Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2019

ISBN 978-617-12-6423-6 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Перевод с английского Анатолия Михайлова

В оформлении обложки использована картина Дж. Г. Лоримера «Полет ласточек»

Дизайнер обложки IvanovITCH

Электронная версия создана по изданию:

У кожній з юних сестер Марч було щось особливе. Серйозна, як на свій вік, красуня Маргарет, завжди весела Джо, добросерда Бет і чарівлива Емі. Вони стали одна для одної міцною опорою і підтримкою, коли їхній батько пішов на війну. Усі радощі ділили на чотирьох. Усі прикрощі — теж. Але безтурботне дитинство змінюється дорослими проблемами й почуттями. І не все вже можна поділити на чотирьох. Особливо коли мова йде про кохання — перше й палке, спокусливе і п’янке…

Олкотт Л. М.

О-54 Маленькие женщины : роман / Луиза Мэй Олкотт ; пер. с англ. А. Михайлова.— Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2019. — 576 с.

ISBN 978-617-12-4763-5

В каждой из юных сестер Марч было что-то особенное. Серьезная не по годам красавица Маргарет, неунывающая Джо, добросердечная Бет и очаровательная Эми. Они стали друг для друга крепкой опорой и поддержкой, когда их отец отправился на войну. Все радости делились на четырех. Все горести — тоже. Но беззаботное детство сменяется новыми взрослыми проблемами и чувствами. И не все уже можно поделить на четырех. Особенно если речь идет о любви — первой и пылкой, манящей и опьяняющей…

УДК 821.111

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

Часть первая

Маленькие женщины

Глава первая

— Нет, Рождество без подарков — это не Рождество, — лежа на ковре, жалобно протянула Джо.

— Как плохо быть бедной! — вздохнула Мег, окидывая взглядом свое старое платье.

— Это нечестно — когда у одних девочек много красивых вещей, а у других вообще ничего нет, — обиженно шмыгнув носом, подхватила малышка Эми.

— Зато у нас есть папа и мама и мы все есть друг у друга, — с довольным видом возразила из своего угла Бет.

При этих словах четыре юных личика, на которых играли отблески пламени, просветлели, но тут же омрачились вновь, когда Джо уныло заявила:

— Папы нет и не будет еще долго.

Она не добавила: «Быть может, вообще никогда», — хотя каждая подумала именно об этом, вспоминая отца, находящегося сейчас далеко отсюда, там, где шли бои.

Несколько мгновений все молчали, а потом Мег заговорила уже совсем другим тоном:

— Вы знаете, почему мама предложила не дарить друг другу подарков на это Рождество. Зима обещает быть нелегкой для всех. Мама полагает, что мы не должны тратить деньги на всякие глупости, в то время как наши мужчины терпят лишения на войне. От нас мало что зависит, но и мы можем пожертвовать тем немногим, что имеем, причем должны сделать это с радостью. Боюсь только, что это выше моих сил. — И Мег горестно покачала головой, представляя себе красивые вещи, иметь которые ей так хотелось.

— Не думаю, что та малость, которую мы можем истратить на подарки, что-либо изменит. У каждой из нас есть всего лишь по одному доллару. Вряд ли мы так уж сильно поможем армии. Я согласна не ожидать ничего от мамы или от вас, зато по-прежнему хочу купить себе «Ундину» и «Синтрама» 1. Я давно об этом мечтала, — сообщила Джо, которая была заядлым книгочеем.

— А я собиралась потратить свой доллар на новые ноты, — призналась Бет со вздохом, таким тихим, что его расслышали лишь каминная щетка да крюк для чайника.

— А я куплю себе новую коробку цветных карандашей. Без них я как без рук, — решительно заявила Эми.

— Мама ни словом не обмолвилась по поводу наших денег; она не желает, чтобы мы чем-нибудь жертвовали. Давайте купим то, что хочется каждой из нас, и устроим маленький праздник. Полагаю, своим тяжким трудом мы это заслужили! — выпалила Джо, окидывая взглядом задники своих туфель.

— Я так уж точно. Знали бы вы, каково это — каждый день учить этих несносных детей, тогда как на самом деле мне хочется остаться дома и побездельничать, — жалобно произнесла Мег.

— Тебе далеко не так тяжело, как мне! — воскликнула Джо. — Хотела бы я посмотреть, как бы тебе понравилось часами сидеть со вздорной и суетливой старухой, которая не дает никому ни минуты покоя, вечно всем недовольна, да еще и изводит тебя до такой степени, что ты готова бежать от нее куда глаза глядят.

— Конечно, жаловаться нехорошо, но мне думается, что самая гадкая работа на свете — это мыть посуду и прибираться. От этого у меня портится характер, а руки становятся деревянными и я не могу сыграть ни одной гаммы. — Бет взглянула на свои ладошки с загрубевшей кожей и так громко вздохнула, что на сей раз этот звук услышали все присутствующие.

— Мне приходится тяжелее всех! — вскричала Эми. — Вам-то не нужно ходить в школу и общаться с этими задаваками-девчонками, которые ябедничают, если ты не выучишь уроки, и смеются над твоими платьями, и клеймят твоего отца, если он не богат, и потешаются над твоим носом, если он неправильной формы.

— Наверное, ты хотела сказать не «клеймят твоего отца», а «клевещут на твоего отца». Ведь папа — не банка с солеными огурцами, — со смехом заметила Джо.

— Я сказала именно то, что хотела сказать, и вовсе не обязательно надо мной издеваться. Необходимо расширять свой словарный припас и использовать правильные слова, — с достоинством возразила Эми.

— Не ссорьтесь, девочки. Джо, разве тебе не хотелось бы, чтобы у нас были деньги, которые потерял папа, когда мы были маленькими? Господи боже мой! Какими бы счастливыми и добрыми мы были, если бы беды обошли нас стороной! — воскликнула Мег, которая помнила лучшие времена.

— Да ведь ты сама совсем недавно говорила, что мы живем намного счастливее тех же Кингов, которые все время дерутся и безобразничают, несмотря на все свое богатство.

— Так и есть, Бет. И я до сих пор так думаю. Пусть мы вынуждены трудиться в поте лица, зато нам хорошо и весело вместе, да и вообще мы — славная компания, как сказала бы Джо.

— Джо часто использует ужасные слова! — заметила Эми, с упреком покосившись на долговязую сестру, простершуюся на ковре.

Та тут же села, сунула руки в карманы и принялась насвистывать.

— Перестань, Джо. Ты ведешь себя как мальчишка!

— Совершенно верно.

— Я презираю грубых, невоспитанных девочек!

— А я ненавижу жеманных задавак!

— Как славно уживаются птенцы в одном гнезде, — насмешливо пропела Бет, скорчив такую смешную рожицу, что оба резких, пронзительных голоса смягчились.

В конце концов все завершилось смехом и перебранка прекратилась.

— Честное слово, девочки, так нельзя, — заявила Мег и на правах старшей сестры принялась читать нотацию: — Ты уже достаточно взрослая, Джозефина; тебе пора забыть о мальчишеских выходках и вести себя достойно. Когда ты была маленькой, на это никто не обращал внимания, но теперь ты выросла, уже укладываешь волосы в прическу, и потому тебе не следует забывать о том, что ты — юная леди.

— Ничего подобного! А если я и становлюсь ею оттого, что собираю волосы на затылке, то уж лучше я буду заплетать их в косички до тех пор, пока мне не исполнится двадцать! — воскликнула Джо, срывая с головы сеточку, и густые каштановые волосы водопадом обрушились ей на плечи. — Мысль о том, что я должна повзрослеть, превратиться в мисс Марч, носить длинные платья и выглядеть надутой как индюк, мне ненавистна! С меня хватит и того, что я — девчонка, а ведь мне нравятся игры мальчиков, их дела и манеры! Как я жалею о том, что не родилась одним из них! Особенно теперь, когда мне до смерти хочется отыскать папу и сражаться с ним плечом к плечу. А вместо этого я вынуждена сидеть дома и вязать, будто какая-то дряхлая старуха!

И Джо с такой силой тряхнула синим солдатским чулком, что спицы застучали, словно кастаньеты, а моток пряжи покатился по комнате.

— Бедная Джо! Увы, тут уж ничего не поделаешь. Довольствуйся тем, что твое имя произносят на мальчишеский лад и воспринимают тебя как братика для всех нас, девчонок, — сказала Бет и погладила сестру по ершистой головке рукой, которая была очень нежной, несмотря на мытье посуды и бесконечную уборку.

— Что же до тебя, Эми, — подхватила Мег, — ты и так чересчур привередлива и чопорна. Сейчас смотреть на твои ужимки просто смешно, но помяни мое слово: если так пойдет и дальше, ты вырастешь маленькой жеманной гусыней. Мне нравятся твои утонченные манеры и изысканная речь, особенно когда ты не стремишься выглядеть элегантной. Однако твои нелепые словечки ничуть не лучше вульгаризмов и жаргонизмов Джо.

— Если Джо — сорванец, а Эми — гусыня, то кто же, по-твоему, я? — спросила Бет, явно напрашиваясь на комплимент.

— Ты просто лапочка, — ласково отозвалась Мег, и никто не посмел ей возразить, ведь Мышка была всеобщей любимицей.

Поскольку юным читателям наверняка интересно, как выглядят наши героини, мы воспользуемся случаем и дадим общее представление о четырех сестрах, которые сидели и вязали в сгущающихся декабрьских сумерках. За окнами тихо падал снег, а в очаге жизнерадостно потрескивали поленья. Комната выглядела уютной, хотя ковер выцвел и поблек, а мебель была довольно простой и незамысловатой. На стенах висела пара картин, которые радовали глаз, стенные ниши были заполнены книгами, на подоконниках цвели хризантемы и «роза Христа» 2 — в общем, в доме царила приятная атмосфера покоя и умиротворения.

Маргарет, старшей из сестер, уже исполнилось шестнадцать. Она была настоящей красавицей — пухленькая, большеглазая, с копной мягких светло-каштановых волос, полными губками и белыми ручками, которыми она очень гордилась.

Пятнадцатилетняя Джо отличалась высоким ростом и хрупким телосложением; у нее была смуглая кожа. Девушка походила на жеребенка; складывалось впечатление, что она не знает, куда девать свои длинные руки и ноги. В очертаниях ее губ сквозили твердость и даже упрямство; носик был маленьким и забавным. Острые серые глаза все подмечали, и в них отражалось то ожесточение, то веселье, то задумчивость. Единственным украшением Джо были длинные густые волосы, которые она собирала в пучок, чтобы они ей не мешали. А еще у нее были сутулые плечи, крупные ладони и ступни. Джо довольно небрежно одевалась и держалась скованно, как это свойственно девушкам, которые быстро превращаются в женщин и которым эти перемены совсем не нравятся.

Элизабет, или Бет, как величали ее домашние, было тринадцать. Это была розовощекая девушка с ясными глазами и гладкими волосами, застенчивая, робкая; с ее лица не сходило умиротворенное выражение. Отец называл ее «Маленькая Мисс Безмятежность», и это прозвище прекрасно ей подходило: создавалось впечатление, будто Бет живет в собственном счастливом мирке, покидая его лишь для того, чтобы встретиться с теми, кому она доверяла и кого любила.

Впрочем, главной у них была Эми, младшая; по крайней мере, сама она считала именно так. Настоящая Снегурочка с голубыми глазенками и золотистыми вьющимися волосами, ниспадавшими на плечи, стройная и прозрачно-светлая, она всегда вела себя как юная леди, которая помнит о правилах хорошего тона.

Что же до характеров четырех сестер, мы предоставим читателю самому судить об этом.

Часы пробили шесть; подметя золу возле очага, Бет поставила рядом с ним мамины домашние туфли, чтобы они согрелись. Каким-то непостижимым образом вид старой обуви оказал на девушек благотворное воздействие: он означал скорое появление матери, и они приободрились. Мег прервала нотации и зажгла лампу, Эми, не дожидаясь особого приглашения, выбралась из глубокого кресла, а Джо, забыв об усталости, села и наклонилась, чтобы пододвинуть туфли поближе к огню.

— Они совсем износились. Маме нужна новая пара.

— Я собиралась купить ей новые домашние туфли на свой доллар, — сообщила Бет.

— Чур, это сделаю я! — запротестовала Эми.

— Я — старшая… — начала было Мег, но ее решительно прервала Джо:

— Теперь, когда нет папы, единственный мужчина в семье — это я, и потому туфли для мамы куплю я, ведь он просил меня позаботиться о ней в его отсутствие.

— Вот что я вам скажу, — произнесла Бет, — пусть каждая из нас подарит маме что-нибудь на Рождество, а мы сами уж как-нибудь обойдемся без подарков.

— Ты — умница, дорогуша! — воскликнула Джо. — И что же мы ей подарим?

Сестры ненадолго задумались, подойдя к этому вопросу со всей серьезностью, а потом Мег провозгласила с таким видом, словно эту идею подсказало ей созерцание собственных рук:

— Я куплю ей перчатки.

— Армейские башмаки, лучшие, какие только можно приобрести за деньги! — выпалила Джо.

— Несколько подрубленных носовых платков, — произнесла Бет.

— Я подарю маме флакон одеколона. Он ей нравится, да и стоит недорого, так что мне останется еще кое-что на карандаши, — сказала Эми.

— И как мы все это вручим? — осведомилась Мег.

— Сложим подарки на столе, а потом попросим маму войти в комнату и развернуть пакеты, — ответила Джо. — Помните, как мы делали это на наши дни рождения?

— Мне всегда было страшно с короной на голове садиться в кресло, а потом смотреть, как вы входите в комнату, чтобы вручить мне подарки и поцеловать, — призналась Бет, подрумянивая над огнем гренок к чаю, а заодно и свое личико. — Нет, мне нравятся знаки внимания и поцелуи, но то, как вы сидите и смотрите на меня, пока я разворачиваю пакеты, повергает меня в ужас…

— Пусть мама думает, что мы покупаем подарки для себя, а потом мы сделаем ей сюрприз. Но за покупками надо идти уже завтра после полудня, Мег. Нам ведь еще предстоит отрепетировать рождественское представление, — сказала Джо; она поднялась с пола и теперь с важным видом расхаживала по комнате, заложив руки за спину и задрав нос к потолку.

— Пожалуй, я сыграю свою роль в последний раз. Я уже слишком взрослая для подобных забав, — заметила Мег, в душе которой веселые переодевания по-прежнему вызывали ребяческий восторг.

— А вот я уверена, что ты ни за что не откажешься и дальше шествовать по сцене в длинном белом платье, распустив волосы и надев драгоценности из золотистой бумаги. Ты — лучшая актриса изо всех нас, и, если покинешь сцену, это будет означать конец всему, — сказала Джо. — А теперь давайте репетировать. Иди-ка сюда, Эми; притворись, будто падаешь в обморок, а то ты прямо как деревянная.

— Ничего не могу с собой поделать. Я еще ни разу не видела, как падают в обморок, а ходить в синяках мне совсем не хочется, особенно когда я смотрю на то, как ты валишься на пол. Возможно, мне удастся аккуратно присесть, а затем прилечь. А если нет, то я притворюсь, будто лишилась чувств, и упаду в кресло. И пусть Гуго грозит мне пистолетом, мне все равно, — огрызнулась Эми, которая была начисто лишена актерских талантов, но принимала участие в представлении, потому что была достаточно маленькой для того, чтобы ее, кричащую и брыкающуюся, мог унести на плече главный злодей.

— Делай, как я тебе говорю. Стисни руки вот так, перед грудью, и нетвердой походкой иди в дальний угол, причитая: «Родриго, спаси меня! Спаси!» — И Джо тут же продемонстрировала, что нужно делать, испустив мелодраматический вопль, от которого у присутствующих по коже пробежали мурашки.

Эми последовала ее примеру, но руки перед собой выставила совершенно неестественно; походка у нее получилась неровной, как у марионетки, да и «о-ох!» она выкрикнула так, словно укололась булавкой, а не терзалась душевной болью и страданиями. Джо испустила стон отчаяния, Мег громко расхохоталась. У Бет подгорел гренок, пока она с интересом наблюдала за происходящим.

— Все репетиции насмарку! Но все-таки, когда придет время, постарайся сыграть как можно лучше и не вини меня, если зрители начнут смеяться. Теперь твоя очередь, Мег.

Далее события развивались вполне благополучно. Дон Педро бросил вызов целому миру, прочитав речь, изложенную на двух страницах, и ни разу не сбившись. Хейгар, ведьма, пробормотала жуткое заклинание над котлом, в котором варились жабы, и оно возымело страшное действие. Родриго мужественно разорвал сковывавшие его кандалы, а Гуго умер от угрызений совести и мышьяка, заходясь диким хохотом: «Ха! Ха!»

— Что ж, намного лучше, чем раньше, — заявила Мег, когда умерший злодей сел и принялся потирать ушибленные локти.

— Просто диву даюсь, Джо, как тебе удается писать и ставить такие замечательные вещи. Ты у нас прямо Шекспир! — воскликнула Бет, которая твердо верила в то, что ее сестры наделены прямо-таки необыкновенными талантами.

— Не совсем, — скромно отозвалась Джо. — Я действительно считаю, что «Проклятие ведьмы», трагедия-опера, неплоха, но мне бы хотелось попробовать себя в «Макбете», если бы только мы сумели придумать потайной ход для Банко. Я всегда мечтала сыграть убийцу. «Что в воздухе я вижу пред собою? Кинжал, измышленный воображеньем?» 3 — тут же пробормотала она, выразительно закатывая глаза и хватая руками воздух, как делали знаменитые трагики, выступление которых она видела.

