Аннотация

«Иллюзия страха» – необычный и захватывающий психологический триллер Александра Турчинова. И пусть сбегает молоко на кухне, трезвонит мобильник и заканчивается полуфинал Лиги чемпионов. Эта книга непременно будет дочитана Вами уже сегодня...

«Триллер вполне может быть интеллектуальным», – доказано Борхесом. «Интеллектуальный психологический триллер может быть интересным и захватывающим» – доказано Турчиновым.

«Ілюзія страху» – незвичайний і захоплюючий психологічний трилер Олександра Турчинова. І нехай збігає молоко на кухні, безнастанно дзвонить мобільник і закінчується півфінал Ліги чемпіонів. Ця книга неодмінно буде дочитана Вами вже сьогодні...

«Трилер може бути цілком інтелектуальним», – доведено Борхесом. «Інтелектуальний трилер може бути цікавим і захоплюючим», – це доведено Турчиновим.

«Fear illusion» is Alexander Turchynov’s unusual and exciting psychological thriller. And let the world turn upside down, but you will have this book read to the end by tonight...

«A thriller can be intellectual by all means» as proved by Borges. «An intellectual psychological thriller can be interesting and excit-ing» as proved by Turchynov.

В оформлении книги использованы фрагменты из картин средневекового нидерландского художника Хиеронимуса Босха.

ISBN 966-7575-64-0

© А. В. Турчинов, 2004

© Криниця, 2004

Александр Турчинов

Иллюзия страха

Начало

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Евангелие от Иоанна 1:1–5

Происшествие

Протяжный зуммер мобильного телефона раздался в тот момент, когда Александр Иванович Короб парковал свою машину на платной стоянке возле здания аэропорта.

Звонила его секретарь:

– Александр Иванович, рейс на Париж задерживается на два часа. Так что можете не спешить.

– Ты как французские авиалинии – всегда вовремя. Я уже в аэропорту, – недовольно буркнул Короб, отключая телефон.

Неизбежность бессмысленной потери времени в сочетании с аэропортовской скукой и суетой сильно раздражали. Но иных вариантов времяпровождения не предвиделось, и обреченный на тягостные часы отупляюще бездеятельного ожидания Александр Иванович начал вылезать из машины.

Резкому ухудшению настроения способствовала и мерзкая погода. С утра шел холодный, колючий дождь, и сухого места на парковке Коробу не досталось. Приоткрыв дверцу машины, он осторожно, чтобы не забрызгать брюки, поставил ногу в лужу. Но сохранить одежду в чистоте не удалось. Подошедший к машине здоровенный детина, в натянутой почти до самых глаз вязаной шапочке, обляпал его грязью, бесцеремонно шлепая по луже своими грязными башмаками. Обматерить мужика Короб не успел. Тот уверенно взял его за начавшие красиво седеть и модно уложенные волосы и одним рывком выдернул из машины. Дальше было еще хуже. Не отпуская волос, мужик профессионально врезал кулаком ему в верхнюю часть живота. Затем, помогая согнуться от боли и перехватившего дыхания, ударил коленом в лицо. При этом Александру Ивановичу показалось, что его нос вогнулся вовнутрь головы, которая отскочила от колена, как футбольный мяч, но к его удивлению все же удержалась на шее.

Полностью разогнуться Короб не успел. Мощнейший удар ногой в пах отбросил его назад. Он ударился затылком об капот своей машины и, обмякнув как разогретый пластилин, стек на колени прямо в большую лужу у передних колес. Затем, теряя сознание, упал плашмя лицом вперед. Последнее, что увидел Короб, – было отражение в луже какой-то странной, окровавленной рожи. Огромные и безумные от ужаса глаза стали очень быстро увеличиваться в размере и приближаться к нему. Он начал тонуть в этих глазах, захлебываясь густой грязной жидкостью…

Печаль царя Соломона

«Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.

Все вещи – в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но [это] было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме. И предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем.

Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все – суета и томление духа!

Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать.

Говорил я с сердцем моим так: вот, я возвеличился и приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания.

И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа.

Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

Книга Екклесиаста, или Проповедника 1:7–18

Допрос

Короб очнулся в небольшой грязной комнате. Окно без занавесок украшала массивная, небрежно покрашенная белой краской решетка. На старом, исцарапанном и залитом чернилами столе лежал потрепанный криминально-процессуальный кодекс. Рядом с ним на испорченном бланке протокола разместились начатая бутылка водки, несколько стаканчиков из тонкого пластика, разорванная пачка галетного печенья и грубо порубленная дешевая колбаса.

Александр Иванович сидел и не падал только потому, что его руки были заведены назад за спинку стула и скованы наручниками. Железные браслеты очень больно врезались в запястья онемевших рук. Неуправляемое, будто чужое тело ломило, кружилась и гудела голова; сильно тошнило. Вся носоглотка была заполнена запекшейся кровью, и, задыхаясь, он судорожно, по-рыбьи, глотал ртом воздух.

– Что, сука, очухался? – раздался откуда-то сверху неприятный хриплый голос.

Александр Иванович с большим трудом поднял чугунную голову. Над ним возвышался тот самый изувер из аэропорта. Короб сразу узнал его, хотя он был и без идиотской вязаной шапочки. По его раскрасневшейся потной роже можно было предположить, что на столе стоит не первая бутылка водки.

Рядом с красномордым верзилой стоял худощавый мужчина невысокого роста и внимательно рассматривал изувеченное лицо Александра Ивановича своими маленькими колючими глазками.

– Где я? – попытался спросить Короб, но у него получилось лишь протяжное гортанное мычание. Язык намертво прилип к небу и совсем не хотел ворочаться.

– Что ты мычишь, хрен собачий? – зло и недовольно прохрипел верзила, угрожающе надвигаясь на Короба.

Александр Иванович прижался к спинке стула, опустил голову и закрыл глаза. Все его тело предательски задрожало.

– Подожди, капитан, – сказал низкорослый, – это хороший мальчик, он нам яйца морочить не будет. Правда, Санек? – И он дружески потрепал Александра Ивановича по плечу.

Низкорослому было лет тридцать пять, то есть как минимум «Санек» был старше него лет на десять. Короб осторожно открыл глаза и боязливо исподлобья посмотрел на своих незнакомых мучителей. Затем попробовал заговорить, но у него вновь получилось несвязное мычание.

– Вляпался, Санек, ты конечно крепко, – продолжил доверительным тоном низкорослый. – Но если дураком не будешь, мы тебе из дерьма вылезти поможем. Дай ему, капитан, водички, а то ведь кваканье его в протокол не занесешь.

Красномордый верзила – в свитере грубой вязки и в заляпанных грязью джинсах более похожий на мясника, нежели на капитана, – подошел к подоконнику и налил из грязного с треснутым горлышком графина мутной жидкости в пластмассовый стакан. Пока капитан наливал воду, низкорослый расстегнул наручники.

С большим усилием Александр Иванович взял онемевшими, дрожащими руками стакан и жадно выпил, проливая и разбрызгивая воду.

– Пей, пей только не уссысь, – прохрипел капитан, разминая кисти рук и при этом громко хрустя костяшками здоровенных волосатых пальцев.

– Где я? – с третьей попытки все-таки простонал Короб, обращаясь к «доброму» незнакомцу, хотя злые, маленькие глазки низкорослого выдавали, что он взял на себя явно не характерную для него роль.

– Отойди, Пал Палыч, я этой гниде щщас зубы в глотку вобью, – уже не хрипел, а шипел палач-капитан. – Загадки он, бля, нам задавать будет!

По тому, как Пал Палыч не среагировал на шипение капитана, в нем угадывался начальник. Он продолжал буравить Короба недобрым взглядом, склонившись над лицом своей жертвы.

– Ты, Санек, забывай, что большими делами ворочал, в деньгах купался и жировал на народных бедах. Теперь ты ничто, ты – дерьмо, отброс. Это главное, что тебе надо понять и запомнить.

– Кто вы? – невероятным усилием воли выдавил из себя Александр Иванович, затаив дыхание и слыша, как бьется собственное сердце, искоса наблюдая, как красномордый верзила закатывает рукава.

– Мы? – искренне удивился вопросу невысокий начальник. – Мы следователи, скромные работники нашей родной, всеми любимой милиции. Я майор, а Серега – капитан.

– Что мне инкриминируется? – осмелев, спросил Короб.

– Ух ты, еб...! Какие термины знаешь! Сразу видно высшее образование, – майор весело подмигнул. – Вон Серега до капитана дослужился, а таких слов не выучил. Ты уж, Санек, будь добр, его своим интеллектом не унижай. А то он хоть парень и не злой, но вспыльчивый. Как вспылит, сразу обосрешься. А что тебе инкриминировать, так ты нам сам сейчас расскажешь.

– Я ничего противозаконного не совершал, вы не имеете право так со мной себя вести, – Александр Иванович начал приходить в себя, и абсурдность этой ситуации становилась для него очевидной.

– Что, что, гнида, права вспомнил? Может тебе еще адвоката очкастого пригласить?

Ответить капитану Короб не успел, так как железная рука-клешня последнего сдавила его горло. В глазах потемнело, Короб стал хрипеть и задыхаться.

– Не переусердствуй, капитан, а то дело раскрыть не успеем, – криво усмехнулся майор, остановив пытку.

– Ты не спеши буреть, Санек, – Пал Палыч по-отечески потрепал за волосы судорожно вдыхающую воздух жертву. – Не хочешь сам правду рассказать, напомним. Мы ведь с капитаном не гордые, по парижам не разъезжаем. Позови, Серега, потерпевшую.

Капитан Серега подошел к двери и, приоткрыв ее, крикнул в коридор:

– Сержант, веди потерпевшую!

Молодой сержант в мятой милицейской форме бесцеремонно втолкнул в комнату ярко накрашенную женщину неопределенного возраста. Пустые коровьи глаза и доведенные до автоматизма ужимки, а также недорогая, но вызывающе обтягивающая и укороченная одежда не вызывали сомнений в роде ее деятельности.

– Ну?! – наигранно строго протянул майор. – Повтори свои показания.

Женщина, вспоминая заученный текст, нахмурила лоб и начала низким, почти мужским, прокуренным голосом:

– Так, это, что там повторять. Стою, значит, я на окружной. Жду попутную машину, чтобы, значит, в город добраться. Э… Значит, подъезжает иномарка. Мужик за рулем предложил подвезти. Я, значит, села, смотрю мужик, вроде, приличный и прикид, костюм, значит, дорогой. Э…Значит… Э…Проехали пару километров, он свернул с дороги. Значит, изнасиловал. В этой, значит, в грубой форме. Потом выкинул из машины и уехал.

– Посмотри, не этот ли мужик тебя насильно и извращенно поимел? – так же театрально строго произнес майор.

– Этот, – не глядя в сторону Короба, сказала вошедшая.

– Ты уверена в этом?

– Да.

– Тогда можешь идти, позже подпишешь «опознание» и другие нужные бумаги, – довольный симпровизированной очной ставкой «добрый» следователь раскурил сигарету.

Женщина и сержант тихо скрылись за дверью.

– Ну что, Санек, доволен? Ты, может, думаешь, что, мол, она блядь? Ей веры нет? – майор затянулся сигаретой и выпустил клуб едкого дыма в лицо Коробу. – Нет, Санек, перед Законом она не блядь, а пострадавшая гражданка. А для тебя она 153 статья и пропуск в камерные петухи. Если тебе этого «инкриминирования» мало, так через полчаса с вокзала несовершеннолетнего пидора привезем, который на суде, утирая сопли, расскажет, как ты, тварь, его за бутылку лимонада и шоколадку растлевал! Хотя, Санек, до суда ты вряд ли с непривычки дотянешь. У нас в камерах такие душещипательные истории любят. Тебя не только опустят, тебе по рукоять ржавую заточку в жопу забьют!

– Что вам от меня надо? – Александр Иванович хотел произнести это как можно тверже, но его голос, как и все тело, сильно дрожал. Так страшно ему еще никогда не было.

– Вот это, Санек, совсем другой базар. Водки хочешь?

Майор, не дожидаясь пока Короб закивает головой, плеснул в пластиковый стакан из бутылки. Александр Иванович одним махом выпил содержимое стакана, но ни вкуса, ни тепла, ни облегчения не ощутил.

Пока майор наливал себе и капитану, в тяжелой, раскалывающейся от боли голове Короба зародилась мысль: «Им кто-то заказал меня, чтобы получить мой особняк!» Через несколько секунд это шаткое, непонятно откуда взявшееся предположение превратилось в обреченную уверенность.

Огромный, старинный особняк в самом центре города, с отличной парковкой и тенистым двориком – был самым удачным капиталовложением Короба. Не прошло еще и полгода, как закончился его ремонт по высшим европейским стандартам. В особняке был и принадлежащий Александру Ивановичу ресторан с изысканной французской кухней, и популярнейший в городе бутик модной женской одежды, и большой ювелирный магазин. Верхние этажи здания занимали комфортабельные офисы, сдача в аренду которых также приносила Коробу немалый доход.

Как только был закончен капитальный ремонт, к Александру Ивановичу посыпались предложения продать здание. При этом назывались очень серьезные суммы. Но все предложения были им откинуты, так как, кроме стабильного получения колоссальных доходов, Александр Иванович просто полюбил этот оживший и совершенно по-новому заигравший после реконструкции дом.

«Только не особняк, только не особняк», – взмолился про себя Короб.

Майор не спешил выкладывать свои требования, неторопливо закусывая выпитую водку бутербродом из печенья и колбасы. Прожевав нехитрую закуску, Пал Палыч наклонился к лицу своей жертвы и, буравя Короба колючими глазками, вкрадчиво, даже как-то неестественно мягко начал:

– Ты, Санек, парень умный, соображаешь быстро. Уверен, что на свою жопу ни приключений, ни страданий не хочешь. Поэтому мы можем разойтись по-мирному.

Александр Иванович затаил дыхание, не отводя своих глаз от лица следователя. Выдержав небольшую паузу, майор продолжил:

– Ты запишешь на одних хороших людей свой домик, а мы тебя ни в покойники, ни в инвалиды, ни в камерные петухи записывать не будем. Как видишь, целых три наших услуги против всего одной твоей. Согласись, – майор натянуто улыбнулся, – отличное предложение.

Из груди Александра Ивановича вырвался громкий, протяжный стон, как будто его резко насадили на кол.

От неожиданности охмелевший майор резко отшатнулся.

– Ты что, чокнулся, Санек? Воешь, вроде я тебе яйца дверью прищемил. Ты мне зенки не таращ и руки не заламывай. Ну?!

– Нет! – простонал Короб.

– Не понял?! Я тебя, мать твою, педрило долбанный, не понял! – завизжал коротышка, брызгая в лицо Александра Ивановича слюной.

– Нет, – обреченно повторил Александр Иванович.

– Ты, сука, буквы перепутал, ты, тварь, кому хамить решил?! – напомнил о своем присутствии капитан Серега, угрожающе приближаясь к своей жертве.

Александр Иванович инстинктивно закрыл голову руками, но это не помогло. Огромный, грязный ботинок капитана врезался Коробу в пах и медленно начал вдавливать детородный орган несчастного в деревянную твердь стула.

Сильные руки палача, как стальные обручи, сжали Короба за плечи и потянули на себя.

Такой боли Александр Иванович никогда еще не испытывал. Стало темно в глазах, в надувшихся височных венах как барабан застучал кровяной пульс. Он хотел закричать: «Хватит! Я на все согласен!», но не мог вымолвить ни слова. Лишь застрявшая в горле буква «ы» смогла вырваться наружу.

– Как тебе наши аргументы, Санек? Может, они тебя не убеждают, так у нас есть доводы и посерьезней.

– Ы…! Ы…! Ы…! – не переставая завывал истязаемый.

Довольный выражением вспотевшего лица Короба, майор наклонился к его уху и почти шепотом продолжил:

– Если не хочешь оставшуюся часть жизни кровью ссать – покачай своей пустой башкой.

Короб судорожно закивал.

– Знал, что ты не дурак, Санек, хотя и медленно соображаешь. Притормози мастурбацию, капитан.

Верзила опустил плечи Короба, перестал вдавливать живую плоть в жесткое сидение стула, но ногу с паха не убрал.

– Я все сделаю, только отпустите, – простонал Александр Иванович, не отрывая взгляда от ботинка капитана. Из его глаз бесконтрольно лились слезы.

– А делать, Санек, ничего-то и не надо. Вот только протоколы подпиши и ползи отдыхать в тихую камеру.

Майор достал из ящика стола четыре чистых листа бумаги и положил их вместе с шариковой ручкой возле задержанного.

– Там же ничего не написано? – попробовал неуверенно заикнуться Короб.

– А ты не волнуйся, Санек, – скривил лицо в своей неприятной улыбке майор, – мы сами все правильно напишем. – Правда, Серега?

Вместо ответа Серега, дебильно улыбаясь раскрытым ртом, начал вновь медленно давить ботинком. Эта процедура ему явно доставляла удовольствие. Александр Иванович поспешно схватил ручку. Ботинок капитана перестал вдавливаться в пах. Короб быстро поставил подписи в тех местах, где майор указывал пальцем.

С явным сожалением капитан убрал ногу со стула.

– Ну вот и всех делов-то, а ты, Санек, так разволновался, – низкорослый палач довольно рассматривал подписи. – Вот здесь, на последнем листе напиши «с моих слов записано верно», дату не ставь. Все, молодец. Теперь утри свои сопли и слушай внимательно. Если и дальше будешь молодцом, то только денек в камере покантуешься. Завтра подпишешь, что надо, в присутствии нотариуса и езжай в свой Париж. А твое чистосердечное признание будет лежать у нас, чтобы тебе всякая дурь в голову не лезла. Да и такой крутой паренек, как ты, нам еще может пригодиться.

Притчи

«Наказания Господня, сын мой, не отвергай, и не тяготись обличением Его; ибо, кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему.

Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум! –

Потому что приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота.

Она дороже драгоценных камней;

........................

и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею.

Долгоденствие в правой руке ее, а в левой у нее богатство и слава; пути ее – пути приятные, и все стези ее – мирные.

Она – древо жизни для тех, которые приобретают ее, – и блаженны, которые сохраняют ее! Господь премудростью основал землю, небеса утвердил разумом;

Его премудростью разверзлись бездны, и облака кропят росою.

Сын мой! не упускай их из глаз твоих; храни здравомыслие и рассудительность, и они будут жизнью для души твоей и украшением для шеи твоей.

Тогда безопасно пойдешь по пути твоему, и нога твоя не споткнется.

Когда ляжешь спать, не будешь бояться; и когда уснешь, сон твой приятен будет».

Книга Притчей Соломоновых 3:11–24

Доктор Петровский

После унизительной процедуры личного досмотра, без пояса, галстука и шнурков, Александр Иванович переступил порог камеры. Когда за спиной лязгнул замок, Короб прижался к железной двери и огляделся.

Он стоял в темном, душном, сыром и очень грязном помещении. Первое, что его сразу поразило, – невыносимая удушающая вонь. Это был густой «парфюмерный» коктейль из человеческих испражнений и затхлого запаха пота. Первая составляющая этой капельно-воздушной смеси благоухала от возвышающегося в углу за небольшой перегородкой загаженного нужника. Рядом с ним находился не менее грязный рукомойник. Источником второй составляющей были немытые человеческие тела, лежавшие и сидевшие вперемешку на грубо сбитых досках, застилавших большую часть бетонного камерного пола.

Люди, копошившиеся на нарах, как черви, больше походили на самых обычных бомжей, нежели на жестоких, татуированных уголовников, которых Александр Иванович под впечатлением отечественных кинофильмов ожидал встретить в камере.

На шести квадратных метрах деревянного настила размещалось семь заключенных. Лишь один из них обратил внимание на новенького.

Это был круглолицый, невысокого роста, пожилой мужчина со слипшимися и потемневшими от грязи седыми волосами. Надетый на него мятый, без единой пуговицы балахон с надорванным у плеча рукавом когда-то был пиджаком двубортного костюма. Он дружелюбно улыбнулся Александру Ивановичу беззубым ртом и, подойдя, представился:

– Доктор Петровский Виктор Аполлинарьевич. Приятно в здешних местах встретить интеллигентного человека. Да вы, батенька, расслабьтесь, здесь у нас публика безобидная. В основном бомжи да наркоманы, на которых милиция раскрываемость липовую поднимает, да еще один сельский революционер – за правдой по своей наивности приехавший, районное начальство разоблачать. Вы проходите, устраивайтесь здесь под стеночкой возле меня.

Он взял Александра Ивановича за руку, и, как ребенка, заботливо посадил на струганные доски.

– Я смотрю, батенька, – продолжил новый знакомый, – у вас шок еще не прошел. Вы глубоко несколько раз вдохните, затем начните говорить, и вам сразу станет легче. Как вас изволите величать?

– Короб Александр Иванович, 45 лет, женат, беспартийный, работаю директором предприятия, – как на приеме у врача или в отделе кадров пробубнил Короб и первый раз за весь день облегченно вздохнул.

– Вот и познакомились, вот и славненько, – искренне порадовался за собеседника заключенный доктор.

В истории, рассказанной доктором Петровским, не было ничего необычного. Он долгое время работал заведующим отделением областной психиатрической больницы, всеми уважаемый и достаточно известный в своей области специалист. Но с приходом нового главврача его жизнь резко изменилась.

Молодой главврач, получивший место благодаря протекции своего высокопоставленного родственника из министерства, был не только бездарен как психиатр и администратор, но при этом еще оказался подлым, злопамятным хамом и вором. Известная на всю страну больница начала трещать по швам. При и без того скуднейшем бюджетном финансировании, новый главврач умудрился в кратчайшие сроки за счет больницы построить себе новую дачу, купить новенькую импортную машину и разогнать лучших врачей-специалистов, заменив их на таких же бездарных, как и он, «блатников» и подхалимов. Разворовывались не только средства, выделяемые больнице на ремонт, капстроительство и коммунальные потребности. Ворюга в белом халате не брезговал даже копейками, выделяемыми на питание несчастных больных, обрекая последних на хроническое недоедание и дистрофию. Но основной теневой доход он стал получать от поставленной на широкую ногу перепродаже дорогостоящих медицинских препаратов, получаемых больницей для лечения своих пациентов.

Виктору Аполлинарьевичу оставалось полгода до пенсии, но он не мог созерцать, как на его глазах разваливается больница, превращаясь в какой-то жалкий придаток доморощенной наркомафии, как местными уголовниками бесцеремонно покупаются справки и врачебные заключения, позволяющие избежать судебных приговоров, а беспомощные больные периодически падают в коридорах от голодных обмороков.

Об этих преступлениях Петровский написал в Минздрав и в городскую прокуратуру. Ждать результата пришлось не долго. Работники Управления по борьбе с организованной преступностью, проведя обыск в кабинете Виктора Аполлинарьевича, нашли четыре ампулы промедола, украденные с больничного склада. Доктора арестовали, обвинив в воровстве, служебном подлоге и в торговле наркосодержащими препаратами.

И вот Виктор Аполлинарьевич сидит около года в камере с выбитыми передними зубами, дожидаясь суда, который, учитывая неопровержимость улик и показания коллег, должен ему впаять семь-десять лет лишения свободы.

Несмотря на такой неожиданный поворот своей судьбы и довольно мрачную перспективу, доктор не терял присутствия духа, был общительным, доброжелательным и, как показалось Коробу, даже веселым. Хотя последнее было явно напускным и для окружающих их условий – весьма неестественным.

– Вы правильно сделали, что подписали бумаги, – сказал доктор, выслушав рассказ Короба о его злоключениях. – Эти могут и убить. Поверьте мне, старику, человеческая жизнь гораздо ценнее, чем этот ваш особняк и все ваши капиталы. У вас все еще впереди, заработаете, если здоровье позволит, на новый дом. Хотя, знаете, не это в жизни главное.

В камере круглосуточно горела тусклая лампочка. Через зарешеченное крошечное окошечко немытое, возможно с самого момента постройки, свет даже в ясный день практически сюда не попадал. Поэтому ориентироваться во времени было достаточно сложно. Но по тому, как один за другим сокамерники, устроившись поудобнее на нарах, отходили ко сну, можно было предположить, что время позднее.

Разговор с доктором затянулся. Заключенные уже давно спали, и, чтобы их не беспокоить, говорить приходилось шепотом. Лишь один бомж, закутавшись в изодранное в клочья неопределенного от грязи цвета пальто, нервно метался между нарами и железной дверью. Но на него никто не обращал никакого внимания.

– Ну и что, по-вашему, главное в жизни? – спросил у Петровского Александр Иванович, с некоторым опасением озираясь на метавшегося в метре от них бомжа. Спать Коробу совершенно не хотелось, а размеренная речь доктора, сопровождаемая потешным посвистыванием из-за выбитых зубов, его явно успокаивала.

Нагорная проповедь

«Увидев народ, Он взошел на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его.

И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.

Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

Вы соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?

Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям.

Вы свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.

Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».

Евангелие от Матфея 5:1–16

Свобода

– В жизни главное, батенька, – доктор Петровский задумался лишь на несколько секунд, – в жизни главное – понять для чего живешь, а поняв – жить в полном согласии с самим собой и ощущать себя свободным.

– Ну, с последним у нас с вами – явные проблемы, – Александр Иванович поудобнее устроился на нарах и вновь покосился на бомжа, метавшегося по камере.

– Вы напрасно, голубчик, так думаете. Я, например, только здесь по-настоящему ощутил, что такое свобода.

– Это шутка?

– Отнюдь. По-настоящему начинаешь ценить то, что безвозвратно теряешь. И именно здесь эта потеря, как нигде, заметна, особенно первые дни. Ну, а когда свыкаешься со своим новым положением, успокаиваешься и начинаешь думать, то понимаешь, что потерял лишь иллюзию свободы, а самой свободы у тебя никогда и не было. Суетные заботы, изнуряющая своими серыми буднями работа, постоянная нехватка денег, семейные проблемы, коммунальные неудобства, наглые соседи, трусливые коллеги, бездарные и жадные руководители, раздражающие своей злобой и тупостью правители, скучные газеты, нудные и пошлые телепередачи, отвратительная погода во время от-

пуска, хронический бронхит с астматическими компонентами и не поддающийся лечению геморрой в придачу! Весь этот протухший винегрет и составлял раньше для меня понятие «свобода». А свобода, батенька, – нечто иное. Свобода – это способность не зависеть от обстоятельств. Это возможность мыслить. Это победа над своими страхами и пороками, победа над своим гнилым нутром, победа духа над телом. Это счастье, которое всегда с вами. Так что, дорогой мой собеседник, свобода к решеткам и замкам никакого отношения не имеет. Она может быть только внутри вас, а узник вы или президент – не имеет абсолютно никакого значения.

