гудят словно ток.

Но что-то ещё нас манит,

Нет вовсе не тот, который кого-то ждёт.

Но странная вещь — награды уже не греют,

А я ищу дно родника и крутой водопад.

Никто там не был и мало кто это оценит,

Но голос родной мне шепчет: «Ни шагу назад».

Смелость поступка различный вмещает смысл,

Но я — вперёд, назад не хочу, а хочу ещё вглубь,

И это сильнее желания чьих-то рук,

И чьих-то пронзительных глаз и коралловых губ.

Но коридор не пуст, по нему идёт человек,

Он в тёплом пальто, на лице почему-то сыпь.

А за ним жена и я — им, в общем, безлик,

И мир мой для них меньше, чем пыль.

«На острове бал...»

На острове бал, а остров плывёт,

Камни нам, как пол, и ночь, будто день,

И всюду огонь, вода и огонь,

И плот нам, как дом, ведь ночь нам, как день.

Вот кто-то пальнул, и я хохотал,

Я всех обнимал, звеня, как ручей,

Но пол неспроста лежал на воде,

Тонуть на плаву мой, видно, удел.

Здесь жест был не в счёт,

Но если желал — тебя понимали, едва ты хотел.

И я не робел стоять на краю,

Я только умел жить так, как хотел.

Куда уплывешь, ведь все собрались,

Куда заступить, ведь всюду вода.

И как захотеть, если здесь берега,

А сам до второго рассвета не сможешь до дна.

О боже, мы год не встречались уже,

Но, лица забыв, всё же знали, что где-то мы есть.

Мы день говорили себе надоев,

Потом расставались, так каждый хотел.

Но третий сказал: «Я вас всех соберу,

И всякий сольётся, войдя в естество,

И три оболочки сойдутся в одну,

И ты позабудешь свою».

Мы станем сильнее, чем якорь и цепь,

В нас воздух войдёт от волос до костей.

Мы блажь поменяем на пиковый вид

И солнце увидим в конце.

«Нам просто иными не быть...»

Нам просто иными не быть,

Но, знаешь, растрата мне не страшна.

Я всё бы успел, если б всё не хотел,

но нынче не помню даже лица.

И всё совпало, как я пожелал,

Но галька с годами вогналась в песок,

И я свои стопы с камней тех убрал,

Ведь я хотел то, что не мог.

И вновь в моду входит забытый стиль:

И кофе, и цвет, дорогие духи.

Я это люблю, я этим дышу,

Но страшно не видеть большого в пути.

«И вновь уносит меня хоровод...»

И вновь уносит меня хоровод одиноких желаний ясного неба,

И снова близость холодных звёзд безутешно ласкает длинную ночь.

И кажется ближе и тише пространство серого века,

Но то, что ночью с нами, утром уже невсерьёз.

Движенье пыли ложится бровью на длинную скатерть,

И девочка хочет тебя понимать и думать, как ты,

Но чувство забытых сомнений тлеет, как прошлая память,

И ветер несёт по земле увядших цветов лепестки.

Но только картина висит вопреки разведённым мостам из желаний,

И ценное свойство вживаться в метель из невидимых черт нас роднит,

И день вынимает белые плиты из зданий,

С тобой остаётся лишь только родство и желанье любить.

И вот я иду по дороге, что вниз, и отсюда цена и расплата.

Тот, кто опоздал, не успел, растворился в ночи и пропал.

И длинная цепь дней ушедших уже без рыданий

Дымит, как истлевший запал.

И боль отошла, злые чувства ушли, и желанье себя подставлять отступило,

Я сильно над собой хохотал видя то, что со мною, как будто извне.

И всё пропадало и всё выгорало, но кровь всё же грела,

Мне было приятно узнать лишь о том, что растёт по себе.

«Чуть, остыл и уже забыл...»

Чуть остыл и уже забыл,

Но остаёшься прошлый ты, или тот, кто был до тебя,

И здесь единство слагает связь, хоть мне тяжело пока,

Но когда плохо совсем, хочется быть одному.

Хоть те же слова на алых губах,

Но ветер тогда солёней воды,

И память о том, что уже не в нас, проходит быстрей,

И девочка та не в счёт, которая любила тебя, а ты ушёл.

Потому что не любил песок, под ступнями её тонких ног,

А может, себя, когда уступал другим,

А нам ведь так тяжело было поднять то,

Что лежало на дне и что не видел никто.

И что уходит от нас, если взгляд убрать,

Хоть есть в каждом и разом во всех,

Но его никто не может достать,

Если знает, что нет ничего там, где звука нет.

И потому сначала идёшь как слепой,

Только на том, как с малых лет хотел видеть мир.