— Нет, это вилка для поджаривания гренок, на которую вместо хлеба нанизана туфля мамы. Театральные подмостки Бет! — вскричала Мег, и репетиция завершилась дружным взрывом хохота.

— Приятно видеть вас в столь веселом расположении духа, — прозвучал с порога радостный голос, и актеры вместе со зрителями обернулись, дабы приветствовать высокую даму, на лице которой были написаны материнская забота и любовь.

Хоть ее наряд и не отличался особой элегантностью, вид у этой женщины был весьма благородный, и девочки сочли, что серая накидка и старомодная шляпка украшают лучшую маму на свете.

— Ну, дорогие мои, как прошел сегодняшний день? У меня было очень много дел, надо было приготовить на завтра посылки, и потому прийти домой на обед я не успела. К нам никто не заходил, Бет? Как твое самочувствие, Мег? Джо, судя по твоему виду, ты устала до смерти. Иди и поцелуй меня, малышка.

Перемежая свои действия расспросами, миссис Марч сняла промокшую одежду, надела теплые домашние туфли и, опустившись в удобное глубокое кресло, привлекла к себе на колени Эми, готовясь сполна насладиться самыми счастливыми минутами переполненного заботами дня. Девочки засуетились вокруг, пытаясь создать уютную, теплую атмосферу, причем каждая по-своему. Мег принялась накрывать стол для чаепития, Джо принесла дрова и расставила стулья, со звоном роняя и переворачивая все, к чему прикасалась. Бет спокойно и деловито сновала между гостиной и кухней, а Эми раздавала указания, сложив руки на коленях.

Когда же все они расселись вокруг стола, миссис Марч, сияя от радости, сообщила:

— А у меня есть для вас подарок.

Быстрые светлые улыбки подобно лучикам солнца осветили лица сидящих за столом. Бет захлопала в ладоши, позабыв о том, что держит в руках печенье, а Джо с криком отбросила в сторону салфетку:

— Письмо! Письмо! Три раза «ура!» нашему папе!

— Да, я получила замечательное длинное письмо. Папа здоров и надеется, что переживет зиму куда лучше, нежели мы опасались. Он поздравляет нас с Рождеством, а вам, девочки, передает особенное послание, — сказала миссис Марч и похлопала себя по карману с таким видом, словно там у нее лежало настоящее сокровище.

— Поскорее доедай! Не засни над тарелкой, Эми! — воскликнула Джо, чуть не поперхнувшись чаем и уронив гренку маслом вниз прямо на ковер: девушке не терпелось поскорее добраться до главного угощения.

Бет перестала есть и тихонько забилась в укромный уголок в предвкушении чуда, терпеливо ожидая, пока остальные закончат ужинать.

— Думаю, папа поступил просто замечательно, отправившись на войну капелланом, пусть он и не подлежал призыву из-за возраста и слабого здоровья, — с теплом в голосе сказала Мег.

— Разве не говорила я вам, что хочу отправиться на фронт барабанщиком или маркитант… как он там называется? Да хоть сестрой милосердия, лишь бы быть рядом с папой и помогать ему! — с надрывом вскричала Джо.

— Наверняка не очень-то приятно спать в палатке, есть невкусную еду и пить из оловянной кружки, — вздохнула Эми.

— А когда он вернется домой, мамочка? — с дрожью в голосе осведомилась Бет.

— Еще не скоро, родная, разве что если заболеет. Папа останется на фронте и будет честно исполнять свои обязанности так долго, как только сможет, и мы не станем просить его, чтобы он вернулся раньше, чем это будет возможно. А теперь идите сюда и послушайте, что он пишет.

Они все придвинулись к огню. Мать сидела в большом кресле, Бет примостилась у ее ног, Мег и Эми устроились на подлокотниках, а Джо встала позади кресла, где никто не смог бы разглядеть обуревавших ее чувств, если письмо окажется слишком трогательным. В эти нелегкие времена редкое послание с фронта не брало за душу, особенно если его отправлял отец. Что же до этого письма, то в нем почти ничего не говорилось о тяготах, которые пришлось перенести мистеру Марчу, об опасностях, с которыми он столкнулся, или о тоске по дому, с которой он боролся. Нет, его послание было бодрым и жизнерадостным, полным надежды, описаний веселых сценок из лагерной жизни и военных новостей, и лишь в самом конце отправитель позволил себе выразить отцовскую любовь и желание поскорее увидеть своих маленьких девочек, оставшихся дома.

— «…передай дочерям, что я очень их люблю, и поцелуй за меня. Скажи, что я думаю о них каждый день и молюсь каждую ночь; их привязанность служит мне единственной отрадой и утешением. Пройдет еще целый год, прежде чем мы увидимся, и это — очень долго, но напомни девочкам, что трудиться нужно и во время ожидания, дабы не пропали напрасно даже эти нелегкие дни. Я знаю, наши дочери помнят все, что я им говорил. Они будут дарить тебе свою любовь, честно исполнят свой долг, храбро сразятся со своими злейшими врагами и покроют себя такой славой, что, вернувшись, я буду еще сильнее гордиться своими маленькими женщинами и любить их».

На этом месте присутствующие дружно зашмыгали носами. Джо ничуть не стыдилась огромной слезы, сорвавшейся с кончика ее носа, а Эми не обратила внимания на то, что ее кудряшки растрепались; она спрятала лицо у матери на груди и всхлипнула:

— Какая же я все-таки эгоистка! Но, честное слово, я постараюсь стать лучше, чтобы не разочаровать папу.

— Как и все мы, — дрожащим голосом подхватила Мег. — Я слишком много думаю о собственной внешности и не очень люблю работать, но обещаю исправиться.

— А я постараюсь стать той, кем он так любит меня называть — маленькой женщиной. Перестану грубить и хулиганить и попробую исполнять свой долг здесь, а не мечтать о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, — произнесла Джо, думая о том, что сохранять самообладание, сидя дома, гораздо труднее, чем сразиться с парой-другой мятежников на Юге.

Бет ничего не сказала, лишь смахнула слезы синим солдатским чулком и, исполняя свои прямые обязанности, с новыми силами принялась за вязанье, чтобы не терять времени зря; мысленно она пообещала себе, что станет такой, какой хочет увидеть ее отец, когда год придет к своему завершению и он вернется домой.

Молчание, воцарившееся после слов Джо, нарушил жизнерадостный голос миссис Марч:

— А помните, как вы играли в «Путешествие пилигрима в Небесную Страну» 4, когда были маленькими? Вы были в восторге, когда я привязывала вам на спину котомки — полотняные мешочки для лоскутков, давала шляпки, посохи и бумажные свитки, а потом вы странствовали по дому, начиная с подвала, который олицетворял Разрушенный Город, и поднимаясь все выше и выше, на чердак, где строили свой Град Небесный.

— Да, это было здорово, особенно когда нужно было пройти мимо львов, сразиться с Аполлионом и миновать Долину эльфов, — сказала Джо.

— А мне больше всего нравилось бросать свитки и смотреть, как они катятся вниз по лестнице, — заявила Мег.

— А вот я помню только, что боялась подвала и темного входа, зато мне очень нравились сладкие пирожки, которые мы ели на чердаке, запивая их молоком. Не будь я слишком взрослой для таких вещей, я, пожалуй, с удовольствием поиграла бы в пилигримов снова, — призналась Эми, которая была уже в зрелом возрасте (ей исполнилось целых двенадцать лет) и начала поговаривать о том, что пора бы отказаться от детских забав.

— Для таких игр никогда не бывает слишком поздно, дорогая: все мы так или иначе принимаем в них участие время от времени. Наша ноша — здесь, дорога лежит перед нами, а стремление к добродетели и счастью — тот ориентир, что укажет нам путь, который выведет нас через преграды и ошибки к миру, который и есть подлинный Град Небесный. А теперь, мои маленькие пилигримы, давайте-ка начнем сначала, и не понарошку, а всерьез, и посмотрим, чего вы сумеете добиться к тому времени, как отец вернется домой.

— Правда, мамочка? А где же наши котомки? — осведомилась Эми, начисто лишенная воображения.

— Вы только что рассказывали о своих ношах, все, за исключением Бет. Как мне представляется, у нее просто нет таковой, — отозвалась мать.

— Нет, есть. Моя ноша — это посуда, тряпки и боязнь людей, а еще зависть к тем девочкам, у которых есть красивое фортепиано.

Котомка Бет показалась всем такой забавной, что они уже готовы были рассмеяться, но благоразумно воздержались от этого, чтобы не обидеть сестру.

— Давайте начнем, — задумчиво протянула Мег. — Эта игра — всего лишь очередная попытка сделать добро, и сказка может нам помочь, потому что, хоть мы и стремимся во всем быть примерными, ноша все-таки бывает слишком тяжелой, и иногда мы готовы опустить руки.

— Нынче вечером мы угодили в Трясину Отчаяния, но тут пришла мама и вытащила нас на сушу, как это сделала Помощь в книге, — подхватила Джо, воодушевленная представившейся возможностью скрасить унылые тяготы своих будней. — Однако нам нужно что-то вроде Свитка Устремлений, как у Христианина. Что скажете?

— Загляните рождественским утром каждая к себе под подушку, и вы найдете там свой свиток, — ответила миссис Марч.

Сестры с оживлением принялись обсуждать новый план. Тем временем старая Ханна убирала посуду со стола, и вскоре на нем появились четыре рабочие корзинки. Замелькали иглы — девушки принялись подшивать простыни для тетушки Марч. Это было крайне скучное занятие, но сегодня вечером никто не жаловался. Сестры согласились с предложением Джо разделить длинные швы на четыре части и, назвав эти отрезки Европой, Азией, Африкой и Америкой, дружно взялись за дело, мимоходом обсуждая эти континенты.

В девять часов девушки закончили работу и, по обыкновению, спели хором, перед тем как лечь спать. Правда, никому из них, кроме Бет, не удавалось извлечь приятные звуки из старого рояля, зато Элизабет умела очень нежно прикасаться к пожелтевшим клавишам, аккомпанируя их незатейливым песенкам. Голос у Мег был звонким, как звуки флейты, и они с матерью вели их маленький хор. Эми стрекотала, как сверчок, а Джо постоянно путала ноты, в самый неподходящий момент пуская петуха или срываясь на хрип, чем портила печальную или задумчивую мелодию. Впрочем, так бывало всегда, с того самого момента, как девочки начали издавать первые звуки…

— Свети, свети, маленькая звездочка…

Пение перед сном вошло у них в обычай, поскольку их мать была прирожденной певицей. Ее голос будил дочерей по утрам, когда она, заливаясь, словно жаворонок, занималась хозяйством, и его же они слышали перед сном, потому что, даже повзрослев, не могли отказаться от старинной колыбельной.

1 Скорее всего, речь идет о произведениях немецкого писателя-романтика Фридриха де ля Мотт Фуке (1777—1843) — «Синтрам и его спутники» и «Ундина». (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2 Просторечное название морозника, травянистого многолетнего растения.

3 Перевод Ю. Корнеева.

4 Название книги английского писателя и проповедника Джона Баньяна (1628—1688).

Глава вторая

Серым рождественским утром Джо проснулась первой. У очага не висели чулки, и на мгновение девушка испытала острый укол разочарования, совсем как много лет назад, когда ее маленький чулочек упал на пол, потому что был слишком плотно набит конфетами и сладостями. Но потом Джо вспомнила обещание матери и, сунув руку под подушку, вытащила оттуда небольшую книгу в малиновой обложке. Маленький томик был ей прекрасно знаком: он содержал чудесную старинную историю о лучшей из прожитых жизней, и Джо сочла, что он станет настоящим путеводителем для любого пилигрима, отправляющегося в долгое странствие. Она разбудила Мег громким воплем: «С Рождеством!» и потребовала, чтобы та тоже поскорее заглянула под подушку. На свет божий явилась книга в зеленом переплете; внутри лежала такая же подписанная матерью открытка, как и у Джо, что в глазах девочек придавало подаркам особую ценность. Вскоре проснулись Бет и Эми и после недолгой возни тоже обнаружили небольшие книжицы в серой и голубой обложках. Сестры уселись на постелях и стали переговариваться, а восток в это время наливался розовым светом пробуждающегося дня.

Несмотря на тщеславие Маргарет, у нее была добрая и набожная натура, и это оказывало подсознательное воздействие на ее сестер, особенно на Джо, которая нежно любила Мег и во всем ее слушалась, ведь советы старшей сестры были продиктованы исключительно любовью и заботой.

— Девочки, — серьезным тоном заговорила Мег, переводя взгляд с взлохмаченных волос Джо на две головки в ночных чепцах, застывшие чуть поодаль. — Мама хочет, чтобы мы прочли и запомнили Евангелие, а посему начинать нужно немедленно. Ранее мы были тверды в своей вере, но с тех пор, как папа уехал и война выбила нас из колеи, о многом позабыли. Нет, конечно, вы можете поступать так, как сочтете нужным, но лично я буду держать свое Евангелие на столе, вот здесь, и каждое утро стану читать понемногу, потому что знаю — это пойдет мне на пользу и поможет пережить очередной день.

С этими словами Мег открыла свою новую книгу. Джо обняла старшую сестру и, прижавшись щекой к ее щеке, тоже принялась за чтение, причем ее живое личико выражало спокойную радость, что случалось довольно редко.

— Наша Мег совершенно права! Эми, давай последуем примеру старших сестер. Я помогу тебе с незнакомыми словами, а Мег и Джо объяснят нам то, чего мы с тобой не поймем, — прошептала Бет, на которую красивые книги и пример старших сестер произвели неизгладимое впечатление.

— Мне нравится, что у моей книги голубая обложка, — сообщила Эми, после чего в комнатах воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким шелестом переворачиваемых страниц.

В окна заглянули лучи зимнего солнца; они коснулись склоненных головок и серьезных девичьих лиц, поздравляя сестер Марч с наступившим Рождеством.

— А где же мама? — спросила Мег через полчаса, когда они с Джо торопливо спустились на первый этаж, дабы поблагодарить миссис Марч за подарки.

— Кто ее знает? — отозвалась Ханна. — К нам заглянул какой-то попрошайка, и ваша матушка отправилась вместе с ним, чтобы взглянуть, чем она может ему помочь. В жизни не встречала другой такой женщины, которая бы с легкостью раздавала еду и питье, одежду и дрова.

Ханна появилась в их семье еще в ту пору, когда родилась Мег, и все они считали ее скорее другом, нежели служанкой.

— Думается мне, что мама скоро вернется, так что жарьте оладьи и готовьте остальное, — распорядилась Мег, оглядывая подарки для миссис Марч, сложенные в корзинку и только и ждущие, чтобы в нужный момент их извлекли наружу. — А где же одеколон от Эми? — добавила она, не обнаружив обещанного флакона.

— Эми забрала его минуту назад и унесла. Кажется, она собирается перевязать свой подарок ленточкой или еще как-нибудь украсить, — ответила Джо, шагающая по комнате в новых армейских башмаках, дабы хоть немного их разносить.

— Как славно выглядят мои носовые платочки, не правда ли? Ханна постирала и выгладила их по моей просьбе, а вышивкой я украсила их сама, — похвасталась Бет, с гордостью глядя на неровные буквы, стоившие ей немалых трудов.

— Какая прелесть! Нет, вы только посмотрите — она вышила «мама» вместо «миссис Марч»! — воскликнула Джо, взяв в руки один из платочков.

— Разве это неправильно? Мне показалось, что так будет лучше, потому что у Мег инициалы «М.М.», а мне бы не хотелось, чтобы моими платочками пользовался кто-нибудь еще, кроме мамочки, — пояснила Бет, на лице которой отобразилось нешуточное беспокойство.

— Все в порядке, дорогая. Тебе пришла в голову отличная и к тому же разумная мысль. Теперь никто ничего не перепутает. Я знаю, мама будет очень рада, — поспешила уверить сестру Мег, метнув строгий взгляд на Джо и улыбнувшись Бет.

— А вот и мама. Прячьте корзинку, быстро! — воскликнула Джо, когда хлопнула входная дверь и в коридоре прозвучали чьи-то шаги.

В комнату торопливо вошла Эми; она смутилась, обнаружив, что ее поджидают сестры.

— Где это ты была и что прячешь за спиной? — поинтересовалась Мег, немало удивленная тем, что лежебока Эми в такую рань уже успела побывать на улице.

— Не смейся надо мной, Джо! Я вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь узнал об этом раньше времени. Я решила заменить маленький флакон на большой и отдала за него все свои деньги. Нет, правда, я очень стараюсь избавиться от эгоизма!

С этими словами Эми продемонстрировала сестрам изящный флакон вместо прежнего, дешевого; ее смирение и стремление проявлять заботу о других выглядели столь искренне, что Мег не выдержала и обняла ее, Джо назвала «славным малым», а Бет подбежала к окну и выбрала самую красивую розу, чтобы украсить ею подарок младшей сестры.

— Понимаете, после всего, что я прочла и услышала сегодня утром, мне стало стыдно за свой подарок, и потому, едва успев встать с постели, я побежала в лавку за углом и поменяла флакон, чему очень рада, ведь теперь мой подарок самый красивый.

Снова услышав, как хлопнула входная дверь, сестры опять отправили корзинку под диван, а сами сели за стол, с нетерпением ожидая завтрака.