Там, за этими стенами и решетками, я был заложником обстоятельств, рабом своих бесконечных проблем, узником начальников и подчиненных, невольником врагов и друзей. Непрерывная суета пожирает мысли, парализует способности думать, рассуждать. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз за этими стенами предавался созерцанию окружающего мира. Когда мог себе позволить, как здесь, наслаждаться уникальной способностью, дарованной нам Свыше, думать, анализировать, мечтать. При этом, заметьте, не поглядывая на часы из-за их отсутствия, и защищенный от внешних раздражителей высоченными заборами и толстенными решетками.

Представьте себе, только здесь я впервые, к своему стыду шестидесятилетнего безумца, прочитал Библию. Видите ли, за шестьдесят лет своего бесцельного существования мне не хватало для этого времени! Так что, многоуважаемый Александр Иванович, именно здесь я познал и ощутил настоящую свободу. И поверьте, за это я признателен тем, кто меня сюда упрятал.

Александр Иванович помассировал нывшее горло, на котором огромным синяком отпечаталась пятерня капитана Сереги. Слова доктора покоробили его. Они были похожи на бред безумного человека. Кроме этого, нарастающее раздражение резко усиливал мечущийся по камере бомж, который как-то не по-доброму начал поглядывать на Короба.

– А надзиратели вас, Виктор Аполлинарьевич, не смущают, а садисты на допросах вашу свободу не ограничивают, а эти нечеловеческие условия, а эти вонючие сокамерники…– комок подступил к горлу Короба, его голос задрожал, и он уже был готов сорваться на рыдания.

– Ну что вы, батенька, так разволновались, – стал успокаивать собеседника Петровский. – Перечисленные вами ограничения касаются исключительно нашей бренной телесной оболочки. Голод, холод, грязь, издевательства – вещи весьма относительные и условные. После недели карцера температурный режим камеры вам покажется просто тропическим.

Для некоторых наших сокамерников, живущих в свободное от отсидки время на помойках, тюремное помещение просто шокирует чистотой, а тюремный рацион – сравним с ресторанным. Ну, а наши с вами палачи, как бы не старались, не могут запретить нам думать или повлиять на ход наших мыслей. Это никому не под силу. Что касается пыток и издевательств, то могу вас заверить как врач: у человека довольно невысокий болевой порог, за которым его сознание и болеощущение просто отключается. Болевой шок – и вы в нирване. Да и сама боль в большинстве случаев у людей не просто физиологический сигнал о проблемах в организме, а проекция испуганного сознания, ощущение материализованного страха. Чем трусливей человек, чем безудержнее его страх, – тем сильнее его боль, тем больше его страдания. Но эта боль к защитным функциям организма уже отношения не имеет. Те, кто профессионально занимается пытками и истязанием людей, – знают это. Поэтому для них главное запугать, психологически сломить человека. Усилить его страх, а значит и страдания от виртуальной боли. Если психика человека, благодаря силе его духа, устойчива к подобным перегрузкам, в ход идут угрозы либо реальные издевательства над его родными и близкими. Для палачей главное заставить страдать сознание, мучить душу, чтобы поднять болевой порог, сделать боль невыносимой.

Коробу стало как-то не по себе от этих пространных объяснений, но перебить собеседника он не решился.

– Вспомним хотя бы средневековую инквизицию, – увлеченно продолжал доктор. – Мрачные подземелья, ужасающие своими формами орудия пыток, цепи, факела, лужи крови, стоны, палачи в страшных масках – в общем, кровь стынет в жилах. Все это должно было надломить жертву еще до начала допроса. Заставить ужаснуться, вызвать дикий страх, а значит и невыносимые страдания. Кстати, заплечных дел мастерам всегда было сложно работать с людьми слепыми от рождения. Они не могли воспринять весь этот ужастик, и поэтому обычно их боль не выходила за рамки физиологии, следовательно достичь цели было практически невозможно.

Доктор на несколько секунд приумолк и профессионально-оценивающе посмотрел на своего нового сокамерника:

– Вот у вас, батенька, такой вид, будто бы вы были заживо разрублены на мелкие части, а потом на скорую руку сшиты начинающим хирургом. Хотя, по внешним признакам, я могу предположить, что вас потрепали не так уж и сильно. Нет ни переломов, ни внешних, ни внутренних кровотечений, дышите ровно, безболезненно, сукровицу не сплевываете. Мочиться, кстати, не пробовали? Крови и резей при мочеиспускании нет?

– Да, вроде, нет.

– Вот видите – почки тоже целы.

– Я не знаю, что у меня цело, а что нет, – в голосе Короба звучала явная обида, – но такой жуткой боли, как на допросе у этих подонков, я никогда не испытывал!

– Простите, батенька, но вы просто страха такого никогда не испытывали. Вот и настрадались, вот и намучились. К слову сказать, при желании любой человек может управлять и физиологической болью. Ведь у нас болит не рука или нога. Нервная система подает сигнал в мозг о проблеме или опасности, угрожающей тому или иному участку организма. Но болит, опять таки, не мозг. Боль плоти – это дискомфорт сознания, доставляемый ему легко уязвимой телесной оболочкой. Как видите – плотская боль, являясь лишь отражением в сознании физиологических проблем, также, в достаточной степени, виртуальна. Так что всякая боль – это прежде всего боль душевная, боль души.

Наши души страдают в наших медленно разлагающихся телах. Наши души страдают в нашем несовершенном, жестоком, развращенном мире. Нашим душам страшно и больно. Они хотят добра и света. А мы, напичкав наше сознание наукообразным бредом, создающим временный да еще к тому же достаточно сомнительный комфорт нашей разваливающейся плоти, обрекаем их на мрак и погибель.– Вас, доктор, наверное, тоже сильно били? – Александр Иванович, напрочь переставший понимать собеседника, попытался вернуть разговор в практическую плоскость.

Храм Божий

«Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?

Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот [храм] – вы.

Никто не обольщай самого себя.

Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым.

Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: «уловляет мудрых в лукавстве их».

И еще: «Господь знает умствования мудрецов, что они суетны».

Первое послание к Коринфянам Святого Апостола Павла 3:16–20

Анекдот

Доктор посмотрел на Короба, как смотрит строгий учитель на безнадежного второгодника. Александр Иванович даже пожалел, что прервал Петровского. Но Виктор Аполлинарьевич, выдержав небольшую воспитательную паузу, улыбнулся щербатым ртом и тихо продолжил:

– Уж простите меня, бессердечного старика, голубчик, что я не дал вам в себя прийти и сразу о высоких материях затараторил. Вы просто не можете вообразить, как я сильно истосковался по нормальному собеседнику. Эта местная публика только и знает, что о харчах, куреве и побоях перетирать. А для меня, знаете ли, отсутствие нормального общения – пострашнее издевательств на допросах...

Коробу стало стыдно, что своим вопросом он опустил себя до уровня прочих сокамерников.

– Возможно вас, Александр Иванович, интересует история о потере мной моих зубов. Так это недоразумение произошло на первом, так сказать, ознакомительном допросе, сразу после ареста.

Я так искренне возмущался предпринятой против меня провокацией, так горячился по поводу своей невиновности, так настойчиво требовал адвоката и вышестоящее начальство…Просто стыдно вспоминать, в самом деле, какое тут может быть начальство? Зачем, спрашивается? Смешно, право.

Уж так я сильно был возмущен произволом, что довел моего молодого, совсем еще зеленого следователя до белого каленья. Так он от негодования так осерчал, сердешный, что чернильницу мне в глотку попытался забить. Себя и меня с ног до головы чернилами перепачкал да вот передние зубы напрочь выбил.

Хорошо, что чернильница крепкая попалась, не разбилась. А то, попади осколки в горло, желторо-тик в погонах, не приведи Господи, грех на душу бы взял. Жаль мне его, еще и не пожил, а психика уже искалечена, нервишки никудышные – ярко выраженная неврастения, отягощенная, по-ви-димому, либо родовой травмой, либо тяжелой наследственностью. Злой, взъерошенный, постоянно несет от него водочным перегаром, сигарету за сигаретой курит, двух слов без матюка связать не может. Верите ли, пишет с жуткими грамматическими ошибками, о пунктуации я вообще молчу. Когда протокол первых допросов читал – с трудом смысл написанного улавливал. Начал ошибки исправлять, так мальчик вновь осерчал, на меня, старика, с кулаками полез.

Зато теперь, когда на допросах посторонних нет, я за моего лейтенантика сам протоколы веду, всякие там запросы и другие нужные бумаги на машинке ему печатаю.

Ошарашенный услышанным, Короб безмолвно уставился на, мягко говоря, странного заключенного. Но в облике несущего явную ахинею собеседника не было ничего от юродивого. Обычное интеллигентное лицо, живые умные глаза…

– Пытался его неврозами и закомплексованностью позаниматься, – Петровский, весь изогнувшись, потерся спиной о нары, – мальчик, как я и предполагал, из неблагополучной семьи, но это малоперспективное занятие. Все дело в том, что среда у него уж больно пагубная, коллектив, коллеги действуют разлагающе. Даже устойчивая, сформировавшаяся личность в таких условиях может достаточно быстро деградировать. Это как наркомана, прежде чем лечить, надо выдернуть из пагубной среды, изолировать от его «друзей». Иначе все лечение – пустая трата времени и сил. А тут непрерывные пьянки, культивирование насилия, деспотизм, аморальность, бескультурье.

Хотя их непрерывные запои или немотивированная жестокость – всего лишь проявление дикого страха, защитная реакция и бегство от осознания своего душевного уродства. Судьбы наших притеснителей воистину трагичны.

– И вы, доктор, всерьез жалеете всю эту мразь? – Александр Иванович просто не мог скрыть своего искреннего изумления.

– Ну, во-первых, батенька, я врач. И все они мои потенциальные пациенты, нуждающиеся в серьезной психиатрической помощи. А во-вторых, благодаря их произволу, благодаря этим палачам-аматорам, я, проживший никчемную жизнь самодовольный и пустой человек, вдруг задумался о ее смысле. И оказалось, что и в моем возрасте это сделать не поздно и, представьте себе, очень даже полезно.

Речь Петровского перешла на еле уловимый шёпот. Он старался так тихо выговаривать слова, чтобы его в камере мог слышать только Короб.

– Я отыскал в своем отжившем, болезненном теле чуть было не погибшую душу. Ожившая душа позволила мне оторваться от этой мерзкой суеты, понять и принять Бога. Поверьте мне, старику, – это великая радость, это ни с чем не сравнимое счастье.

Как только человек приходит к Нему, он сразу понимает, что прожил жизнь не зря, что успешно прошел все испытания и сдал на «отлично» свой главный экзамен, что теперь готов к чему-то большему, что победил страх, боль и смерть. Смерти и страха для вас просто больше не существует. Существует лишь путь к Нему, путь к ярчайшему Свету, бесконечный путь к безграничной Любви.

Старик прикрыл рукой глаза. Казалось, ему не важно было – слушают ли его, понимают ли, важно было – выговориться, излить нахлынувшие чувства.

– Как же мне, дорогой вы мой человек, не только не простить, но и не благодарить этих убогих, что содействовали моему спасению, моему прозрению? Самые близкие мне люди не сделали для меня так много, как они! Разве может получившая свободу бабочка обижаться на того, кто помог разорвать ее кокон, даже если он был побуждаем не самыми лучшими намерениями. Поверьте, голубчик, это глубоко несчастные, тяжело больные люди. Они, не познав истинного счастья при этой жизни, обрекают себя на разложение и смерть, на невероятные муки, мрак и небытие. Мне искренне их жаль.

– Вы уж извините, Виктор Аполлинарьевич, – Короб почесал укушенную какой-то мелкой гадостью спину и, демонстративно зевая, изрек, – но я не верю ни в жизнь после смерти, ни во всякие там потусторонние миры. Да и Бог для меня тема уж больно абстрактная. Жить надо в свое удовольствие здесь, на Земле, а не где-то там на иллюзорном «том» свете. И подонки эти должны по заслугам здесь получить, и как можно скорее.

– Простите, Александр Иванович, старика за навязчивость... Но если вы не верите в Бога, то во что вы верите?

– Ну, я не сказал, что вообще не верю в Бога. Я допускаю, что где-то там, – Короб показал указательным пальцем на грязный потолок, – во Вселенной, что-то такое сложное и непонятное возможно и есть. Но я убежден, что если Он даже и есть, то Ему на все наши проблемы глубоко наплевать. Как и мне наплевать на проблемы кусающих меня здесь за задницу насекомых. Вы уж извините, доктор, но кусают действительно больно.

Петровский с сочувствием посмотрел на Короба:

– Не считаю себя пророком, но пройдет совсем немного времени, и вы, Александр Иванович, поймете, что абстракция и условность – это ваши проблемы, это ваши друзья и ваши враги, и даже такая малоприятная, но весьма распространенная в этих местах вещь, как вши и клопы, – тоже условность, а единственная реальность в этом мире, как и во всех иных мирах, это подаривший нам наше сознание, нашу душу и наш дух – Бог! Великий Творец всего сущего.

– Да бросьте, доктор, – Короб махнул рукой, – и так тошно.

– Вы считаете себя разумным человеком, так почему же вы не хотите задуматься? Думайте, анализируйте. Не превращайтесь в заурядного нувориша, не конвертируйте свой интеллект в заурядные материальные блага. Ведь вы должны были хотя бы сегодня оценить реальную стоимость и долговечность вашего суетного богатства.

Вы, как и многие другие, даже не ощутили, как начали превращаться в раба своего капитала, своего бизнеса. Для вас какой-то особняк стал смыслом жизни. Вы так, по-видимому, над ним тряслись, так его обожали, что чуть не отдали за него свою жизнь. И сейчас, окажись на моем месте «лукавый», чтобы сохранить эту свою сомнительную драгоценность, думаю, без колебаний отдали бы ему то, что еще не научились ценить – свою душу.

Так что вы должны быть благодарны своим мучителям. Они ведь попытались освободить вас из вашего ярма, из вашего материального рабства. При этом взяли с вас не такую уж и большую плату.

Бредовая болтовня Петровского начала раздражать Александра Ивановича. Он лег на спину, но не смог расслабиться. То ли доски были не ровно подогнаны и с непривычки достаточно больно впивались в ребра. То ли мечущийся по камере и постоянно озирающийся на Короба бомж создавал какое-то гнетущее, нервозное напряжение. А может так жутко было от этого мутного и раздражительного электрического освещения. Но пролежав и поерзав буквально несколько секунд, Короб вновь сел на нары.

Доктор улыбнулся своим щербатым ртом и примирительно продолжил:

– Да вы, голубчик, не обижайтесь на мою бестактность. Просто мне хочется, чтобы у вас все в жизни было хорошо. Очень хочется, чтобы вы главное отличали от мелкого, второстепенного. Хочется невозможного – все вложить в один разговор, так как по вашей же информации – вы тут у нас долго не задержитесь. Давайте-ка я вам один анекдот расскажу, точно в тему. Мне его один пациент перед самым арестом поведал, – доктор улыбнулся своей беззубой улыбкой и дружески подмигнул Коробу. – В общем, как-то раз один уважаемый бизнесмен встретил дьявола. Дьявол ему и говорит: «Давай выполню любое твое желание, а ты мне отдашь свою душу».

Бизнесмен подумал: вроде бы все есть и желать-то нечего. Но с другой стороны, предложение интересное, нестандартное. День был летний, жаркий. Он и говорит: «Давай-ка сюда баночку самого лучшего пива, и по рукам».

Не успел бизнесмен и глазом моргнуть, как ящик пива стоит перед ним, и дьявол ему договор подсовывает об отказе в пользу рогатого от души. Подписал не колеблясь он договор, устроился поудобнее и баночку откупорил. Дьявол не обманул, пивко действительно было отменное да еще и приятно охлажденное. Удивленный, что его не надули, бизнесмен спрашивает: «Слышь, рогатый, а фишка то в чем? В чем смысл твоего дармового пива? А?»

Не обращая внимания на кислую физиономию Короба, доктор сам беззаботно рассмеялся.

– Кончай базар, спать мешаешь, – недовольно прорычал худой наркоман, лежавший справа от Петровского, и достаточно сильно пнул локтем доктора в спину.

– Извини, родной, увлеклись, – доктор приложил указательный палец к своим губам и прошептал еле слышно Коробу: – Давайте, голубчик, может и правда на боковою. У вас был тяжелый день, вам надо хорошенько отдохнуть.

Богатство

«Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство.

Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас? При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения.

И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: «что мне делать? некуда мне собрать плодов моих».

И сказал: «вот что сделаю: сломаю житницы мои, и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое, и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись».

Но Бог сказал ему: «безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» Так [бывает с тем], кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет».

Евангелие от Луки 12:13–21

Началось

– Странные люди, – так же, как и доктор, шепотом сказал Короб, – наш тихий разговор им мешает, а то, что этот бомжеватый мужик по камере как ненормальный скачет, – их убаюкивает?

– Извините, батенька, не понял, что вы имеете в виду? – Виктор Аполлинарьевич пытался поудобнее примоститься на нарах.

– Как что? – Александр Иванович чуть повысил голос. – Этот странный грязный мужик уже второй час по камере бегает, но все делают вид, что их это совершенно не трогает, никому это спать не мешает.

В этот момент метавшийся между дверью и нужником бомж остановился. Видно, последнюю фразу Короб произнес излишне громко. Бомж резко развернулся и, злобно глядя на Александра Ивановича, стал медленно и достаточно враждебно к нему приближаться.

Короб только сейчас разглядел его лицо. Оно почти до глаз было покрыто рыжей щетиной, правый глаз полностью застилало бельмо, широкий нос разделил на две части большой гнойный фурункул. Через полуоткрытый рот были отчетливо видны редкие, черные от гнили зубы. Бомж был худой, но достаточно высокого роста, и его грязные, покрытые какими-то багровыми язвами руки были сжаты в убедительного размера кулаки.

Виктор Аполлинарьевич перестал моститься и с нескрываемой тревогой в голосе задал вопрос, полностью выведший Короба из равновесия:

– О ком это вы, голубчик, говорите, кто бегает?

– Этот человек! – сорвался на крик Короб.

На нарах недовольно зашевелились сразу несколько заключенных, а тощий наркоман угрожающе приподнялся на локтях. При этом Александр Иванович, понимая, что либо с ним что-то не то происходит, либо он что-то не то делает, указал пальцем на стоящего уже возле него бомжа.

– Спокойно, голубчик, спокойно, – уверенно произнес Петровский, не обращая никакого внимания на мат и угрозы разбуженных сокамерников. Он осторожно взял Александра Ивановича за плечо, развернул его лицом к себе и очень внимательно посмотрел ему в глаза.

От этого профессионального взгляда у Короба вспотела спина. Перед ним был уже не благодушно болтающий дедушка, а опытный врач-психиатр, безапелляционно рассматривающий своего пациента.

– Вы, голубчик, расслабьтесь, не напрягайтесь, сядьте поудобнее и спокойно расскажите мне – кто тут у нас по камере бегает.

При этом доктор продолжал внимательно следить за зрачками окаменевшего от страха Короба.

– Я слушаю вас, голубчик, – тихо, но достаточно властно повторил Петровский.

– Так ведь вот, вот он стоит этот че-че-человек, – заикаясь, как бы чужим языком выдавил из себя Александр Иванович.

Короб не знал, что и подумать, мысли одна страшнее другой путались в начавшей кружиться голове. Сильная тошнота подступила к горлу. Он не знал на кого ему смотреть: на приблизившееся лицо доктора с очень серьезными широко посаженными глазами или на проклятого бомжа, нависшего над ним так, что уже ощущалось его зловонное дыхание.

– Вы видите четко этого человека? – не успокаивался доктор.

– Так же, как и вас. А что, доктор, вы разве его не видите?

Петровский, не обращая внимания на заданный вопрос, взял за запястье своего собеседника, чтобы оценить частоту его пульса. Затем потрогал лоб и оттянул по очереди правое и левое веко.

– Покажите, голубчик, свой язычок. Вот так, хорошо. А теперь закройте глаза и попробуйте указательным пальцем сначала правой, а затем левой руки коснуться кончика собственного носа.

Пальцы Короба дрожали, но он справился с задачей, поставленной врачом.

– Скажите, Александр Иванович, – не унимался Петровский, – а вы могли бы дотронуться до этого человека? Где он, кстати, сейчас находиться?

– Он стоит прямо возле нас и вызывающе злобно на меня смотрит, – прошептал Александр Иванович, напрочь переставая понимать происходящее.

– Попробуйте до него дотронуться и ощутить, насколько он реален.

– Я боюсь, доктор.

– А вы, батенька, не бойтесь. Дотрагивайтесь.

Короб послушно протянул руку. Он уже был готов к тому, что рука пройдет сквозь мнимого человека, который сразу же растворится. Но этого не произошло. Растопыренные и от напряжения дрожащие пальцы уперлись в грязную одежду бомжа. Александр Иванович резко отдернул руку и жалобно простонал.

– Он здесь, он настоящий, он живой!

– Плохо дело, батенька. Видно стресс для вас оказался слишком сильным. Кстати, раньше ничего подобного с вами не происходило? У родителей по моему профилю проблем не было? – Виктор Аполлинарьевич не мог скрыть своего расстройства и беспокойства за судьбу нового знакомого.

– Нет, нет! Ни я, ни мои родители, ни известные мне мои родственники ничем подобным не страдали. Доктор, но я вас уверяю, он настоящий, он живой!

– Да, да, настоящий, – понимающе согласился Петровский, о чем-то задумавшись. – Вы,

Александр Иванович, ложитесь, и я настоятельно рекомендую вам поспать. А утром мы с вами побеседуем. Глядишь, ваш мозг отдохнет и, с Божьей помощью, все вернется на круги своя, и ваше видение исчезнет, как и весь этот кошмар. Вот так, устраивайтесь поудобнее, – доктор заботливо уложил Короба, – расслабьтесь, закройте глаза. Вы устали. Вы очень устали. Вам надо поспать. Спите. Спите. Все будет хо-ро-шо…

Александр Иванович лежал на спине с закрытыми глазами. Ему не хотелось спать, но он боялся открыть глаза, чтобы не увидеть перед собой ненавистного грязного урода. Он продолжал ощущать его вонючее дыхание. Ему казалось, что еще секунда-другая и бомж бросится на него и начнет душить. Время шло, но никто не бросался на Короба. Александру Ивановичу вдруг жутко захотелось приоткрыть хоть один глаз и посмотреть: может, бомж растворился, исчез? Но страх пересиливал это желание. Он знал, он ощущал всем своим телом, всем своим нутром – урод стоит и смотрит на него.

– Неужели я схожу с ума? – это была последняя мысль, сверлившая как бормашина его сознание до забытья, похожего на сон.

Апостол Павел (Савл)

«Савл же, еще дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришел к первосвященнику и выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдет последующих сему учению, и мужчин и женщин, связав, приводить в Иерусалим.

Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба.

Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи?

Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.

Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь [сказал] ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя.

Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руку, и привели в Дамаск.

И три дня он не видел, и не ел, и не пил.

В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи.

Господь же [сказал] ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла; он теперь молится, и видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел.

Анания отвечал:

Господи! я слышал от многих о сем человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме; и здесь имеет от первосвященников власть вязать всех, призывающих имя Твое.

Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми.

И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое. Анания пошел и вошел в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святаго Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился…»

Деяния Святых Апостолов 9:1–18

Утро

Как только Александр Иванович открыл глаза, он сразу встретился с добрым, заботливым взглядом доктора Петровского. Доктор стоял перед Коробом на том самом месте, где еще совсем недавно над ним нависал грязный бомж.

Не отрывая взгляда от своего соседа, Виктор Аполлинарьевич проделывал руками и ногами незамысловатые движения.

– Доброе утро, голубчик. Присоединяйтесь. Зарядка в нашем положении – первое дело. Она напоминает телу, что оно еще живо, и разуму, что он по-прежнему свободен. Не спрашиваю, как спалось. Вы ночью так стонали, вскрикивали, что ослепли, что хотите прозреть, и рыдали, как на допросе.

Александр Иванович не нашелся, что ответить, и просто пожал плечами.

– Рекомендую вам, голубчик, оправиться, пока дючка свободна, – Петровский кивнул в сторону не занятого нужника, не переставая делать свою гимнастику.

– Почему дючка? – удивился Короб. – Я слышал, что «это» на здешнем жаргоне называется «параша».

– Нет, батенька, «параша» – это нечто похожее на обычное ведро. Она используется для испражнений в бараках на зонах или в камерах, не имеющих канализации. А это на местном фольклоре называется «дючка» или «дюкан». К слову сказать, достаточно сложное гидротехническое сооружение. Обычные сантехнические изделия в этих местах не используются. Бывалые заключенные даже в этих дючках, имеющих внутренние решетки и ловушки, умудряются перекрывать воду и устраивать межкамерные переговорные пункты. Поэтому вертухаи, сиречь охранники, негласно не поддерживают у местного люда стремление к содержанию отхожих мест в чистоте. Так что, как видите, грязь и зловоние состоят на службе у нашего государства.

Поднявшись с нар и разминая отекшее тело, Короб стал пробираться к загаженному нужнику. Обходя пробудившихся сокамерников, Александр Иванович исподлобья, так, чтобы это не бросалось в глаза, рассматривал обитателей камеры. Не найдя взглядом злосчастного бомжа, Короб облегченно вздохнул и с удовольствием стал опорожнять переполненный мочевой пузырь. Как вдруг кто-то достаточно сильно хлопнул его по плечу, и гнусавый голос прокричал прямо в ухо:

– Давай, ссы быстрее, не один в хате!

Александру Ивановичу можно было не оборачиваться, он и так знал, кто это сказал, хотя раньше никогда не слышал этот голос. Стоящий за спиной продолжил:

– Отойди от дючки, а то обоссу.

Оправившись, Короб резко повернулся. Интуиция его не обманула, перед ним стоял тот самый грязный уродливый бомж и криво усмехался. Проснувшиеся сокамерники были заняты своими делами, никто не обращал внимания на Александра Ивановича, который как вкопанный стоял лицом к лицу с бомжем и не знал, что ему делать.

Видя, что Короб не в состоянии отойти в сторону, бомж бесцеремонно взял его, совершенно обмякшего и не сопротивляющегося, за шиворот и с силой оттолкнул. А сам, спустив штаны, залез на дючку, разминая в своих изуродованных язвами руках клочок старой газеты.