И уже нет того, кто нашёл тепло,

Или то место, где всегда лежит корм,

Он нам завидует очень, он плачет от своей немоты,

Ему больно, что не переступить себя,

А у нас расклад другой — ведь с нами радость всегда.

Но не надо тогда б естественно жить до нужной поры,

Ведь тех, кто ушёл, потом никогда не догнать,

Потому что не знаешь, как за ними идти.

Но расставанье только на время,

И будет так!

Но я устал тянуть нить,

Но надо, чтоб каждый знал, как бывает,

Когда ты только один.

И уголёк, что внутри незаметно остыл,

И что может быть лучше, чем жажда,

Которая исцеляет, я тоже так думал,

Пока не проснулся слепым.

«Вечер не вечен...»

Вечер не вечен, и глупо смеяться вслух,

Но тот, кто едет, не может идти быстрей.

Корабль весь путь идёт в ожидании тёплых бухт,

Но спросит потом, зачем он хотел поскорей.

А сходство рождает, как будто, единство форм,

Там, где край губы, а на губах должен быть блеск.

И в потоке воды проделаны броды,

Но в душах один только лес.

А прежний мотив рождает такой же запрет,

И все хотят звонить потому, что было так.

Но тот, кто чист и умён, видит страшный сон,

А кто не таков, говорит невпопад.

Но тот, кто чист и умён за своей спиной,

Чувствует тыл лишь тогда, когда он в равновесьи полей,

И для него нет его, если кто-то под ним

Или где-то вдали.

Видит чёрные сны и такие же дни,

Вот только б хватило сил построить дом,

Построить небо и лес, и дно лесного ручья.

И чтоб при этом дым от огня был чист,

И живы все, с кем хотел я бы быть.

Но солнце садится в подушку из облаков,

Во мне нет сил удержать его.

Я только могу смотреть, как яркое солнце

Уносит с собой всё то, что дало.

«Итог как петля...»

Итог, как петля, обрывает разбег,

Судья игроку не смотрит в лицо.

И кто-то на годы кромсает сто лет,

А лишний не нужен уже никому.

Но каждый придумал себе мишуру,

Желание быть по себе и нигде

И видеть жеманность того, что не вдруг,

Оплатив всё втройне.

Задумчивость линии рисует испуг,

Но вычурность форм не снимает запрет,

И мы не хотим видеть то, чего нет,

Поскольку не с тем, что поможет нам быть.

Нам образность места слегка помогла,

Мы сдвинули стену, себя разогнав.

Но время ушло, а проблема одна,

Лишь стену сменила другая стена.

Не лучше ли вида сейчас избежать,

Капризности две разменяв на одну.

И меру живущую стойко принять,

Испив только воду свою.

«Это только единая пыль...»

Это только единая пыль,

Но зазор между местом велик,

Редко хочется видеть пустошь,

Ведь пейзаж в ней безлик.

Как думал белый песок,

Как разность сравняла воды,

Зачем упускать время,

Ведь сердце моё на свободе.

С каждым годом волненье сильней,

Но разве что-то нам это даст,

Бессилие тоже рвёт звон,

но я не позволю тебя украсть.

Удача режет металл,

Груз обрывает все свойства души.

Мальчик мой — ты ведь сам,

Но сильнее, когда вместе мы.

Ты знаешь великий секрет,

Как из камней делать воду и свет,

Как из солнца выращивать клетки тела,

И как вспять обратить течение лет.

А мне смеются в лицо

Оттого, что глупость плотнее всех сред,

И не любят хотя бы за то,

Что во мне нет их бед.

«Я искал ту страну...»

Я искал ту страну, где любой жил царём,

Где восторг подытожил разбег.

Я искал землю ту, где излечат душой

и испуганных нет.

Только гладя рукой, я царапал стекло

И от лучших я здесь уставал,

И идущий за мной был как полный запрет.

Я не знал, что себя потерял,

А стоящий плечом был тяжёл на подъём,

И я думал всё время, где я?

Но а кто шёл за мной, томился душой,

Но не так, чтоб оставить себя.

А в присутствии мест не родился разбег,

Хоть мы свойства свои сберегли.

И чуть позже раскол поделил всех на век,

Эти чувства разлились внутри,

Но к тем дням я итожил пространственный след

И себя среди всех узнавал.

День остался, но чувства осели на дно

И замерзла вода из ручья.

Я не въехал в страну, где любой жил царём,

Но запрет рассказал обо всём.

А туман потушил громкий звук и огонь.

Краски смазались и растеклись.

А когда каждый жил по себе и собой,

Кто-то взял всё в себя и утих.

«Все в масках, а я в очках...»