— Поздравляем тебя с Рождеством, мамочка! Пусть у тебя будет еще много праздников! Спасибо за книжки. Мы немного почитали и собираемся делать это каждый день, — наперебой закричали девочки.

— С Рождеством, мои дорогие доченьки! Я рада, что вы сразу же приступили к делу. Надеюсь, вы не остановитесь на достигнутом. Но, прежде чем мы сядем за стол, я хочу вам кое-что сказать. Совсем недалеко отсюда лежит бедная женщина с крошечным новорожденным ребеночком. Шестеро остальных детей теснятся на одной кровати, чтобы не замерзнуть, поскольку дров, чтобы растопить очаг, в этом доме нет. У них совсем не осталось еды, и старший из мальчиков пришел сюда, чтобы сообщить мне, что они страдают от голода и холода. Вы согласны отдать им свой завтрак в качестве рождественского подарка?

Девочкам ужасно хотелось есть, ведь они ждали завтрака уже целый час, и на мгновение за столом воцарилось молчание, но лишь на мгновение, поскольку в следующую секунду Джо порывисто воскликнула:

— Я так рада тому, что ты пришла раньше, чем мы сели за стол!

— Можно я пойду с тобой и помогу тебе отнести угощение бедным маленьким деткам? — с надеждой спросила Бет.

— Я возьму сливки и оладьи, — подхватила Эми, героически отказываясь от блюд, которые любила больше всего на свете.

Мег уже заворачивала горшок с гречневой кашей и складывала хлеб на большую тарелку.

— Я так и думала, что вы согласитесь, — с довольной улыбкой сказала миссис Марч. — Предлагаю вам всем пойти и помочь мне. Когда мы вернемся, то позавтракаем гренками с молоком, а упущенное наверстаем за обедом.

Вскоре все было готово и они отправились в путь. К счастью, было еще рано, да и шли они переулками, так что заметили их немногие, и потому над странной процессией некому было посмеяться.

Они увидели бедную, голую, унылую комнату с разбитыми окнами, холодным очагом и истертым до дыр постельным бельем, больную женщину, плачущего младенца и жалкую кучку бледных голодных детишек, укрывшихся старым лоскутным одеялом в тщетной попытке согреться.

Описать, с каким восторгом уставились на гостей огромные глазенки, как счастливо улыбнулись посиневшие губы, было решительно невозможно.

— Ах, mein Gott! 5 К нам пожаловали добрые ангелы! — прошептала бедная женщина и расплакалась от радости.

— Да уж, ангелы в накидках и варежках, — проворчала Джо, и все дружно рассмеялись.

Спустя несколько минут и впрямь стало казаться, будто в этот дом пожаловали добрые духи. Ханна принесла дрова, развела огонь в очаге и заткнула дыры в окнах старыми шляпами и собственной накидкой. Миссис Марч напоила больную женщину чаем и накормила ее жидкой кашей, а затем перепеленала младенца — с такой нежностью, как будто это был ее собственный ребенок. Тем временем девочки накрыли на стол, усадили детей у огня и стали кормить их, как голодных птенцов, весело болтая и пытаясь понять их забавный ломаный английский.

— Das ist gut! Die Engel-kinder! 6— восхищенно восклицали бедняжки, утоляя голод и согревая посиневшие от холода ручонки у жаркого огня.

Прежде сестер никто не называл ангелочками, и это сравнение им польстило, особенно Джо, которую считали сорванцом чуть ли не с рождения. Словом, все остались довольны завтраком, хоть сестры Марч к нему так и не притронулись. В конце концов они ушли, оставив после себя тепло и уют, и думается мне, что во всем городе не сыскать было других таких людей, которые чувствовали бы себя счастливыми оттого, что отказались от завтрака, удовлетворившись в рождественское утро хлебом и молоком.

— Вот что значит «возлюби ближнего своего как самого себя» 7. Знаете, мне это нравится, — заявила Мег, когда сестры стали раскладывать подарки для матери, пользуясь тем, что она поднялась наверх, чтобы собрать одежду для бедных Хуммелей.

Зрелище получилось не слишком эффектное, но несколько маленьких свертков буквально излучали искреннюю любовь, а высокая ваза с алыми розами, белыми хризантемами и вьющейся лозой, стоявшая посередине стола, придавала ему изысканный, элегантный вид.

— Она идет! Играй, Бет! Эми, открывай двери! Троекратное поздравление маме! — крикнула Джо, пританцовывая от нетерпения.

Мег направилась навстречу матери, чтобы усадить ее на почетное место.

Бет сыграла веселый марш, Эми распахнула двери настежь, и Мег с величайшим достоинством выступила в роли эскорта. Миссис Марч была удивлена и тронута; ее глаза наполнились слезами, когда она рассматривала подарки и читала коротенькие записочки, которые к ним прилагались. Новые домашние туфли были тут же надеты, носовой платок, изрядно сбрызнутый одеколоном Эми, отправился в карман, роза красовалась на груди, а чудесные перчатки пришлись как раз впору.

Действо сопровождалось громким смехом, поцелуями и шутками в простой, но исполненной любви манере, благодаря которой эти скромные домашние празднества бывают столь приятными и их так сладостно вспоминать впоследствии.

После все взялись за дело.

Утренняя благотворительность и поздравления отняли столько времени, что остаток дня был полностью посвящен подготовке к вечерним торжествам. Слишком юные для того, чтобы часто бывать в театре, и недостаточно состоятельные, чтобы позволить себе дорогой реквизит для частных представлений, девочки пустили в ход смекалку. Недаром говорят, что голь на выдумку хитра. Сестры Марч сделали все необходимое собственными руками. Некоторые поделки получились весьма изящными: гитары из папье-маше; старинные лампы, изготовленные из старых масленок, обернутых серебряной бумагой; роскошные мантии, скроенные из старых простыней и переливающиеся жестяными кружочками, вырезанными из консервных банок; доспехи, украшенные драгоценными камнями, сделанными из тех же жестянок. Большая комната превратилась в место шумного веселья.

Представители сильной половины рода человеческого к участию в представлении не допускались, и потому Джо, к своему огромному удовольствию, исполняла мужские роли, с невероятным наслаждением облачаясь в желтовато-коричневые кожаные сапоги, подаренные ей одним хорошим другом, который знал, что в каждой женщине скрыта актриса. Упомянутые сапоги, старая рапира и камзол с разрезами по бокам, который однажды запечатлел на картине некий художник, были главными сокровищами Джо и принимали участие во всех постановках. Состав труппы был ограничен, и двое ведущих актеров играли несколько ролей одновременно, за что, несомненно, заслуживали уважения: им приходилось разучивать по три-четыре роли, менять костюмы и руководить остальными. Впрочем, это можно было счесть превосходной тренировкой памяти, безобидным развлечением, требовавшим тем не менее долгих часов усердной работы, которые в противном случае были бы бездарно потрачены на праздное шатание, скуку в одиночестве или прозябание в неинтересном обществе.

В рождественскую ночь дюжина девочек устроилась на кровати, которая стала для них бельэтажем; зрители смотрели на занавес из желто-голубого набивного ситца, испытывая самое благожелательное предвкушение. Из-за занавеса доносились шепот и шорох, тянуло дымком от лампы и раздавалось хихиканье Эми, которая от чрезмерного волнения склонна была впадать в истерику. Но вот наконец прозвучал удар колокола, занавес раздвинулся и трагедия-опера началась.

«Мрачный лес», как значилось в театральной программке, был представлен несколькими комнатными растениями в горшках, куском зеленой байки, постеленной на полу, и импровизированной пещерой в отдалении. Сводом этой пещеры служила сушка для белья, а стенами — письменные столы. Внутри пылал жаром небольшой горн с висевшим над ним котелком, над которым склонилась старая ведьма. На сцене было темно, и потому отблески пламени придавали ведьме зловещий вид, особенно после того как она сняла с котелка крышку и из него вырвалась длинная струя пара. Спустя несколько мгновений первый зрительский восторг улегся и на сцене, позвякивая висящим на боку мечом, появился злодей Гуго с черной бородкой, в надвинутой на лоб широкополой шляпе, в просторном плаще и сапогах. Пройдясь несколько раз в явном волнении туда и обратно, он вдруг хлопнул себя по лбу и разразился проклятиями в адрес Родриго, уверениями в страстной любви к Заре и клятвенными обещаниями убить первого и покорить сердце второй. Угрюмые интонации в хриплом голосе Гуго, монолог которого прерывался вскриками, когда чувства брали над ним верх, произвели на аудиторию чрезвычайное впечатление, и она разразилась аплодисментами в тот же миг, когда злодей сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Поклонившись с видом человека, привыкшего к всеобщему обожанию, Гуго, крадучись, вошел в пещеру и властно призвал Хейгар, воскликнув:

— Эй ты, ведьма! Ты нужна мне!

Наружу выступила Мег в седом парике из конского волоса, красно-черном платье и накидке, расшитой каббалистическими знаками. Гуго потребовал от нее сварить приворотное зелье, чтобы Зара влюбилась в него без памяти, и еще одно зелье, дабы погубить Родриго. Хейгар ответила ему драматическим речитативом, пообещав и то и другое, после чего призвала к себе призрака, который должен был доставить ей любовный напиток:

Сюда, сюда стремись из дома своего,

Легконогая сильфида, призываю тебя!

Рожденная в розах, вскормленная росой,

Умеющая составлять магические формулы и зелья!

Принеси мне как можно скорей

Тот пахучий любовный напиток,

Что так нужен мне.

Пусть он будет сладким и крепким,

Фея, услышь мою песнь!

За сим последовала негромкая мелодия, и в глубине пещеры появилась маленькая фигурка в дымчато-белом одеянии, со сверкающими крыльями, золотистыми волосами и в венке из роз. Взмахнув рукой, она запела:

Вот я и пришла

Из своего небесного дома,

Что стоит далеко, на серебряной луне.

Возьми волшебное заклятье

И хорошо используй его,

Иначе вскоре оно потеряет силу!

Уронив небольшую позолоченную бутылочку к ногам ведьмы, сильфида исчезла. Хейгар разразилась очередным заклинанием, призвав нового призрака, уже далеко не такого красивого: сразу же после громкого удара появился черный бес, который что-то прохрипел в ответ ведьме, швырнул Гуго темную бутылочку и с издевательским смехом растаял в воздухе. Рассыпавшись в благодарностях и сунув зелье за отвороты сапог, злодей удалился, а Хейгар сообщила аудитории, что, поскольку в прошлом он убил нескольких ее друзей, она прокляла его, а сейчас намерена разрушить планы злодея и отомстить ему. Тут занавес опустился и начался антракт. Зрители принялись вкушать сладости и обсуждать достоинства пьесы.

Перед тем как ситцевый занавес снова поднялся, слышался продолжительный перестук молотков, но никто и не подумал жаловаться на задержку, когда стало ясно, какую красоту создал театральный плотник. Сцена была поистине великолепна. К самому потолку вздымалась башня. Примерно посредине было окно, в котором горела лампа; за белой занавеской скрывалась Зара в чудесном серебристо-голубом платье; она ожидала Родриго. Он предстал перед ней во всем великолепии: с каштановыми локонами, в шляпе с пером, алом плаще, с гитарой и, разумеется, в сапогах. Опустившись у подножия башни на колени, Родриго разразился прочувствованной серенадой. Зара ему ответила и после музыкального диалога согласилась бежать вместе с ним. И вот тут наступил кульминационный момент представления. Родриго извлек откуда-то веревочную лестницу с пятью ступенями, бросил один конец Заре и предложил ей спуститься. Девушка робко выбралась наружу через окно, оперлась рукой о плечо Родриго и уже собиралась грациозно спрыгнуть вниз, но — увы! увы и ах! — забыла о собственном шлейфе. Он зацепился за оконный переплет, башня зашаталась, накренилась и с грохотом обрушилась, похоронив под обломками несчастных влюбленных.

Раздался дружный крик; из-под развалин высунулись брыкающиеся ноги в желтовато-коричневых сапогах, а вслед за ними показалась златовласая головка, воскликнувшая:

— Говорила я вам! Говорила!

Демонстрируя замечательное присутствие духа, дон Педро, жестокий отец Зары, бросился вперед и, вытащив из-под обломков свою дочь, поспешно обронил:

— Не смейтесь! Продолжайте играть, как будто ничего не случилось!

И, приказав Родриго подняться на ноги, с позором изгнал его из пределов королевства.

Хотя и потрясенный падением башни, Родриго бросил вызов пожилому джентльмену, отказавшись ему подчиниться. Его бесстрашный пример воспламенил Зару. Она также отказалась повиноваться отцу, и тогда он повелел заточить обоих в самой глубокой темнице замка. Пришел невысокий толстенький тюремщик с цепями в руках и увел влюбленных с собой. Выглядел он при этом изрядно напуганным, потому что забыл слова, которые должен был произнести.

Третий акт происходил в зале замка, куда явилась и Хейгар, дабы освободить влюбленных и погубить Гуго. Услышав его поступь, она прячется и видит, как он выливает оба снадобья в два кубка с вином и приказывает испуганному маленькому слуге:

— Отнеси их в камеры пленников и передай, что я сейчас приду.

Слуга отводит Гуго в сторонку, чтобы сказать ему что-то, и Хейгар подменяет кубки на два других, совершенно безопасных. Фердинандо, тюремщик, уносит их, а Хейгар вновь выставляет кубок, в который налит яд, предназначенный для Родриго. Гуго, которого после долгих песнопений мучит жажда, выпивает его, лишается рассудка и, попеременно хватая себя то за грудь, то за горло, в конце концов падает ничком и умирает, в то время как Хейгар в чрезвычайно сильной, мелодичной песне рассказывает о том, как покарала его.

Сцена получилась по-настоящему волнующей, хотя кое-кто мог бы с полным правом сказать, что неожиданно слетевший парик из длинных рыжих волос несколько смазал впечатление от смерти злодея. Гуго вызывали на бис, и он вышел к зрителям, держа за руку Хейгар, пение которой было признано куда более выдающимся, нежели актерское мастерство остальных героев, вместе взятых.

Четвертый акт явил зрителям Родриго. Зара бросила его, и он пребывал в таком отчаянии, что готов был заколоть себя кинжалом. Но едва кончик клинка упирается ему в грудь, как под его окном звучит песня, из которой он узнает, что Зара верна ему, однако ей грозит опасность и он может спасти свою возлюбленную, если только пожелает. В камеру бросают ключ, которым Родриго отпирает дверь. В порыве страсти он разрывает кандалы и освобождается, дабы отыскать и спасти свою возлюбленную.

Пятый акт открывает бурная сцена между Зарой и доном Педро. Он хочет, чтобы его дочь удалилась в монастырь, но она не желает и слышать об этом и после трогательной мольбы уже готова лишиться чувств. Тут к ним врывается Родриго и просит ее руки. Дон Педро отказывает ему, поскольку юноша беден как церковная мышь. Они кричат друг на друга, яростно жестикулируя, и никак не могут прийти к согласию. Родриго уже собирается увести с собой измученную, обессиленную Зару, но тут входит робкий слуга с письмом и мешком от Хейгар, исчезнувшей таинственным образом. Ведьма уведомляет собравшихся о том, что завещала молодой паре огромное состояние. Она грозит дону Педро страшными карами, если тот и дальше будет препятствовать счастью влюбленных. Мешок развязывается. На сцену высыпается несколько пригоршней жестяных денег, и она начинает радостно сиять. Происходящее заставляет сурового отца Зары смягчиться. Без дальнейших возражений он дает свое согласие. Главные герои соединяют голоса в радостном пении, и занавес опускается — прямо на влюбленных, которые преклонили колени перед доном Педро, дабы с одухотворенным и романтическим пылом принять от него благословение.

Воспоследовал гром аплодисментов, неожиданно, впрочем, оборвавшийся, поскольку складная койка, на которой был расположен бельэтаж, вдруг взяла и захлопнулась, поглотив полную энтузиазма аудиторию. Родриго и дон Педро бросились зрителям на помощь, и все до единого были извлечены наружу целыми и невредимыми, хотя многие от смеха лишились дара речи. Едва всеобщее возбуждение улеглось, как появилась Ханна и провозгласила:

— Миссис Марч передает свои поздравления всем присутствующим и приглашает юных леди к ужину.

Ее появление стало сюрпризом даже для актеров, и они обменялись изумленными взглядами. Да, конечно, это было очень похоже на мамочку — доставить им маленькое удовольствие, но о чем-либо столь изысканном они не могли и мечтать — тучные годы остались позади. Актеров и зрителей ждало мороженое — розовое и белое, целых две тарелки, — пирог, фрукты и вызывающие смятение французские конфеты, а посередине стола красовались четыре огромных букета из оранжерейных цветов.

У присутствующих от восторга перехватило дыхание, и они могли лишь молча взирать на стол, после чего перевели взгляды на миссис Марч, которая от души наслаждалась произведенным впечатлением.

— Это постарались добрые феи? — осведомилась Эми.

— Санта-Клаус, — сказала Бет.

— Все это устроила мама. — На лице Мег появилась улыбка, как всегда очаровательная, несмотря на седую бороду и белые брови.

— У тетушки Марч случился приступ щедрости, и она прислала нам все эти угощения, — в порыве вдохновения предположила Джо.

— А вот и не угадали. Все это богатство передал нам старый мистер Лоуренс, — снизошла наконец до объяснений миссис Марч.

— Дедушка мальчишки Лоуренса! Ради всего святого, с чего это вдруг? Мы ведь с ним даже не знакомы! — воскликнула Мег.