Короб в раскорячку пропрыгал в свой угол камеры, но удержался на ногах, упершись руками в липкую от сырости стену.

– Что вы, голубчик, по камере, как пьяный кенгуру, скачете? Вам нехорошо? – внимательные и добрые глаза Петровского вновь приобрели характерный для его профессии прищур.

Александр Иванович сел на грубые доски и обхватил руками голову:

– Он снова здесь. Это он толкнул меня.

– Где здесь? – поинтересовался доктор.

– Сейчас сидит на толчке.

Виктор Аполлинарьевич посмотрел в сторону камерной уборной, но никого не увидел и тотчас подсел к Александру Ивановичу. Взяв его руку за запястье и глядя в его затуманенные ужасом глаза, очень спокойно, без всякого пафоса и профессиональной строгости в голосе произнес:

– Это паранойя, голубчик. Не хочу расстраивать, но у вас все симптомы шизофрении.

– Что делать, доктор? Как же мне дальше жить? – застонал Короб, как попавший в капкан зверь.

– Ну, во-первых, не голосить на всю камеру. Вы привлекаете к себе ненужное внимание наших товарищей по несчастью. Во-вторых, не паниковать и не усугублять свое положение потерей контроля над своей психикой. Ведь вы умный, сильный человек. Не надо делать из себя ненормального. В данный момент, кроме параноидальных явлений, других отклонений нет. Мыслите вполне адекватно. Говорю вам как специалист – вы полностью вменяемый. Поэтому, прежде всего, успокойтесь, неврозы и неврастении не придадут вам ни физиологического, ни, тем более, психического здоровья.

Кроме того, вы просто счастливчик. Это же надо, – улыбнулся доктор, подбадривая Короба, – заболеть прямо на руках у врача нужного профиля!

– Это лечится, доктор?

– Хотите откровенно? Если органических изменений в коре головного мозга не произошло – это может так же внезапно пройти, как и началось. Это, безусловно, можно лечить, но это очень сложно вылечить.

– Меня могут поместить в дурдом? – шепотом и озираясь по сторонам спросил Короб.

– Да нет, в психоневралогический диспансер, если конечно обратитесь, вас на учет поставят, но госпитализировать необходимости пока нет. Когда выйдете на свободу, я не рекомендую вам начинать традиционное лечение. Современные методики предполагают нашпиговать вас разными нейролептиками, всякой там психотропной гадостью. У любого, даже вполне нормального человека, начинается такой стопор, что не только галлюцинации, света белого видеть не захотите. Сохранить при этом нормальную трудоспособность и жизненный тонус – практически невозможно. Почки, печень посадите, а если к тому же вы человек мнительный, впечатлительный, то эти препараты усилят ваши комплексы, сделают слабохарактерным и безвольным. В общем, свихнуться можете по-настоящему.

– Так что же мне все-таки делать, Виктор Аполлинарьевич? Как лечиться, как со всем этим жить? Как же жена, работа? Как же все это?..

– Дорогой мой, у вас ведь не СПИД и не импотенция. При чем же тут жена? Если за ней, для разрядки, с топором гоняться не будете, то она и не заметит в вас никаких перемен. Что касается работы, то ваши следователи и их хозяева или заказчики являются гораздо большей проблемой для вашего бизнеса, нежели галлюцинации.

Александр Иванович вздрогнул.

– Да и вообще, голубчик, исходя из моего многолетнего опыта, могу вас заверить – в мире с психическими отклонениями гораздо больше людей, чем без них. Вы даже не можете себе представить, сколько людей страдают различными формами хотя бы той же самой шизофрении. Многие просто не подозревают, что больны. Они общаются с виртуальными существами, их окружают бредовые образы, их переполняют идеи фикс, но они об этом даже не догадываются, считая себя совершенно здоровыми, нормальными людьми.

– Нормальными людьми? – пролепетал Короб.

– Представьте себе. Вот вы, например, могли выйти из камеры, даже не догадываясь, что тут вместе с вами – семь, а не восемь заключенных. Так вот, для вас главное ни в коем случае не паниковать и не сдаваться. Не биться головой об стену и не впадать в глубокую депрессию. Для начала вам надо просто научиться отличать реальные образы от иллюзорных, жизнь от бреда, реально существующее от галлюцинаций. Как только научитесь это делать – вы в безопасности. Вам просто не надо обращать внимание на иллюзорные персонажи и события. Тем более, не дай вам Бог идти у них на поводу. Даже вступать с ними в контакт, объясняться, спорить бессмысленно и не безопасно. Просто игнорируйте их. Ведь их нет, их не существует.

– Их нет, их не существует, – кивая головой, повторил Александр Иванович.

– Жизненно важно для вас постараться сохранить адекватность восприятия действительности. Поверьте мне, врачу-профессионалу, сумасшествие начинается там, где вымысел, бред, галлюцинация начинают довлеть, доминировать, а потом и подавлять их источник. Сознание, полностью зависящее от им же созданного бреда, – это и есть безумие.

Пока вы можете обуздать свое сознание, а значит, способны контролировать самого себя – вы нормальный, вменяемый человек, и вы можете обходиться без посторонней, тем более медицинской помощи. Но если параноидальные видения возьмут верх над вами – вы становитесь неадекватным, ненормальным и бесперспективным душевнобольным. Никакое лечение в этом случае вам уже не поможет.

– Но сами эти пароноидальные явления, сама эта паранойя или шизофрения все-таки хоть как-то лечится?

– Все лечится, голубчик, буквально все. Но ваше лечение заключается не в инъекциях и таблетках, а в вас самом, в нормализации работы и в вос-cтановлении контроля сознания над самим собой. Наиболее действенные и эффективные для вас

лекарства – это покой, отсутствие стрессов, наплевательское отношение ко всем проблемам и раздражителям. Щадящий режим, здоровый образ жизни, спорт, свежий воздух, обогащенная витаминами пища, глубокий продолжительный сон. Желательно полное устранение негативных воздействий на центральную нервную систему. Я имею в виду алкоголь, табак, в общем, разную гадость, третирующую ЦНС. Как видите, ничего для вас нового в моих рекомендациях нет.

– Доктор, если я буду все делать, как вы говорите, как долго у меня могут быть эти галлюцинации? – с надеждой в голосе и по-детски жалобно спросил Короб.

– По-разному бывает, батенька, по-разному; может быть день, может, неделя, может, год или десять лет. Мне трудно в наших тюремных условиях определить причину ваших проблем. Это может быть перенесенный вами стресс, парализовавший душу страх. Но гораздо хуже, если причина – травматическое поражение или органическое перерождение клеток головного мозга, вызванное, например, сильным ударом по голове. Насколько я помню из вашего рассказа, вас били и вы падали при задержании.

В общем, не хочу вас пугать или обнадеживать, все может быть. Но если вы научитесь понимать, что для вас реально, а что нет, то со временем научитесь и управлять своими галлюцинациями, а при необходимости и нейтрализовывать их. С этой бедой, поверьте, можно жить нормальной жизнью, не хуже, чем жили до сих пор.

Миллионы людей находятся в плену у своего бреда, даже не подозревая об этом. У вас по сравнению с ними есть серьезная фора. Вы, по крайней мере, знаете, что не все в вашей жизни реально. Вы теперь можете осознанно противостоять донимающему вас бреду, имея реальный перевес сил в борьбе с вашим недугом.

Доктор немного помолчал, затем, приблизившись к уху собеседника, совсем тихо продолжил:

– Скажу вам еще одну важную вещь. Я достаточно долго исследовал отклонения и феномены, связанные с шизофренией и другими душевными болезнями. И вы знаете, батенька, как это ни парадоксально, но я пришел к выводу, что в очень многих случаях – это как бы и не болезнь, это нечто другое. То есть решение этих проблем не всегда лежит в медицинской плоскости. Это как бы…

Разрываемый от переполнявших его вопросов, Короб прервал непонятные рассуждения Петровского:

– Виктор Аполлинарьевич, вы мне главное объясните. Как мне мои галлюцинации отличить от реальных событий и реальных людей? Ведь, например, этот бомж для меня ничем не отличается от настоящего человека и на вид, и на ощупь, даже запах имеет…

Договорить он не успел. Громко щелкнул замок. Со скрипом открылась железная дверь. Не заглядывая в камеру, надзиратель прокричал:

– Короб, с вещами на выход!

Легион

«Когда же вышел Он на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах.

Он, увидев Иисуса, вскричал, пал пред Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? умоляю Тебя, не мучь меня.

Ибо [Иисус] повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни.

Иисус спросил его: как тебе имя?

Он сказал: «легион», – потому что много бесов вошло в него.

И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну.

Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и [бесы] просили Его, чтобы позволил им войти в них.

Он позволил им.

Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней: и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло.

Пастухи, видя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях.

И вышли видеть происшедшее; и, придя к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись.

Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся.

И просил Его весь народ Гадаринской окрестности удалиться от них, потому что они объяты были великим страхом. Он вошел в лодку и возвратился».

Евангелие от Луки 8:27–37

Незваный гость

Александр Иванович сидел один в отдельном кабинете своего ресторана и пил маленькими глотками из огромного фужера дорогой французский коньяк. Он смотрел через бокал на нетронутое блюдо, и в его голове, может в сотый, может в тысячный раз, проносились события последней недели.

После проведенной в камере ночи Александр Иванович подписал в том самом кабинете, где его допрашивали, незаполненные нотариальные бланки, а также бумажку, что претензий к задержавшим его не имеет. Ему вернули его вещи, разрешили привести себя в порядок, переодеться в свежее белье.

Все те же два мучителя взяли его под руки и вместе с вещами вывели из здания во двор, где посадили в служебный микроавтобус с плотно занавешенными окнами. Примерно после часа езды микроавтобус остановился. Низкорослый майор похлопал его по плечу, похвалил за сообразительность и предупредил, что по первой его команде в любое время дня и ночи Короб должен все бросить и прибыть туда, куда будет сказано. Затем его высадили из автобуса в ту самую лужу возле его автомобиля, в которой он чуть было не захлебнулся.

Никто не обратил внимания на то, что он вернулся из «командировки» на день раньше. Ни дома, ни на работе Короб не находил себе места, но рассказывать о своих проблемах никому не стал.

Он потерял сон и покой, приобретя постоянное чувство страха и душевного дискомфорта. Его все раздражало. Всю производственную текучку он перебросил на заместителей, чего за ним раньше никогда не наблюдалось.

Днем и ночью лишь две проблемы занимали Александра Ивановича: как вернуть фактически утраченный особняк и насколько серьезно он болен.

Что касается болезни, то эта тема, ввергшая его первоначально в глубокий шок, как ни странно, начала уходить на задний план. Невероятно тяжелая, на пределе нервного срыва, неделя после освобождения не принесла никаких неожиданностей. Все было как обычно. Никаких грязных бомжей, ни других видений и галлюцинаций. Коллеги и домашние, конечно, отмечали излишнюю раздражительность Александра Ивановича, но ничего из ряда вон выходящего или ненормального в нем за эти дни не проявилось.

«Может, действительно, это было всего лишь кратковременное помутнение из-за этой ужасной провокации. У любого мозги могли поехать. Да и доктор Петровский говорил, что так бывает; день-два отдохнул, сменил обстановку и все нормализовалось. Так что, по-видимому, проблема с головой уже позади, и я вновь здоров и без всяких психических отклонений», – так думал Короб, первый раз за всю невыносимо длинную неделю решивший получить удовольствия от французского коньяка.

Но вот с работой и особняком все представлялось Александру Ивановичу гораздо проблематичнее. На этот дом-красавец был завязан весь его бизнес. Шутка ли сказать, пятьдесят тысяч долларов чистой прибыли ежемесячно.

Знать бы точно – на каком уровне и кто его заказал. Без этой информации куда-либо соваться, кому-то жаловаться – просто самоубийство. Эти подонки из милиции затянут накинутую на его шею удавку и все, конец всему.

Некоторые превентивные меры Короб уже начал предпринимать. Переписал на жену значительную часть имущества предприятия, подал на перерегистрацию уставные документы, начал аккуратно переводить в наличные часть текущих доходов и оборотных средств фирмы. Но это все не снимает проблемы. Ведь он даже не знает, что за договор подписал. Может то, что он перебрасывает на жену или обналичивает, уже ему, как и особняк, не принадлежит. У его тайных противников, как видно, мертвая хватка. Отыграют все назад да еще добавят статью за мошенничество.

Безысходность, беспомощность и безнадежность ситуации круглые сутки холодными тисками страха сжимали его сердце. Бесконечное число раз Александр Иванович задавал себе одни и те же вопросы: «Сколько у меня осталось времени? Когда они придут и выпихнут меня на улицу?» Новых идей, как выпутаться из этой ужасной ситуации, не рождалось. Ладони рук постоянно трусливо потели и даже дорогой коньяк не согревал и не снимал это мучительное напряжение.

Поставив на стол пустой бокал, Александр Иванович хотел было позвать официанта, но как раз в этот момент открылась дверь и в кабинет вошел молодой мужчина лет тридцати. На нем был дорогой импортный костюм черного цвета и яркий темно-красный галстук, резко контрастировавший с ослепительно белой рубашкой. Его холодные рыбьи глаза вызывающе и надменно смотрели на Короба через маленькие стекла модных очков. Он бесцеремонно сел за стол напротив Короба и, натянуто усмехнувшись, произнес:

– Вы, Александр Иванович, по-видимому, уже нас заждались?

– Я никого не жду. Вы, наверное, ошиблись, – как можно спокойнее постарался выдавить из себя Короб, хотя сразу понял, что этот наглый и самоуверенный пижон не ошибся.

Дальнейшие слова незваного гостя подтвердили его худшие предположения.

– Это вы, Александр Иванович, ошибаетесь, если надеетесь на чужом век сидеть. Пришло время вам передать имущество новому хозяину и тихо убраться.

– А кто это – новый хозяин? – изо всех сил стараясь, чтобы не дрожал голос, произнес Короб.

В это время в ресторанный кабинет заглянул рыжий, веснушчатый официант и профессионально-заискивающе улыбаясь, нараспев протянул:

– Что-нибудь еще пожелаете, Александр Иванович? Может…

Короб не дал ему продолжить и показал знаком, чтобы тот поскорее убрался. Официант артистично поклонился и тихо растворился за дверью.

– Ваше лицо, уважаемый, мне никого не напоминает, – продолжил Короб, – поэтому, чтобы наш разговор состоялся, я должен знать, на кого вы работаете.

– Наш разговор уже состоялся. А знать тебе надо только то, что ты уже и так знаешь. Здесь твоего ничего нет. Поэтому сутки тебе на сборы, а то вообще без последних трусов на улицу выскочишь.

Собеседник снял, чтобы протереть платком, модные очки и вместе с ними скинул с лица остатки мнимой интеллигентности.

– Ты мне не тыкай! – сорвался на крик Александр Иванович. – Хозяевам своим тыкай. Я с шестерками говорить не стану. Так своим и передай. Или вываливай, с кем я имею дело, и тогда садимся и разговариваем, или пошли вы все на хрен! Через арбитраж и не только через арбитраж говорить будем. Понял?!

Короб отчетливо понимал, что блефует, что у его оппонентов на руках все козыри и его блеф может для него очень плохо закончиться. Но он ничего не мог с собой поделать. Ненависть к этим бандитам-беспредельщикам, кто бы они ни были, захлестнула его сознание. Еще немного, и он вцепится в глотку этого пижона, а там будет, что будет!

Его крик и налившиеся кровью глаза произвели на собеседника определенное впечатление. Незваный гость резко встал и, играя желваками на своем бледном лице, достаточно спокойно и четко произнес:

– Ты нищий поц! Моему хозяину с тобой говорить – себя обидеть.

– Вон, пошел вон! – не своим голосом заорал полностью потерявший над собой контроль Короб.

Вскочив со своего места, Александр Иванович перевернул свой стул и опрокинул в тарелку коньячный фужер. Быстро направившись к выходу, человек в черном костюме на мгновение остановился у самой двери:

– У тебя есть одни сутки. Готовь акты передачи. А будешь дергаться, так и квартиру заберем, семью на счетчик поставим, по миру пустим, а тебя раздавим, как вонючего таракана.

Сказав это, он вовремя закрыл за собой дверь, о которую вдребезги разбился большой фужер, кинутый Коробом.

Оставшись один, Александр Иванович, не присаживаясь, сделал большой глоток коньяка прямо из бутылки. Решение созрело мгновенно. Он быстро направился к двери и громко позвал официанта:

– Миша, Миша, Михаил, или кто там, бегом сюда!

Опасливо озираясь, в кабинет заглянул рыжий официант.

– Значит так, Миша, – Короб схватил рыжего за фирменный жилет, – быстро давай за этим козлом в очках и запиши номер машины, в которую он сядет. Давай, давай, родной, бегом!

Рыжий перепугано смотрел на взъерошенного Короба, переминаясь с ноги на ногу, но не спешил отходить от двери.

– Я очень извиняюсь, Александр Иванович, но вы какого козла имеете в виду?

– Ну, этого пижона, в очках, в черном костюме, который только что отсюда вышел! – уже неистово орал Короб, полностью потеряв самообладание. – Бегом! Давай бегом! Еще одна-две минуты, и эта сволочь уедет!

Рыжий официант под напором Короба развернулся, чтобы бежать, но, сделав несколько шагов, вновь остановился и с явной опаской то озираясь назад, то глядя на взбешенного хозяина, виновато промямлил:

– Я, это, Александр Иванович, постоянно здесь, возле двери дежурю, вдруг вам что надо. Так это… Сюда никто не заходил и не выходил никто. Я никуда не отлучался, я тут это…все время. Слышал, вы кричали, ругались, посудку били. Но я это, я понимаю, день тяжелый, проблем море, намаялись, устали…

Рыжий, отойдя от Короба на безопасное расстояние, глупо и подобострастно улыбался, преданно заглядывал в глаза хозяина, демонстрируя всем своим видом: «мол, с кем не бывает – выпили, разрядились, расслабились, все нормально».

Александр Иванович как-то сразу обмяк, грузно опустился на стоящий рядом стул и, обхватив голову руками, простонал:

– Иди, иди отсюда!

– Я посудку обновлю? – заискивающе спросил официант, но, поймав взгляд Короба, мгновенно исчез за дверью.

Сотворение человека

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, (и над зверями,) и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, (и над зверями,) и над птицами небесными, (и над всяким скотом, и над всею землею) и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».

Бытие 1:26–28

Самоанализ

Он лежал у себя в спальне под одеялом. Рядом тихо спала жена. Было глубоко за полночь, но о сне не было и речи. В спальне царил густой, удушающий мрак. Жена любила поспать подольше и поэтому всегда плотно зашторивала окна.

Александр Иванович пристально всматривался в темноту, и ему казалось, что он видит во мраке отражение своих испуганных глаз. То самое отражение, которое он видел в аэропорту во время падения лицом в лужу.

С тех пор он достаточно часто видел эти глаза, когда вместо нормального сна проваливался в омут своих немигающих глаз, захлебываясь в них и задыхаясь, падая в черную бездну своего сознания, пульсирующего нереальными проекциями, уставшего бояться и полностью отключающегося от этого странного, беспощадного и жестокого мира.

Пережив одновременно ужасы провала, погружения и падения, он попадал в странный и непонятный мир, где к нему приходили совершенно не его мысли, он делал совершенно не характерные для него поступки. Непостижимые и порой ужасные сны вихрем обрушивались на него, хаотично сменяя друг друга, внезапно обрываясь и повторяясь вновь.

Вот он первобытный человек, тянущийся к вожделенному плоду. Плод манит и одновременно страшит. Он дотягивается и берет его в руки, а это оказывается маленькая, нежно-голубая, прекрасная и живая Земля. Неудержимо бьется сердце, оно сейчас выскочит из груди и разлетится на миллионы искр. Но неутолимый голод сильнее страха. Он подносит плод-Землю ко рту, чтобы укусить его, а плод начинает расти, мгновенно увеличиваясь до невиданных размеров, и он кусает лишь колюче холодную дымку облаков. И не он, а сам плод поглощает его без остатка.

«Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после», – так размышляет он, мудрый царь, имеющий все, о чем можно только мечтать. Но он больше не ощущает радости жизни, он устал жить. Все трепещут пред его могуществом, но власть и сила раздражают его. Он многое познал своим мощным разумом, и вот бремя знаний тяготит его, а смысл жизни все ускользает от его понимания, как заходящее за горы солнце.

Царь смотрит на свое отражение в чистейшей, как слеза ребенка, воде и видит себя беснующимся в цепях. Легион бесов разрывает в клочья его тело и душу. Эти страдания невыносимы, их нельзя терпеть. Он мечтает о смерти, он хочет убить себя, но внезапно приходит спасение. Оно в легком прикосновении, в тихом дуновении ветра, в ярком свете. Свет, свет становится ослепительно ярким. Он слепнет, он полностью ослеп. Все покрывает мрак.

Но вот приходит прозрение. Он нищий и бесконечно счастливый бродяга. Отказавшийся от всех земных радостей, в бедах и лишениях, в опасностях и болезнях, бредущий по бескрайней земле и проповедующий непонятные, но удивительные идеи. Он верит, что это истина, и за эту истину он готов отдать свою жизнь.

Жизнь, которая ничего не стоит. Жизнь, которую он, теперь уже прокуратор Иудеи, привык отбирать лишь одним небрежным жестом своей руки. Он выходит, чтобы вершить главный суд своей жизни. Он не понимает, а лишь интуитивно ощущает исключительную важность происходящего. Толпа безумствует. Толпа беснуется. Толпа жаждет крови. Раздражение и злоба пересиливают интуицию сердца, и он принимает страшное решение. Пусть этот дышащий ненавистью сброд и отвечает за эту кровь.

Кровь. Кровь. Кровь – это самый страшный сон.

Он римский воин – вбивает огромный ржавый гвоздь в ладонь тянущейся к нему беззащитной руки. Трепет этой ладони от входящего с хрустом в нее гвоздя забавляет его. Ему нравится вбивать этот гвоздь.

Густая, горячая кровь брызжет прямо ему в лицо. Он пытается стереть ее, но вместо этого своими окровавленными руками еще сильней вымазывает лицо кровью, полностью покрывая густой влагой ничего не видящие глаза. Кровь мгновенно сворачивается, намертво склеивая глазницы. Он пытается отодрать запекшуюся корку, но она, застывая, превращается в драгоценный металл. Золото начинает быстро нагреваться, и вот уже раскаленный до- бела металл выжигает его глаза, лицо, сознание. Страх, боль и пламя поедают его.

И вновь он в странном обличии в эпицентре непонятных ситуаций. Непостижимые фразы и обстоятельства переплетаются в его сознании. И он не знает, кто он и где он.

Весь этот неудержимый поток снов-видений захлестывал его практически каждую ночь.

После пробуждения Александр Иванович всегда долго не мог прийти в себя и осознать в какой точке пересечения времени и пространства он в данный момент находится. И когда полностью приходил в себя и осознавал кто он и где он, то сразу ощущал себя в леденящих душу объятиях страха.

Короб начал подсознательно бояться спать, вернее не спать, а засыпать и просыпаться. Вот и сейчас он лежал с широко раскрытыми глазами, отгоняя от себя даже мысль о непродолжительном сне. Безысходность ситуации просто испепеляла его сознание. Никогда ему еще не было так тоскливо и одиноко. Александр Иванович отчетливо понимал, что еще день-два и он лишится всего, что составляло весь смысл его жизни, что давало ему уверенность в себе, значимость в глазах окружающих и удовлетворение.

Возможно, они сдержат угрозу и заберут даже его квартиру. Сын уже взрослый, живет отдельно; может, его не тронут, и он выкарабкается. Хотя без помощи отца ему, только совсем недавно женившемуся студенту-старшекурснику, будет немыслимо тяжело устроиться и закрепиться в этом чертовом мире.

Что касается жены, то она просто проклянет его, если лишится привычного уклада жизни. Но ее истерик он может и не услышать, так как его либо убьют, либо кинут в тюрьму и там уж наверняка кончат.

Но стоп. Ведь в реальности к нему от «них» еще никто не приходил. Никто реально не угрожал. И когда придут, можно будет тихо со всем согласиться, отдать мирно особняк, а если надо то и фирму. Тогда остается хоть квартира и машина, да и наличных денег, которые успел вывести из оборота, на первое время хватит. Но как жить дальше, Александр Иванович не знал.

Может, кто-нибудь из бизнес-знакомых возьмет его к себе в управляющие или «смотрящие»? И в сорок пять лет все начинать сначала?

Но кому нужен сумасшедший менеджер? А в том, что он сходит с ума, после случая в ресторане Александр Иванович уже не сомневался. Осознание себя душевнобольным доставляло ему невыносимые страдания. Он отчетливо помнил свой разговор с доктором Петровским. Лечиться бесполезно! Да и перспектива попасть в психбольницу, называемую в народе дурдом или просто «дура», сменив статус тихого, незаметного безумца на официально диагностированного сумасшедшего-шизофреника, его просто ужасала.

Александр Иванович живо представил себе, как его знакомые, партнеры и конкуренты рассказывают друг другу пикантную новость:

– Короба помнишь?

– Это тот, которого, как последнюю шавку, выкинули на улицу из собственной фирмы?

– Да, да, этот. Так он не выдержал позора и свихнулся. Сейчас в дурдоме сидит в смирительной рубахе и сам с собой разговаривает…

Нет, он не будет сдаваться и хоронить себе заживо в больничных подвалах. Он еще поборется за себя, за свое сознание, за свою жизнь.

– Как там говорил Петровский? – Короб напряг память. – Не давайте вашим галлюцинациям установить над вами контроль. Сопротивляйтесь им, контролируйте их, игнорируйте их, не обращайте на них внимания. Это бред, этого нет! Но как отличить галлюцинации и бред от реальности? Как отличить виртуальные, мнимые персонажи от живых, настоящих?

Он не успел тогда узнать об этом у доктора. Значит, надо спокойно, без истерик самому заняться самоанализом и выработать приемлемые для себя критерии распознавания бреда.

Может, незаметно уколоть, или, чего уж там, взять и ударить подозрительного субъекта? У видения ведь не должно быть никакой человеческой реакции? А может, брать и убивать эти галлюцинации? Ведь если исчезнет виртуальный человек, реальный этого не заметит и за это не осудит. Но эта идея, пожалуй, из ряда таких же бредовых, как и его посетители. Не хватало ему начать колоть, бить или убивать всех подозрительных людей, проверяя, насколько они реальны. Короб сразу отмахнулся от этих идиотских мыслей, не став их развивать.