Все в масках, а я в очках,

Я щеку подставил, надежда есть,

Но я не сделал шаг оттого,

Что это была бы месть.

Я бы этого не имел в себе,

Если б только желая вылить,

Не мечтал бы о той судьбе,

Которая хотела меня услышать.

Одна роскошь — быть с тем, с кем хочешь,

Другие состязания лишь броды.

Мы счастливее тех, кто вокруг,

Когда можем поднять степень свободы.

Я думал о большем, чем говорил,

Я чувствовал больше, чем думал,

Но больше знал, чем чувствовал внутри,

И больше мог, чем знал, чувствовал и думал.

Но я больше хотел, чем мог,

И представлял больше, чем хотел,

Но воспарил над тем, что представлял,

Хоть пониже, чем мог.

«Я не хочу, чтобы...»

Я не хочу, чтобы вода пахла грязным снегом,

Или мои руки отдавали чужим естеством.

Я не хочу эстета, это лишнее,

Я не из смехов, пингвинов, мне — просто дано.

Они здесь потому, что им негде быть,

В ночи огонь, из звука — фонарь.

Радость моя, я люблю тебя,

Хоть на душе январь.

Но дело не в цвете кожи и глаз

И не в месте и в том, кто лучше знает ландшафт.

Я не он, я только лишь часть

Света идущего вверх тела земли.

Пока идёт охота на ведьм, пощады нет никому,

Кровью моей вымойте пол,

Кожей моей зашейте стены.

Я не хочу зла никому, но я не хочу измены.

Уж лучше ходить босиком, чем ходить на цепи в сапогах,

И лучше иметь то, что нельзя взвесить,

О чём нельзя прочитать нигде и что недругов бесит.

Меня мучает отсутствие встреч,

Я не знаю, с кем этот рой друзей,

Но мне помог узор дефензивных черт

Видеть, не зная, посредство ночей.

«Мы дети космических глаз...»

Мы дети космических глаз,

Наши ресницы изогнуты ветром,

В пористость наших нежных мембран

входит ласковый вечер.

Но я отдельный цветок

Из братства цветных эфемеров,

Я знать не хочу номера машин,

Дышащих в толстые стены.

Но меня тошнит от вторичных основ,

Первичность только лишь дышит.

Дайте мне руки взамен

Потребности других видеть.

Изометрия наших вещей

Посреди дел дышит тоской на стекло.

Боль сжимает грудь,

Когда что-то моё не на месте.

Сестра моя, когда мы будем вдвоём?

Я место найду в себе ещё,

Если ты космическую росу

Будешь пить, как любовь мою.

Но цвета капельный блеск,

Когда мы вбираем материи чистоту,

Даёт нам чувства взамен

права любить красоту.

«Холодный воздух решает задачу за нас...»

Холодный воздух решает задачу за нас,

Зимний асфальт режет кожу подошв.

Тонкий зной ласкает руки всех ив,

Мы сами видим, что из этого ложь.

Сестра моя, мы вместе, если в тарелке суп,

И ещё ближе, когда потолок не сплошной,

Куда нам деться, если дом без окон,

И нет других белее светом, чем ты.

Красный след на мокрой июньской траве,

Соком дышат поры и речь простая, как слог,

Я глажу зиму по снежной шее,

И чувствую нежность твоих только щёк.

Ничего не надо, только б ладонь не сошла,

Я часто боюсь вдохнуть глубоко,

Мне хочется быть, где дышала ты,

Хотя мы из разного цвета вышли воды.

Но прошу, не меняй меня на строгость погон,

Ты можешь глотнуть, но вкуса не имеет песок,

Летняя ночь прохладой гладит дом,

Я закрываю глаза, чувствуя, что это ты.

«Ты не плачь обо мне...»

Ты не плачь обо мне, сестра моя,

Кто не знал — не узнает, и незнаемый нем,

Но вспомни обо мне, когда плачет земля дождём,

И замерзает вода на крыльях парящих птиц.

Мы в таком поединке, когда никто не дрогнет.

Я думать не хочу о том, что уже не зреет.

Так не плачь обо мне, сестра моя,

Наш зов на крови уходящих в небо.

Но растраченный день вызывает дрожь,

От ложных прав не сойти бы с ума.

Подними свои руки к белому небу,

Если холод и снег, значит, будет зима.

Я вижу блестящий поток,

Огненный лик языков я разгадал.

Поэтому дуновение ветра гладит кожу руки,

И день губы целует блажью росы.

Мне тех не жаль, кто неправ,

Каждому лику свой крест,

Полюби энергию наших желаний,

Мне с тобой так хорошо, как ни с кем, кто здесь.

«Мне некому это всё рассказать...»