— Ханна рассказала о вашем завтраке одной из его служанок. Мистер Лоуренс — странноватый пожилой джентльмен, но эта история доставила ему удовольствие. Он знал моего отца, а сегодня днем прислал записку, в которой выразил надежду, что я позволю ему по случаю праздника передать маленькие подарки моим детям. Я не могла ему отказать, и потому сегодня вечером вас ожидает маленькое пиршество, которое компенсирует завтрак, состоявший из хлеба и молока.

— Все благодаря мальчишке; я уверена: именно он подал своему деду эту идею! Лоуренс-младший — отличный парень, и было бы недурно свести с ним знакомство. Кажется, он тоже не прочь с нами подружиться, но при этом очень робок и застенчив, а Мег у нас такая ханжа и не разрешает мне заговорить с ним при встрече, — сообщила Джо, когда тарелки пошли по кругу и под восторженные ахи и охи мороженое начало исчезать прямо на глазах.

— Ты имеешь в виду людей, которые живут в большом доме по соседству, верно? — поинтересовалась одна из гостий. — Моя мама знакома со старым мистером Лоуренсом, но, по ее словам, он большой гордец и не желает общаться с соседями. Он не отпускает внука от себя ни на шаг, тот лишь ездит верхом да гуляет со своим наставником. А еще дед заставляет его усердно учиться. Мы приглашали Лоуренса-младшего к нам на праздник, но он не пришел. Мама говорит, что он очень мил, хоть и не заговаривает никогда с нами, девочками.

— Однажды у нас сбежала кошка, а Лоуренс-младший принес ее обратно, и мы с ним немного поговорили через забор. Все шло как нельзя лучше, мы болтали о крикете и тому подобном, но тут он заметил, что к нам направляется Мег, и сразу же ушел. Я непременно познакомлюсь с ним поближе, — решительно произнесла Джо. — Уверена, ему нужно отдохнуть и поиграть.

— Мне нравятся его манеры, и он выглядит как настоящий юный джентльмен, а потому я не возражаю против того, чтобы вы с ним подружились, если представится такая возможность. Лоуренс-младший сам принес эти цветы, и я непременно пригласила бы его к нам присоединиться, если бы точно знала, что происходит наверху. Ему явно не хотелось уходить, когда он услышал радостные крики и смех. Очевидно, этому юноше действительно недостает развлечений.

— Какая жалость, что ты не пригласила его, мамочка! — весело сказала Джо, опустив взгляд на свои сапоги. — Но мы поставим новую пьесу, и Лоуренс-младший обязательно ее увидит. А быть может, даже согласится сыграть в ней вместе с нами. Ну разве это не здорово?

— Мне еще никогда не дарили такого чудесного букета! Какие красивые цветы! — И Мег с большим интересом принялась их разглядывать.

— Они просто великолепны. Но мне больше нравятся розы Бет, — заметила миссис Марч, нюхая увядший цветок, приколотый на груди.

Бет придвинулась к матери поближе и еле слышно прошептала:

— Мне хотелось бы передать свой букет папе. Боюсь, что ему на Рождество совсем не так весело, как нам.

5 Боже мой! (нем). (Примеч. пер.)

6 Как хорошо! Дети-ангелы! (нем). (Примеч. пер.)

7 Евангелие от Матфея [22:39].

Глава третья

— Джо! Джо! Ты где? — кричала Мег, стоя у подножия чердачной лестницы.

— Я здесь! — донесся до нее сверху хриплый голос, и, взбежав по ступенькам, Мег увидела сестру: та ела яблоки и заливалась слезами над «Наследником Редклиффа» 8.

Завернувшись в одеяло, Джо устроилась на старом колченогом диване, стоявшем у залитого солнцем окна. Это было ее любимое убежище, именно здесь она предпочитала уединяться, прихватив с собой с полдюжины яблок и хорошую книгу, чтобы насладиться тишиной, одиночеством и обществом ручной крысы по кличке Скраббл, ничуть не возражавшей против ее присутствия. Правда, при появлении Мег Скраббл тут же шмыгнула в нору. Джо смахнула со щек слезы и приготовилась выслушать новости.

— Ты не поверишь! Пришло официальное приглашение от миссис Гардинер на завтрашний вечер! — воскликнула Мег, размахивая бесценным листком бумаги, после чего с детским восторгом прочла: — «…миссис Гардинер будет рада видеть мисс Маргарет Марч и мисс Джозефину Марч на скромном танцевальном вечере, который состоится в канун Нового года». Мама готова нас отпустить. Вот только что мы наденем?

— Можно подумать, ты не знаешь, что мы наденем свои поплиновые платья. Ничего другого у нас просто нет, — ответила Джо с полным ртом.

— Ах, если бы у меня был шелк! — вздохнула Мег. — Мама говорит, что, быть может, подарит мне на восемнадцатилетие шелковое платье, но до этого еще два года — целая вечность!

— Знаешь, наши поплиновые платья выглядят совсем как шелковые, к тому же они нам к лицу. Твое почти совсем новое, а вот я свое прожгла, о чем совсем забыла. И что же мне теперь делать? Дырка бросается в глаза, и заштопать ее не удастся.

— Придется тебе сидеть смирно и ни к кому не поворачиваться спиной. Спереди с твоим платьем все в порядке. А я вплету в волосы новую ленту, и мама одолжит мне свою маленькую жемчужную брошку. Мои новенькие туфли — просто прелесть, да и перчатки тоже ничего, хоть и не такие красивые, как мне бы хотелось.

— А я свои испортила лимонадом, а новые мне взять негде, так что придется обойтись без них, — заявила Джо, которая никогда особо не беспокоилась по поводу своих нарядов.

— Ты должна надеть перчатки, или я никуда не пойду, — решительно произнесла Мег. — Перчатки — это главное, они важнее всего остального. Без них нельзя танцевать, и если у тебя их не будет, я умру со стыда.

— В таком случае я буду сидеть на месте. К тому же бальные танцы никогда мне не нравились. Что за удовольствие — медленно плыть по кругу? Я люблю скакать, прыгать и выделывать антраша.

— Ты не можешь попросить маму купить тебе новые перчатки: они очень дорого стоят, а ты — такая беспечная. Когда ты испортила вторую пару, мама сказала, что этой зимой не подарит тебе новую. Неужели с твоими перчатками ничего нельзя сделать?

— Я могу держать их в руке, так что никто не заметит, что они покрыты пятнами. Это все, что я могу сделать. Нет! Придумала! Каждая из нас наденет хорошую перчатку, а испорченную будет держать в руке. Здорово, правда?

— У тебя ладони шире, чем у меня, и ты растянешь мою перчатку, — начала было Мег, для которой перчатки всегда были больным вопросом.

— В таком случае я пойду без перчаток. Мне плевать, что скажут люди! — выпалила Джо и вновь уткнулась в книгу.

— Ладно, ладно, я дам тебе свою перчатку! Только не запачкай ее и вообще, веди себя прилично. Не закладывай руки за спину, не смотри в упор и не восклицай: «Христофор Колумб!» Договорились?

— На мой счет можешь не беспокоиться. Я буду чопорной и строгой и постараюсь не встрянуть в неприятности, если это будет зависеть только от меня. А теперь ступай и ответь на приглашение, а я дочитаю эту чудесную историю.

Итак, Мег отправилась восвояси, чтобы «с благодарностью принять приглашение» и привести в порядок свое платье, беззаботно мурлыча какую-то мелодию и разглаживая свои единственные настоящие кружевные оборки, а Джо дочитала книгу, съела четыре яблока, да еще и успела поиграть со Скраббл.

В канун Нового года в гостиной было пусто и тихо — девочки были наверху. Две младшие сестры исполняли обязанности горничных, а две старшие с головой погрузились в увлекательное занятие — подготовку к танцевальному вечеру. Несмотря на простоту их туалетов, это действо потребовало нешуточной беготни, смеха и разговоров, и в какой-то момент в доме стало нечем дышать от резкого запаха паленых волос. Мег пожелала украсить свою прическу кудрями, и Джо вызвалась завить раскаленными щипцами ее локоны, предварительно накрученные на папильотки.

— Они действительно должны так дымиться? — осведомилась Бет, сидя на кровати.

— Это испаряется влага, — отозвалась Джо.

— Какой странный запах! Словно кто-то жжет перья, — заметила Эми, с видом превосходства поглаживая собственные кудри.

— Ну вот, сейчас я уберу папильотки и ты увидишь облако мелких кудряшек, — сказала Джо, откладывая щипцы в сторону.

Она действительно сняла папильотки, но мелкие кудряшки так и не появились. Волосы Мег отделились вместе с бумажками, и охваченная ужасом парикмахерша выложила обугленные пряди на туалетный столик перед своей жертвой.

— Ой-ой-ой! Что ты наделала? Ты же меня изуродовала! Я никуда не пойду! О, мои волосы, мои бедные волосы! — запричитала Мег, в отчаянии глядя на опаленную щетину надо лбом.

— Вот незадача! Зря ты попросила меня тебе помочь. Я постоянно все порчу. Мне очень жаль, но щипцы оказались чересчур горячими, и у меня ничего не получилось! — простонала бедная Джо, со слезами сожаления глядя на черные ошметки.

— Ничего страшного, — принялась утешать сестру Эми. — Торчащие волосы надо немножко подвернуть, а потом повязать лентой, так чтобы ее концы слегка ниспадали на лоб. Это последний писк моды. Я видела, так делают многие девочки.

— Так мне и надо! — с раздражением воскликнула Мег. — Нечего было прихорашиваться. Ох, лучше бы я оставила свои волосы в покое!

— Я тоже так думаю. Они были такими гладкими и красивыми. Но не волнуйся, скоро они отрастут, — сказала Бет, подходя к похожей на стриженую овцу сестре, чтобы поцеловать и утешить ее.

После еще нескольких неприятностей, правда, куда меньшего масштаба, прическа Мег наконец была готова. Общими усилиями удалось уложить и волосы Джо, а потом и надеть на нее платье. В своих незамысловатых нарядах сестры выглядели очень привлекательно: Мег была в серебристом платье с кружевными оборками, украшенном жемчужной брошкой, и с голубой бархатной сеточкой для волос, а Джо — в темно-бордовом, с мужским стоячим накрахмаленным воротничком; единственным ее украшением была пара белых хризантем. Каждая надела по изящной светлой перчатке, а вторую, испачканную, зажала в ладони. Глядя на девушек, младшие сестры заключили, что выглядят они «непринужденно и бесподобно». Туфельки на высоких каблуках были малы Мег и причиняли ей нешуточную боль, хоть она и не желала в этом признаваться, а Джо казалось, будто все восемнадцать шпилек воткнули ей прямо в череп, что было не очень-то приятно, но, как говорится, красота требует жертв.

— Желаю приятно провести время, мои родные! — крикнула им вслед миссис Марч, когда сестры, осторожно ступая, зашагали по дорожке. — Не ешьте слишком много за ужином и возвращайтесь к одиннадцати. Я пришлю за вами Ханну.

Когда же калитка за ними закрылась, из окна раздался отчаянный крик:

— Девочки, девочки! Вы взяли с собой носовые платки?

— Да, взяли! Они такие красивые, а Мег еще и побрызгала свой одеколоном, — отозвалась Джо и со смехом добавила, когда они с сестрой зашагали дальше: — Думаю, даже если бы случилось землетрясение, мама и тогда не забыла бы спросить, взяли ли мы с собой носовые платки.

— Она абсолютно права. Если хочешь знать, в этом и заключается подлинный аристократизм. Настоящую леди всегда можно узнать с первого взгляда — по аккуратной обуви, перчаткам и носовому платку, — заявила в ответ Мег, у которой было достаточно собственных маленьких «аристократических привычек».

— Не забудь о том, что ты не должна ни к кому поворачиваться спиной, Джо. С моим поясом все в порядке? А как выглядят мои волосы, не слишком ужасно? — спросила Мег, отходя от зеркала в гардеробной миссис Гардинер, перед которым крутилась уже довольно долго.

— Непременно забуду. А ты, если увидишь, что я делаю что-то неправильно, просто подмигни мне, хорошо? — попросила Джо, поправляя воротничок и небрежно проводя рукой по волосам.

— Нет, подмигивание — это дурной тон. Я просто приподниму брови, если увижу, что ты допустила какую-то оплошность, или кивну, если все будет в порядке. А теперь выпрями спину, расправь плечи и шагай помедленнее. И, если тебя станут с кем-нибудь знакомить, не протягивай руку для рукопожатия. Это неприлично.

— Откуда ты все это знаешь? Правила хорошего тона вылетают у меня из головы. А музыка славная, правда?

И сестры направились в зал, испытывая некоторую робость, поскольку редко бывали на званых вечерах и этот, пусть и довольно скромный, стал для них настоящим событием. Миссис Гардинер, величественная пожилая дама, ласково поприветствовала сестер Марч и передала их из рук в руки Салли, старшей из своих шести дочерей. Мег была знакома с ней и вскоре освоилась среди гостей, а вот Джо, которая недолюбливала как девчоночьи компании, так и сплетни, осталась стоять в стороне, спиной к стене, чувствуя себя так же неловко, как жеребенок в оранжерее. В дальнем конце комнаты с полдюжины молодых людей с шутками и смехом обсуждали катание на коньках, и Джо отчаянно хотелось к ним присоединиться, ведь коньки были для нее любимым развлечением. Она попыталась было телеграфировать свое желание Мег, но брови старшей сестры так выразительно поползли на лоб, что Джо тут же отказалась от мысли сделать хотя бы шаг в сторону парней. Никто не подошел к ней, чтобы заговорить. Гости рассеялись по залу, и Джо оставалась в одиночестве. Она не могла отойти от стены и пройтись по комнате, иначе все увидели бы дыру у нее на спине, и потому с отчаянной надеждой смотрела на гостей.

Начались танцы. Мег тут же получила приглашение, и ее тесные туфельки заскользили по полу с такой быстротой, что никто даже не догадывался о боли, которую с улыбкой терпела их хозяйка. Джо заметила, что в ее сторону направляется высокий рыжеволосый юнец, и, боясь, что он намерен ее ангажировать, скользнула в задрапированную нишу, чтобы потихоньку выглядывать оттуда, довольствуясь собственным обществом. К несчастью, еще один отшельник выбрал это место в качестве прибежища, и, когда портьера за спиной Джо опустилась, она оказалась лицом к лицу с «мальчишкой Лоуренсом».

— Господи Иисусе! Я и не подозревала, что здесь кто-то есть! — запинаясь, пробормотала девушка, собираясь как можно скорее ретироваться.

Но юноша, хоть и выглядел слегка ошеломленным, рассмеялся в ответ и любезно сказал:

— Не обращайте на меня внимания. Оставайтесь, если хотите.

— А я вам не помешаю?

— Ничуть. Видите ли, я спрятался тут только потому, что почти никого не знаю и чувствую себя не в своей тарелке.

— Я тоже. Не уходите, прошу вас.

Юноша вновь опустился на стул и уставился на свои лакированные башмаки. Через некоторое время Джо снова заговорила, стараясь вести себя вежливо и непринужденно:

— Кажется, я уже имела удовольствие видеть вас ранее. Вы ведь живете недалеко от нас, не так ли?

— Мы с вами — соседи.

При этих словах Лоуренс-младший поднял голову и рассмеялся. Чопорные, строгие манеры Джо показались ему забавными. Юноша вспомнил, как они болтали о крикете, когда он вернул ей кошку.

К Джо моментально вернулось беззаботное расположение духа, и она тоже залилась веселым смехом, а затем сообщила:

— Ваш рождественский подарок доставил нам немало приятных минут.

— Его передал вам мой дедушка.

— Но ведь идею подсказали ему вы, не так ли?

— Как поживает ваша кошка, мисс Марч? — поинтересовался Лоуренс-младший; у него в глазах плясали смешинки.

— Хорошо, благодарю вас, мистер Лоуренс. Но я для вас не мисс Марч, а просто Джо.

— А я для вас не мистер Лоуренс, а просто Лори.

— Лори Лоуренс… какое странное имя.

— Вообще-то меня зовут Теодор, но это имя мне не нравится. Ребята начали дразнить меня Дорой, и тогда я предпочел стать Лори.

— Я тоже ненавижу свое имя, оно такое сентиментальное! Мне бы хотелось, чтобы все называли меня Джо, а не Джозефиной… Как же вам удалось добиться, чтобы ребята перестали дразнить вас Дорой?

— Я задал им трепку.

— А я не могу задать трепку своей тетушке Марч, поэтому, пожалуй, вынуждена буду смириться, — со вздохом заключила Джо.

— Разве вы не любите танцевать, мисс Джо? — произнес вдруг Лори и посмотрел на нее так, словно решил, что это имя подходит ей гораздо больше.

— Люблю, особенно когда вокруг много места и все резвятся и веселятся. А в такой тесноте я непременно что-нибудь опрокину, наступлю кому-то на ногу или сделаю еще что-нибудь столь же ужасное. Потому я и предпочитаю сидеть в уголке, отправив Мег в свободное плавание. А вы разве не танцуете?

— Иногда. Понимаете, я много лет прожил за границей и еще не настолько свыкся со здешним обществом, чтобы разобраться, что к чему.

— За границей! — изумилась Джо. — Прошу, расскажите мне о ней! Я очень люблю, когда люди рассказывают о своих путешествиях.

Похоже, Лори не знал, с чего начать, но нетерпеливые расспросы Джо стали для него путеводной нитью, и он поведал ей о том, как учился в школе в Веве 9, где мальчики никогда не носят шляп, на озере множество лодок, а по выходным ученики отправляются в пешие экскурсии по Швейцарии вместе со своими учителями.