«Наверняка, так и превращаются тихие сумасшедшие в буйных маньяков-убийц», – с дикой тоской от безысходности своего положения думал Александр Иванович.

«Итак, визуально их сразу опознать нельзя. Осязание и обоняние в этом деле так же не помогут. Если в камере тот бомж жутко выглядел, вел себя как-то подозрительно, неестественно, бегал от стенки к стенке, следил только за мной, то в ресторане виртуальный пижон вел себя вполне естественно, натурально, как и должен был бы себя вести посыльный наезжающей команды. Стоп. Уже теплее. И «бомж», и «пижон» обращались и контактировали исключительно со мной, с Александром Ивановичем Коробом. Да они и не могли себя по-другому вести, так как их кроме меня самого никто ни видеть, ни слышать не может. Значит, первый критерий опознания – субъекты из галлюцинаций могут общаться исключительно со мной и больше ни с кем!

Но ведь их может быть несколько одновременно, и тогда они смогут общаться между собой. Значит, этого критерия для четкой идентификации не достаточно.

Что еще? – Короб вытер ладонью вспотевший лоб. – Виденья начались у меня в камере неделю назад, после этого скотского ареста и допроса. Очевидно, что все люди-галлюцинации должны появляться в моем сознании только после этого события. Следовательно, второй критерий – я не мог знать этих людей до ареста.

Так, это уже кое-что. Хотя, надо учитывать, что постоянно будут встречаться и реальные, живые люди, которых раньше я никогда не видел. Но раз мой бред кроме меня никто не видит, значит, мои старые знакомые могут стать «фильтром» для галлюцинаций. То есть, если человек, которого я давно знал и в реальности которого я уверен, не видит моего какого-нибудь нового знакомого – значит, его не существует в природе. Значит, бред шизофренический, пошел вон!»

Короб облегченно вздохнул, схема локализации бреда начинала вырисовываться.

Итак, он уже может выработать для себя первые рекомендации. Прежде всего, надо избегать общения с неизвестными ему ранее людьми. Например, ограничить встречи с посетителями на работе. Пропускать к себе в кабинет людей только через секретаря. Никаких случайных знакомств и навязанных встреч за пределами офиса или дома. Полностью игнорировать людей, которые общаются исключительно с ним и на которых никто больше не обращает внимания. А для сложных ситуаций можно будет пользоваться помощью надежных близких людей, в реальности которых у него нет сомнений.

«Кстати, – продолжал размышлять Короб, – кто может подойти на эту роль, кому можно довериться? Наталья, жена? Вряд ли».

Они учились в одной школе. И уже с класса пятого их дразнили женихом и невестой. Поженились они, будучи студентами университета, заработав деньги на свадьбу в летнем стройотряде.

Все их знакомые были убеждены, что более счастливой семьи не сыскать. Но последние два-три года их отношения как-то резко охладели. Участились ссоры, стало достаточно тягостным общение. Короба начала сильно раздражать потребительская ненасытность жены, ее леность, демонстративное нежелание вникать в любые хозяйственные проблемы. Попав в западню, он в срочном порядке вынужден был переоформить на нее квартиру, дачу, совсем новый «Мерседес» и некоторые другие принадлежащие его предприятию активы.

Наталья при этом даже не поинтересовалась, чем вызван этот аврал. Короб поморщился, вспоминая, как вчера жена опоздала на полтора часа к нотариусу, несмотря на его многочисленные напоминания и просьбы. Ему она тогда жестко заявила:

– Будешь орать, не стану ничего подписывать!

Жена тихо посапывала рядом, повернувшись к нему спиной.

Нет, Наталья не подходит. Пожалуй, если ей рассказать об этих всех жутких проблемах, то она сама упрячет его в дурдом. Кто же тогда?

Сын слишком молод, и у него своих проблем хватает. Подчиненные на работе – отпадают, там надежных людей нет. Друзья? Да у него и друзей настоящих-то нет, так, партнеры по бизнесу либо нужные люди. Если разобраться, другом он может назвать только Гарика. Только Гарик ему и может помочь…

Неожиданно зазвонил будильник, стрелки которого показывали, что уже семь часов утра. Коробу не хотелось ни спать, ни вставать.

Исцеление

«Когда же вошел Иисус в Капернаум, к Нему подошел сотник и просил Его: Господи! слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает.

Иисус говорит ему: Я приду и исцелю его. Сотник же, отвечая, сказал: Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой.

Ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: «пойди», и идет; и другому: «приди», и приходит; и слуге моему: «сделай то», и делает.

Услышав сие, Иисус удивился и сказал идущим за Ним: истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры.

Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов.

И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе.

И выздоровел слуга его в тот час».

Евангелие от Матфея 8:–13

Гарик

Игорь Василенко учился с Александром и Натальей в одном классе. Он резко выделялся среди своих одноклассников. У Игоря был неординарный литературный талант. Гарик, как его называли одноклассники, писал стихи, рассказы, пьесы для школьного театра. При этом он был самый низкорослый и тщедушный в классе. Из-за постоянных простуд и болезней его даже освободили от физкультуры. Но в классе к Гарику относились с достаточным уважением как к школьной достопримечательности, его никто не трогал и не обижал. Имея свободолюбивый и задиристый характер, не признавая компромиссов, Василенко не уклонялся от ссор и столкновений со своими сверстниками. Конечно, Гарик не мог оказать физического сопротивления любому обидчику. Но тут же на свет рождалась такая хлесткая эпиграмма, молнией разлетавшаяся по школе, что недавний победитель от стыда готов был провалится под землю.

По собственной инициативе, просто так – для красного словца, Игорь никогда никого не высмеивал, а напротив всегда готов был оказать помощь: давал списывать домашние задания, исправлял ошибки в диктантах и сочинениях или помогал не по годам мудрым советом.

Из середины девятого класса Гарик внезапно перестал посещать уроки. Как стало известно от его младшей сестры, учившейся в этой же школе, у Гарика начал прогрессировать туберкулез кости, и родители, по настоянию врачей, перевели Игоря в специальный интернат-санаторий в Крыму. Со временем в Крым перебралась и вся его семья. Так разошлись пути Александра Короба и Игоря Василенко на целых десять лет.

Встретились они совершенно случайно, как раз тогда, когда у Короба был достаточно сложный жизненный период. Только-только родился сын, и молодой специалист Короб был вынужден после окончания аспирантуры вместо защиты диссертации идти на производство, – спасая семейный бюджет, поставил крест на своей карьере ученого. Осложнились отношения с тестем и тещей, у которых они в то время проживали. Да и с женой возникли первые серьезные ссоры. Не выдержав всех этих напастей, Короб начал регулярно заглядывать в рюмку. И кто знает, чем бы все это для него закончилось, если бы совершенно случайно в одной из пивных он не встретил Гарика.

Гарик закончил Литературный институт; как и прежде, писал удивительные стихи, гениальные пьесы, повести и рассказы. Оставаясь, как и в юношеские годы, нонконформистом, он нигде не печатался и работал сторожем на какой-то товарной базе. Но несмотря на отсутствие признания и частые болезни, Гарик был очень доволен своей жизнью. И это была не бравада. Об этом говорили светящиеся счастьем его голубые глаза на бледном лице серьезно больного человека. В пивной Гарик был в компании таких же, как и он, взъерошенных, неухоженных и, понятное дело, непризнанных гениев. Поводом для скромного сабантуя был выпущенный ими подпольный самиздатовс-кий литературный журнал, что в те коммунистические времена было достаточно рискованным делом.

Несмотря на то, что прошло так много времени и это уже были далеко не прыщавые юноши, как только случайно встретились их взгляды, они мгновенно узнали друг друга.

В тот день они проговорили почти до утра. Гарик просто излучал оптимизм и жизнелюбие. Он обладал удивительной способностью разложить на атомы любую проблему так, что она растворялась и исчезала прямо на глазах.

С тех пор они постоянно поддерживали отношения.

Гарик снимал комнату в коммунальной квартире где-то на окраине города. Стесняясь своих нищенских условий жизни, он никогда не приглашал к себе Короба. Заходить в гости к Коробу он категорически отказывался, даже когда Александр Иванович с женой и сыном перебрался в отдельную комфортабельную квартиру. Короб и не настаивал, подозревая, что Гарик мог бояться своих давних, юношеских чувств к первой красавице их класса, ставшей женой Александра.

Ни дома, ни на работе телефона у Гарика не было. Он всегда сам звонил Александру Ивановичу. При этом надо сказать, что Гарик обладал уникальной интуицией. Большинство его звонков и следовавших за ними встреч удивительным образом совпадали с ситуациями, когда Коробу была нужна дружеская поддержка или мудрый совет.

Конечно, иногда бывало, что звонок раздавался в самый неподходящий момент, когда был просто завал на работе. Но Александр Иванович слишком ценил и уважал своего нестандартного друга и всегда пытался хоть полчаса выкроить для встречи. И надо отметить, что никогда об этом не пожалел. Разумные советы или просто веселый непринужденный разговор, погружение в совсем иной мир романтизма, энциклопедических знаний и чистых отношений, когда от тебя ничего не требуют, а лишь бескорыстно дают, всегда снимали стресс и давали заряд жизненной энергии.

Обычно друзья встречались или где-нибудь на природе, или в какой-нибудь закусочной, или в недорогом ресторане. В фешенебельных местах Гарик отказывался общаться. Его гипертрофированное чувство независимости и собственного достоинства, переходящее просто в какой-то комплекс, приводило к тому, что даже в дешевых забегаловках он практически не притрагивался к еде, так как за заказ всегда платил Короб.

«Мой слабый желудок не может переваривать дурняк», – так отшучивался Гарик от назойливых приставаний своего друга.

Однажды, уже будучи вполне успешным бизнесменом, испытывая угрызения совести, Короб предложил своему неудачливому другу материальную помощь. Эта встреча чуть не стала последней.

В таком гневе Короб увидел Гарика впервые. Александр Иванович с большим трудом смог загасить разыгравшийся скандал. Извиняясь, он стал объяснять Гарику, что тот его не так понял. Что он хотел только помочь в издании его литературных произведений, чтобы люди, в конце концов, узнали, какой талантливый его друг и т.д. и т.п.…

После этого случая он прекратил любые попытки облагодетельствовать своего школьного приятеля. Они просто один-два раза в месяц общались. Короб был доволен и благодарен Гарику за эти часы интеллектуального отдыха. А Гарик был благодарен Коробу за то, что он не лезет в его личную жизнь и не пытается помочь в том, в чем он ничего не понимает.

Закон мироздания

«Не судите, да не судимы будете.

Ибо каким судом судите, [таким] будете судимы; и какою мерою мерите, [такою] и вам будут мерить.

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?

Или, как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?

Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, [как] вынуть сучок из глаза брата твоего.

Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими, и, обратившись, не растерзали вас.

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?

И, когда попросит рыбы, подал бы ему змею?

Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него.

Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки».

Евангелие от Матфея 7:1–12

Разговор с другом

Александр Иванович сидел с Гариком за угловым столиком в недорогой закусочной и, выкуривая сигарету за сигаретой, сбивчиво рассказывал другу о своих последних потрясениях и проблемах. Гарик слушал внимательно, не перебивая. Когда Короб закончил и начал раскуривать очередную сигарету, Гарик, глядя в упор на собеседника, произнес:

– Ситуация сложная, но не смертельная. Впрочем, если ты будешь так курить, то, конечно, нельзя исключить и летальный исход.

– Мне, Гарик, нужна твоя помощь. Мне нужен человек, который всегда может подсказать, где реальные люди, и события, а где плод моего воспаленного воображения, моих больных мозгов. Короче, я доверяю только тебе, и только ты сможешь мне помочь отличить реальность от бреда.

– Знаешь, Алекс, я все сделаю, чтобы тебе помочь, но, все-таки, для начала тебе надо обратиться к профессиональному психиатру и следователю прокуратуры. К кому обращаться первому, к кому второму, решай сам.

– Я боюсь идти к врачам. Определят еще в какой-нибудь дурдом, и тогда точно всему конец. И даже если начнут лечить амбулаторно, они поставят меня на свой учет, а скрыть информацию, что я сумасшедший, шизофреник, – не удастся. Такие слухи распространяются мгновенно. Помочь мне чем-то реальным, вылечить – врачи вряд ли смогут. Я с одним доктором, настоящим профессионалом, на эту тему в камере общался. Так он мне объяснил, что медицина тут бессильна. Что касается следователей прокуратуры, то они все, как и менты, продажные и беспринципные. Если не знаешь, на каком уровне тебя заказали, кто на мое добро глаз положил, то и соваться к этим «правоохранителям» нечего. Может, меня закапывает какая-нибудь гнида из прокурорских или из ментовских начальников. Они ведь там все повязаны! Давай, Гарик, закажем коньяка или водки, а то так тошно на душе.

– Кончай, Алекс, раскисать. Соберись. Или ты снова, как в молодые годы, запил? Тогда у тебя, возможно, не шизофрения, а белая горячка. И тебя не просто к психиатру, а к наркологу вести надо.

– Тебе, Гарик, все шутки да подколки. А мне жить не хочется. Такая тоска и безысходность…

– Но водка, поверь, в этом деле не поможет. Быстрее наоборот. Не дай Бог, заспиртовывая свои мозги, ты перестанешь себя контролировать. Тогда действительно, путь один – в клиенты психбольницы. А пока ты способен оценивать и анализировать происходящее, – замечу, еще достаточно здраво, –ситуация управляемая и далеко не безнадежная.

Гарик уверенно отобрал у несопротивляющего-ся Короба дымящуюся сигарету и затушил ее в переполненной окурками пепельнице.

– Кроме галлюцинаций, других симптомов болезни не ощущаешь?

Короб на секунду задумался и, пожав плечами, ответил:

– Да вроде нет. Если бы в камере тогда не оказалось врача-психиатра, я бы до сих пор и не подозревал, что со мной происходит. Это скотское сумасшествие не имеет никаких побочных эффектов. Ни тошноты, ни головокружений. Чувствую себя вполне физически здоровым, ничего не болит. Каким был до ареста, таким себя ощущаю и сейчас, синяки и ссадины и те прошли. Ну, разве что спать стал отвратительно. Но это, по-видимому, больше нервы, состояние не проходящего стресса. Да еще, правда, когда, бывает, на короткое время забываюсь во сне, постоянно снится что-то странное. То я царь Соломон, то какой-то апостол, то римский солдат, то Понтий Пилат, то первобытный человек или еще непонятно кто в какие-то страшные доисторические времена.

– Очень часто к нам во сне приходят истины. Но мы редко к ним прислушиваемся, – перебил собеседника, размышляя вслух, Гарик.

– В общем, это даже не сон, а какое-то бессознательно-бредовое состояние. Хотя картинки и ощущения достаточно яркие.

– А когда эти сны появились впервые?

– Когда? – Александр Иванович наморщил лоб, пытаясь припомнить некоторые детали. – Кажется, это началось, когда меня вырубили в аэропорту. Тогда я полностью отключился на несколько часов.

– Так, может быть, Алекс, ты и есть царь Соломон или кто-либо иной, а этот весь бред и эта странная жизнь, включая меня, тебе всего лишь снится?

Короб взглянул на собеседника. На лице Гарика не было и тени улыбки, а в интонации – издевки.

– Я никогда не могу понять, Гарик, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно. Во всяком случае, мне сейчас не до шуток. И я хотел бы надеяться на понимание и поддержку с твоей стороны, а не на иронию и насмешки.

– А я, дорогой мой друг, и не собираюсь шутить. Сон – это удивительная и до сих пор полностью не изученная субстанция. Человек во сне часто ощущает себя так же реально, как и наяву, в бодрствующем состоянии. Он страдает или радуется, чувствует боль или наслаждение. Я сам часто задумываюсь, просыпаясь после какого-нибудь яркого сна, где реальность, а где сон? А может реальность и там и здесь? Или, возможно, этой реальности вообще нигде нет? Лишь грезы, лишь туман, лишь сон?

Гарик задумчиво смотрел на Короба, но его взгляд проходил сквозь собеседника, сквозь грязные стены этой закусочной и уходил куда-то в бесконечность. Александр Иванович коснулся плеча вздрогнувшего от прикосновения приятеля.

– Знаешь, я, конечно, понимаю, ты поэт и философ, но, послушав тебя, я уже начинаю сомневаться, кто из нас сумасшедший.

– Не комплексуй, Алекс. Что ты заладил – сумасшедший, сумасшедший. Я, например, могу с уверенностью судить о людях моей профессии. Редакторы всех известных мне литературных журналов – безнадежно безумны. Что писатели, что поэты, я не говорю уже о литературных критиках, – закомплексованные извращенцы. Ты скажешь – Мельпомена, все прибацнутые – так и должно быть. Допустим. Но милиционеры – ведь все просто дебилы. Чиновники всех мастей – олигофрены. Бизнесмены, здесь ты в точку попал, шизофреники либо хронические алкоголики. А посмотри на наших государственных деятелей – так они все просто дауны. Если говорить в целом о нашей власти, то ее воинствующий идиотизм – это не просто прореха воспитания или образования, это, если хочешь, окончательный диагноз. Всеобщая коррупция власти – проявления не столько их жадности, сколько клептомании. Их лживость – следствие разъевших их сознание бредовых желаний и навязчивых идей. Причина их подлости – страх перед реальностью, которую они не в состоянии понять и поэтому безумно боятся.

Гарик наклонился к другу:

– Посмотри на своих знакомых, оглянись вокруг. Ты знаешь много совершенно нормальных людей? Да что значит – нормальный? Что такое вообще норма? Кто может дать ответ? Какой псих расскажет мне об этом?

– Ну, спасибо, ничего не скажешь, успокоил, – нервно улыбнулся, озираясь по сторонам, Короб.

– Если тебе станет легче, пожалуйста, я тоже не исключение, тоже душевнобольной. Убежден в собственной гениальности, пишу и сам собой восхищаюсь. А этой гениальности кроме меня никто не замечает, никто не признает. Ну не бред? А насчет снов, ты сразу так не отмахивайся. Соломон вполне приличный персонаж. Уж куда лучше всю эту нашу скотскую жизнь в нашем жестоком, безбашенном чудо-юдо государстве принять за ночной кошмар переевшего за ужином царя Израиля.

– Не дури, Гарик, не издевайся. Какой царь? При чем здесь Израиль? Может я и шизофреник, но ведь еще не полный идиот. Отличить сон от реальной жизни пока сумею.

– А в чем отличие? – не унимался школьный приятель. – Ведь ощущения почти одни и те же, иногда даже острее.

– Отличие? – Короб задумался. – Ну, сон… Сон – короткий, реальность значительно длиннее. Человек, нормальный человек, всегда знает когда спит, а когда бодрствует…Нет, это, пожалуй, не аргумент, – сам себе возразил Александр Иванович.

Вновь возникла пауза. Гарик спокойно наблюдал, как Короб, морща лоб, мысленно спорит сам с собою, ища и не находя нужные доводы. Наконец-то он разродился:

– Сон отличается от реальности тем, что ты всегда, в конце концов, можешь проснуться. И как только ты просыпаешься, сон исчезает, а ты вновь ощущаешь себя, вернее находишься в той реальности, которая существует не зависимо от того, спишь ты или бодрствуешь. И сколько бы тебе не снились разные сны, ты всегда возвращаешься в одну и ту же реальность. Кроме того, сон никак, в отличие от реальности, не влияет на твою жизнь и твое будущее.

– Все, что ли? Доказательства исчерпаны? – равнодушно поинтересовался Гарик.

– Да! Этого достаточно, – отрезал Короб, всем своим видом демонстрируя, что ему не нравится то, как они отклонились от заданной темы разговора.

Гарик, не обращая ни малейшего внимания на нервные ужимки своего собеседника, начал спокойно развенчивать приведенные доказательства.

– Слабоваты аргументы, дружище, – протянул, растягивая слова, предвкушая свое полемическое превосходство, Гарик. – Жизнь, которую ты называешь реальностью, конечна и коротка так же, как и нереальный, с твоей точки зрения, сон. Это осознает каждый, кто оказывается у своей финишной черты.

Попробуй представить себе, что через минуту ты уйдешь из этой твоей реальной жизни. Просто исчезнешь. Оглянись назад, на прожитое. Ты помнишь много событий и людей, но все это прожитое и пережитое можно охватить мысленным взором за одну секунду, за один миг. Твоя жизнь, жизнь маленького ребенка и жизнь столетнего старца помещается в один миг воспоминаний. Она проносится с невероятной скоростью, как луч света, и прессуется, прессуется в одно мгновение.

Оглянись, ведь все уже произошло, промчалось, пронеслось. Прошло молниеносно, как сон, быстрее сна. И вот уже приходит время очнуться от жизни, проснуться от реальности и умереть или заснуть.

Кстати, ученые уверяют, не помню только, где это я прочел, что сны, несущие нам огромные массивы информации, сны, в течение которых мы проживаем целые жизни, полные страстей, радостей и страхов, на самом деле длятся в нашем сознании секунды. Так что, дорогой мой друг, ты мне никогда не докажешь, что жизнь по одну сторону сна короче либо длинней жизни по его другую сторону.

Не скрывая своего раздражения притянутой за уши темой разговора, Короб потянулся за пачкой сигарет, но Гарик, опередив его, положил свою руку на пачку, не прекращая говорить:

– Доводы, что все сны – это лишь подсознательные переживания и мысли спящего, – также несостоятельны. Нет, конечно, нельзя не согласиться с тем, что человек иногда переживает или анализирует на подсознательном уровне волнующую его ситуацию, когда спит. Но аналогичной мысленной деятельностью он занимается и во время бодрствования. Дело не в этом. Я говорю о сне, когда ты теряешь связь со своей реальностью, когда имеешь всю полноту ощущений и переживаний. Когда встречаешься и общаешься со знакомыми и незнакомыми людьми. Когда задаешь вопрос и не знаешь, какой ответ получишь. Когда идешь, не ведая дороги. Когда не знаешь, что тебя ожидает впереди.

Глаза Гарика стали излучать нездоровый блеск одержимого своими идеями человека.

– Если бы это были лишь мысли самого спящего, то сны всегда были бы скучны и прогнозируемы, как разговор с самим собой! Нет, дорогой мой друг, настоящий сон – это проход в иной мир или возвращение из другого мира. И какой из этих миров настоящий, наверное, знает лишь только Бог.

Цепи событий по разные стороны сна, возможно, как-то и связаны между собой, но влияют на тебя лишь в той системе координат, в которой они происходят. Возьмем, для примера, твой случай. Арест, издевательства и проблемы, сводящие с ума Александра Ивановича Короба, совершенно не могут повлиять на воспринимаемую тобой жизнь царя Соломона. И если приключение Короба – лишь его кошмарный сон, то вся твоя трагедия выльется лишь в несколько капель холодного пота на его почивающем царственном челе. Как, впрочем, и царские проблемы, искания и страдания – для тебя лишь какая-то условность, зигзаг воспаленного разума, оторванного сном от той мыслительной пульсации, которую некто Короб считает для себя реальной жизнью.

Изловчившись, Короб все-таки выдернул пачку сигарет из-под руки школьного приятеля. Но со стола куда-то исчезли спички, а Гарик невозмутимо продолжал излагать свои мысли:

– Понятное дело, что в этой ситуации многочисленная челядь Соломона не может отбить для Короба его недвижимость, как и наши ужасные менты не способны организовать в древнем Израиле дворцовый переворот.

Впрочем, наши размышления в полной мере не оригинальны, тема сна достаточно представлена как в литературе, так и в философских трудах. Помнишь классику, когда человеку снится сон, что он спит и ему снится сон. И он теряется в этом лабиринте, где полностью исчезает ощущение пространственно временной ориентации и чувство реальности, понимание где что кончается и начинается…

Гарик осекся, так как проходившая мимо официантка с нагруженным подносом сильно толкнула его стул и, не извинившись, начала выставлять содержимое подноса на соседний столик.

– Слушай, Алекс, давай-ка я тебя раскручу на стакан яблочного сока.

– Может, все-таки, коньячку или чего-нибудь перекусим посерьезней? – оживился Короб.

– Нет, дружище, не хочу тебя искушать, да и сок вещь более полезная, рекомендую и тебе.

– Девушка, – Короб остановил возвращавшуюся от соседнего столика официантку, – один яблочный сок и мне повторите кофе, пожалуйста.

Повернувшись к приятелю, Александр Иванович с обидой в голосе пробурчал:

– Я не знаю, Гарик, зачем ты углубился в эти джунгли мысленных абстракций. У меня и так голова кругом идет. А мне от тебя нужен только лишь совет и дружеская помощь. Хотя, признаюсь, навязанная тобой тема действительно интересная и затягивающая в водоворот бесконечных дискуссий. Чтобы поставить в ней точку, я хочу привести тебе еще один, последний, аргумент. Снов у каждого много, а реальная жизнь с ее сменой дня и ночи, с ее регулярным, по возможности, конечно, сном – одна!

– У тебя всегда, Алекс, были проблемы с абстрактным мышлением. Тут уж ничего не поделаешь – восприятие прагматичного и ограниченного технаря. Так вот, вся твоя единая «длинная» жизнь с ее днями и ночами, с ее многочасовым, а вернее многолетним сном и различными страшными и веселыми сновидениями, может уместиться в чью-нибудь скоротечную дремоту.

Из тебя, друг, никудышный мыслитель. Иначе ты бы понял, что для твоего сознания нет никакой разницы, что ты считаешь в данный момент сном, а что – реальной жизнью. У каждого из нас есть возможность выбирать, что для нас есть реальность, а что – сон. Ибо реальность – это сон, а сон – это реальность. Если бы ты это понял, то нашел бы ключ к исцелению своей болезни. Но, по-видимому, – это слишком сложно для такого прагмата, как ты.

Что касается практического совета, то я повторяю свою рекомендацию – надо идти к психиатру и к прокурору. Проблему психушки и постановки на учет можно легко обойти, обратившись к врачу, имеющему частную практику. Сейчас – это не проблема. За нормальный гонорар никто языком трепать не будет, так как побоится потерять серьезную клиентуру.

Относительно следователя прокуратуры, согласен, риск есть. Но думаю, что в твоем положении хуже уже не будет.

Официантка принесла кофе и сок, небрежно поставив их на пластиковые четырехугольники, заменявшие скатерть. Гарик потянул через соломинку сок, и, скривившись, отодвинул стакан.

– С соком не повезло. Кислый, как наша с тобой жизнь…Или все-таки сон? – усмехнувшись, подмигнул Коробу старый приятель.

Сатана

«Если Бог есть любовь, то Он не может ненавидеть.

Если Бог есть Свет, то Его нет во тьме.