Мне некому это всё рассказать,

Уберите потребность жить прошлым,

Сродните пот и кровь,

Ветра дыханье колышет стебель.

Но ты не моя, всё едино,

Вместимость лица строит черты,

Кем ты была до меня,

Мы виделись раньше,

Ведь души — одни.

Но возрастает тёплая синь,

Откуда этот приют, никому не понять.

Сейчас цветы и кроны деревьев

Входят в мир, как благодать.

Им нет числа, они будут жить,

Только беда поджидает в зачатье плод,

Когда в сто раз слабей тяжело воевать,

Пусть я буду один ради смысла.

Уметь поднимать утраченное единство,

Только как поменять тягу души на плоть,

Смысл на пот ощущений и скрип колеса,

Чудный столб магнетических искр

На потребность лишь с кем-то быть, не дыша.

«Когда устал тот, кто слушал вслух...»

Когда устал тот, кто слушал вслух,

Когда я забыл о том, что знал.

Стало страшно от чёрных камней

И твёрдых скал и от бесполезности рук.

Мы шли по полоске песка у воды,

Чайки, горланя, глотали испуг.

Лучше бы я не ехал сюда

Умирать, когда все думают вслух.

Семь раз нашу лодку качала беда,

Кто-то пропал и все разошлись.

Где же ты, мама моя,

Всё, что не вверх, обязательно вниз.

Я заболел всеобщей бедой,

Никто не болел, но воздух не мог спасать.

Здесь что-то совсем не так,

Если родство уже, как позор и как свойство устать.

Мама моя, мы все сожжены живьём,

Мама, мы сами хотели больше, чем есть,

Мама моя, нам хочется пить под дождём,

и сухо внутри, ведь мы же не здесь.

Но затем привыкаешь к пыли, а в глазах слепота,

Ты меня не жалей, пепел тоже этап.

Только мы сращены и всё будет лишь так,

Кому видеть не хочется, идти только вспять.

«Я ещё не сорвал белых ромашек...»

Я ещё не сорвал белых ромашек родства на лугах,

Но желанье хочется смыть с чёрных пятен растрат в пути.

И мне не нравится видеть асимметрию лиц,

Которые любят то, о чём думаешь ты.

Но потворство угождать составу младших чинов

Красит иных, хоть не нравится многим,

И я не люблю себя того,

Когда слышал фразы, державшие нас словом.

Только дней естество обращает убыток в расчёт,

И за белым дыханьем глазниц незаметно окно.

Мы хотим, но не видим, как быть,

Биоклеи образует любовь, когда хочется выть.

Но в подсладе весны нас согревают не те,

Наши морщат лицо, говоря блоком фраз.

И наш путь по телам выгребных тёплых ям,

Хоть в резиновых я сапогах и не сам.

А губная помада уже отцвела,

Но, идущие вкривь и вкось,

Будут нынче иметь только то,

На что завтра мы молимся врозь.

Следы кожи на шее закроют позор,

Смех расстроит потворство прикрас,

Хоть слоновая кость не у нас,

Но мы выше проёмов высоких домов.

Я 6ы мог лечить пресбиопию разностью линз,

Я бы смог найти на плёнке костный дефект,

Но я больше хотел, чем стояние вниз,

Но я выше хотел усреднения мечт.

«Я искал то, что поднимает нас...»

Я искал то, что поднимает нас,

Как гелий в небо прозрачный шар.

Кто на злости рванул вперёд,

Тот тело порвал и лишился сна.

Но усвоив ожог и добро,

Я поиск начал удач в столкновении тел,

О том, что легко писать

И можно по воле узнать силу измен.

Вовлекая тысячи граждан в поток,

По собственной новой краске растрат,

А с боку девочки в частоколе кружев,

И это то, что стирает любой запах в соблазн.

Ласкает скверность наши души,

Но я уж не тот, кто любит на раз,

А громкий звук неизменно тревожит,

Но нет запечатанных писем в сургуч.

В подводной лодке воздух тесен,

Но это лучше, чем с кем-нибудь.

Глазу рыбы суши вид интересен.

Но только нам уже не уснуть.

Ах, эти странные игры,

Где каждый боится рискнуть,

А он устал быть один,

И ему не хватает других причин.

Мы боимся серых тонов,

Но не вызовешь жалости тем,

Что когда-то лежал совсем один

Под колёсами состава измен.

А символ — это дань себе,

Настойка на талой воде чиста,

И кто меня осудит за то,

Что я начал с листа.

Когда там не сложены вещи,

Вы умеете только разбавить соль водой,

Но вкус её сразу другой.

Но я не люблю паутины трещин,

Ведь в женщинах нет друзей,

И с вами я совсем чужой

Под тенью прошлых измен.