— Как бы мне хотелось там побывать! — воскликнула Джо. — А вы были в Париже?

— Мы провели там прошлую зиму.

— Вы умеете говорить по-французски?

— В Веве нам не разрешали говорить на другом языке.

— Прошу вас, скажите что-нибудь! Я умею читать по- французски, а вот говорить — нет.

— Quel nom a cetter jeune demoiselle en les pantoulles jolis?

— Как здорово у вас получается! Минуточку… Вы сказали: «Кто эта юная леди в красивых туфельках?», не так ли?

— Oui, mademoiselle 10.

— Это — моя сестра Маргарет, но вы и сами об этом знаете! Вы находите ее красивой?

— Да, она напоминает мне немецких девушек. Она выглядит такой свежей и спокойной и танцует, как настоящая леди.

Джо просияла от удовольствия, выслушав столь лестные слова, произнесенные в адрес ее сестры, и постаралась запомнить их, чтобы позже пересказать Мег.

Оба отшельника выглядывали в щелочку, обсуждали увиденное и болтали о всякой всячине; вскоре им стало казаться, будто они знакомы давным-давно. Робость и неуверенность Лори растаяли. Мальчишеские замашки Джо сначала позабавили, а потом и успокоили его, да и Джо снова стала собой, веселой и беззаботной — дыра на платье была забыта, и никто, глядя на нее, не поднимал предосудительно брови. «Мальчишка Лоуренс» понравился ей еще сильнее, чем прежде, и она несколько раз пристально взглянула на него, чтобы получше запомнить и описать его внешность девочкам. Братьев у них не было; кузены имелись, но их было очень мало, и потому мальчики оставались для сестер Марч весьма загадочными созданиями.

«Вьющиеся темные волосы, смуглая кожа, большие черные глаза, аккуратный нос, красивые ровные зубы, маленькие ступни и ладони, выше меня, очень вежливый как для мальчика и забавный. Интересно, сколько ему лет?»

Вопрос этот вертелся у Джо на языке, но она вовремя спохватилась и с несвойственным ей тактом попыталась выяснить это окольными путями.

— Полагаю, вы собираетесь вскоре поступать в колледж? Я видела, как вы корпите над книгами, то есть я хотела сказать, усердно занимаетесь. — И Джо покраснела до корней волос, сообразив, что у нее все-таки вырвалось просторечное словечко.

Лори улыбнулся. Он совершенно не был шокирован.

— Наверное, через год или два, — ответил юноша, равнодушно передернув плечами. — Во всяком случае, не раньше, чем мне исполнится семнадцать.

— Выходит, вам всего пятнадцать? — осведомилась Джо и посмотрела на высокого юношу, который, по ее мнению, выглядел лет на семнадцать.

— В будущем месяце исполнится шестнадцать.

— Ах, как бы мне хотелось поступить в колледж! А вас, судя по всему, подобная перспектива не очень-то и радует.

— Она мне ненавистна! Там сплошная зубрежка или шалопайство. А мне не нравится ни то, ни другое.

— А что вам нравится?

— Жить в Италии и получать удовольствие, но на свой манер.

Джо очень хотелось спросить, что он имеет в виду, но Лори свел к переносице свои черные брови, приняв довольно-таки угрожающий вид, и она решила сменить тему.

— Какая замечательная полька! — сказала девушка, притопывая в такт музыке. — Почему бы вам не потанцевать?

— Только если вы составите мне компанию, — с галантным поклоном ответил Лори.

— Не могу. Я обещала Мег, что не стану танцевать, потому что… — Джо умолкла, не зная, что делать дальше — сказать правду или свести все к шутке.

— Потому что…

— А вы никому не скажете?

— Клянусь!

— В общем, у меня есть дурная привычка стоять у очага и моя одежда частенько обгорает. То же случилось и с этим платьем. Дыра, хоть и заштопанная, все-таки заметна, и Мег посоветовала мне не отходить от стены, чтобы никто ничего не увидел. Можете смеяться, если хотите. Это ведь действительно нелепо, я понимаю.

Но Лори не рассмеялся. Несколько мгновений он молча, со странным выражением смотрел на Джо, а потом мягко произнес:

— Не расстраивайтесь. Я кое-что придумал. Неподалеку отсюда есть длинный коридор. Мы можем от души там потанцевать, и никто нас не увидит. Идемте, прошу вас.

Джо с радостью согласилась и поблагодарила его. Она пожалела о том, что у нее нет двух целых перчаток, когда заметила жемчужно-серые, которые надел ее партнер.

Коридор был пуст, и они сплясали роскошную польку. Лори оказался отличным танцором. Он научил Джо немецким па, которые привели ее в восторг, ведь в крови у нее бурлила юность. Когда же музыка стихла, молодые люди присели на ступеньки, чтобы перевести дыхание, и Лори принялся рассказывать о студенческом фестивале в Гейдельберге. Но тут их уединение нарушила Мег, отправившаяся на поиски сестры. Она поманила Джо к себе, и та неохотно последовала за ней в боковую комнатку. Там Мег села на диван. Она была бледна и держалась за ногу.

— Я вывихнула лодыжку. Дурацкий каблук подвернулся, и вот, пожалуйста! Нога сильно болит, я едва могу стоять и не представляю, как доберусь до дома, — пожаловалась Мег, раскачиваясь от боли.

— Так я и знала, что эти дурацкие туфли причинят тебе вред. Мне очень жаль. Тебе не остается ничего иного, кроме как вызвать экипаж или провести здесь всю ночь, — ответила Джо, осторожно растирая поврежденную лодыжку Мег.

— Я не могу вызвать экипаж, это будет стоить слишком дорого. И вообще, свободной кареты наверняка не найдется, ведь большинство гостей прибыли в собственных экипажах, а идти до конюшен слишком далеко, да и послать туда некого.

— Я схожу.

— Даже не думай! Уже десятый час, и на улице тьма египетская. Тут я тоже не могу остаться, ведь в доме полно гостей. К Салли приехало несколько подруг. До прихода Ханны я отдохну, а потом что-нибудь придумаю.

— Я попрошу Лори, и он сходит на конюшню, — выпалила вдруг Джо, и у нее на лице появилось облегчение.

— Нет уж, благодарю покорно! Не надо его ни о чем просить; не надо вообще ничего никому рассказывать. Принеси мне мои парусиновые туфли, а эти спрячь. Я больше не смогу танцевать. Как только закончится ужин, будь внимательна. Когда появится Ханна, немедленно дай мне знать.

— Как раз сейчас все отправились на ужин. Я останусь с тобой. Пожалуйста!

— Нет, дорогая, ступай и принеси мне кофе. Я настолько устала, что не могу пошевелиться.

Итак, Мег откинулась на спинку дивана, чтобы хоть немного отдохнуть, а Джо отправилась на поиски столовой, которую в конце концов отыскала, правда, только после того, как забрела в посудную, а потом вломилась в комнату, где старый мистер Гардинер в одиночестве подкреплялся бодрящими напитками. В столовой девушка, метнувшись к столу, схватила чашку с кофе, который тут же пролила, отчего перед ее платья приобрел такой же неприглядный вид, как и спина.

— О боже, какая же я неуклюжая корова! — воскликнула Джо и окончательно погубила перчатку Мег, попытавшись оттереть ею кофейное пятно.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — раздался приятный голос.

Оказалось, что это Лори. В одной руке он держал чашку, в другой — тарелку с глазированным печеньем.

— Я хотела отнести что-нибудь Мег, она очень устала, но кто-то подтолкнул меня под локоть, и вот она я, перепачкана с головы до ног, — пояснила Джо, переводя полный отчаяния взгляд с залитого кофе платья на безнадежно испорченную перчатку.

— Какая жалость! А я как раз искал кого-нибудь, чтобы отдать вот это. Хотите, я отнесу все это вашей сестре?

— Ой, благодарю вас! Я покажу вам, где она сидит. Даже не берусь самостоятельно отнести ей кофе с печеньем, иначе опять во что-нибудь вляпаюсь.

И Джо пошла вперед, показывая дорогу.

В боковой комнатке Лори, словно опытный дамский угодник, придвинул к дивану маленький столик, принес вторую порцию кофе с печеньем для Джо и вообще вел себя так вежливо и обходительно, что даже чопорная Мег назвала его «славным малым». Они шутили и смеялись без умолку, лакомились сладостями и даже затеяли игру в «звонок» с двумя или тремя молодыми людьми, забредшими на шум. Через некоторое время появилась Ханна. Забыв о больной ноге, Мег резво вскочила с места, но тут же, охнув от боли, вынуждена была схватиться за плечо Джо.

— Ш-ш, тише! Молчи, — прошептала старшая сестра и громко произнесла: — Пустяки. Я подвернула ногу, только и всего, — после чего, прихрамывая, отправилась наверх за своими вещами.

Ханна бранилась, Мег плакала, и у Джо голова пошла кругом, пока она наконец не решила взять все в свои руки.

Выскользнув из комнаты, Джо спустилась на первый этаж и, отыскав какого-то слугу, спросила у него, не может ли он распорядиться, чтобы подали экипаж. Таково уж было ее везение, что она наткнулась на официанта, который вообще ничего здесь не знал. Джо оглядывалась по сторонам, решая, к кому бы еще обратиться за помощью, и тут Лори, слышавший ее слова, подошел к ней и предложил воспользоваться каретой его деда, которая только что прибыла за ним.

— Еще очень рано! Неужели вы собирались уезжать? — начала было Джо, испытавшая явное облегчение, но еще не готовая принять это предложение.

— Я всегда уезжаю рано, честное слово! Прошу вас, позвольте мне отвезти вас домой. Нам ведь по пути. К тому же, говорят, на улице дождь.

Последний довод оказался решающим. Рассказав Лори о приключившемся с Мег несчастье, Джо с благодарностью приняла его помощь и поспешила наверх, чтобы привести своих спутниц. Ханна ненавидела дождь, как кошка, и потому не стала возражать, так что они с комфортом разместились в уютном экипаже и, довольные, покатили прочь. Лори сел на облучке, дабы Мег могла удобно положить больную ногу на сиденье, и потому никто не мешал сестрам обмениваться мнениями о прошедшем вечере.

— Я прекрасно провела время. А ты? — поинтересовалась Джо у Мег, ероша волосы и устраиваясь поудобнее.

— Я тоже, пока не подвернула ногу. Одна из гостий, Анни Моффат, прониклась ко мне симпатией и пригласила нас с Салли приехать к ней в гости на неделю. Салли отправится туда весной, когда прибудет оперная труппа. Это будет просто замечательно! Если только мама разрешит, — отозвалась Мег, немного приободрившись при этой мысли.

— Я видела, как ты танцевала с рыжим малым, от которого я сбежала. Ну и как он тебе?

— Он был очень мил! И волосы у него вовсе не рыжие, а золотисто-каштановые. Он вел себя чрезвычайно вежливо, и мы с ним отлично станцевали редова 11.

— А мне показалось, что при каждом па он подпрыгивает, как кузнечик. Глядя на него, мы с Лори не могли удержаться от смеха. Ты не слышала, как мы хохотали?

— Нет. Это было очень невежливо с вашей стороны. Кстати, что вы делали все это время, уединившись в алькове?

Джо поведала сестре о своем времяпрепровождении. К тому времени, как она закончила, они уже прибыли домой. Поблагодарив Лори, девушки простились с ним и тихонько вошли в дом, надеясь никого не разбудить, но, стоило скрипнуть двери спальни, как над кроватями замаячили две головки в чепцах и сонные голоса нетерпеливо потребовали:

— Расскажите нам о танцевальном вечере! Немедленно!

В очередной раз продемонстрировав «полное отсутствие хороших манер» и вызвав неодобрение Мег, Джо вручила сестренкам несколько припасенных конфет, и вскоре Бет и Эми угомонились, выслушав краткий отчет о наиболее захватывающих событиях вечера.

— Честное слово, я чувствую себя настоящей леди, которая вернулась в карете с вечернего приема и теперь сидит в пеньюаре, ожидая, когда горничная подготовит ее ко сну, — заявила Мег, пока Джо расчесывала ей волосы и прикладывала арнику к ее больной ноге.

— Не думаю, что утонченные юные леди сумели бы получить больше удовольствия, чем получили мы, несмотря на сожженные волосы, старые платья, наличие всего по одной приличной перчатке на каждую и тесные туфельки, в которых можно вывихнуть лодыжку, если по глупости их надеть, — заявила Джо.

И, по-моему, она была совершенно права.

8 Роман английской писательницы Шарлотты Янг (1823—1901).

9 Город на западе Швейцарии.

10 Да, мадемуазель (фр.).

11 Бальный танец, возникший на основе чешской пляски рейдовак.

Глава четвертая

— Господи, как же тяжело вновь возвращаться к повседневным заботам! — вздохнула Мег на следующее утро.

Теперь, когда праздники закончились и целая неделя веселого безделья осталась позади, девушке было невыносимо трудно вновь впрягаться в работу, которую она никогда не любила.

— Как бы я хотела, чтобы все время было Рождество или Новый год! Вот было бы здорово, правда? — зевая, откликнулась Джо.

— Пожалуй, нам не следовало так сильно расслабляться. Это и впрямь очень приятно — ужинать в семейном кругу, получать букеты цветов, бывать на танцевальных вечерах, возвращаться домой в карете и читать, читать, читать, а не работать. Другим ведь это можно. Я всегда завидовала девушкам, которые ведут такой образ жизни, — призналась Мег, пытаясь решить, какое из двух поношенных платьев выглядит более свежим.

— Что ж, мы не можем позволить себе бездельничать, поэтому не станем ворчать, а взвалим на плечи привычную ношу и понесем ее терпеливо и с благодарностью, как мама. Пожалуй, сейчас общество тетушки Марч кажется мне сущим наказанием, но, когда я научусь смиренно сносить ее выходки, она оставит меня в покое и я перестану на нее злиться.

Мысль об этом подстегнула воображение Джо и привела ее в хорошее расположение духа, а вот настроение Мег ни капельки не улучшилось: ее ноша, состоящая из четырех избалованных детей, представлялась ей тяжелой как никогда. Против обыкновения, у нее не хватило сил даже на то, чтобы повязать вокруг шеи голубую ленту, а также уложить волосы в изящную прическу.

— Какой смысл наряжаться? Ведь никто, кроме этой противной мелюзги, меня не видит. Никому нет дела до того, как я выгляжу, — проворчала Мег себе под нос, резко задвигая ящик комода. — С утра до вечера я только тем и занимаюсь, что работаю не покладая рук, изредка делая перерыв на забавы и развлечения. В конце концов я состарюсь, стану уродливой и невыносимой. И все потому, что я бедна и не могу позволить себе наслаждаться жизнью, как другие девушки. Это же стыд и позор!

С этими словами Мег сошла вниз, нацепив на лицо выражение оскорбленного достоинства. За завтраком она пребывала в дурном настроении. Ее выводила из себя каждая мелочь.

У Бет болела голова, и она лежала на диване, пытаясь обрести покой в обществе кошки и трех котят. Эми нервничала из-за того, что не выучила уроки, а еще потому, что не могла отыскать свои галоши. Джо насвистывала и шумно собиралась.

Миссис Марч тоже была занята — она в спешке дописывала письмо, которое следовало немедленно отправить. Ханна что-то ворчала себе под нос, поскольку не любила опозданий и задержек.

— В жизни не видела такой вздорной семейки! — воскликнула Джо, окончательно выйдя из себя после того, как опрокинула чернильницу, порвала оба шнурка на башмаках и села на собственную шляпу.

— Ты самый вздорный ее представитель! — огрызнулась Эми, орошая слезами грифельную доску с решением задачи, результат которого никак не сходился с ответом.

— Бет, если ты еще раз выпустишь этих ужасных кошек из подвала, я их утоплю, — пригрозила Мег, безуспешно пытаясь отцепить котенка, который вскарабкался ей на спину и таким образом оказался вне пределов досягаемости.

Джо смеялась, Мег бранилась, Бет умоляла, а Эми заливалась слезами, потому что никак не могла вспомнить, сколько будет девять умножить на двенадцать.

— Девочки, девочки, помолчите, пожалуйста! — воскликнула миссис Марч, зачеркивая уже третье предложение. — Я должна отправить это письмо с утренней почтой, а вы меня все время отвлекаете.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, которую нарушила Ханна: она вошла в помещение гренадерским шагом, положила на стол два горячих полукруглых пирога, а затем вышла вон. Эти пироги давно стали привычным блюдом, и девочки называли их «оладьями». Ничего другого у них все равно не было, а эта горячая выпечка прекрасно согревала руки, зябнущие холодным утром.

Ханна никогда не забывала о пирогах, как бы занята или раздражена ни была, поскольку другого обеда у девочек не было, а они уходили надолго и редко когда возвращались домой раньше двух.

— Обними своих котят, Бет, и пусть они помогут тебе унять головную боль. До свидания, мамочка. Сегодня утром мы все как с цепи сорвались, но, когда вернемся домой, станем настоящими ангелами. Пошевеливайся, Мег! — И, сказав это, Джо тяжелой поступью вышла из дома.

Ее не покидало ощущение, что не так должны отправляться в дальнее странствие пилигримы.

Сестры всегда оглядывались, прежде чем повернуть за угол, потому что мать смотрела им вслед из окна, кивая, улыбаясь и помахивая рукой.