Если Бог – Добро, то в Нем нет зла.

И пусть Творец Всесилен, но Его сила есть Закон, Созидание, Жизнь, Истина, Добро, Любовь, Свет.

Я буду всевластен там, где нет Его.

Я буду упиваться беззаконием, разрушением, смертью, ложью, злом, ненавистью и тьмой!» – так думал, предавая своего Творца падший ангел – сатана.

Сотворенный помощником, он возвеличил себя в противлении, обезумев в гордыне от возможности отрицания Великого.

Безрассудно возомнив, что противопоставляя порок Святости, ложь – Истине, хаос – Гармонии, он становится равным Сотворившему его.

Так безумец, уничтожающий уникальнейшее полотно, – мнит себя равным художнику, нарисовавшему его».

Иллюзия страха

У психиатра

Частный кабинет доктора медицинских наук, профессора Семена Эммануиловича Фридмана – был обычной двухкомнатной квартирой в одном из спальных районов города. Семен Эммануилович был в городе достаточно известным человеком. Он заведовал кафедрой психиатрии Медицинского университета, возглавлял общественную организацию «Психиатрическая защита» и даже дважды, правда неудачно, баллотировался в парламент. В свободное от преподавания и общественной деятельности время он занимался частной практикой. Фридман имел обширную клиентуру, но основная часть посетителей обращалась к нему не совсем по его медицинской специализации. Он пользовался особым спросом у изнывающих от скуки экзальтированных жен новоявленных отечественных бизнесменов в качестве психоаналитика. Разрекламированный нудными иностранными кинодрамами психоанализ только-только начал входить в моду, и профессионально подготовленных конкурентов у Фридмана на этом поприще практически не было. А большинство его клиентов не задавалось вопросом: чем психиатр отличается от психолога или психоаналитика. Главными аргументами для них были указанные в визитке научная степень и ученое звание Семена Эммануиловича, а также множество иностранных дипломов, висевших в застекленных рамках на стене кабинета.

Согласовав расценки на свои услуги и заверив Короба в святости для него врачебной тайны, Семен Эммануилович, не прерывая, выслушал рассказ пациента. При этом с его лица не сходила профессиональная маска доброжелательного сочувствия.

Во время монолога он периодически кивал головой и делал дорогим паркером пометки в своей толстой тетради. Когда Короб замолчал, Семен Эммануилович задал три-четыре вопроса о семейной жизни и работе пациента, и, быстро пробежав взглядом по своим пометкам, подытожил:

– Итак, уважаемый Александр Иванович, у вас было только два случая параноидального бреда. И эти две галлюцинации полностью выбили вас из колеи и повергли в глубочайшую депрессию. Я правильно излагаю?

Короб утвердительно кивнул головой. Фридман продолжил:

– Первый раз приступ паранойи был у вас в камере, куда вы попали по полному недоразумению, испытав невероятные психические потрясения и физические травмы. Второй раз, в ресторане, после употребления значительного объема алкоголя. Верно?

– Ну, где-то так..., хотя алкоголя было не так уж и... значительно, – замявшись, промямлил Короб.

– Я внимательно слушал вас на протяжении... – Фридман украдкой глянул на стоящие в центре стола часы, – двадцати трех минут. Вы изъяснялись четко и логично. О ваших проблемах на работе и дома никто даже не догадывается. Это и не удивительно, так как у вас, по-видимому, просто нет серьезных отклонений психики и уж тем более шизофрении. Могу даже предположить, что и галлюцинаций у вас, уважаемый Александр Иванович, не было!

– Как это может быть, доктор?

– Да очень просто. В ресторане, конечно, могли быть параноидальные явления, возникшие под воздействием алкоголя. Но быстрее всего ваш горе-официант просто куда-то отлучился по собственным делам, а потом, видя ваш гнев, соврал, чтобы не быть вами наказанным. Мало ли, что он не видел посетителя! Почему вы верите этому прохвосту больше чем самому себе? Это, право, странно. Возможно, это связано просто с вашей заниженной самооценкой. Теперь разберем ваш случай в камере. Заключенного врача фамилия была Петровский?

– Петровский Виктор Аполлинарьевич, – подтвердил Короб, с надеждой затаив дыхание, пока профессор, не спеша, протирал бархаткой свои очки в дорогой позолоченной оправе.

– Не слышал я ничего о таком психиатре, – уверенно сказал Фридман, одевая на переносицу очки. – Могу предположить, что вас, уважаемый Александр Иванович, просто разыграли. Насколько мне известно, в таких учреждениях – это любят проделывать, да и тамошняя публика просто сходит с ума от собственных проблем и безделья.

– Да нет, профессор, тот человек не был похож на типичного обывателя тюремных камер. Достаточно интеллигентный, эрудированный, да и возраст, знаете ли…

– Ну хорошо, если это не розыгрыш, не камерная шутка, или как там на их жаргоне – «прикол», то почему вы убеждены, что реальные проблемы с рассудком были у вас, а не у вашего визави. Сами говорите: возраст, побои…Возможно, вы обратили внимание на его необычное поведение: излишнюю говорливость, какие-нибудь навязчивые идеи, мистические взгляды? Может, бедняга был действительно душевно болен, вообразил себя психиатром и начал вас лечить. Следовательно, можно с достаточной степенью вероятности предположить, что тот бомж, которого вы видели и считаете плодом своей галлюцинации, действительно находился в камере.

Поверьте – это достаточно логично. Ибо если лжепсихиатр ставит вам лжедиагноз, то, по-види-мому, вы имели дело и со лжегаллюцинациями.

Я вам, конечно, выпишу направление пройти детальное обследование. Сдадите анализы, сделаем вам МРТ, РЭГ, ЭХО. Лучше перестраховаться и иметь уверенность, что нет никаких проблем, на все сто процентов.

Короб с тревогой вопрошающе посмотрел в глаза профессора:

– Обследование надо будет проходить в психиатрии?

– Нет, не переживайте, направим вас в институт нейрохирургии. Но, надеюсь, что мы не получим никаких подтверждений патологических отклонений. Сделаем это больше для вас, для вашего успокоения. Поверьте мне, Александр Иванович, я перевидал на своем веку тысячи душевнобольных людей. Их недуг сразу бросается в глаза. У вас нет ничего с ними общего. Да, у вас серьезное переутомление, проблема с рефлексами, сильное нервное истощение. Но это не удивительно. Вы, с ваших слов, пережили очень серьезные, просто шокирующие испытания. На этом фоне развилось ярко выраженное депрессивное состояние. Но уж никак не шизофрения. У вас нет никаких внешних проявлений этой болезни: изменения или раздвоения личности, эмоционального опустошения, аутизма или кататонии…

С каждым словом выводов профессора Короб ощущал, как к нему возвращается жизненная энергия.

«Да, видно сильно меня отделали и перепугали, что я воспринял всю эту чушь с шизофренией, – думал про себя Александр Иванович. – Мог ведь так действительно свихнуться».

А профессор все продолжал менторским тоном:

– Вам, уважаемый, просто необходимо отдохнуть, съездить в отпуск, куда-нибудь к морю, в теплые страны; так сказать, хорошенько развеяться. Вот вам рецептик, попейте пару недель успокоительной микстурки. И в конце месяца с результатами анализов и обследований, милости просим, снова ко мне, – Фридман полистал свой еженедельник, – скажем, двадцать девятого в семнадцать ноль-ноль, вас устроит?

– Вполне, – бодро ответил Короб, отсчитывая нужную сумму гонорара.

Грехопадение

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: «не ешьте ни от какого дерева в раю?»

И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его, и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму, и сказал ему: где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал [Бог]: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.

И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала?

Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.

И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят.

И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Бытие 3:1–13; 22–24

В прокуратуре

Александр Иванович сидел в маленьком кабинете, заваленном набитыми бумагами папками. От сигаретного дыма, въевшегося в стены, мебель и бумаги, сильно першило в горле. Хозяин кабинета – седой человек в сером поношенном костюме – читал одну из беспорядочно разбросанных у него на столе бумаг, нервно перемещая губами дымящуюся сигарету.

Следователь по особо важным делам Генеральной Прокуратуры Геннадий Федорович Жеребчик был через свою жену соучредителем небольшого вещевого рынка вместе с одним из приятелей Короба, составившим Александру Ивановичу протекцию.

От этого серого угрюмого здания, от этого прокуренного кабинета, от слишком затянувшейся паузы Александру Ивановичу было как-то муторно. Он никак не мог побороть непонятно откуда берущийся страх, заполняющий все его сознание.

Наконец-то Жеребчик закончил чтение и резко затушил сигарету в переполненной окурками пепельнице. Затем он профессионально неприязненно и пристально посмотрел на Короба, который сразу опустил глаза, не выдержав и секунды этого годами отработанного взгляда.

– Мы проверили сообщенную вами информацию и она не нашла никакого подтверждения,

– официально и сухо, как приговор, произнес следователь.

Обескураженный Короб вопрошающе и заискивающе заглянул в неморгающие холодные глаза следователя и, не найдя там ничего кроме презрения и недовольства, вновь отвел взгляд, почтительно склонив голову. Жеребчик, выделяя паузой каждое слово и всем своим видом подчеркивая важность и тяжесть проделанной им работы, продолжил:

– Мы получили ответ на сделанный нами запрос. Вас, гражданин Короб, никогда не задерживали работники милиции, и вы никогда не пребывали под стражей ни в камерах предварительного заключения местных отделений милиции, ни в изоляторах временного содержания, ни в следственных изоляторах. Никто из работников правоохранительных органов никаких обвинений вам не предъявлял, дел, где вы бы фигурировали, не открывал. Даже свидетелем вы нигде не проходите.

Смешанное чувство волнения, страха и непонимания происходящего переполняло Короба. Ему стало жарко. Он вытер платком вспотевший лоб, рывком расслабил галстук и расстегнул ворот рубашки.

– Этого не может быть! Ведь меня избили, задержали, а потом пытали работники милиции. Один был капитаном, другой – майором…

– Вы видели их удостоверения личности? Знаете фамилии и занимаемые должности, можете назвать адрес, где все это происходило? – Жеребчик начал повышать голос.

– Нет, удостоверения не видел, адреса не знаю, я вообще не знаю, где меня допрашивали и куда потом бросили. Когда меня везли, я был без сознания, – начал оправдываться Короб.

– Все это очень странно, – сквозь зубы процедил Жеребчик, с явным раздражением человека, которого отвлекают от очень важных дел какой-то совершенно пустой, надуманной проблемой. – Должностей не знаете, фамилий не знаете, где более суток просидели, не знаете. Побоев не снимали. К нам обратились через две недели после этого происшествия. Что же вы от меня хотите? Мне что, дело по вашему ненормальному похищению прикажете заводить?

– Не надо дела! – взмолился Короб. – Я бы не стал вас беспокоить своими проблемами, но меня при помощи милиции шантажируют, хотят забрать мое имущество, мой бизнес!

– Кто шантажирует? – не скрывая своего усиливающегося раздражения спросил следователь, раскуривая новую сигарету. – Так кто вас шантажирует? – уже угрожающе повторил он.

Александр Иванович не знал, что ему ответить. Он сидел, нервно заламывая свои пальцы, как провинившийся школьник в кабинете грозного директора школы и боялся даже посмотреть на своего собеседника, безжалостно отчитывающего его.

– Зачем вы впутываете в свои проблемы милицию? Зачем вам это надо? Вас не могли без официального оформления продержать сутки в камере. Это нонсенс. Это невозможно!

Внезапно Короба осенила мысль. Он постарался заставить себя скорчить на своем лице гримасу, похожую на доброжелательную улыбку, и, воспользовавшись паузой, когда Жеребчик глубоко затянулся сигаретным дымом, осторожно предложил:

– Я знаю как можно определить место моего заключения… Там, в камере, я познакомился с одним человеком. Он достаточно долго там находился. Может, по его данным можно найти адрес этого учреждения?

– Давайте, диктуйте: фамилия, имя, отчество, год рождения, – следователь нехотя взяв лежащую на столе дешевую шариковую ручку.

– Петровский Виктор Аполлинарьевич, возраст приблизительно 60 лет.

– По какой статье привлечен?

– Статьи не знаю, но что-то связанное с торговлей наркотиками. Он говорил, что работал в больнице. Там был какой-то скандал с руководством. Но это не точно, – Короб замялся. – У меня есть сомнения, что он говорил правду.

Всем своим видом демонстрируя Коробу, что он делает ему огромное одолжение, Жеребчик снял трубку служебного телефона и набрал трехзначный номер внутренней связи:

– Это Жеребчик беспокоит. Пробей-ка мне оперативно Петровского Виктора Аполлинарьевича, примерно 1940–1944 года рождения. Должен быть под следствием. Только отзвони сразу.

Геннадий Федорович положил трубку и обратился к Коробу:

– Если вы все-таки желаете сделать официальное заявление для возбуждения уголовного дела по факту избиения, похищения или шантажа, то вы можете это сделать в районной прокуратуре или районном управлении внутренних дел по месту вашего жительства.

Следователь не успел закончить свою официальную тираду, как зазвонил телефон. Он взял трубку и приготовился записывать, но, ничего не записав, положил трубку на место. Зло отбросив ручку и поедая Короба своим невыносимым взглядом, Жеребчик процедил сквозь желтые зубы:

– Петровский Виктор Аполлинарьевич никогда не задерживался и не привлекался к уголовной ответственности. Человек с такими данными никогда не сидел в наших учреждениях. – Сделав многозначительную паузу, он продолжил: – Вы меня вот уже второй день напрягаете, мозги тут мне пудрите, и у меня напрашивается один конкретный вопрос: у вас с головой все в порядке? Вы у психиатров на учете никогда не состояли?

Короб почувствовал, как он побелел, а потом покраснел до самых кончиков ушей, как к мокрой от пота спине прилипла рубашка. Он не знал, что ему ответить, что делать. Предложить следователю за его хлопоты деньги, но вдруг, вместо разрядки ситуации, тот возмутится и арестует его прямо на месте? Заплетающимся языком, глотая слова, Александр Иванович попытался отшутиться:

– Кажется, вот вроде…еще никогда никого не покусал…

Встретившись взглядом с неморгающими стеклянными глазами Жеребчика, Коробу сразу перехотелось шутить, и он, сбиваясь и заикаясь, стал оправдываться, при этом сам себе совершенно не веря:

– Я, я в-вполне нормальный, вполне вменяемый. Ни-никогда ни на каком учете не был. Вы извините меня, Геннадий Федорович, что забрал у вас столько времени. Но меня действительно били, мне угрожали, надо мной издевались. Они представились работниками милиции. Я мог бы их узнать, я их на всю жизнь запомнил. Я…Я…

– Ладно, – прервал страдания Короба Жеребчик. – Выпейте воды и успокойтесь.

Он налил в грязно-мутный от чайной накипи стакан воды из стоявшего на подоконнике графина. У Короба сильно защемило сердце. Графин

был с надбитым горлышком. Точь-в-точь как тот, в кабинете у тех двух мучителей, выдававших себя за работников милиции.

«А может, они все-таки были настоящими офицерами милиции? Или, может быть, все это мне привиделось, может, это все-таки был бред, галлюцинация? Может…» – В ушах Короба возростал пульсирующий шум, мысли путались, начала сильно болеть голова.

Как будто бы с потолка доносился трубный голос следователя:

– Если вспомните что-нибудь существенное, хоть один серьезный факт, или объявится тот, кто вас шантажирует, – оформляйте заявление. Это ваше право. Но без серъезного фактажа и доказательной базы, я вам не советую это делать. Создадите только себе и нам ненужные проблемы.

Псалом

«Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд.

Доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым?

Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость.

Избавляйте бедного и нищего; исторгайте [его] из руки нечестивых.

Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются.

Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы.

Но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей.

Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы».

Псалом (82)81:1–8

Старый знакомый

Александр Иванович, шатаясь как пьяный, плелся по бесконечным серым коридорам прокуратуры. Пропустив нужный поворот, ведущий к выходу, он бездумно шел, заворачивая во все встречные переходы, подымаясь и опускаясь по различным лестницам, полностью потеряв ориентацию в пространстве.

Вдруг он стал ощущать всем своим телом, что за ним кто-то крадется, следя за всеми его перемещениями. Короб остановился, резко обернулся назад, и ему показалось, что он увидел капитана Серегу, мгновенно свернувшего в один из многочисленных коридоров этого серого лабиринта.

Александр Иванович немного постоял, пристально вглядываясь в пустое пространство. Потом, развернувшись, быстро пошел в конец очередного коридора, где возле одной из бесчисленного множества дверей стояли какие-то люди.

«Что со мной происходит? – судорожно размышлял, почти бежа по коридору, Короб. – Может, действительно, ничего этого не было? Но если не было этого ужаса – значит, мне никто не угрожает. А если мне никто не угрожает – я тяжело и безнадежно болен. Я сумасшедший!.. Хотя профессор Фридман уверял, что я здоров, что я нормален. Но если я психически здоров, если я в порядке, то должны быть палачи – милиционеры, камера, Петровский, нотариус, пустые бланки... Где все это? Почему этого нет? Или это есть, но я об этом еще не знаю? А может, у них поменялись планы, они тянут время или…»

– Неужели это вы, голубчик?!

Короб почувствовав чье-то легкое прикосновение, вздрогнул всем телом и, остановившись, медленно повернулся в сторону вопрошавшего. На какое-то время он просто потерял дар речи. Перед ним стоял Виктор Аполлинарьевич Петровский и радостно улыбался своим беззубым ртом. При этом Виктор Аполлинарьевич прекрасно выглядел. Он был чисто выбрит, одет в добротный, хотя и несколько старомодный костюм. В одной руке он держал старенький, потертый кожаный портфель, в другой плащ и фетровую шляпу.

– Вы узнали меня? Александр Иванович, если не ошибаюсь? Где бы мы свиделись, где бы свиделись!

Короб продолжал стоять, как каменное изваяние, не в состоянии произнести ни слова.

– Вы не ожидали меня здесь встретить? – без умолку тараторил бывший сокамерник. – Поверьте, это просто чудо, Божье провидение. Господь услышал мои молитвы и воздал всем по делам их. Вы только себе представьте, голубчик, сменилось руководство нашего Минздрава. Пришла, как говорят, новая метла и давай мести по-новому. Покровитель нашего главврача или с кем-то не поделился, или кому-то не угодил, а может просто попал под раздачу. В общем, его, представьте себе, не только выгнали, но и возбудили против него уголовное дело за расхищение бюджетных средств. Начали раскручивать, вышли на эту бездарь – главврача. Оказывается, под покровительством бывшего министра орудовала целая преступная группа, огромная банда. Вы, может, видели, об этом деле даже сюжет в теленовостях крутили: «Кто виноват в развале отечественного здравоохранения». В результате оказалось, что я жертва произвола и мошенников. Представляете, голубчик, меня не только выпустили, но и восстановили на работе. Более того, обещают выплатить зарплату за все время моего ареста. Вот деньжищи-то! Вот повезло так повезло!

Петровский говорил не переставая, оттеснив Александра Ивановича к стене и отрезав ему путь к отступлению.

– Успел познакомиться с новым главврачом. Очень приятный молодой человек, правда, к нам не совсем по профилю, он вообще-то гинеколог. Но вы же понимаете, главврач – это больше администратор. Да и без протекции сейчас не назначают. Да-с, такие странные времена. Да что это я, батенька, все о себе да о себе! Вы-то как? Что-то вид у вас не очень бодренький.

Сначала у Короба было желание просто вырваться из объятий Петровского и убежать. Но добродушное, обволакивающее словесное журчание доктора его несколько успокоило и, как тогда, в камере, вывело из состояния оцепенения.

– Меня сейчас, Виктор Аполлинарьевич, следователь убеждал, что я в камере не сидел, что меня никто не бил, никто надо мной не издевался. Да и вы, говорит, никогда за решеткой не были, никем не привлекались!

Петровского такой поворот разговора нисколько не смутил.

– Что же вы хотите, голубчик. Такие вот жуткие времена. Жестокие нравы, похлеще чем у Шекспира. Понятное дело, у них тут круговая порука. Тот произвол, предпринятый против вас, – это не просто должностное, это уголовное преступление. Ваших мучителей серьезно прикрывают. Значит, заказчик ваших проблем достаточно влиятельное лицо в здешней среде, уж больно они нагло лгут. То, что вас могли неофициально, без записи и оформления, в камере сутки продержать, – это для них плевое дело. Вполне обычная практика. Я за время своих приключений и не с таким милицейским произволом встречался. Если есть выгода или заказ – то могут и убить. У них вымогательства и грабежи, к нашему глубокому прискорбию, поставлены на широкую ногу. Куда там уголовным авторитетам… Традиционная оргпреступность – аматорство и дилетантизм по сравнению с нашими силовиками. Так-то, батенька. А что касается информации относительно моей скромной персоны, так это ложь. Ложь и оговор, – оправдываясь, засуетился доктор.

Он начал рыться в своем стареньком портфельчике, согнувшись, прижимая к животу плащ и шляпу. Наконец-то он нашел то, что искал:

– Вот, взгляните, голубчик, справочка об освобождении и постановление о закрытии уголовного дела. Смотрите: и подписи, и печати – все в порядке, – Виктор Аполлинарьевич протянул Коробу бумаги.

В его неловких движениях ощущалось смущение и подкупающая собеседника непосредственность. Перехватывая портфель и плащ, доктор уронил на пол шляпу. Короб и Петровский одновременно нагнулись, чтобы ее поднять, и больно ударились лбами.

– Простите, голубчик, – взмолился Виктор Аполлинарьевич, ухвативший шляпу первым, – не стоит беспокоиться.

Александр Иванович, потирая одной рукой ушибленный лоб, другой взял протянутые документы и начал внимательно их рассматривать. Действительно, подписи и печати были в порядке. Особенно его заинтересовала справка об освобождении.

– Так мы что, вместе с вами были в изоляторе соседней области? – искренне удивился он.

– Да уж не в столичном отдыхали, – улыбнулся щербатым ртом доктор. – А вы даже не знали, где находились?

– Представьте себе, нет. Когда меня везли туда, я был в бессознательном состоянии, а обратно отвозили в микроавтобусе с плотно зашторенными окнами.

Короб вернул бумаги Петровскому и неуверенно, в большей степени самому себе, нежели собеседнику, предложил:

– Может нам вместе с вами и вашими документами зайти к моему следователю?

– Зачем? – лицо Петровского скривилось, как от зубной боли.

– Ну… Чтобы доказать, что я говорю правду, что я сидел, что надо мной издевались! Доказать, что они лгут, что они все повязаны между собой, в конце концов!

– Зачем? – повторил свой вопрос Петровский и сам продолжил. – Вы никому ничего не докажете, а лишь обозлите их и создадите себе, мне и им ненужные проблемы. Вы правильно поступили, обратившись в прокуратуру. Это для них серьезное предупреждение, что запугать и подавить вас полностью не удалось. Они теперь не смогут реализовать сфабрикованное против вас дело.

– Но ведь еще остается подписанный мною нотариально заверенный договор о передаче моей собственности, о содержании которого я могу только догадываться.

– Думаю, голубчик, нам с вами очень повезло. Накануне прошли выборы и сменился Кабинет министров. Меняются министры, в том числе и силовики. Их подчиненные еще не приспособились к новым требованиям и веяниям. Они на время прекратят заниматься беспределом, чтобы правильно сориентироваться, что теперь можно, а что нельзя. Кого казнить, а кого миловать. Кого давить, а кому помогать. Поэтому у нас, голубчик, и появился шанс выкарабкаться. Мы ведь с вами вне политики, следовательно, всегда можем рассчитывать на амнистию, всегда можем надеяться, что они о нас забудут или что им будет просто не до нас. Вы только не теряйте надежду и уверенность в себе. Если бы вы верили в Бога, то совершенно по-другому воспринимали происходящее и искренне радовались жизни, как ваш покорный слуга. В любом случае, помня те осложнения, которые с вами происходили в камере, настоятельно вам рекомендую не зацикливаться на своих проблемах. Будьте выше их, вне их и, поверьте, они развеются и разрешаться.

– Доктор, у меня к вам есть еще один вопрос, – Короб внимательно посмотрел на собеседника и, на всякий случай, проверяя сам себя, осторожно дотронулся до его руки, державшей шляпу.

Рука Петровского была мягкая и теплая. Александр Иванович продолжил:

– Вам не знаком, случайно, профессор Фридман Семен Эммануилович?

– Фридман, Фридман… – Виктор Аполлинарьевич наморщил лоб, перебирая в памяти знакомые фамилии. – Нет, голубчик, не припомню такого профессора.

– Ну, это очень известный психиатр, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой психиатрии столичного медицинского университета.

– Да нет, голубчик, вы что-то путаете. Кафедру в университете возглавляет бессменно, вот уже лет пятнадцать, Анатолий Петрович Триз. Кстати, мой однокашник и очень близкий друг. Если вам нужна его консультация, нет никаких проблем, милости прошу. А доктор Фридман, как вы сказали…Семен Эммануилович? Нет, нет, я знаком со всеми профессорами, имеющими хоть какое-нибудь отношение к психиатрии в университете, там нет такого. Поверьте, голубчик, я знаю многих практикующих врачей—психиатров с научными степенями и без таковых, в столице и на периферии, но психиатр по фамилии Фридман мне не известен. Фрадкина, Фурцева, Фурмана знаю…Сейчас, знаете ли, много всяких шарлатанов развелось. Понаоткрывали частных кабинетов, на компьютерах и ксероксах дипломов себе понаделали, визиток со всевозможными научными степенями и учеными званиями отпечатали и морочат людям головы. А в чем, собственно, дело, голубчик?

– Да нет, нет, ничего, просто поинтересовался,

– нервно переминаясь с ноги на ногу, пробубнил Короб.

– Вы мне, голубчик, так ничего и не сказали о вашем здоровье. Рецидивов тех проблем больше не возникало? – Петровский попытался заглянуть в глаза собеседника.

Но Короб молча стоял, потупив взгляд. Казалось, он весь погрузился в изучение грязных разводов на рассохшемся паркетном полу и не расслышал вопроса.

Виктор Аполлинарьевич, аккуратно прижимая локтем к себе шляпу, порылся в портфеле. Вытащив шариковую ручку и не найдя чистого листка бумаги, оторвал неровный край от лежавшей в портфеле газеты. Неестественно сгибаясь и при этом стараясь удержать шляпу, Петровский, опершись портфелем об колено, написал на клочке газеты два телефонных номера.

– Это мои рабочий и домашний телефоны. Звоните, голубчик, если понадобится помощь, какие-нибудь свидетельские показания или консультация по моей специальности. Всегда буду рад вам помочь.

Короб молча, не поблагодарив доктора, взял клочок бумаги, посмотрел мутным взглядом бесконечно уставшего человека на разборчиво написанные цифры и, аккуратно сложив, положил ее в свое портмоне, в ячейку, где торчала элегантная, с модным тиснением визитка профессора Фридмана с указанием всех его званий и должностей. Затем Александр Иванович поднял на уже было начавшего прощаться Петровского наполнившиеся внезапно влагой глаза и произнес:

– Доктор, дорогой мой доктор, а может быть, в действительности вас нет? Может, вы тогда и сейчас всего лишь моя галлюцинация? Или галлюцинация – Фридман? Доктор, я запутался. Мне страшно, доктор!

У расчувствовавшегося старика потекли по щекам слезы. Он обнял Короба и, тяжело вздохнув, совсем по-отечески прошептал на ухо бывшему сокамернику:

– Держитесь, голубчик, держитесь и не сдавайтесь. Давайте буквально завтра звоните и приезжайте ко мне. И мы спокойно, не на ходу, обо всем с вами поговорим. Все обсудим. Поверьте, все будет у вас хо-ро-шо. Мы вместе решим все ваши проблемы. Только не сдавайтесь, только боритесь и ни в коем случае не отчаивайтесь. Отчаяние и страх – это погибель. Отчаяние и страх – это и есть болезнь, это и есть сумасшествие…

Страх

«Бессилие в противостоянии злу и нежелание неотвратимых при этом страданий породили страх.

Страх – как неодолимые путы порабощения, страх – как яд, парализующий сознание, убивающий душу.

Страх – альтернатива Истинной Вере, вере в торжество Добра, вере во Творца, вере в всепобеждающую силу Любви и Света.

Страх – изуродованная, извращенная, неосмысленная, подсознательная вера в возможность и неизбежность плохого и ужасного, вера в боль, вера в страдания, вера в неотвратимость зла.

Сознание, отравленное страхом, – формирует образы и события, которых само же и боится.

Творимая таким сознанием действительность наполняется тем, что его страшит.

Чем больше боится и страдает сознание, тем ужаснее становится действительность, тем сильнее страх.

Такие муки нельзя терпеть бесконечно.

В наш мир, пребывающий под властью страха, пришла смерть».

Иллюзия страха

Шок

Было не более шести часов вечера, когда Короб заехал домой. Примерно в это время должен был перезвонить Гарик, чтобы согласовать место и время вечерней встречи. Открывая ключом двери своей квартиры, Александр Иванович попытался отогнать мрачные мысли, носившиеся в его сознании, как обезумевший от страха табун диких лошадей.

Для себя он решил, что вечерняя встреча с Гариком снимет это безумное напряжение, устранит эту неразбериху. И его старый друг со своей уникальной логикой все расставит на свои места, все разложит по полочкам и даст правильные ответы на десятки новых вопросов, возникших после последних встреч.

Зайдя в квартиру и увидев стоящие в коридоре чемоданы, Короб только сейчас вспомнил, что жена сегодня уезжает в санаторий. Он сразу понял, что успел вовремя и чудом избежал грандиозного скандала.

– Слушай, Короб, у тебя совесть есть? – это кричала жена, сидя у трюмо, не поворачиваясь в сторону мужа и сосредоточенно перебирая содержимое своей косметички. – Я вся на нервах, думала, что ты просто забыл о моем отъезде. Мобильный отключен, где ты, никто не знает! Я уже сама, для перестраховки, вызвала с твоей работы машину. Кстати, – продолжила она, не отрываясь от косметички, – твоя приемная просила передать, что приходили судебные исполнители. Там у вас какие-то непонятные проблемы со зданием. В офисе никто ничего не понимает. Просили срочно перезвонить. Они тебя, как и я, весь день ищут.

У Короба все похолодело внутри.

– Ну вот, началось, – подумал Александр Иванович, – значит все это не бред. Прав Фридман – и в ресторане не было галлюцинаций. Ну и подонки! Ну и сволочи! Петровский как в воду глядел – эта скотская прокуратура покрывает ментов-бандитов. Но как же стыкуются Петровский и Фридман, если подтверждаются слова одного и другого?

– Сколько можно стоять, впялившись в одну точку? – это сквозь мутный поток пульсирующих мыслей пробился голос жены. – Ты вообще какой-то странный в последнее время. Да не стой, как истукан, снеси лучше вещи в машину.

– Ты извини, – начал Короб, продолжая думать о своем и не обращая внимания на просьбу жены, – ты очень правильно сделала, что вызвала машину, я не смогу тебя проводить до аэропорта. Водитель сам донесет и зарегистрирует твой багаж.

– А тебе жену отвезти – это уже непосильный труд?

– Да не в этом дело. Я жду звонок, у меня сегодня еще предстоит одна важная встреча.

– С кем, если не секрет, нельзя перенести встречу на завтра? – Наталья, предвкушая надвигающийся скандал, зло поджала губы, застегнув резким движением молнию на косметичке.

– Нет никакого секрета, – попытался как можно спокойнее говорить Александр Иванович, – с Гариком.

– С Гариком? – взвизгнула жена. – А подождать до моего отъезда Гарик уже не может?

– Эта встреча мне нужна, а не ему. И поверь – это действительно для меня важно.

– Я поняла, что для тебя важно. Я давно уже все поняла! – срывающийся на крик голос Натальи задрожал.

Короб весь съежился. Он не переносил семейных скандалов и всячески пытался их избегать. Такой реакции жены он явно не предполагал.

– В чем проблема, Наташа? Я не думал, что для тебя так принципиально важно, кто будет нести твои чемоданы.

– Я не хотела портить себе настроение и начинать до возвращения этот разговор, но твой цинизм, твоя подлая ложь, вынуждают меня к этому.

Короб давно не видел свою жену в таком возбужденном состоянии. Несмотря на значительный слой косметики, было видно, как ее лицо покрылось багровыми пятнами, лоб стянуло морщинами, губы дрожали в унисон с голосом, взгляд стал холодным и чужим.

Александр Иванович, сев в кресло, отрешенно молчал, всем своим видом пытаясь продемонстрировать категорическое неприятие объяснений и скандала.

– Я привыкла к твоей лжи, – продолжала жена, повышая ноты своего и так достаточно высокого голоса, – я смирилась с тем, что у тебя есть другая женщина, другая жизнь! Но я не могу больше выносить твой беспощадный цинизм, твою извращенную жестокость.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – не сдержался Короб, – какие женщины, какой цинизм?

– Я уже не помню, сколько лет, как ты мне рассказываешь, что встречаешься с нашим одноклассником Игорем. Я долго не могла понять, почему ты его никогда не приглашаешь к нам домой. Одно время даже поверила тебе, что он комплексует или тяготится нашими с ним детскими отношениями.

– При чем здесь Гарик? – Александр Иванович повысил голос. – К чему эти бессмысленные сцены, к чему весь этот беспричинный скандал?

– Не перебивай меня! – взвизгнула Наталья. – Я не собираюсь из-за тебя еще и опоздать на самолет. Хватит! В конце концов, мне все это надоело. Месяц назад к нам в институт устроилась на работу сестра Игоря – Ирина, она училась в нашей школе. И я, как последняя дура, разговорившись с ней, рассказала о вашей дружбе, попросила передать Игорю от меня привет и пригласила их вместе к нам в гости…

– Ну? Ну, при чем тут все это? – застонал Александр Иванович, у которого явно иссякло терпение.

– При чем все это?.. Да при том, что у тебя нет ничего святого! Я довела Ирину до слез. Она рассказала мне, что Гарика нет! Он умер в Крыму, так и не закончив школу. Понимаешь, умер почти тридцать лет назад! Умер!!! Ты мог бы придумать что-нибудь поправдоподобнее и не использовать такую подлую и жестокую ложь!

Наталья еще что-то говорила о его моральных качествах, о необходимости размена либо покупки для кого-то из них отдельной квартиры, о своих правах на часть его капиталов, но Короб ничего этого уже не слышал. Он, как парализованный, неподвижно сидел, уставившись напротив себя в стену, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить слово.

В дверь позвонили. Жена поспешила ее открыть. Это был водитель вызванной с работы Александра Ивановича машины. Наталья распорядилась относительно багажа и, не попрощавшись с мужем, вышла следом за водителем, громко захлопнув за собой дверь.

Гарик мертв! Гарика уже давно нет! Это был настоящий шок, повергший Александра Ивановича в полную прострацию, подавивший его сознание, вырвавший с корнем волю.

Короб потерял счет времени и не мог определить, сколько он просидел, бессмысленно уставившись в невидимую точку на стене. Из этого состояния оцепенения его вывел какой-то неприятный звук. Александр Иванович не сразу понял, что причиной этого давящего дискомфорта был долго и протяжно звенящий телефон.

Только для того, чтобы прекратить этот вызывающий зубную боль зуммер, Короб, шатаясь, подошел к столу и взял телефонную трубку.

То, что он услышал, как раскаленный металл обожгло его ухо и мозг. На другом конце телефонного провода был Гарик. Он как ни в чем не бывало, в обычной своей раскованной манере приветствовал друга:

– Привет, старик! Ты что там, спишь, полчаса тебя набираю.

По щекам Короба покатились слезы. Он молчал, не в силах ни говорить, ни повесить трубку.

– Алле, Алекс, ты меня слышишь? Что ты молчишь? – доносился спокойный, четко различаемый и до боли знакомый голос.

С огромным усилием Короб все-таки выдавил из себя, хрипя и заикаясь, бессмысленный вопрос:

– Г... Гарик, это ты?

– Да, я, я! Кто же еще? Что с твоим голосом?

Ты случайно не пьян? – не унимался школьный приятель.

– Г… Гарик! Гарик, тебя ведь нет! Гарик, ты ведь умер!

Возникла пауза. Затем в трубке вновь зазвучал знакомый голос:

– Что за ерунда? Как это я умер? Для кого я умер? Для моих неблагодарных читателей, для твоей жены или для тебя?

– Ты умер, Гарик, а я просто сошел с ума. Я самый обычный сумасшедший, заурядный душевнобольной. Это единственная правда, единственная реальность, которую я осознал.

– Перестань хныкать, Алекс, и нести всякую чушь. Разве можно говорить с покойником? Как это, просто умер и все? А у меня кто-нибудь спросил: хочу я умирать или нет? Я живой, Алекс. Такой живой, как и ты. Ты говоришь со мной – значит, я существую, живу и нужен тебе. Я говорю с тобой – значит, ты существуешь, живешь и нужен мне. Мы нужны друг другу, дорогой мой друг, нужны – чтобы жить!

– Гарик…

– Подожди, Алекс. Ты должен понять одну простую истину, что сознание живет вне тела. Тело – это обман, это ловушка. Тело – это страдания и смерть.

Гарик заговорил быстрее, не делая привычных пауз. Казалось, он испугался, что не успеет сказать что-то очень важное.

– Ты не сумасшедший, Алекс. Ты совершенно нормален. Ты гораздо нормальнее, чем многие из тех, кто тебя окружает. Ты можешь мыслить, ты можешь чувствовать. Это очень важно мыслить и чувствовать. Ты просто устал и запутался. Твое сознание заблудилось в этом бурном потоке твоих и чужих мыслей. Оно потеряло ориентир. Оно ищет истину. Оно…

– Прощай, Гарик, прощай, мой друг, – не дослушав собеседника, обреченно выдохнул Короб.

– Подожди, выслушай меня, – взмолился голос из телефонной трубки. – Я не хочу расставаться с тобой. Не хочу уходить. Пойми, Алекс, что…

– Ты умер, Гарик. Ты умер, тебя нет!

Короб бросил телефонную трубку на клавиши и обессилено опустился на пол.

Суд Пилата

«На праздник же [Пасхи] правитель имел обычай отпускать народу одного узника, которого хотели.

Был тогда у них известный узник, называемый Варавва; итак, когда собрались они, сказал им Пилат: кого хотите, чтобы я отпустил вам: Варавву, или Иисуса, называемого Христом? ибо знал, что предали Его из зависти. Между тем, как сидел он на судейском месте, жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него.

Но первосвященники и старейшины возбудили народ просить Варавву, а Иисуса погубить.

Тогда правитель спросил их: кого из двух хотите, чтобы я отпустил вам?

Они сказали: Варавву.

Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом?

Говорят ему все: да будет распят.

Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят.

Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы.

И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших.

Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие».

Евангелие от Матфея 27:15–26

Безумие

Произошло то худшее, о чем предупреждал доктор Петровский, – Короб утратил над собой контроль. Вот уже сутки он не выходил из дому. Истерики с катанием по полу сменялись оцепенением, когда полностью обездвиженный он часами лежал на спине, бездумно уставившись в потолок.

В какой-то момент появилась навязчивая идея о самоубийстве, как о единственном выходе из этого лабиринта абсурда. Начав размышлять о вариантах возможного суицида, Александр Иванович не заметил, как проблески сознания начали потихоньку прорастать сквозь мутную вязкую пелену безумия, заставляя оживать и работать мозг.

Варианты повешения или отравления газом он отбросил сразу, как достаточно мучительные и выглядевшие не совсем эстетично.

Бросаться из окна было делом бессмысленным, так как квартира находилась всего лишь на третьем этаже. Кроме того, под окнами проходил достаточно многолюдный тротуар. В результате, погибнуть или покалечиться было больше шансов у случайного прохожего, чем у потенциального самоубийцы.

Можно было бы, конечно, вскрыть себе вены. При этом в горячей воде уход из жизни происходил бы практически безболезненно. Но Короб не мог переносить даже самого вида крови. И представив себя плавающим в ярко красной от крови ванной, Александр Иванович ощутил резкий приступ тошноты.

Огнестрельного оружия в доме не было. Импортный карабин, купленный по случаю лет десять назад, из которого он так ни разу и не выстрелил, хранился в сейфе на даче. В конце концов он остановился на яде. Если яд быстродействующий, то страданий или каких-либо болезненных ощущений быть не должно. Все пройдет быстро и результативно. Да и внешне будет выглядеть как-то более-менее интеллигентно – без разбросанных по паркету мозгов и обмоченных ног.

Но где взять быстродействующий яд? Ну хотя бы тот же самый цианистый калий? Понятное дело, классического атрибута детективных романов в доме не хранилось. Знакомых, имеющих отношение к прикладной химии, у него не было. Но если нельзя достать яд, может быть поэкспериментировать со снотворным?

Мысли у Александра Ивановича начали активно пульсировать, сознание проясняться.

«Передозировка снотворного – и тот же результат, – прикидывал про себя Короб. – Спокойно заснул и больше не проснулся. Может повезет, и сон будет не кошмарный. Как там Гарик говорил о сне? Уйти в другую жизнь, в другое измерение, а сюда – в этот бред и жестокий абсурд больше не возвращаться! Может, действительно, прав был Гарик, там, а не здесь настоящая жизнь?»

Вспомнив Гарика и проблемы, с ним связанные, Александр Иванович громко застонал и с силой сдавил руками свою голову. Но мысль о снотворном крепко запала в его сознание и не затерялась в потоке вновь нахлынувших на него бессвязных и мучительных воспоминаний.

Когда закончился очередной приступ оцепенения, Короб начал рыться в домашней аптечке, но нужных лекарств там не оказалось. Раздосадованный неудачей, Александр Иванович высыпал на пол все содержимое коробки с медикаментами и, зафутболив ногой саму коробку, решил идти на поиски снотворного.

Бог есть Дух

«Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе.

Бог есть дух: и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине».

Евангелие от Иоанна 4:23–24

Встреча

Небритый и взъерошенный Короб пешком направился в ближайший аптечный магазин.

Аптека как назло оказалась закрытой.

– Они, милок, в семь закрылись, – прокудахтала тоненьким дребезжащим голосом за спиной у Короба проходившая мимо старушка.

– А сейчас сколько времени? – поинтересовался Александр Иванович, перестав трясти стеклянную дверь.

– Да семь уже точно было, – уверенно ответила старушка, не глядя на часы, которых у нее отродясь не было. – Да ты, милок, так не расстраивайся, – продолжила она, – тут недалеко дежурная аптека есть, так она круглые сутки открыта.

– Где это? – поинтересовался Короб.

– Пройдешь прямо квартал, там начинается городской парк. Значит, по главной аллее, через весь парк, и на выходе из парка есть кинотеатр «Звездный», знаешь?

Короб утвердительно махнул головой.

– Так вот, обойдешь кинотеатр и увидишь аптеку.

Не поблагодарив старушку, Александр Иванович устремился к парку.

Он почти бежал по парковой аллее, не обращая внимания на счастливые лица многочисленных прохожих, гулявших и наслаждавшихся прекрас-

ной погодой. Вечер был действительно замечательный, совершенно безветренный и очень теплый для этой поры года.

Уже на выходе из парка Александр Иванович остановился, чтобы перевести дух и отдышаться.

Ощутив сильную усталость от быстрой ходьбы и даже незначительное головокружение, он только сейчас сообразил, что более суток ничего не ел.

«Куда это я так разогнался? – сам у себя спросил Короб. – Успею еще на тот свет».

Физическая нагрузка несколько прояснила его сознание.

«Сумасшедший самоубийца – «отличный» итог жизненного пути, – продолжал размышлять Александр Иванович. – Что-то меня уж очень сильно увлек этот мутный поток безумия. Может, у меня есть еще шанс выгрести на берег здравого смысла? Может, еще побороться? В конце-то концов, если вести отсчет с момента появления взрослого Гарика, я свихнулся много лет назад. Но, при всем при этом, смог пристойно устроиться в жизни. Во всяком случае – получше многих «нормальных» одноклассников и однокурсников. Жил свихнутым и ничего, хорошие деньги зарабатывал; семья, работа, достаток – все как у людей. Кстати, когда появился Гарик, то есть, когда я свихнулся, у меня как раз-то дела пошли сразу на улучшение, развязались многие проблемы. Так, может, быть душевнобольным не так уж и плохо, не так уж и страшно? Возможно, быть ненормальным – это вообще нормально? И вообще, кто его знает, когда у меня зашел ум за разум. Может, я всегда был таким, просто не знал об этом. Ведь я мог уйти из жизни, умереть, так и не узнав, что я душевнобольной!»

Хотя в этот момент умирать, осознав свое сумасшествие, Коробу почему-то не так уж и сильно хотелось. Да к тому же еще на тощий желудок.

Последняя мысль даже несколько развеселила Александра Ивановича. Он осмотрелся и, увидев ближайшую скамейку, направился к ней.

«Отдохну немного, – решил про себя Александр Иванович, – поразмышляю о своих проблемах, да и с ужином нужно что-то придумать. Хуже от этого уже не будет».

На краю скамейки сидел худой старик. Его лицо было морщинистым и располагающе добрым. Седой пушок вместо волос, как нимб, полукругом обрамлял огромную лысину, плавно переходящую в высокий лоб. Его большие голубые глаза, живые и не по возрасту выразительные, с неподдельным интересом, но при этом приветливо и учтиво – начали изучать подсевшего на скамейку Короба.

Александр Иванович, не обращая внимания на тихого пенсионера, сосредоточился на вернувшейся к нему вновь способности к самоанализу. Но сосед по скамейке не дал ему углубиться в очередной поток мрачных мыслей. Он несколько раз предупредительно кашлянул и вежливо, хотя и несколько навязчиво, обратился к Александру Ивановичу:

– Прошу прощения за бесцеремонность, но не могли бы вы уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Александр Иванович, не понимая, что от него хотят, повернулся к вопрошавшему, продолжая думать о своих проблемах.

– У вас взгляд глубоко несчастного человека, не видящего, какая прекрасная стоит погода, не понимающего, как могут радоваться жизни и быть счастливыми окружающие вас люди, – продолжил старик, и его располагающая улыбка, подкупающий искренним участием взгляд явно диссонировали с типичной для скучающих стариков навязчивостью.

– Возможно, я смогу вам чем-нибудь помочь?

– Нет, – отрезал Короб, – благодарю, но в этом нет необходимости.

– Не серчайте, ради Бога, на назойливого старика. Вы не поверите, у меня возникло такое непреодолимое желание поговорить с серьезным мудрым человеком, и тут как раз появляетесь вы, с глазами полными боли и печали. Да, прошу простить мою неучтивость, ведь я даже не представился – Иван Гаврилович Светов, пенсионер.

– Александр Иванович Короб, бизнесмен, – как-то автоматически отрапортовал Короб, сам себе удивляясь, так как был совершенно не намерен поддерживать беседу.

– Бизнесмен?! – восторженно повторил старик. – Это так современно и, наверное, безумно интересно.

– В Германии или в Америке может и интересно, а у нас, в родном отчестве, безумно проблематично, опасно и страшно.

Александр Иванович обреченно смотрел в сторону от собеседника, всем своим видом демонстрируя, что не собирается продолжать разговор.

– Страшно? – не унимался старик. – Если занимаешься тем, что не доставляет радости, не приносит счастья, – значит занимаешься не тем, чем надо. Делаешь пустое и не нужное. Зачем, зачем же заниматься тем, что страшно?

– Потому что кушать хочется! – резко ответил Короб и, понимая, что старик не даст ему спокойно посидеть и поразмышлять над своей бедой, начал вставать со скамьи.

– Подождите, милостивый государь, я вас очень прошу, не уходите. Быть может – это последнее человеческое общение для меня на этом свете.

После такого заявления Короб не смог встать и пойти, отмахнувшись от навязчивого старика. Сильно раздосадованный тем, что сел не на ту скамейку, он понял, что обречен на совершенно ненужный и несвоевременный разговор. Но слабость и безволие, вызванные стрессом и страданиями, пережитыми в невменяемом состоянии, при этом находясь сутками без еды, заставили его подчиниться странному собеседнику.

«Почему все что-то от меня хотят?.. Как это все мне надоело. Как нудны и бесцеремонны окружающие меня люди. Как бессмысленна и безумна эта жизнь. А впрочем…» – Короб, не закончив беззвучно причитать, неискренне и натянуто поинтересовался у старика:

– Почему же «последнее общение»?

Старик благодарно закивал собеседнику за его согласие продолжить разговор и осторожно придвинулся поближе.

– Видите ли, уважаемый Александр Иванович, очень скоро закончится мой земной путь. И как у большинства стариков, у меня есть блажь. Ну, просто невыносимый голод на живое общение. А в этих больницах и поговорить-то не с кем. Только и разговор, что о болезнях, о страданиях, о смерти. Мертвое общение с неживыми людьми. У них страх парализует сознание, убивает мысль. Они не хотят ничего слышать кроме диагнозов и рецептов. Все это пустое, жалкое, не живое.

– А что у вас за болезнь? – уже более искренне спросил Александр Иванович.

– Болезнь банальная, но результативная – рак. Помните анекдот, когда перепуганный пациент спрашивает у врача: – Скажите, доктор, неужели у меня рак?

– Ну, конечно!

– Значит, я могу умереть?

– Непременно! – отвечает «сердобольный» врач.

Короба несколько покоробила услышанная из уст ракового больного такая шутка. Но старик говорил так весело и непринужденно о своем смертельном недуге, как будто эта проблема его просто забавляла.

– Да ведь не может быть все так безнадежно, сейчас так много современных методов лечения и, говорят, есть неплохие результаты, – попробовал серьезно возразить Короб.

– Результаты? – с улыбкой переспросил старик. – Вы даже не представляете, какая гадость – эти всевозможные облучения или та же химиотерапия. Они вводят в организм яд и убивают вместе с раковыми клетками все живое – печень, почки, сердце. Полностью уничтожают иммунную систему. В конце концов, помогают раку добить беспомощного пациента. Это очень странное лечение – болезнь убивают вместе с человеком. Это как раз тот случай, когда больной умирает не от болезни, а от лечения. Пытаться убить болезнь – это воистину глупо! Ведь любая болезнь, как, впрочем, и исцеление, заключается исключительно в нас самих.

Я, конечно, очень тронут вашей заботой, но без этого современного и результативного лечения я, пожалуй, еще несколько лишних месяцев погрелся бы на солнышке.

– Странно, – удивился Короб, – если все так, как вы говорите, то зачем было соглашаться на это лечение?

– Да все очень просто. Я безумно люблю свою семью. У меня, кстати, две дочери и один сын, а также пятеро внуков! Они очень сильно переживают за меня, страшно волнуются. И я вынужден был пойти на эти бессмысленные страдания, чтобы не лишать их надежды на мое выздоровление. А надежда – это радость, радость – это полноценная жизнь.

Вы не поверите, но я очень счастливый человек. Я так благодарен Богу за прожитую на этой Земле жизнь. У меня прекрасные дети, красивые и здоровые внуки. И главное, я понял, зачем все это, понял смысл своего бытия. Просто пришло время мне покинуть эту Землю, познать новые миры, узнать более сложные истины.

– Сказанное вами красиво звучит, но есть ли во всех ваших словах хоть какой-нибудь смысл? Не знаю. Я даже не знаю, существуете ли реально вы…– Короб забыл имя и отчество собеседника, не предав этому значения в момент их знакомства.

– Иван Гаврилович, – охотно подсказал старик, когда возникла небольшая пауза.

– Так вот, Иван Гаврилович, я недавно сделал для себя открытие. Оказывается, я сумасшедший, обычный шизофреник, живущий в мире своих галлюцинаций. Просто удивительно, что я до сих пор никого не прибил, в том числе и себя. Вам не стало теперь со мной страшно либо противно продолжать беседу?

Вместо ответа, старик положил свою сухую и прохладную ладонь на руку Короба и не отвел своего обезоруживающе доброго взгляда от его лица.

Страшный суд

«Сатана сотворив, выделив, обнажив зло, притягивает, все, что его содержит.

Он властитель царства страха, черной дыры духовного космоса.

Но мудрость Творца безмерна.

Господь дал сатане возможность прорастить зло, притянуть его. Выявить все то, что может рождать нечистоту, боль и страдания.

И настанет время, о котором знает лишь только Творец, когда все проросшее и собранное вокруг сатаны зло будет стерто вместе с его носителями, сожжено, изъято и низложено навсегда в ничто.

Останутся лишь те, кто осознанно превозмог искушение: принял Истину и Закон как единственную форму существования, Любовь как форму отношения ко всему окружающему, Свет как форму собственной жизни и Жизнь – как составляющую света.

Останутся лишь те, кто никогда и не при каких условиях не будет вместилищем и рассадником зла».

Иллюзия страха

Душевная болезнь

Сам не понимая почему, Александр Иванович подробно изложил совершенно незнакомому человеку историю своего безумия. Собеседник слушал внимательно, – не вздыхая, не охая, не кивая головой и не цокая языком, как обычно демонстрируют сочувствие престарелые люди.