Казалось, это была счастливая примета: в каком бы настроении девочки ни пребывали, последний взгляд, брошенный на лицо мамы, неизменно действовал на них словно лучик солнечного света.

— Мы заслуживаем того, чтобы мамочка погрозила нам вслед кулаком, а не посылала воздушные поцелуи. Таких неблагодарных негодниц, как мы, еще свет не видывал, — воскликнула Джо с раскаянием, получая удовольствие от ходьбы по глубокому снегу и сильного ветра, бьющего в лицо.

— Не смей прибегать к таким ужасным выражениям! — откликнулась Мег из-за шали, в которую закуталась, подобно монахине, уставшей от грешного мира.

— Мне нравятся крепкие словечки, которые имеют совершенно определенное значение, — огрызнулась Джо, успев в последний момент поймать свою шляпу, которая уже собиралась отправиться в самостоятельный полет.

— Себя ты можешь величать как угодно, но я вовсе не чувствую себя ни негодницей, ни вздорной девчонкой, и мне не нравится, когда меня так называют.

— Ты — зануда, а сегодня еще и злишься оттого, что не можешь позволить себе все время наслаждаться роскошью. Бедняжка, подожди немного, пока я не разбогатею, тогда к твоим услугам будут роскошные экипажи, мороженое и туфельки на высоких каблуках, а также букеты цветов и рыжеволосые мальчики, с которыми можно потанцевать.

— Что за глупости ты говоришь, Джо!

Тем не менее Мег рассмеялась и даже, как ни странно, почувствовала себя лучше.

— Ты должна радоваться этому, — сказала Джо. — Страшно представить, что было бы с нами, если бы я напустила на себя недовольный и оскорбленный вид, вот как у тебя сейчас. Слава богу, я во всем умею найти что-нибудь смешное, и это не дает мне пасть духом. Будь умницей, перестань ворчать и возвращайся домой веселой и счастливой.

Она ободряюще похлопала Мег по плечу, прежде чем с ней расстаться. С этого места им предстояло идти разными дорогами; каждая из сестер прижимала к груди теплый пирог, стараясь не унывать и сохранить хоть каплю бодрости, несмотря на ветреную погоду, тяжелую работу и неудовлетворенные желания юности, стремящейся к удовольствиям.

После того как мистер Марч лишился состояния, пытаясь помочь попавшему в беду другу, две его старшие дочери потребовали, чтобы им разрешили содержать хотя бы самих себя. Полагая, что выработать в себе такие качества, как трудолюбие, энергичность и независимость, никогда не рано, родители дали согласие, и обе девушки взялись за дело с самыми добрыми и благородными намерениями, что, несмотря на все преграды, непременно должно было принести плоды в будущем.

Маргарет нашла себе место бонны, и скромное жалованье позволило ей почувствовать себя состоятельной особой. Как признавалась сама Мег, она «любила роскошь», и главной причиной ее беспокойства была бедность. Терпеть лишения ей было куда труднее, чем остальным членам семьи Марч, ведь девушка еще помнила времена, когда их дом был красив, а жизнь полна неги и удовольствий, и они ни в чем не знали нужды. Разумеется, Мег старалась не давать воли зависти и неудовлетворенности, но ведь это так естественно для юной девушки — мечтать о красивых вещах, веселых подругах, приятных развлечениях и счастливой жизни. У Кингов она каждый день видела то, к чему стремилась. Старшие сестры ее подопечных только-только начали выходить в свет, и Мег часто, пусть и мельком, замечала воздушные бальные платья и букеты цветов, слышала оживленные разговоры о театрах, концертах, катании на санях и прочих увеселениях и видела, как без счета тратятся деньги на милые безделушки, которыми она так дорожила. Бедняжка Мег редко жаловалась, но иногда ею овладевало ощущение несправедливости, и тогда она становилась озлобленной и язвительной, ведь девушка еще не научилась ценить незаметные на первый взгляд блага, которыми обладала и которые только и способны сделать жизнь счастливой.

Что касается Джо, то ей повезло уже потому, что на нее обратила внимание тетушка Марч, старушка, нуждавшаяся в уходе и заботе. Бездетная пожилая леди предложила удочерить одну из девочек, когда у них в семье начались проблемы, и сочла себя оскорбленной до глубины души, когда ее просьбу отклонили. Друзья намекнули Марчам, что они лишились шансов быть упомянутыми в завещании старой леди, но те, непрактичные и наивные, ответили лишь:

— Мы не отдадим ни одну из дочерей ни за какие мирские блага. В бедности или богатстве, мы останемся вместе и будем искать счастья в обществе друг друга.

Пожилая леди какое-то время отказывалась даже разговаривать с ними, но потом однажды встретила Джо у общей знакомой. Что-то в забавном личике и грубоватых манерах девушки явно пришлось ей по вкусу, и тетушка предложила Джо стать ее компаньонкой. Такая перспектива нисколько не прельщала девушку, но она согласилась, поскольку ничего лучшего ей так и не подвернулось, и, к всеобщему удивлению, прекрасно поладила со своей язвительной родственницей. Правда, время от времени у них случались бурные ссоры, а однажды Джо, придя домой, заявила, что больше ноги ее у тетки не будет. Но пожилая леди оказалась отходчивой и неизменно посылала за племянницей — со столь убедительной просьбой вернуться, что девушка не могла ей отказать: в глубине души она любила вздорную старушку.

Подозреваю, что истинная причина подобной снисходительности заключалась в наличии огромной библиотеки, после кончины дядюшки Марча отданной в распоряжение пауков и пыли. Джо помнила добродушного старого джентльмена, который позволял ей строить из своих больших словарей дороги и мосты, рассказывал истории о необычных рисунках из книг, написанных на латыни, и всякий раз, встретив на улице, угощал ее имбирными пряниками. В пыльной комнате царил полумрак. Бюсты античных героев, глядевших на Джо с высоких книжных шкафов, удобные глубокие кресла, глобусы и — главное! — изобилие книг, среди которых можно было бродить в свое удовольствие, — все это превращало библиотеку в землю обетованную.

Стоило тетушке Марч задремать или увлечься разговором с кем-нибудь из гостей, как Джо поспешно убегала в укромный уголок, забиралась с ногами в уютное кресло и со страстью завзятого книгочея с головой погружалась в мир поэзии, любовного, исторического или приключенческого романа, снабженного занимательными картинками. Но, как всегда бывает, счастье оказывалось недолгим. Стоило Джо добраться до кульминации романа, наиболее захватывающей строфы поэмы или самого опасного приключения героя-путешественника, как раздавался пронзительный голос: «Джо-зе-фи-на! Джо-зе-фи-на!» — и ей приходилось покидать свое райское прибежище, для того чтобы мотать пряжу, купать пуделя или часами читать вслух очерки Белшема 12.

А ведь в глубине души Джо мечтала о великих свершениях. Какими они будут, она еще не знала, но решила положиться на судьбу, а пока ее главное несчастье заключалось в том, что она не могла читать, бегать и ездить верхом столько, сколько ей хотелось. Вспыльчивый нрав, острый язычок и неугомонная натура постоянно втягивали ее в неприятности. Жизнь Джо состояла из взлетов и падений, которые были одновременно комичными и жалкими. Но практика, которую девушка получала у тетушки Марч, была именно тем, в чем Джо нуждалась, а мысль о том, что она сама зарабатывает себе на хлеб, согревала ей душу, несмотря на неизменные раздражающие вопли тетушки: «Джо-зе-фи-на!»

Бет оказалась чересчур застенчивой и робкой, чтобы ходить в школу. Попытка была предпринята, но вскоре от этой затеи пришлось отказаться — девочка очень страдала и потому в дальнейшем занималась дома с отцом. Даже после того, как он уехал, а мать отдавала все силы, работая в Обществе помощи фронту, Бет продолжала учиться самостоятельно. Она была хозяйственным, домашним маленьким созданием. Бет помогала Ханне поддерживать в доме уют и порядок и никогда не требовала для себя иной награды, кроме любви. Она не проводила долгие спокойные дни в одиночестве и праздном безделье, потому что ее маленький мирок был полон воображаемых друзей и подруг, да и по натуре Бет была неутомимой труженицей. У нее по-прежнему оставалось шесть кукол, которых нужно было каждое утро умыть и одеть — ведь она была совсем еще ребенком и любила свои игрушки ничуть не меньше, чем раньше. Среди них не было ни одной целой и красивой куклы, все они побывали в роли изгоев, пока Бет не забрала их себе: когда ее сестры вырастали, их любимицы переходили к ней, ведь Эми терпеть не могла старых уродливых вещей. Именно поэтому Бет любила немощные игрушки еще сильнее и устраивала для них лазарет. Ни одна иголка ни разу не воткнулась в их тряпичные тела; они не знали ни грубых слов, ни болезненных шлепков; сердце даже самой отталкивающей из них никогда не страдало от небрежения — напротив, все куклы были аккуратно одеты и накормлены, обихожены и обласканы с неиссякаемой любовью и заботой. Одна особенно пострадавшая игрушка некогда принадлежала Джо, а потом то, что от нее осталось после бурной, полной лишений жизни, угодило в мешок для обрезков — своеобразный дом призрения, откуда ее и спасла Бет, взяв к себе. Поскольку волос у куклы не было, девочка повязала на голову бедняжке аккуратный маленький чепец, а отсутствие рук и ног скрыла, завернув инвалида в одеяло и выделив ему лучшую из кроваток. Знай кто-нибудь о том, сколько любви и ласки выпадало теперь на долю этой куклы, он был бы тронут до глубины души, пусть даже и посмеялся бы при этом. Бет приносила страдалице цветы, читала ей вслух, спрятав за пазухой, брала с собой подышать свежим воздухом, пела колыбельные, а перед тем как лечь спать, никогда не забывала поцеловать ее в чумазое личико и нежно прошептать: «Спокойной ночи, моя бедняжка».

Впрочем, у Бет, как и у остальных, имелись свои печали и горести. Будучи не ангелом, а самой обычной маленькой девочкой, она частенько «проливала слезки», как выражалась Джо, потому что не могла брать уроки музыки и играть на настоящем рояле. Бет так сильно любила музыку, так усердно учила ноты и так терпеливо упражнялась на старом расстроенном инструменте, что окружающим казалось, будто кто-то (не будем показывать пальцем на тетушку Марч) непременно должен оказать девочке содействие. Увы, никто не спешил Бет на помощь; никто не видел, как она, оставшись одна, вытирает слезы с пожелтевших клавиш, упорно не желавших издавать мелодичные звуки. За работой девочка напевала, словно маленький соловей, никогда не жаловалась на усталость матери и сестрам и каждый день с надеждой говорила себе:

— Если я буду стараться, то когда-нибудь обязательно научусь играть на настоящем рояле.

В мире много таких, как Бет, застенчивых, скромных, тихонько сидящих в уголке до тех пор, пока в них не возникнет надобность, и столь самозабвенно живущих ради других, что никто не замечает их самопожертвования, пока маленький сверчок на жердочке не перестанет стрекотать и очаровательное солнечное существо не угаснет, оставив после себя тишину и мрак.

Если бы кто-нибудь спросил у Эми, что доставляет ей наибольшее беспокойство, она бы, не задумываясь, ответила: «Мой нос». Когда она была совсем маленькой, Джо нечаянно уронила ее в ведерко для угля, и Эми утверждала, что при падении ее нос получил необратимые повреждения. Нет, он не был большим и красным, а всего лишь приплюснутым, и даже самое тщательное пощипывание не могло придать ему аристократическую форму. Никто не обращал на это внимания, за исключением самой Эми, и при этом ее нос очень старался вырасти, однако девочка страдала из-за отсутствия греческого профиля и изрисовывала носами подходящей формы целые страницы.

У «маленького Рафаэля», как ласково называли ее сестры, обнаружился настоящий талант к живописи; ничто не доставляло Эми большей радости, чем возможность рисовать цветы, изображать фей или сопровождать рассказы необыкновенными иллюстрациями. Учителя жаловались, что, вместо того чтобы решать арифметические задачи, Эми покрывала свою грифельную доску изображениями животных; на пустых страницах ее атласа появлялись копии карт, а нелепые карикатуры выпадали из ее книжек в самые неподходящие моменты. Впрочем, на уроках она старалась как могла и благодаря безупречному поведению умудрялась избежать выговоров и замечаний. Эми была любимицей одноклассников, поскольку обладала ровным характером и умела нравиться, не прилагая к этому особых усилий. Ее излишняя манерность вызывала лишь восхищение, как и разнообразные таланты: Эми не только умела рисовать, но и играла гаммы, вязала крючком и даже читала по-французски, неправильно произнося при этом не более двух третей слов. У нее была привычка с грустью заявлять: «Когда папа был богат, мы делали то-то и то-то», — что выглядело очень трогательно, и одноклассницы считали используемые ею заумные словечки «безукоризненно элегантными».

В некотором роде Эми можно было назвать избалованным ребенком, поскольку все так и норовили ее приласкать, и ее тщеславие и эгоизм готовы были расцвести пышным цветом. Впрочем, на этом пути было одно препятствие, причем весьма существенное — Эми приходилось донашивать платья кузины Флоренс. А учитывая то, что у матери Флоренс начисто отсутствовал вкус, Эми чувствовала себя глубоко несчастной, надевая красную шляпку вместо голубой, а также решительно не идущие ей платья и аляповатые фартуки, которые были слишком велики. Нет, все это было хорошего качества, добротного покроя и почти совсем новое, но тонкий художественный вкус Эми был оскорблен, особенно нынешней зимой, когда ей досталось темно-фиолетовое платье в желтую крапинку без оборок.

— Единственное, что меня утешает, — со слезами на глазах призналась она Мег, — это то, что в наказание за непослушание мама не подшивает подол моего платья, как это делает мать Марии Паркс. Бог ты мой, временами Мария ведет себя так плохо, что платье едва достает ей до колен и она не может ходить в школу. Когда я смотрю на такую дегредеацию, мне кажется, что я готова смириться даже со своим приплюснутым носом и фиолетовым платьем с желтыми кометами.

Мег была доверенным лицом и советчицей Эми, а Джо, в соответствии с законом, по которому притягиваются противоположности, стала наставницей тихони Бет. Только Джо Бет поверяла свои сокровенные мысли и чаяния, и именно она исподволь, неосознанно оказывала на свою старшую бесшабашную сестру большее влияние, чем кто-либо другой из членов их семьи. Да, две старшие девочки тоже были очень дружны, но каждая из них взяла себе под крылышко младшую и по-своему приглядывала за ней, «играя в дочки-матери», как они выражались; маленькие женщины обратили материнский инстинкт на своих сестренок, заменивших им кукол.

— Ну, что у нас интересного? Для меня, например, нынешний день выдался настолько унылым, что я до смерти хочу услышать что-нибудь забавное, — сказала Мег, когда они вечером уселись за шитье.

— Сегодня случилась странная история с теткой. Вы только послушайте, — начала Джо, очень любившая рассказывать всякие небылицы. — Я читала ей этого бесконечного Белшема, монотонно, заунывно, как делаю всегда; обычно тетя вскоре засыпает, и тогда я хватаю какой-нибудь интересный роман и жадно читаю его до тех пор, пока она не проснется. Но сегодня я сама едва не уснула, прежде чем тетушка успела задремать. Я так сильно зевнула, что она спросила меня, почему я раскрыла рот так широко, неужели собираюсь проглотить всю книгу целиком. «А что, было бы неплохо покончить с ней раз и навсегда», — ответила я, стараясь не слишком уж ехидничать.

И тогда тетушка прочла мне длинную нотацию по поводу моих недостатков, после чего приказала сесть и хорошенько обдумать ее слова, пока она «ненадолго забудется». Обычно ее забытье растягивается на весьма продолжительное время, и, когда ее капор начал покачиваться вверх-вниз, будто тяжелая георгина, я достала из кармана «Викария из Уэйкфилда» 13 и принялась читать, краем глаза поглядывая на тетку. Дойдя до того места, где все они свалились в реку, я забылась и расхохоталась. Тетка тут же проснулась. После короткого сна она пребывала в куда более благодушном настроении и попросила меня прочесть ей вслух что-нибудь из фривольной книжицы, которую я предпочла достойному и поучительному Белшему. Я исполнила ее просьбу, и «Викарий из Уэйкфилда» тете понравился, хоть она и сказала: «Не понимаю, о чем идет речь. Вернитесь к началу, дитя мое».

Ну, я вернулась к первой главе и постаралась представить семейство Примроуз 14 в наиболее выгодном свете. Один раз я даже схитрила и остановилась на самом интересном месте, после чего смиренно произнесла: «Боюсь, чтение наскучило вам, мэм. Желаете, чтобы я прекратила?»

Тетушка подхватила вязанье, которое выпало у нее из рук, метнула на меня поверх очков острый взгляд и коротко бросила: «Дочитайте главу и не дерзите мне, мисс».

— Что, она так прямо и сказала, что ей понравилось? — поинтересовалась Мег.

— Нет, конечно, что ты! Но тетушка отправила Белшема в отставку и, когда я бегала сегодня днем за перчатками, с такой жадностью читала «Викария», что даже не услышала, как я рассмеялась, пританцовывая в коридоре и предвкушая, как отлично проведу время. Какой приятный образ жизни она могла бы вести, если бы захотела! Нет, я ей не завидую, несмотря на все ее деньги, потому что, в конечном счете, проблем и тревог у богатеев ничуть не меньше, чем у бедняков, — заключила Джо.