После того, как Короб замолчал, Иван Гаврилович вынес свой лаконичный вердикт:

– Вы, дорогой мой, не сумасшедший, не безумный и, тем более, – не шизофреник. Вы просто, как и все мы, живущие на этой планете, совершенно нормальный душевнобольной человек. В этом нет ничего страшного или сверхъестественного. Напротив, вам повезло. Вы начали ощущать эту боль, осознавать свою душевную болезнь, свою душевную нищету и беспомощность. Ибо сказано: «Блаженны нищие духом!» Так что поздравляю вас, вы близки к блаженству, близки к выздоровлению. Для этого вам необходимо лишь понять, как излечить боль вашей заблудившейся души.

– И вы можете мне в этом помочь? – недоверчиво спросил Короб, совершенно обескураженный услышанным.

– Я? Нет! – ответил старик. – Вы сами должны себе помочь. Но, повторяю, вы совершенно здоровы с медицинской точки зрения. У вас нормальная психика, таких людей, как вы, – большинство.

Лицо Александра Ивановича сморщилось в гримасу раздражения. Ведь история его сумасшествия была достаточно детально изложена старику, а он – «нормальная психика»…

– Какой же я нормальный, какой же я здоровый, – начал новую попытку объяснений Александр Иванович, – если я не знаю, где кончается мой бред, а где начинается реальность, где настоящая жизнь, а где галлюцинация?

– Не переживайте вы так, очень вас прошу. Просто я убежден, что все знакомые и незнакомые вам люди, фигурирующие в вашей истории, – вполне реальны.

Иван Гаврилович говорил спокойно и уверенно, без доли иронии.

– Да ведь я объяснил вам! – у Короба явно не хватало терпения. – Гарик умер еще в школьном возрасте, а я на протяжении многих лет с ним общался. Что это, если не паранойя?

– Хорошо, давайте спокойно разберем это противоречие. Оно может иметь несколько вариантов элементарных объяснений. Начнем с гипотез, имеющих понятную для вас, исключительно материалистическую основу.

Во-первых, вы не видели смерти вашего друга, поэтому вполне можно предположить, что он не умер. Может, проблема в вашей жене, заподозрившей вас в измене. Ведь она могла просто сказать вам неправду, выдвинуть шокирующее вас предположение, чтобы уличить вас во лжи. В конце концов, ее могла дезинформировать сестра Гарика, которая, кстати, может быть ему и не сестра, или сестра, но не вашего друга. Наконец, почему вы исключаете, что проблемы с психикой могут быть не у вас, а у вашей жены, и сестра вашего друга – лишь плод ее воспаленной фантазии. А разве аналогичные проблемы не могут быть у женщины, назвавшейся сестрой вашего одноклассника?

Следующая версия. Ваш нынешний друг может не быть тем самым Гариком, который учился в вашей школе и, возможно, действительно давно умер. Это может быть совершенно другой человек, но такой же реальный, как и вы. Возможно, ему было с вами просто интересно общаться. Возможно, он как и вы, был одинок, не имел друзей, с кем можно просто поговорить о жизни. Вы узнали в нем своего школьного товарища, а он не стал возражать. Этот «подлог» легко объясняет и то, почему он не хотел встречаться с вашей женой. Он просто опасался банального разоблачения, от которого, к слову сказать, ни ему, ни вам не было бы никакой пользы.

Александр Иванович слушал старика, и его снова начали переполнять сомнения: «Может, действительно, все окружающие меня персонажи, в том числе и Гарик, – реальны, и я не сумасшедший, а всего лишь запутавшийся в редком переплетении нестандартных жизненных ситуаций – обычный нормальный человек. Да и профессор Фридман был такого же мнения. Но…»

– Но, подождите, – вслух продолжил Короб, – психиатры Фридман и Петровский занимали взаимоисключающие позиции. Полные противоречия были и в диагнозе, и в характеристиках друг друга… Если оба они существуют, то Фридман фальшивый профессор и вовсе не заведующий кафедрой психиатрии, а Петровский – опытный врач-практик. Но тогда его диагноз правильный, и я шизофреник. А если самозванец Петровский, то…Я запутался! – застонал Короб, закрыв ладонями лицо. – Почему так много немыслимых совпадений, так много нереальных противоречий? Так не бывает! Это ненормально! Это нереально!

– Конечно, нереально, – согласился Иван Гаврилович. – Все это нереально, иллюзорно, если вам так угодно.

Короб недоумевающе посмотрел на собеседника. Лицо и голос старика не выражали даже тени сарказма.

По-прежнему доброжелательно и очень спокойно, делая достаточно длинные паузы, Иван Гаврилович продолжил:

– Ваша главная проблема, уважаемый Александр Иванович, заключается в том, что вы пытаетесь искать реальность – реальных людей и реальные события в нереальном мире. Этот поиск тщетный, безнадежный и бессмысленный. В общем, суета и томление духа.

Чтобы понять это, надо найти точку отсчета, начало и конец, альфу и омегу мироздания. Творца сущего. Искать надо Бога – ибо только Он реален! А весь этот бескрайний мир, необозримая Вселенная, галактики, звезды, планеты, люди – не что иное, как иллюзия, иллюзия Творца, иллюзия Бога. Его мысль, Его фантазия, Его нерукотворное творение.

И, что особо интересно, мы с вами, люди, созданы Им по Его образу и подобию. Он наделил нас душою живою, то есть сознанием, способным мыслить, фантазировать, творить.

Наши успехи, как и наши проблемы только в нас самих. Мы, и только мы сами творим окружающие нас события. Наши победы и поражения, возвышения и унижения зависят от нас. Они формируются в нашем сознании и им же воспринимаются. Они являются проекцией нашей воли и безволия, нашей веры и безверия, нашей силы и бессилия, нашего духа и бездуховности. Все это в нас и мы во всем этом.

Иван Гаврилович тяжело вздохнул и поднял лицо к небу:

– Мы так же, как и наш Творец, можем творить необъятные миры, сооружать и разрушать храмы, вести к победе армии, править и созерцать, умирать и рождаться вновь. Но, в отличие от Него, мы можем создавать большие и малые гадости. Портить и увечить Его великолепные картины. Гадить на его уникальные полотна. Уродовать созданный Им идеальный мир, нарушать сотворенные Им и поражающие своей логикой, простотой и величием Законы.

– В последнее время во сне и наяву мне постоянно говорят о Боге, о неведомом и непонятном нематериальном мире…

– Значит, пришло время вам познать Истину. Истину, которая сделает вас свободным, Истину, которая исцелит и спасет вас.

– Я не могу осознать всего происходящего со мной. Мне тяжело понять Вас, вникнуть даже в отдаленный смысл ваших слов, – взмолился Короб, – хотя я интуитивно ощущаю исключительную важность сказанного вами.

– Да вы так и не напрягайтесь, пытаясь сразу все понять и осмыслить. В этом нет надобности. Что-то вы усвоите сейчас, с чем-то согласитесь, что-то отбросите, но все сказанное мною останется с вами навсегда. Ибо ваша душа уже осознала, что заблудилась. Она ищет выход из лабиринта страха. Ей опостылел мрак бессмысленной и бесцельной суеты. Она хочет прозрения и света, она жаждет истины и спасения!

– Извините, – перебил старика Короб, – но высокопарные слова всегда вызывают у меня скепсис и зевоту. Если это возможно, сделайте хоть какую-нибудь привязку ваших мыслей к реальной жизни.

– К реальной жизни? – переспросил, как-то странно улыбнувшись, новый знакомый. – Пожалуйста. Попробуйте представить себя всесильным властелином…

Увидев кислую физиономию Короба, старик сразу оговорился:

– Скажем, для начала, представить себя президентом нашей страны можете?

– Ну, допустим, могу, – пробубнил Александр Иванович.

– Теперь закройте глаза и постарайтесь мысленно построить великолепный дворец, или, если вам так удобнее, сияющий на солнце стеклом своих бесчисленных окон современный небоскреб. Получается?

– Да, – ответил Короб, нехотя сомкнув веки.

– А сейчас, представьте себя, идущего по огромной многолюдной улице. Навстречу вам движутся сотни, тысячи, десятки тысяч людей. Вы видите их лица, вы можете ощутить их дыхание?

Короб, сидя с закрытыми глазами, кивнул головой.

– Отлично, – порадовался за своего собеседника странный пенсионер, – теперь, представьте, что вы оторвались от Земли и парите над облаками. Подымаетесь выше облаков, еще выше, и вот вы перемещаетесь в космическое пространство. Вы видите как уменьшается и растворяется в темноте голубой шарик – наша планета. Вокруг вас миллиарды звезд, неизвестные галактики, проносятся кометы и астероиды. Вы видите бескрайнюю Вселенную, не имеющую конца и начала сияющую бездну?

– Вижу, – прошептал Короб.

– Теперь откройте глаза, – как заправский фокусник или гипнотизер, произнес Иван Гаврилович, – и ответьте мне, пожалуйста, где находились все эти сотворенные вами люди, здания, планета Земля, звезды, галактики, Вселенная, наконец?

– У меня в голове, – неуверенно, предполагая какой-то подвох, сказал Александр Иванович.

– Но разве могут люди, дома, Земля, я уже не говорю про Вселенную, поместиться в вашей голове? Вам не кажется, что размеры в общем-то не сопоставимы?

– Ну, не в голове, а, скажем, в моем сознании, – поправился Короб.

– То есть, вы сейчас своим воображением, своей фантазией доказали, что сознание безгранично, как могут быть безграничными творимые им миры. Более того, оно вне вашей головы, оно вообще вне вашего тела.

– Но какое все это может иметь отношение к моим проблемам?

– Ваши проблемы, – Иван Гаврилович несколько повысил голос, – это ваш страх! Это относится не только к вам, но и ко всем, живущим в этом мире. Все наши проблемы – это последствия нашего страха. А сам страх – отражение наших пороков, нашей трусости, жадности, злобы. Вы, уважаемый Александр Иванович, должны понять, что наши мысли порождают окружающие нас события. Добрые мысли – радостные встречи, а злые – жестокие проблемы.

– Я вновь не могу понять сказанное вами, – пробормотал Короб.

Но старик продолжал, не обращая внимания на его слова.

– Вы на себе ощутили, но не поняли, не осознали, что все, повторяю все, воспринимаемое вами как реальность, на самом деле не реально. Для других людей этого может не быть, не существовать.

Вашей реальной, материальной, настоящей реальности нет! Для всех нас реально лишь то, что наше сознание воспринимает как реальность. Все вокруг нас иллюзорно и все в то же время – реально. Что, где – выбирайте сами. Творите сами свою реальность!

Лицо старика оживилось. Следы изнуряющей болезни стали на нем почти не заметны.

– Если вы будете прислушиваться к своему страху, к своим сомнениям – ваша жизнь превратится в муку. Ибо сомнения разрушают то, что вы называете «жизнь», а страх порождает страдания.

Всех нас Господь наделил уникальным даром выбора. Выберите добро, наполните ваше сознание радостными, светлыми мыслями и мечтами. И радость станет вашей реальностью, счастье и свет наполнят вашу жизнь.

– Вы хотите сказать... – неуверенно начал Короб, – что весь мой бред – это реальность, а вся ощущаемая мной реальность – это бред?

– Дорогой мой, – в голосе старика промелькнули некоторые нотки раздражения и досады, – далась вам эта реальность и этот ваш бред. Если вам так угодно, то вы сами можете выбирать, что для вас есть реальность, а что – галлюцинация. Если весь смысл мною сказанного сразу будет для вас не доступен, то примите для начала такое правило: все что есть в вашей жизни хорошее, доброе, светлое – это реальность, а все плохое, страшное, злое – бред и галлюцинация. Поверьте, вам сразу станет легче. Вы начнете меньше бояться и рождать на своем пути бессмысленные проблемы и новые страхи, которые всегда преобразуются в жуткую гадость, воспринимаемую вами как действительность.

Послание к Коринфянам

«Ибо сказано: «во время благоприятное Я услышал тебя и в день спасения помог тебе». Вот, теперь время благоприятное, вот, теперь день спасения.

Мы никому ни в чем не полагаем претыкания, чтобы не было порицаемо служение, но во всем являем себя, как служители

Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, в силе Божией, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем».

Второе послание к Коринфянам Святого Апостола Павла 6:2–10

Ничто из ничего

По тому, как Иван Гаврилович вытер носовым платком выступившую на лбу испарину, Короб понял, что старику достаточно тяжело говорить. Но сострадание к больному собеседнику не могло остановить в нем возникшую жажду узнать как можно больше.

– Так вы хотите сказать, – Короба почему-то охватило достаточно сильное волнение, – что ощущаемая мной действительность, все проблемы и страдания, достижения и разочарования, радость и успех – все зависит только от меня, от моего сознания?

– Наконец-то, – облегченно вздохнул собеседник. Конечно, дорогой мой, от вас, от вашего выбора, от вашего сознания, определяющего ваши мысли, слова и действия. Поймите, мой дорогой материалист, что, исходя из шкалы вбитых в вашу голову понятий, все ваши мысленные образы, фантазии, иллюзии – материальны, а материя – иллюзорна.

У Короба от напряженного восприятия очередной тирады старика сильно разболелась голова. Ему уже начало казаться, что он стал понимать этот бурный поток не очень логичных мыслей собеседника. Но последний услышанный им тезис полностью расколол начавшуюся было хрупкую кристаллизацию странной теории на полностью не связанные и лишенные смысла осколки фраз.

– Может быть, «материалист» для вас является синонимом интеллектуальной неполноценности, но последняя ваша мысль, извините за грубость, ну уж очень похожа на бред не вполне здорового человека.

– Простите великодушно, Александр Иванович, если я был излишне прямолинеен или неуважителен с вами, – на лице старика вновь прояснилась его добрая, успокаивающая улыбка. – Я вовсе не считаю материалистов умственно ограниченными. Вовсе нет. Потенциал интеллекта не зависит от того, каково мировоззрение его носителя – материалистическое или идеалистическое, либо он вообще первое от второго не отличает. Но воспринимать мироздание лишь видимыми и эмпирически доступными фрагментами, право, не разумно, да и не рационально.

Давайте возьмем так любимые вами наглядные примеры. Вам приходилось видеть электроны, или, скажем, бывать в Австралии?

– Нет, – лаконично ответил Короб, напрягая весь свой разум в ожидании нового интеллектуального подвоха.

– Прекрасно, – улыбнулся Иван Гаврилович, – так почему вы уверены, что они существуют? Вы просто принимаете на веру чужой опыт, чужую информацию, чужой, не вами воспринятый образ. А вот в свидетельстве о Боге, изложенном в Священном Писании, вы сомневаетесь. Хотя о Всевышнем вам могут поведать не менее авторитетные люди, нежели те, кто побывал на неведомом для вас континенте. Где же логика, почему такая избирательность в восприятии информации?

– Все дело в том, что я всегда могу попасть в эту самую Австралию и доказать тем самым ее реальность. Для этого мне надо всего лишь купить билет на самолет и получить в Австралийском посольстве необходимую визу. А что касается электронов. Я их не видел и вряд ли увижу. Но я знаю, что благодаря их наличию и движению я включаю свет, и он горит. Включаю телевизор, и он работает.

Короб остался очень доволен простотой и безальтернативностью своего ответа.

Иван Гаврилович пожал плечами и неторопливо заметил:

– Странные аргументы. Солнце и другие звезды светят не менее ярко, чем электрическая лампочка, но вы не задаетесь вопросом, кто их включил? Работающая Веленная сложнее и грандиознее любой бытовой техники и, замечу, работает не хуже. Но Тот, кто ее создал, поддерживает и определяет ее движение и развитие, – остается вне вашего внимания.

Вы купите билет и попадете в Австралию, или в любую другую определенную вами точку, только потому что вы верите, ве-ри-те, что она существует. Тот, кто верит в существование Бога обязательно встретится с Ним. При этом для такой встречи не надо копить деньги на дорогой билет и выстаивать очереди за визой в посольстве. Надо всего лишь поверить в Него и без колебаний идти по пути, указанному Им.

– Давайте, все-таки, вернемся к Австралии, – Короб был явно раздосадованный развалившейся безальтернативностью своего ответа и пытался доказать абсурдность доводов собеседника. – Если кто-то не верит в существование Австралии, то она, что, по-вашему, может не существовать?

– Для того, кто о ней не знает или не верит в ее реальность, она, безусловно, не существует.

– А если его возьмут да с целью опровержения его неверия посадят в самолет и отправят в эту самую Австралию?! Тогда она станет для него реальностью?

– Станет, если он поверит в то, что его можно туда доставить. Она станет реальностью, если он захочет, чтобы она стала таковой. Вы, Александр Иванович, все никак не желаете понять, что так фанатично превозносимая вами ваша реальность не существует вне вашего сознания. Ваша реальность – только ваша, она неповторима, как и вы сами. Если исчезнет ваше сознание, то исчезнет и ваша реальность.

Взгляните, как мимо нас проходит пара молодых людей. Так вот, для них ваша реальность не существует, у них своя реальность, своя Австралия.

– Вы хотите сказать, что у некой совокупности людей не может быть одинакового, идентичного восприятия окружающего мира?

– Почему нет? Ну, скажем, полностью идентичное восприятие, пожалуй, быть не может, а вот достаточно похожее – это возможно. Если одно сознание может воспринимать и менять окружающую среду, почему же это не может несколько индивидуумов. Если их мысли и действия сонаправ-лены, а не хаотичны или взаимоисключающие, – то и результат может быть вполне конкретным и значимым. Если сообщество людей хочет определенных перемен – они неотвратимы. Если армия жаждет победы – ее не остановить.

– Если исходить из вашей теории, – не сдавался Короб, – и вокруг одни иллюзии, чужие и свои фантазии, необузданные или причесанные мысли, то какой смысл во всем, чем мы занимаемся, – в работе, в политике, в отношениях между людьми, в жизни, в конце концов?

– Наш Творец совершенен. По сути, Он и есть само Совершенство. Поэтому стремление к Богу – это стремление к Совершенству. Приближение к нему – это прежде всего самосовершенствование. Оно должно быть во всем, чем бы вы не занимались, что бы вы не делали. Любую работу, любой труд, любые отношения и проявления собственной жизни надо воспринимать не как некую необходимость, нудную обязанность, форму низменного обогащения или пошлого насыщения, а исключительно как возможность совершенствоваться. Необходимо совершенствование всего и во всем – это и есть путь к Богу, высшая форма удовольствия и удовлетворения. В этом смысл. Если ваш труд, ваша жизнь не доставляет вам радости, удовлетворения в непрерывном совершенствовании – вы напрасно тратите время и силы, напрасно живете.

– Я могу согласиться со многими вашими мыслями, но только не с тем, что материальный мир не всегда реален.

Александр Иванович повысил голос и начал даже жестикулировать. Если бы ему кто-нибудь раньше сказал, что он может быть так возбужден абстрактными рассуждениями и вовлечен в философский спор, он бы ни за что не поверил.

– Возьмем нашу Землю, – Короб попытался охватить руками невидимый шар, – мы с вами исчезнем, нас похоронят, а Земля будет и дальше существовать, удобренная нашим прахом. Это будет независимо от того, что мы думали или думаем сейчас по этому поводу.

– Для кого Земля будет существовать? – обреченно вздохнул Иван Гаврилович. – Для вас? Для меня?

– Нет, – недоумевал Короб очевидности ответа,

– для других людей, которые будут жить после нас.

– А какое отношение, милейший Александр Иванович, эти люди имеют к вашим проблемам? К вашей реальности? А может, люди, о которых вы говорите, – лишь плод вашего воображения? Ведь еще совсем недавно вы многих людей считали, да и возможно еще продолжаете считать, частью, своих галлюцинаций.

Видя замешательство собеседника, старик спокойно продолжил:

– Хорошо, давайте проделаем еще несколько интеллектуальных упражнений. Для начала разложим материальное вещество на атомы. Такой абстрактный процесс, надеюсь, для вас понятен?

Короб молча кивнул головой.

– Отлично. Теперь разберем на части атом. Ученые нам говорят, что он состоит из элементарных частиц – электронов, протонов, нейтронов. Поверим им на слово и заглянем дальше. Из чего состоит протон или электрон? Те же мудрые ученые уверяют нас, что согласно новейшим исследованиям это полевая субстанция – невидимые, неощутимые поля. То есть, закрученная в разные стороны пустота. Парящая в пространстве и во времени информация о сотворении мира. Но что фиксирует эту информацию в пространстве, что энергетически балансирует и удерживает разновекторные поля во времени? Причем, каком времени! Нам говорят о миллиардах лет с момента сотворения материи. У современной науки, если она одета в панцирь материализма, – нет убедительных ответов на эти вопросы. Она, углубляясь в микромир, в элементарные частицы, просто проваливается в элементарную пустоту.

Для верующего человека – здесь нет никаких проблем. Творец создал весь мир из ничего, из пустоты – об этом говорит Священное Писание. Помните Евангелие от Иоанна: «Вначале было Слово…» Слово – это Божественное Сознание, Божественная Мысль. Слово было у Бога и Слово было Бог! Бог – первопричина сущего, Бог – Первосозна-ние. Его Слово несет информацию обо всем мироздании, которое породило Его же Сознание. Его Волей создается и меняется пространство, закручивается и раскручивается пустота. И все это удерживается, комбинируется и преобразуется согласно вдохновленному Им Закону. Он во всем и все в Нем. Мысль – творящая и наполняющая пространство, Мысль – образующая время, Мысль, создающая Закон. Закон – преобразующий в Гармонию пустоту. Гармония, заполняющая и стирающая ничто!

Так что, дорогой мой друг, если синтезировать разложенные нами элементарные частицы и атомы обратно в вещество, именуемое вами «реальный материальный мир», то получим всего лишь совокупность пустоты. Твердь из неосязаемых полей, Вселенную, сотканную лишь из Божественной Мысли. Ничто из ничего. Мир, сотворенный Словом. Фантазия, находящаяся лишь в Сознании ее Творца и воспринимаемая сознанием его творения.

– Неужели вся наука, не воспринимающая то, что для вас является очевидным, является бессмысленной и бесполезной? – не имея больше аргументов для спора, выдохнул Короб.

– Почему же бесполезной. В любом познании есть польза. И истинный ученый, не шаблонно думающий и анализирующий, не может сомневаться в присутствии Творца. Но абсолютизировать изыскания, именуемые как научные, не стоит. Представьте, что в пробирке находится питательный раствор, в котором лаборанты выращивают нужные им микробы. Нельзя исключить, что и среди этих микроорганизмов есть микробы-ученые. И представьте, эти ученые-микробы изучают окружающую их среду. Делают выводы об эволюционном происхождении органического стекла, которое под давлением внутренней и внешней среды приобрело округлую форму и вытянулось в течение ну очень длительного времени. Возможно, они пишут научные трактаты об огромных движущихся галактиках, которые просматриваются за мутным стеклом… А суть проста – после необходимого цикла полезные, нужные для лаборанта микробы будут использованы, а вредные и ненужные отправятся для сжигания в стерилизатор.

Творец и Его творение

«Бог – есть Дух и сотворенные Его сознанием по Собственному образу и подобию люди – духовные субстанции, способные не только воспринимать мысленные образы Творца, но и аналогично Ему формировать собственные – мыслить, мечтать, созидать, творить.

Сознание, даже непостижимо мудрое, нуждается в общении и понимании.

Творцу в создании бесконечно прекрасной и бескрайней картины мироздания нужны не только помощники, но и те, кто воспримет, поймет и оценит.

Ибо понять и оценить Творца может лишь тот, кто сам способен мыслить, мечтать, созидать и творить».

Иллюзия страха

Кто мы?

– Ответьте, Иван Гаврилович, – Короб, сам не зная почему, перешел на шепот, – кто вы? Кто я? Кто мы все?

Старик улыбнулся и, так же заговорщицки понизив голос, но совершенно без иронии, сказал:

– Мы – иллюзия, производящая новые иллюзии. Мы фантазирующая фантазия. Мы сгусток духа, которому кажется, что он обрел плоть. Мы больные, израненные души, изуродовавшие сами себя о творимое нами же самими зло, изодравшие себя в клочья о собственные страхи и похоти. Мы безумные мысли, взбунтовавшиеся против породившего их Сознания, погрязшие в своих заблуждениях и пороках, наслаждающиеся своим уродством и невероятно страдающие от своего безумия.

Иван Гаврилович болезненно поморщился и было видно, что ему неловко перед собеседником за собственную немощь.

– Творец создал людей, наделив их величайшим даром – Свободой, свободой мышления, свободой желания, свободой выбора, – продолжал он. – Вначале у людей была неразрывная связь с Творцом. Общение с Ним давало невероятное вдохновение. Гармония – порождала гармонию, Любовь – порождала любовь, Разум порождал разум, Жизнь порождала жизнь.

Но искушенные сатаной люди отказались жить по Закону своего Создателя. Дух противления, дух зла вошел в них. Они ощутили, что разрушать легче, чем созидать, похоть и грязь доступнее святости. У них появились уродливые мысли и неполноценные фантазии. Их мысли, их иллюзии стали пожирать друг друга. Уродцы стали рождать уродов. Счастье стало вытесняться страданием.

Мы потеряли связь с Ним. Мы потеряли чувство ориентации. Мы – заблудившиеся души в лабиринте собственных страхов, грязи и злобы. Наш Творец не мог допустить, чтобы злые, бездарные мысли разлетелись по сотворенной Им Вселенной. Расползлись как тараканы по чистому Свету, как черви или вирусы вгрызлись в наполненное Божественной Любовью Мироздание. Мы – сгустки духа, которым с Божьей воли стало казаться, что они обрели сковавшую их плоть.

В таком состоянии мы можем обитать только в одной мельчайшей точке Вселенной, пока не сделаем для себя выбор между добром и злом. Осознанный и окончательный выбор. Нам дан конечный отрезок времени, определяющий наше пребывание в вечности. Наши тела, такие же иллюзорные, как и наша планета, стали на время непреодолимой преградой для наших душ. Они создают ощущение нашей уязвимости и беззащитности. Они меняют форму, создавая впечатление рождения и смерти. Боль и страх наших душ воспринимаются нами, как страдание наших тел. Ущербность наших образов и мыслей преобразуется в болезни, увечия и уродства наших тел и плоти близких нам людей.

Повеяло прохладой сумерек, Короб ощутил странную легкость во всем теле. А собеседник продолжал:

– По сути, тело – это лекарство для наших больных душ. Это индикатор нашего выздоровления либо неизлечимости и обреченности. У одних тела превращаются в храмы, у других в тюрьмы для помещенных в них душ.