— Вот, кстати, — заговорила Мег, — у меня ведь тоже есть что рассказать. Моя история не такая забавная, как у Джо, но по пути домой я много над этим думала. Сегодня, придя к Кингам, я заметила, что все пребывают в большом волнении. Одна из девочек сообщила мне, что ее старший брат совершил нечто ужасное и папа отослал его прочь. Я услышала, как плачет миссис Кинг, а мистер Кинг очень громко разговаривает. Проходя мимо меня, Грейс и Эллен отвернулись, чтобы я не видела, что глаза у них покраснели и припухли. Разумеется, я не стала задавать никаких вопросов, но мне было очень жаль их, и я даже обрадовалась, что у меня нет непослушных братьев, способных совершить неблаговидные поступки и опозорить семью.

— А я вот думаю, что опозориться в школе — гораздо ужаснее, чем все, что могут выкинуть мальчишки, — заявила Эми, качая головой, будто умудренная житейским опытом старушка. — Сюзи Перкинс пришла сегодня в школу с замечательным колечком, украшенным красно-коричневым сердоликом. Мне ужасно захотелось иметь такое же, и потому я изо всех сил пожелала оказаться на ее месте. Вот, а потом она нарисовала карикатуру на мистера Дэвиса, с огромным носом и горбом, а в воздушном шарике, вылетающем у него изо рта, написала слова: «Юные леди, я слежу за вами!». Мы смеялись над ним, как вдруг учитель устремил на нас взгляд и велел Сюзи принести свою грифельную доску. Сюзи буквально парализовало от страха, но она подошла к нему, и что, как вы думаете, он сделал? Взял ее за ухо — за ухо! только представьте себе этот ужас! — и отвел на кафедру, где заставил стоять целых полчаса с грифельной доской в руках, чтобы все это видели.

— И что, разве остальные девочки не смеялись над рисунком? — осведомилась Джо, обожавшая такие неловкие ситуации.

— Смеялись? Нет, конечно! Они сидели тихо как мыши, а Сюзи плакала и молила о прощении. Я знаю, сама видела. Вот тогда-то я и перестала ей завидовать; даже миллион колечек с сердоликом не сделали бы меня счастливой после всего, что случилось. Такого драматического инцидента я бы лично не пережила. — И Эми как ни в чем не бывало продолжила заниматься своими делами, гордясь собственной добродетелью и тем, что вновь щегольнула обновленным лексиконом.

— Сегодня утром я видела нечто такое, что пришлось мне по душе. Я собиралась рассказать вам об этом за обедом, но забыла, — сказала Бет, между делом наводя порядок в корзинке Джо, где царил настоящий кавардак. — В рыбном магазине, куда я пошла по просьбе Ханны за устрицами, я увидела мистера Лоуренса, но он меня не заметил, потому что я спряталась за бочкой с рыбой, пока он разговаривал с мистером Каттером, хозяином магазина. И тут вошла какая-то бедная женщина с ведром и тряпкой. Она спросила у мистера Каттера, не позволит ли он ей прибраться в магазине и не даст ли за это немного рыбы, потому что ей нечем кормить детей, а другой работы она пока что не нашла. Мистер Каттер куда-то спешил и потому сердито отказал, и огорченная женщина уже собиралась уходить, но тут мистер Лоуренс изогнутым концом своей трости подцепил большую рыбу и протянул ей. Женщина так сильно обрадовалась и удивилась, что взяла ее прямо голыми руками. Мистер Лоуренс сказал ей «отправляться домой и приготовить ужин», и она поспешила прочь, такая счастливая! Ну разве это не мило с его стороны? Эта женщина выглядела очень забавно, прижимая к груди большую скользкую рыбину и вслух выражая надежду на то, что ложе мистера Лоуренса в раю будет мягким.

Посмеявшись над историей Бет, девочки спросили у матери, не расскажет ли и она им что-нибудь, и после недолгого раздумья миссис Марч сдержанно заговорила:

— Когда я кроила синие фланелевые куртки, меня вдруг охватила тревога за отца, и я подумала о том, как одиноки и беззащитны мы будем, если с ним что-нибудь случится. Это было не очень умно с моей стороны, но я ничего не могла с собой поделать, и беспокойство продолжало снедать меня до тех пор, пока в мастерскую не вошел какой-то пожилой мужчина и не заказал кое-что из одежды. Он присел рядом со мной, и я заговорила с ним, потому что он выглядел усталым и встревоженным.

— Ваши сыновья служат в армии? — поинтересовалась я, поскольку записка, которую он принес, была адресована не мне и ее содержание было мне неизвестно.

— Да, мэм. У меня их было четверо, но двое погибли, еще один попал в плен, а я сейчас еду к четвертому, который очень плох и лежит в госпитале в Вашингтоне, — негромко ответил старик.

— Вы много сделали для страны, сэр, — сказала я, испытывая к нему уже не жалость, а уважение.

— Не более того, что должен был, мэм. Я и сам пошел бы на фронт, будь там от меня какая-то польза. Но я вынужден оставаться дома и потому отдал стране своих мальчиков.

Он говорил так страстно и искренне и, казалось, был рад тому, что отдал все, что у него было, и мне вдруг стало стыдно. У меня на войну ушел только муж, но я решила, что это — слишком много, а этот человек отдал четверых сыновей и нисколько об этом не жалеет. У меня остались мои девочки, которые служат мне отрадой и утешением, а его раненый сын находится за много миль отсюда и, не исключено, готовится сказать ему последнее «прости!». Думая о вас, я вдруг ощутила себя такой богатой по сравнению с этим стариком, что собрала ему посылку, дала немного денег и от всего сердца поблагодарила за урок, который он мне преподал.

— Расскажи нам еще что-нибудь, мама, и чтобы в этом тоже была мораль, — после недолгого молчания попросила Джо. — Мне нравится обдумывать на досуге твои истории, если только в них говорится о реальных событиях и не слишком много нравоучений.

Миссис Марч улыбнулась и сразу же снова заговорила; уже много лет она рассказывала истории своей небольшой аудитории и знала, как доставить ей удовольствие.

— Жили-были четыре девушки, у которых было вдоволь еды, питья и нарядов, радостей и развлечений. Были у них и добрые друзья, и родители, которые любили их, но девушкам все равно чего-то не хватало. — При этих словах ее слушательницы украдкой обменялись взглядами и уткнулись в шитье. — Девочки стремились быть честными и добродетельными и принимали много правильных решений, вот только не всегда доводили их до конца. К тому же они все время повторяли: «Ах, если бы у нас было это…» или «Ах, если бы мы могли поступить вот так…», забывая о том, сколькими благами они уже располагают и сколько всего могут сделать. И вот однажды они спросили у старой колдуньи, какое заклинание может сделать их счастливыми, и та ответила: «Когда вам чего-то не хватает, подумайте о том, что у вас уже есть, и будьте благодарны за это».

В этом месте рассказа Джо резко вскинула голову, как будто собиралась что-то сказать, но потом передумала, видя, что мама еще не закончила.

— Будучи благоразумными девушками, они решили последовать совету колдуньи и вскоре с удивлением поняли, что у них есть все, что им нужно. Одна обнаружила, что деньги не могут уберечь богатых людей от стыда и горя. Другая выяснила, что бедность не мешает ей быть счастливее беспокойной и болезненной старой леди, которая уже не может похвастаться юностью, здоровьем и жизнерадостным нравом. Третья поняла, что, как ни унизительно помогать готовить обед, просить милостыню, чтобы купить кусок хлеба, еще унизительнее. А четвертой стало ясно, что даже кольца с сердоликом не могут заменить хорошего поведения. И тогда они дали друг другу слово, что перестанут жаловаться на жизнь и будут радоваться тому, что имеют, и попытаются быть достойными своего благополучия, чтобы не лишиться его. И мне хочется верить, что они не разочаровались и не пожалели о том, что последовали совету старой колдуньи.

— Ох, мамочка, как это умно с твоей стороны — обратить наши истории против нас самих и прочесть нам проповедь вместо рыцарского романа! — воскликнула Мег.

— Мне нравятся такие проповеди, потому что нам читал их папа, — задумчиво протянула Бет, втыкая иголки в подушечку Джо.

— В отличие от остальных, я вообще ни на что не жалуюсь, а теперь стану еще сдержаннее, потому что сделала выводы из падения Сюзи, — благочестиво заявила Эми.

— Мы нуждались в этом уроке и не забудем его. А если это все-таки случится, мама, просто скажи нам, как говорила старая Хлоя в «Хижине дяди Тома»: «Цените то, что имеете, дети! Цените!» — добавила Джо, которая, как ни старалась, не нашла в этой проповеди ничего забавного, хоть и приняла ее близко к сердцу, как и остальные.

12 Имеется в виду Томас Белшем (1750—1829) — английский богослов и проповедник.

13 Роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728—1774).

14 Герои романа «Викарий из Уэйкфилда».

Глава пятая

— Ради всего святого, что ты задумала, Джо? — спросила однажды в снежный полдень Мег, завидев сестру, решительно шагавшую по коридору.

На Джо были резиновые сапоги, старое платье и капор; в одной руке она держала метлу, в другой — лопату.

— Хочу немного размяться, — отозвалась Джо; в ее глазах плясали чертики.

— Неужели двух продолжительных прогулок за одно утро тебе недостаточно? На улице холодно и пасмурно, и я советую тебе остаться возле огня, в сухости и тепле, — сказала Мег, содрогнувшись всем телом.

— Не вижу смысла следовать чужим советам! Мне не по нутру сидеть сиднем весь день. А поскольку я не кошка, греться у огня мне уже надоело. Я люблю приключения и сейчас отправляюсь на их поиски.

Мег вернулась к очагу — греть ноги и читать «Айвенго», а Джо вышла на улицу и принялась энергично расчищать дорожки. Снег был легким, и вскоре девушка расчистила тропинку вокруг сада, чтобы Бет могла прогуляться, когда выглянет солнышко и ее куклам-инвалидам захочется подышать свежим воздухом. Сад отделял жилище Марчей от особняка мистера Лоуренса. Дома стояли на окраине города, до сих пор походившего на большую деревню, с рощицами и полянами, большими садами и тихими улочками. Границей между двумя поместьями служила живая изгородь. По одну ее сторону стояло старое коричневое здание, которое без лозы и цветов, укрывавших его летом, выглядело довольно-таки невзрачно. По другую сторону высился величественный особняк, где все, начиная от большого каретного сарая и ухоженного двора и заканчивая оранжереей и изысканным внутренним убранством, казалось, кричало о всевозможных удобствах и роскоши.

Правда, несмотря на это, строение выглядело одиноким и безжизненным: по лужайке не бегали дети, из окна не улыбалось ласковое лицо матери. В особняке редко бывал кто-нибудь, кроме пожилого джентльмена и его внука.

Джо, обладавшей богатой фантазией, этот особняк казался чем-то вроде заколдованного замка, великолепие и очарование которого пропадали напрасно, потому что некому было ими наслаждаться. Девушка уже давно мечтала полюбоваться его скрытыми красотами, а заодно и познакомиться поближе с Лоуренсом-младшим; судя по его виду, он ничуть не возражал против этого, просто не знал, с чего начать. После танцевального вечера у Гардинеров это желание лишь усилилось, и Джо вынашивала многочисленные планы о том, как укрепить дружеские отношения с Лори, вот только он куда-то пропал. Она уже начала подумывать, что он уехал, но в один прекрасный день вдруг заметила смуглое лицо в окне верхнего этажа, с тоской глядящее в их сад, на Бет и Эми, которые играли в снежки.

«Этому мальчику скучно одному, — сказала себе Джо. — Мистер Лоуренс-старший не знает, что является благом для его внука, и все время держит его взаперти. А Лори нуждается в обществе бойких мальчишек, с которыми можно было бы поиграть; ему нужна компания кого-нибудь молодого и жизнерадостного. Пожалуй, я возьмусь просветить пожилого джентльмена на сей счет!»

Эта мысль привела Джо в восторг. Она вообще питала слабость к отчаянным поступкам и то и дело шокировала Мег своими выходками. Намерение «пойти и поговорить» не было забыто, и в этот снежный полдень Джо решила рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Увидев, что мистер Лоуренс куда-то отбыл, она расчистила проход к живой изгороди и сделала передышку, чтобы осмотреться. Стояла тишина. Занавески на окнах нижнего этажа были задернуты, слуг нигде не было видно. Казалось, в доме нет ни одной живой души, лишь в окне верхнего этажа маячила курчавая черноволосая голова, опирающаяся на тонкую руку.

«Он там, — подумала Джо. — Бедняжка! В такой сумрачный день он совсем один и ему грустно. Безобразие! Сейчас я брошу снежок в его окно; Лори выглянет, и я скажу ему что-нибудь приятное».

И вот вверх полетела пригоршня снега. Черноволосая голова немедленно повернулась. Лицо Лори тут же утратило прежнее безжизненное выражение. Большие глаза вспыхнули, губы сложились в улыбку. Джо кивнула ему и засмеялась, а затем взмахнула метлой и крикнула:

— Как поживаете? Вы не больны?

Лори открыл окно и отозвался хриплым, похожим на воронье карканье голосом:

— Мне уже лучше, благодарю вас. Я простудился и всю неделю просидел в четырех стенах.

— Очень жаль. И как же вы развлекаетесь?

— Никак. Здесь тоскливо, как в могиле.

— Разве вы не читаете книг?

— Почти нет. Мне не разрешают.

— Неужели некому почитать вам вслух?

— Иногда мне читает дедушка, но мои книги ему неинтересны, а все время просить об этом мистера Брука мне не хочется.

— Ну, пригласите кого-нибудь к себе в гости.

— Мне никого не хочется видеть. Мальчишки постоянно шумят, и у меня начинает болеть голова.

— Разве у вас нет какой-нибудь знакомой милой мисс, которая могла бы почитать вам вслух и развлечь вас? Девушки ведут себя тихо; как правило, им нравится подражать сиделкам.

— Я не знаю ни одной девушки.

— Вы знакомы с нами… — начала было Джо, но потом рассмеялась и замолчала.

— А ведь верно! Вы не могли бы зайти ко мне в гости? Прошу вас! — воскликнул Лори.

— Я не тихая и не милая, но приду, если мама мне разрешит. Я сейчас же спрошу ее об этом. А теперь — будьте хорошим мальчиком, закройте окно и ждите меня.

С этими словами Джо положила метлу на плечо и зашагала к дому, спрашивая себя, что же ей сейчас скажут домашние.

При мысли о том, что вскоре у него появится компания, Лори охватило возбуждение, и он поспешил привести себя в порядок, поскольку, как и говорила миссис Марч, был «юным джентльменом». Молодой человек решил выказать уважение гостье; он причесал свою курчавую шевелюру, переоделся и даже попытался навести порядок у себя в комнате: несмотря на наличие полудюжины слуг, нельзя было сказать, что она сверкает чистотой. Вскоре зазвенел дверной колокольчик, затем раздался решительный голос, спрашивающий «мистера Лори», и в комнату к юноше вбежала удивленная служанка, чтобы доложить, что его хочет видеть какая-то молодая леди.

— Все в порядке, проводите ее ко мне, это мисс Джо, — ответил Лори, подходя к дверям своей маленькой гостиной, чтобы приветствовать розовощекую девушку, которая вела себя вполне непринужденно; в одной руке она держала накрытую крышкой тарелку, а на другой висели три котенка, принадлежащие Бет.

— А вот и я, — деловито произнесла Джо. — Моя мама передает вам наилучшие пожелания и будет рада, если я смогу что-нибудь для вас сделать. Мег уговорила меня взять с собой немного бланманже (она готовит его просто изумительно), а Бет решила, что ее котята доставят вам радость. Я-то знала, что вас это лишь рассмешит, но не могла отказать своей младшей сестре — она так о вас беспокоилась и хотела сделать вам что-нибудь приятное.

Так уж получилось, что подарок Бет оказался именно тем, что нужно: забавляясь с котятами, Лори моментально позабыл о своей застенчивости и стал общительным.

— Это выглядит слишком красивым, чтобы его можно было есть, — сказал юноша, улыбаясь от удовольствия, когда Джо сняла крышку с блюда и показала ему бланманже, украшенное по краям зелеными листьями и ярко-алыми цветками любимой герани Эми.

— Глупости! Просто мои сестры желают вам добра и решили это продемонстрировать. Скажите служанке, пусть пока унесет бланманже, а потом подаст его вам к чаю. Оно такое легкое, что вы запросто его съедите, и при этом очень мягкое — мигом проскользнет в желудок, не побеспокоив ваше больное горло… Однако какая уютная у вас комната!

— Пожалуй, она была бы таковой, если бы ее содержали в порядке. Но горничные очень ленивы, и я не знаю, как заставить их повиноваться. И это меня чрезвычайно беспокоит.

— Я могу в две минуты навести здесь порядок, правда, для этого нужно подмести золу, вот так… и аккуратно расставить все эти безделушки на каминной полке… книги переставить сюда, бутылки — туда. А еще ваш диван загораживает свет и подушки не мешало бы немного взбить… Вот и все, готово.

Лори не верил своим глазам: смеясь и болтая, Джо расставила вещи по местам, и его комната стала выглядеть совсем по-другому. Юноша в почтительном молчании наблюдал за гостьей. Она указала ему на его же собственный диван. Лори с удовлетворенным вздохом опустился на него и с благодарностью произнес:

— Как это мило с вашей стороны! Да, вы сделали именно то, что было нужно. А теперь, прошу вас, присядьте вон в то большое кресло и позвольте вас развлечь.