Тело, как и Земля, – это полигон для борьбы добра и зла. Посмотрите, какой разной – неповторимо красивой или уродливо израненной от людской деятельности – воспринимается нами наш экзаменационный класс – Земля. Сколько возможности для приложения творческого начала или разрушающего конца, познания красоты и уродства, боли и радости, надежды и отчаяния, любви и ненависти, счастья и страдания. Таков и человек, вместивший в себя Добро и зло, рожденный Богом и искушенный сатаною!

«Сатана, плод, легион, мрак, прозрение, кровь...» – Коробу показалось, что он на какое-то мгновение вновь провалился в водоворот своих снов-видений. Он вздрогнул всем телом, испугано озираясь вокруг. Рядом с ним на скамейке сидел Иван Гаврилович, спокойно продолжая свое повествование.

– Если Добро и Любовь становятся неотвратимой сущностью человека, если он полностью поборол в себе зло, обуздал свою греховность и презирает искушающую похоть, – он получает свое новое духовное рождение и восстанавливает утраченную связь с Создателем. Тогда ему уже не нужна ограничивающая полет оболочка. Он готов к встрече со своим Творцом, готов прибывать с Ним в вечности.

Представьте, какое это поистине райское наслаждение – перемещаться во Вселенной без ограничений, пребывая в сонме Света, Добра, Любви и Счастья, – казалось даже слабый голос Ивана Гавриловича начал излучать невидимое сияние. – Очистившись, наш дух, наше сознание не имеет ни временных, ни пространственных, ни энергетических ограничений. Он находится там, где желает пребывать. Он то, чем хочет быть. Он счастлив, – да, да, он любит и творит потому, что не может более существовать иначе! И все это в единении со своим Великим Началом, сотворившим все это.

– Ну, а если экзамен не сдан? Если не понял, не захотел или не успел понять, зачем все это? – шепотом спросил опьяненный непостижимостью услышанного Короб.

– Те, кто не использовал свой шанс для исцеления, те, кто выбрал зло, или, скажем более точно, не выбрал Добро, не захотел познать, или, познав, не пожелал принять Истину, – отправляются по окончании положенного срока во вселенский мусорник зла. Где после условной смерти – отмирания или растворения иллюзии наличия телесной оболочки – наступит истинная, необратимая смерть: стирание сознания, исчезновение духовной сути человека.

Распятие

«И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону.

Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают.

И делили одежды Его, бросая жребий.

И стоял народ и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранный Божий.

Также и воины ругались над Ним, подходя и поднося Ему уксус и говоря: если Ты Царь Иудейский, спаси Себя Самого.

И была над Ним надпись, написанная словами греческими, римскими и еврейскими: Сей есть Царь Иудейский.

Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас.

Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же?

И мы [осуждены] справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал.

И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!

И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине.

Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! в руки Твои предаю дух Мой.

И, сие сказав, испустил дух».

Евангелие от Луки 23:33–46

Вера

По мере того, как Александр Иванович слушал старика, груз его казавшихся еще совсем недавно неразрешимых и невыносимых проблем таял, как весенний снег под прямыми лучами солнца. Прошло еще немного времени – и от них осталась одна прозрачная дымка лишь не вполне рассеявшихся сомнений.

Коробу почему-то стало все равно: реальный перед ним собеседник или это плод его очередной галлюцинации. Он начал ощущать не разумом, а скорее сердцем, что в словах этого случайно встреченного человека сокрыт путь к его исцелению. Похоже, что старик действительно может подсказать ему, где выход из этого страшного, мрачного лабиринта его безумия и проблем.

Александр Иванович стал даже переживать, что тяжело больной пенсионер, устав с ним разговаривать, поднимется и уйдет, не успев поведать самого важного, сокровенного.

– Иван Гаврилович, скажите, – не в силах сдержать волнения заговорил Короб, – как человеку не упустить свой шанс? Как не стать безумным? Как спастись? Как может порочный слабый человек противостоять злу и найти путь к Творцу? Как, наконец, научиться отличать истину от лжи?

Александру Ивановичу показалось, что на глазах Ивана Гавриловича заблестели слезы.

– Это очень важно, когда тебя понимают, – облегченно вздохнул старик, вытирая платком проступивший на лбу пот. – Сказанное мною может показаться вам банальным, но истина всегда проста. Сложно только все наносное и лживое. Для начала вам надо просто взять и прочитать Библию. Господь постоянно, разными способами говорил вам об этом. Но вы все время отмахивались, не хотели слушать и внимать, не находили времени. Примите за правило – отворять, когда стучат, помогать, когда просят, слушать, когда говорят... Иначе много важного в своей жизни вы просто пропустите, а оно будет совсем рядом. Читайте Священное Писание так, как будто от каждого прочитанного слова зависит ваша жизнь. И это действительно так, ибо это Слово от Бога.

Слушая старика, Короб все больше и больше убеждался в том, что он уже знал все это раньше. Ему об этом уже говорили. Но кто? Когда?

– ...Поняв суть Слова, вы поймете, как просты и прекрасны Законы мироздания. «Какою мерою мерите, такою и вам отмерено будет. Каким судом судите, таким и вас судить будут. Поступайте со всеми так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами». Помните Исаака Ньютона, который открыл подобную закономерность для мира, называемого вами материальным: «С какой силой давите на предмет, с такой же силой этот предмет давит на вас. Любое действие – равно противодействию». Это один из законов мироздания. Добро порождает добро, свет – свет, жизнь – жизнь. Зло порождает зло, тьма – тьму, смерть – смерть.

Вы должны понять суетность иллюзий, на которые сатана, как рыбу на блесну, ловит заблудшие в дебрях собственного сознания души. Власть – иллюзия силы, богатство – иллюзия сытости, плотские наслаждения – иллюзия любви. Упивающийся этими иллюзиями – жалок и смешон.

Ощутив всем своим естеством, всей своею душою Истину, вы поймете, что единственный возможный путь к Богу начинается с веры.

Вера – это уверенность в незыблемости Истины! Она вытеснит из вашего сознания страх, уничтожит разъедающее и уродующую душу зло. Вы узнаете, что такое ощущение настоящей Победы, истинного Счастья. Вера полностью изменит вашу жизнь. Она преобразует ваши светлые мысленные образы, ваши искренние желания в то восприятие, которое вы называете реальностью. И вашей реальностью станет счастье.

Если у вас отсутствует вера в Добро, то функции трансформации мыслей в ощущение реальности выполняет подсознательная вера в зло, то есть страх. И тогда ваша реальность – ужасна!..

Поэтому, расставаясь со своим страхом, вы расстаетесь не только с мучающими вас уродливыми неполноценными мыслями, но и с формируемыми ими проблемами и страданиями.

Для истинной веры не существует ограничений этого мира.

– Что это значит? – не смог удержаться от вопроса Короб.

– Да то и значит, что, растворившись в вере, вы, даже не сбросив телесную оболочку, можете соприкасаться с Творцом, ощущать Его дыхание, менять по собственному желанию окружающую вас совокупность информации и события, воспринимаемые вашим сознанием как действительность. Люди называют это «чудом».

Известно множество примеров проявления таких свойств веры, засвидетельствованных в исторической памяти поколений как чудеса.

Ну, а случаев исцеления верой различных болезней, в том числе и считающихся у людей неизлечимыми, – как в библейские времена, так и в наше время – просто не счесть.

Поиск Истины и Веры приведет вас к Слову – Иисусу Христу, научившему нас, как найтись, спастись и быть счастливыми в этом мире. К тому самому Слову, с которого все и началось. Впрочем, возьмите сами Библию и прочитайте. Бессмысленно пересказывать то, что можно прочесть в оригинале. И поверьте мне, старику, – вы сразу получите ответы на многие волнующие вас вопросы.

– Ну, Библия... Библию, пожалуй, надо читать, будучи уже подготовленным, – демонстрируя «знание предмета», с серьезным видом произнес Короб, напряженно вспоминая все, что он знал по этому вопросу.

– Подготовленным к чему? – поинтересовался Иван Гаврилович. И не дожидаясь реакции Александра Ивановича, сам ответил:

– Подготовленному к жизни или подготовленному к смерти? Человек с момента своего рождения готов и к первому, и ко второму. Ему для этого не надо никакой дополнительной тренировки. Так что, дорогой мой друг, берите и читайте.

– Но вы ведь не будете возражать, – сопротивлялся Александр Иванович, – что в этой книге множество иносказаний, аллегорий, фантазий и вымыслов, наконец. Взять, хотя бы, непорочное зачатие Иисуса. Ну не может же нормальный человек поверить в буквальный смысл этой поэтической аллегории?

Лицо старика несколько помрачнело.

– А я уж было подумал, уважаемый Александр Иванович, что вы поняли главное из сказанного мною!.. Но вы еще не стали свободным. Вы продолжаете цепляться за поработившие ваше сознание условности и мнимые ограничения. Так вот, все написанное в Священном Писании надо воспринимать, вернее, ощущать именно буквально. Ибо в нашем мире нет ничего сверхъестественного, как и нет ничего реального. Для сознания возможно все, если оно восстановило связь со своим Творцом. Для познавшего Законы Божественного бытия не существует чудес – ибо чудо становится нормой. А норма, интерпретируемая вами как реальность, становится лишь формой восприятия мысленных образов не имеющим формы сознанием.

От человека к человеку, от сознания к сознанию, от образа к образу передается информация, формирующая ощущение смены поколений, ощущение длительности и периодичности событий, ощущение истории, ощущение времени.

Став уязвимыми для греха и страха, наши души сковали тела, находящиеся в плену у времени. Время – непреодолимый для наших тел барьер. Время – библейский херувим, защищающий огненным мечем – смертью древо жизни – путь в Вечность от неподготовленных и недостойных тварей.

Пространственно-временная ограниченность человека заставляет блуждать его сознание в тесных, замкнутых коридорах бескрайних информационных полей.

Из этого мрачного лабиринта, из этого информационного тупика есть только один выход – это путь Света, путь Веры, путь к Создателю.

– Ну, Иван Гаврилович, – Александр Иванович даже несколько обиделся на собеседника за очевидную абсурдность сказанного, – если не было истории, не было эпох, не было вчера и не будет завтра, и все события происходят не последовательно, а вообще не понятно как, то как же тогда быть с раскопками, наследием древних, с руинами ушедших цивилизаций, с останками динозавров, наконец?

– Почему же, исторические эпохи не просто были, они есть. Они могут существовать параллельно, как слоеный пирог, могут переплетаться и пересекаться. Закройте глаза и перенеситесь в любую интересующую вас точку истории. Это ведь так просто. Насыщенность интересуемых вас исторических событий зависит лишь только от вашего воображения. При этом замечу – человеческая низость, как и человеческое величие, не зависят от времени и пространства. Суть человеческой души индифферентна к форме, к воспринимаемым сознанием декорациям. А что касается раскопок, то все они происходят в вашем сознании. И если там хорошенько покопаться, то можно найти чудовищ и пострашнее динозавров.

Старик умолк, закрыв глаза, и Коробу показалось, что он больше не в силах продолжать беседу. Но буквально через несколько секунд Иван Гаврилович спокойно и уверенно снова заговорил:

– Теперь вернемся к рождению Иисуса. Я уже пытался объяснить вам, что для сознания является нормальным породить другое сознание. Непорочное сознание – непорочно зачинает и порождает Непорочное. Порочное, то есть человеческое сознание, порождает порочное. Разум порождает разум, Святость – святость, порок – порождает порок, страх – страх.

Мы творим людей с их мирами и фантазиями, и сами живем, родившись и развиваясь в кем-то сотворенном мире. Иисус же, в отличии от нас, рожденных от людских сознаний, был рожден непосредственно Сознанием Творца. Он реален, как и Сам Творец, Он неразрывен с ним. Он пришел во все наши мелкие, далекие от совершенства, грязные мирки, чтобы дать каждому шанс для спасения.

– Вы знаете, Иван Гаврилович, прошу только не обижайтесь на меня... – Короб несколько замявшись, продолжил, – но, слушая вас, я все больше и больше убеждаюсь, что из нас двоих вы все-таки больше похожи на сумасшедшего...

Старик рассмеялся:

– Это, дорогой мой Александр Иванович, происходит потому, что я, как и наш Господь, уже не от мира сего. А вы, к большому моему сожалению, как клещ вцепились в этот мир мутных и блеклых иллюзий.

– Так что же, по-вашему, сумасшедших вообще не существует? – Александр Иванович удивился такой беззаботно веселой реакции собеседника.

– Да нет, почему, они существуют, – Иван Гаврилович вновь вытер платком мокрый от испарины лоб. – Чаще всего сумасшедшими называют людей, сознание которых пребывает в одном, сотворенном их разумом, мире, а то, что мы называем телом, – в совершенно ином мире и в ином окружении. Но для меня сумасшедший – тот, кто осознав свое безумие, не хочет принять исцеление от своей душевной болезни.

Любовь

«Отвечающий злом на зло – безумец.

Ибо ощутимое им зло – есть порождение его собственного страха, отражение его собственных комплексов и пороков.

Отвечая злом на зло, ты порождаешь новое зло и новый страх в своем сознании.

Ты отравляешь и разрушаешь собственный разум, причиняя себе новые страдания, а не устраняешь и не исцеляешь их.

Исцеляет только одно средство – любовь.

Люби всех и все, что тебя окружает.

Но больше всего люби и жалей того, кто тебя обижает, кто причиняет тебе боль и страдания.

Ибо это и есть ты сам.

Ты главный для себя самого мучитель и палач.

Прекрати мстить себе и истязать себя, так как можешь замучить до смерти свою душу».

Иллюзия страха

Прозрение

Александр Иванович уж было открыл рот, чтобы задать еще один вопрос, но с глубины парковой аллеи донесся звонкий детский голос:

– Мама, мамочка, смотри – вон дедушка сидит!

Короб посмотрел в ту сторону, где прозвучал голос ребенка и только сейчас заметил, что уже достаточно поздно. Парк покрыл густой мрак, и лишь несколько фонарей неярко освещало скамейку и часть парковой аллеи.

– Это мои любимые доченька и внученька, – как-то по-особому тепло сказал Иван Гаврилович и, улыбнувшись, добавил: – Ну, сейчас мне достанется.

По аллее к лавочке быстрым шагом приближалась высокая, красивая женщина лет тридцати. Рядом с ней вприпрыжку бежала семи-восьмилетняя девочка, держа маму за руку и прижимая к себе свободной рукой полосатый мяч.

Отпустив мамину руку и первой добежав до лавочки, девочка громко заговорила, подражая взрослым:

– Деда, деда, как ты всех нас напугал. Пошел погулять во двор, и нет тебя. Мы все тебя весь вечер ищем! С ног сбились.

– Папа, как тебе не стыдно? – продолжила причитания девочки строгим голосом школьной учительницы подошедшая к собеседникам женщина. – Ты ведь взрослый человек. Себя не жалеешь, хоть нас пожалей. Два часа на сыром ветру в твоем состоянии – это смертельно опасно.

– Жизнь в этом мире, дорогие мои, это всегда смертельно опасное удовольствие, – попытался отшутиться старик.

– Папа, ты ведь знаешь, врачи отпустили тебя домой под наше честное слово, что ты ежесекундно будешь находиться под нашим присмотром. Стоило тебя на десять минут отпустить погулять, и вот пожалуйста… Я уже всех подняла на ноги. Мы все с ума сходим, не знаем, что и думать…

– Не обижайтесь, родные мои, простите меня непутевого. Ну уж очень захотелось погулять по парку. А во дворе, там ведь одни старики, своим беспрерывными бдениями, подаграми и ревматизмами здорового человека досрочно на тот свет спровадят. А тут ведь совсем рядом, да и погода чудная.

Коробу было очень неловко слушать этот разговор, ведь он сам, возможно, был причиной этой семейной сцены. Из-за него старый и тяжело больной человек так долго просидел на улице.

Но женщина и девочка не обращали на него ни малейшего внимания, а Иван Гаврилович не посчитал нужным представить его своим близким. Ощущая от всего этого явный дискомфорт, Короб решил удалиться первым.

– Было очень приятно с вами познакомиться, – начал прощаться Короб, подымаясь с лавочки, – благодарю за такой интересный разговор. До свидания.

– Прощайте, уважаемый Александр Иванович. Надеюсь, что я не слишком вас утомил своим общением.

Старик слабо, почти не ощутимо пожал протянутую Коробом руку и добавил, глядя прямо ему в глаза:

– Последуйте моим советам и вы увидите, как сразу исчезнут все ваши проблемы. Будьте счастливы, да благословит вас Господь.

– Извините, великодушно, что задержал разговором вашего отца, – расшаркиваясь, обратился к женщине Александр Иванович.

Но дочь Ивана Гавриловича даже не взглянула в его сторону. Она начала помогать своему отцу подниматься с лавочки, обращаясь к старику, как к ребенку:

– Папочка, милый, ты опять сам с собой разговариваешь. Родной мой, не пугай пожалуйста нас. Сейчас мы пойдем неспеша домой, выпьем лекарство, ляжем отдыхать, и все у нас будет хорошо.

Неуважительное отношение и особенно произнесенная женщиной последняя фраза задели самолюбие Александра Ивановича. Он хотел было возразить или даже сделать замечание за бестактность, но, увидев добрые, как бы извиняющиеся за неловкость ситуации, глаза старика, – промолчал. Короб, прощаясь, кивнул головой, но не успел сойти с места.

Девочка, играя, кинула прямо в него мячом. Александр Иванович попытался отбить его рукой, но мяч, пролетев через его руку и живот, ударился о спинку скамейки и, проделав обратный путь через тело остолбеневшего Короба, вернулся к девочке в руки. От неожиданности ноги Александра Ивановича подкосились, и он просто рухнул на согретое им же место. Девочка продолжала играть мячом, бросая его в спинку скамейки и повторяя скороговоркой, в такт ударам:

– Деда, пошли домой, деда, пошли домой…

Мяч ударялся о скамейку в том месте, где сидел Короб, пролетая через его грудную клетку. При этом Александр Иванович, не в силах пошелохнуться и видя, как в его груди скрывается и через секунду появляется вновь полосатый мячик, совершенно его не ощущал.

Женщина, помогая подняться отцу, повернулась к Александру Ивановичу спиной, наступив на его ногу так, что ее каблук скрылся в его правом туфле. Короб все это отчетливо видел, но ничего не чувствовал. Было очевидно, что для женщины и девочки его просто не существует.

Поднявшись, Иван Гаврилович взял дочь под руку и с большим трудом передвигая ноги медленно пошел, опираясь на женскую руку. Девочка перестала играть, взяла деда за свободную руку, прижимая к себе мяч, и пошла со взрослыми по аллее, демонстрируя всем своим видом, что помогает маме вести больного дедушку.

Когда старик с дочкой и внучкой скрылись в темноте аллеи, Короб сполз на колени со скамейки и тихо застонал:

– Боже, кто я? Галлюцинация умирающего человека? Иллюзия иллюзии? Боже, я реален или нет? Кто из нас сошел с ума, Господи? Что будет со мной, если он умрет? Что будет со всем моим миром, моими проблемами и делами, сомнениями и ожиданиями, радостями и печалями? Что будет с моей больной душой, с этим небом и землей, с миллионами таких же заблудившихся, как и я, существ?

Господи, ответь мне! Спаси меня!

Окончание

«В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно; и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать [человек] по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; – доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу,

Который дал его.

Суета сует, сказал Екклесиаст, все – суета!

Кроме того, что Екклесиаст был мудр, он учил еще народ знанию.

Он [все] испытывал, исследовал, [и] составил много притчей.

Старался Екклесиаст приискивать изящные изречения, и слова истины написаны [им] верно.

Слова мудрых – как иглы и как вбитые гвозди, и составители их – от единого пастыря.

А что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела.

Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека. Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо».

Книга Екклесиаста,

Эпилог

Будильник зазвонил ровно в семь утра. Вздрогнув всем телом, Александр Иванович резко приподнялся и сел, свесив ноги с кровати. В комнате было еще совсем темно. В оконное стекло стучали тяжелые капли дождя. Рядом тихо посапывала жена, совершенно не среагировав на звонок будильника.

Подымаясь с кровати и недоумевая, осторожно ощупывая мокрые от слез щеки, Александр Иванович наконец понял, что страшное душевное потрясение и невероятную внутреннюю тревогу вызвал странный сон, несвязные отрывки которого до сих пор прокручивались в его голове.

Наконец осознав, что для серьезных переживаний нет никаких оснований, Короб облегченно вздохнул. Анализировать такой пустяк, как сон, не было времени, тем более, что уже через полтора часа он должен был быть в аэропорту.

Чемодан был предусмотрительно сложен с вечера. На стуле аккуратно висели выглаженный костюм, рубашка и галстук.

Быстро собравшись и перекусив на скорую руку, Александр Иванович не стал будить жену для традиционного прощания. Тихо закрыв за собой дверь, Короб спустился во двор дома, где стоял его новенький «Мерседес». Кинув чемодан на заднее сидение, он сел за руль. Машина плавно тронулась.

По дороге в аэропорт из памяти выветрились последние фрагменты непонятно почему так взволновавшего его сна. Лишь смутные отголоски вгрызшихся в его сознание каких-то религиозных предрассудков, совершенно не характерных для его прагматичной натуры, как слабая зубная боль, несколько портили ему настроение. Но постепенно легкая музыка, громыхавшая в салоне, и мысли о предстоящей увлекательной поездке полностью вытеснили из его сознания и это.

Протяжный зуммер мобильного телефона раздался в тот момент, когда Александр Иванович Короб парковал свою машину на платной стоянке возле здания аэропорта.

Звонила его секретарь:

– Александр Иванович, рейс на Париж задерживается на два часа. Так что можете не спешить.

– Ты как французские авиалинии – всегда вовремя. Я уже в аэропорту, – недовольно буркнул Короб, отключая телефон.

Неизбежность бессмысленной потери времени в сочетании с аэропортовской скукой и суетой сильно раздражали. Но иных вариантов времяпровождения не предвиделось, и обреченный на тягостные часы отупляюще бездеятельного ожидания Александр Иванович начал вылезать из машины.

Резкому ухудшению настроения способствовала и мерзкая погода. С утра шел холодный, колючий дождь, и сухого места на парковке Коробу не досталось. Приоткрыв дверцу машины, он осторожно,

чтобы не забрызгать брюки, поставил ногу в лужу. Но сохранить одежду в чистоте не удалось. Подошедший к машине здоровенный детина, в натянутой почти до самых глаз вязаной шапочке, обляпал его грязью, бесцеремонно шлепая по луже своими грязными башмаками. Обматерить мужика Короб не успел. Тот уверенно взял его за начавшие красиво седеть и модно уложенные волосы и одним рывком выдернул из машины. Дальше было еще хуже. Не отпуская волос, мужик профессионально врезал кулаком ему в верхнюю часть живота. Затем, помогая согнуться от боли и перехватившего дыхания, ударил коленом в лицо. При этом Александру Ивановичу показалось, что его нос вогнулся вовнутрь головы, которая отскочила от колена, как футбольный мяч, но к его удивлению все же удержалась на шее.

Полностью разогнуться Короб не успел. Мощнейший удар ногой в пах отбросил его назад. Он ударился затылком об капот своей машины и, обмякнув как разогретый пластилин, стек на колени прямо в большую лужу у передних колес. Затем, теряя сознание, упал плашмя лицом вперед. Последнее, что увидел Короб, – было отражение в луже какой-то странной, окровавленной рожи. Огромные и безумные от ужаса глаза стали очень быстро увеличиваться в размере и приближаться к нему. Он начал тонуть в этих глазах, захлебываясь густой грязной жидкостью…

Послесловие

«Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.

Все вещи – в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но [это] было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после…»

Книга Екклесиаста, или Проповедника 1:7–11

Про художника

БОСХ, Бос (Bosch; собств. Хиеро-нимус ван Акен, Hieronymus van Aeken) Хиеронимус (р.ок 1450–60-ум. 1516), нидерл. живописец. Предст. раннего нидерл. Возрождения. Сочетал изощрённую ср.-век. фантастику с фольк-лорно-сатирич. и нравоучит. тенденциями, яркими реалистическими новшествами, смело расширял круг и тематику образов. Создал многофигурные религиозные и аллегорические композиции, картины на темы народных пословиц, поговорок и притч («Искушение св. Антония», Нац. м. старинного иск-ва, Лисабон; «Операция головы», триптихи «Воз сена», «Сад наслаждений» и «Поклонение волхвов» – все Прадо; «Корабль дураков», Лувр) с обширными поэтическими пейзажными фонами, наполненные многочисленными сценами и эпизодами, острожизненными и причудливо-фантастическими образами и деталями, полными иронии и иносказания. В своих произведениях, выполненных яркими, пёстрыми, локальными красками и пронизанных жизнеутверждающим духом нар. тв-ва, создал в гротескно-сатирич. форме широкую картину нар. жизни. Смелые жизненные наблюдения, метко схваченные художником нар. типы и бытовые мотивы оказали огромное влияние на развитие реалистических тенденций в нидерл. живописи XVI в. и подготовили почву для формирования нидерл. реалистич. бытового жанра и пейзажа. Творчество Босха питало также и фантастико-романтические искания художников нового времени.

(См.: Популярная художественная энциклопедия. – М. 1986. – С.94)

Про автора

Александр Турчинов родился в 1964 году в Днепропетровске. Живет и работает в Киеве. Доктор экономических наук, профессор.

Сфера научных интересов: экономика, политика, философия, теология, история религии, всемирная история, культурология и... вечная, нескончаемая история человеческих заблуждений и иллюзий.

Однако для того, чтобы понять творчество Александра Турчинова, вовсе не обязательно быть доктором теологии или магистром философии. Возможно, «Иллюзия страха» – книга не для всех, но, несомненно, – для каждого, способного думать.

Александр Турчинов – ведущий в Украине и один из первых на территории бывшего Советского Союза ученый-специалист по исследованию теневой экономики. Однако, оказывается, теневой может быть не только экономика, но и вся наша жизнь...

«Но если потом мой сын спросит меня: «Папа, почему нас не уважают за рубежом, почему нас так унижают на родине, почему мы живем в таком страхе, а нами руководят подлецы и преступники? Почему они безнаказанны? Почему мы не свободны? Папа, разве это не стыдно – быть рабом?»

Что ответить? Я боялся за тебя, поэтому я выбрал рабство? Хорошее оправдание для труса.

Мне нужно было сделать выбор: жить и умереть свободным или жить и умереть рабом».

А. Турчинов. Libertas