— Нет, это ведь я пришла вас развлекать. Хотите, я почитаю вам вслух? — И Джо бросила нежный взгляд на заинтересовавшие ее книги, что стояли неподалеку.

— Благодарю вас! Но я уже все их прочел и потому, если не возражаете, предпочел бы просто поговорить, — отозвался Лори.

— Ничуть не возражаю. Дайте мне волю, и я готова болтать целыми днями напролет. Бет говорит, что я не знаю, когда нужно остановиться.

— Бет — это та румяная ясноглазая девочка, которая много времени проводит дома и изредка выходит на улицу с маленькой корзинкой? — полюбопытствовал Лори.

— Да, это она. Бет — моя любимица и вообще умная и хорошая девочка.

— Красавица — это Мег, а малышка с кудрявыми волосами — Эми?

— Откуда вы знаете?

Лори покраснел, но честно ответил:

— Понимаете, я часто слышу, как вы обращаетесь друг к другу. Сидя здесь в одиночестве, я невольно гляжу на ваш дом, где всегда так весело. Прошу простить меня за бестактность, но иногда вы забываете задернуть занавески на том окне, где стоят цветы. И когда у вас в доме зажжены лампы, я словно смотрю на картину. Вы сидите у огня вместе с матушкой. Ее лицо прямо напротив моего окна, и в обрамлении цветов оно выглядит так мило, что я не могу оторвать от него глаз. Видите ли, у меня нет мамы… — И Лори принялся ворошить кочергой дрова в камине, чтобы скрыть болезненную гримасу, скользнувшую по его лицу.

Его взгляд, исполненный горечи и тоски, поразил Джо в самое сердце. Ее воспитывали в столь естественной простоте, что в голове у нее не возникло никаких дурных мыслей, и в свои пятнадцать лет она была наивна и невинна как дитя. Лори болел и страдал от одиночества, и Джо, осознав, как хорошо ей живется дома в окружении родных, испытала желание поделиться с ним своим счастьем. Ее личико лучилось дружелюбием, а голос прозвучал необычайно нежно, когда она сказала:

— Мы больше не будем задергивать эту занавеску, и я разрешаю вам смотреть в наше окно столько, сколько пожелаете. Правда, я была бы рада, если бы вместо того, чтобы подглядывать за нами, вы зашли к нам на огонек. У нас чудесная мама; когда вы с ней получше познакомитесь, она понравится вам еще больше. Бет споет вам, если я хорошенько ее попрошу, а Эми станцует. Вы непременно рассмеетесь, когда мы с Мег покажем вам наш бутафорский реквизит. Мы прекрасно проведем время. Или дедушка вас не отпустит?

— Думаю, что отпустит, если ваша матушка попросит его об этом, — ответил Лори, лицо которого все больше озарялось радостью. — На самом деле он очень добрый (хоть, глядя на него, этого и не скажешь) и почти всегда позволяет мне делать все, что я захочу. Вот только дедушка опасается, как бы я не причинил хлопот чужим людям…

— Мы не чужие люди, а соседи, и вы не должны думать, что будете нам докучать. Мы хотим узнать вас получше; я уже давно об этом думаю. Знаете, мы ведь живем здесь не так уж долго, но уже успели перезнакомиться со всеми соседями, кроме вас.

— Понимаете, мой дедушка интересуется только своими книгами, и его не очень-то занимает, что происходит в большом мире. Мистер Брук, мой учитель, с нами не живет, и потому некому составить мне компанию, так что я вынужден сидеть дома и довольствоваться собственным обществом.

— Это плохо. Вы должны сделать над собой усилие. Вам следует бывать везде, куда вас приглашают, и тогда у вас появится множество друзей, к которым вы с радостью станете заглядывать. Не обращайте внимания на свою робость. Она пройдет, как только вы начнете бывать на людях.

Лори вновь покраснел, но не обиделся на эти слова, поскольку Джо буквально лучилась доброжелательностью и было решительно невозможно не принять ее откровенность за чистую монету.

— Вам нравится ваша школа? — спустя некоторое время сменил тему юноша, глядя на огонь.

Джо, весьма довольная собой, оглядывалась по сторонам.

— Я не хожу в школу, а уже работаю. Я компаньонка своей тетки, старой, доброй, но ворчливой старушки, — ответила она.

Лори уже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но вовремя вспомнил, что невежливо донимать едва знакомых людей расспросами, смутился и промолчал.

Джо нравились его манеры, и она ничуть не возражала против того, чтобы немножко позубоскалить вместе с ним над теткой Марч, поэтому в самых простых выражениях описала вздорную пожилую леди, ее толстого пуделя, попугая, говорившего по-испански, и библиотеку, которую просто обожала.

Лори получил огромное удовольствие от ее рассказа. Джо поведала ему о чопорном пожилом джентльмене, который явился однажды к тетушке Марч, дабы предложить ей руку и сердце, но во время прочувствованной речи хозяйский песик беспардонно сдернул с его головы парик. Юноша повалился на диван и расхохотался до слез, так громко, что горничная просунула голову в дверь, чтобы взглянуть, что там происходит.

— Ох! Давно мне не было так весело. Продолжайте, прошу вас! — взмолился Лори, убирая от лица диванную подушку, в которую уткнулся, раскрасневшийся и сияющий от восторга.

Джо, радуясь достигнутым успехам, стала рассказывать ему об их домашнем театре, о планах, надеждах и страхах за отца, а также перечислила наиболее интересные события маленького мирка, в котором жили ее сестры. Затем Лори и его гостья заговорили о книгах, и, к неописуемому восторгу Джо, она обнаружила, что он любит их не меньше, чем она, и очень много читает.

— Если вы так сильно любите читать, пойдемте вниз, и вы сами посмотрите на нашу библиотеку, — предложил Лори, поднимаясь на ноги. — Дедушки нет дома, поэтому вам решительно нечего бояться.

— А я ничего и не боюсь, — заявила Джо, с вызовом тряхнув головой.

— Я вам верю! — воскликнул юноша, глядя на нее с нескрываемым восхищением, хоть про себя и подумал, что у его гостьи наверняка появились бы причины побаиваться старого джентльмена, если бы она застала его в дурном настроении.

В доме было жарко, как летом; Лори переводил Джо из комнаты в комнату, позволяя ей останавливаться и разглядывать то, что привлекло ее внимание. И вот наконец они добрались до библиотеки. Девушка захлопала в ладоши и закружилась на месте, как делала всегда, когда приходила в восхищение. Вдоль стен тянулись полки с книгами, повсюду висели картины и стояли статуэтки. Комната была заставлена маленькими шкафчиками с монетами и всякими диковинками, а также глубокими креслами со стеганой обивкой, необычной формы столиками и изделиями из бронзы. Но в первую очередь в глаза бросался огромный открытый очаг, причудливо выложенный старинной плиткой.

— Какая роскошь! — ахнула Джо, погружаясь в велюровое кресло и с несомненным удовольствием оглядываясь по сторонам. — Теодор Лоуренс, вы — самый счастливый юноша на свете! — благоговейно пробормотала она.

— Человек не может жить одними книгами, — возразил Лори и, покачав головой, присел на краешек стола напротив нее.

Но, прежде чем он успел что-либо добавить, зазвенел дверной колокольчик. Джо вскочила на ноги и встревоженно воскликнула:

— Господи боже! Это же ваш дедушка!

— Ну и что с того, даже если и так? Вы же сами говорили, будто ничего не боитесь, — парировал юноша, лукаво глядя на гостью.

— Кажется, я все-таки слегка его побаиваюсь, хоть и сама не знаю почему. Мама сказала, что я могу вас навестить, и, по-моему, хуже вам от этого не стало, — ответила Джо, стараясь взять себя в руки, хоть и не сводила при этом взгляда с двери.

— Мне даже стало намного лучше, за что я вам чрезвычайно признателен. Правда, боюсь, вам надоело со мной болтать. Однако наш разговор доставлял мне такое удовольствие, что я не хотел вас прерывать, — с благодарностью произнес Лори.

— К вам пришел доктор, сэр, — сказала служанка и кивком головы предложила Лори следовать за ней.

— Вы не будете возражать, если я оставлю вас на минутку? — спросил Лори у Джо. — Полагаю, я должен с ним увидеться.

— Не обращайте на меня внимания. Я не буду скучать, — отозвалась девушка.

Лори ушел, а его гостья принялась развлекаться на собственный манер. Она как раз стояла перед портретом мистера Лоуренса, когда дверь вновь отворилась. Не оборачиваясь, Джо решительно произнесла:

— Теперь я точно знаю, что не должна бояться твоего дедушку. У него добрые глаза, хоть губы и сжаты сурово; он производит впечатление волевого человека. Он не так красив, как мой собственный дедушка, но мне нравится.

— Благодарю вас, мэм, — прозвучал резкий хрипловатый голос у нее за спиной, и, обернувшись, смущенная Джо увидела старого мистера Лоуренса.

Лицо бедной девушки залилось краской до корней волос, сердце учащенно забилось, когда она поняла, что только что сказала. На мгновение ее охватило непреодолимое желание бежать без оглядки, но это было бы проявлением трусости, и, узнав об этом, сестры подняли бы ее на смех, поэтому Джо решила остаться на месте и попытаться, не уронив собственного достоинства, выпутаться из крайне щекотливого положения. К тому же вскоре выяснилось, что живые глаза под густыми кустистыми бровями были гораздо добрее нарисованных. В них плясали веселые искорки, и страх Джо стал гораздо слабее. А вот резкий хриплый голос прозвучал еще более сурово, когда пожилой джентльмен после долгой и ужасно неприятной паузы вдруг осведомился:

— Значит, вы меня не боитесь, да?

— Не очень, сэр.

— И не считаете, что я так же красив, как ваш собственный дед?

— Не совсем, сэр.

— А еще у меня сильная воля, верно?

— Я всего лишь сказала, что так думаю.

— Но, несмотря ни на что, я вам все-таки нравлюсь?

— Нравитесь, сэр.

Ответ Джо явно пришелся ему по душе. Пожилой джентльмен коротко рассмеялся, пожал гостье руку и, взяв за подбородок, отчего ее голова запрокинулась, окинул лицо девушки внимательным взглядом. Затем отпустил ее и заметил, сопроводив свои слова кивком:

— Да, характером вы вся в деда, хоть внешне на него и не похожи. Он был хорошим человеком, дорогая моя, но куда важнее, что он был храбрым и честным мужчиной, и я горжусь тем, что был его другом.

— Благодарю вас, сэр, — ответила Джо, окончательно успокоившись.

— Что это вы делаете у моего внука, а? — тут же последовал очередной вопрос, заданный резким тоном.

— Я всего лишь стараюсь вести себя как добрая соседка, сэр. — И Джо рассказала пожилому джентльмену о том, как и почему отважилась нанести визит Лори.

— Значит, вы решили, что его нужно немного развеселить, а?

— Да, сэр. Он выглядит таким одиноким, и общество молодежи должно пойти ему на пользу. Мы — простые девушки, но были бы рады помочь Лори, чем сможем; мы не забыли о роскошном подарке, что вы прислали нам на Рождество.

— Вот еще! Это была идея моего внука. Как поживает та бедная женщина?

— Хорошо, сэр. — И Джо, захлебываясь словами, поведала ему о Хуммелях, судьбой которых ее мать сумела заинтересовать своих друзей, более состоятельных, чем они сами.

— Именно так поступил бы и ее отец; он любил творить добро. Как-нибудь я непременно загляну в гости к вашей матушке. Можете передать ей мои слова… Звонят к чаю. Из-за болезни мальчика мы пьем его раньше, чем обычно. Идемте вниз. Продолжайте быть хорошей соседкой.

— Как пожелаете, сэр.

— Я бы не попросил вас об этом, если бы не хотел. — И мистер Лоуренс со старомодной любезностью предложил Джо опереться на его руку.

«Что сказала бы на это Мег?» — подумала Джо, когда ее уводили прочь, и у нее в глазах заплясали лукавые искорки, когда она представила себе, как рассказывает обо всем дома.

— Эй! Что стряслось с этим мальчишкой, черт возьми? — осведомился пожилой джентльмен, глядя на Лори.

Тот вприпрыжку сбежал по лестнице и изумленно замер на месте, увидев Джо, выступающую под ручку с его грозным дедом.

— Я не знал, что вы уже вернулись домой, сэр, — пробормотал юноша, а Джо бросила на него торжествующий взгляд.

— Бесспорно, судя по тому, как вы скачете по лестнице. Идемте пить чай, сэр, и ведите себя как подобает джентльмену.

Ласково потрепав внука по голове, мистер Лоуренс двинулся дальше, а юноша, кривляясь, последовал за ним. Взглянув на Лори, Джо едва удержалась от смеха.

Пожилой джентльмен выпил четыре чашки чая. Он не отличался особой разговорчивостью, зато внимательно наблюдал за молодыми людьми, которые вскоре принялись болтать, словно старые друзья. Перемена, произошедшая с его внуком, не укрылась от внимания мистера Лоуренса. Лицо юноши прояснилось, заиграло красками, манеры сделались живыми и непосредственными, а в смехе слышалось искреннее веселье.

«Она права: мальчику действительно одиноко. Посмотрим, что смогут сделать для него эти малышки», — подумал мистер Лоуренс, продолжая наблюдать и слушать. Джо ему понравилась: ее искренние, открытые манеры пришлись ему по душе. Похоже, она понимала Лори так хорошо, будто сама была мальчишкой.

Если бы Лоуренсы принадлежали к числу особ «жеманных и скучных», как выражалась Джо, она вообще не пришла бы сюда, поскольку в присутствии таких людей испытывала робость и неловкость. Но, обнаружив, что их соседи — живые и непосредственные, девушка почувствовала себя более раскованно и сумела произвести на них хорошее впечатление. Когда они встали из-за стола, Джо собралась было уходить, но Лори заявил, что хочет показать ей кое-что еще, и увлек девушку в оранжерею, где ради нее зажгли свет.

Прогуливаясь взад и вперед по проходу между цветами, озаренными мягким светом, Джо чувствовала себя так, будто попала в волшебную страну. Влажный воздух был насыщен чудесными ароматами, вьющиеся растения смыкались у нее над головой, а ее новый друг тем временем среза`л лучшие цветы, и наконец у него в руках была их целая охапка. Затем Лори перевязал букет лентой и со счастливой улыбкой, которая доставила Джо несказанное удовольствие, произнес:

— Прошу вас, передайте это своей матушке и скажите, что лекарство, присланное ею, мне очень понравилось.

Мистера Лоуренса они застали в большой гостиной — он стоял у камина, но все внимание Джо было сосредоточено на роскошном фортепиано с поднятой крышкой.

— Вы играете? — спросила она, с уважением глядя на Лори.

— Иногда, — сдержанно отозвался он.

— Пожалуйста, сыграйте сейчас! Я хочу послушать, чтобы потом рассказать об этом Бет.

— Может, сначала вы?

— Я не умею. Наверное, я слишком бездарна, чтобы научиться играть на фортепиано, зато очень люблю слушать музыку.

Лори заиграл. Джо слушала, с блаженным видом уткнувшись в гелиотропы и чайные розы. Ее уважение к «мальчишке Лоуренсу» стало еще сильнее, поскольку играл он прекрасно и при этом ничуть не задавался. Джо пожалела, что его сейчас не слышит Бет, но не стала говорить об этом вслух, а лишь осыпала Лори похвалами, чем повергла его в смущение. Дед поспешил юноше на помощь:

— Довольно, довольно, юная леди! Вы ему льстите. Мой внук играет довольно неплохо, но я надеюсь, что он не ударит в грязь лицом и там, где речь идет о более важных вещах. Вы уже уходите? Что ж, весьма признателен вам за визит и надеюсь, что вы снова нас навестите. Передайте своей матушке мои наилучшие пожелания. Доброй ночи, доктор Джо.

Пожилой джентльмен вежливо пожал гостье руку, однако при этом явно был чем-то недоволен. Когда Джо и Лори вышли в холл, девушка поинтересовалась у юноши, не сказала ли она чего-нибудь лишнего. Но он лишь покачал головой:

— Нет, это я виноват. Деду не нравится слушать, как я играю.

— Почему?

— Когда-нибудь я расскажу вам об этом. Джон проводит вас до дому, поскольку я не могу этого сделать.

— Это вовсе не обязательно. Я не барыня, да и до нашего дома всего два шага. Берегите себя, хорошо?

— Ладно. Надеюсь, вы еще придете?

— Если вы пообещаете навестить нас после того, как поправитесь.

— Охотно.

— Доброй ночи, Лори!

— Доброй ночи, Джо!

Когда послеполуденные приключения были пересказаны, семейство Марч решило отправиться в гости к Лоуренсам в полном составе. У каждого обнаружился свой интерес в большом красивом доме, возвышавшемся по другую сторону живой изгороди. Миссис Марч хотелось поговорить о своем отце со стариком, который его не забыл; Мег мечтала прогуляться по оранжерее; Бет тихонько вздыхала, думая о роскошном фортепиано, а Эми не терпелось хоть одним глазком взглянуть на картины и статуи.

— Мама, а почему мистеру Лоуренсу не нравится, что Лори играет на фортепиано? — поинтересовалась Джо, сгорая от любопытства.

— Я не возьмусь утверждать со всей определенностью, но, по-моему, все это из-за того, что его сын, отец Лори, женился на итальянке. Она была музыкантшей. Старику это пришлось не по нраву: он очень горд. Его невестка была славной, красивой и образованной женщиной, но он невзлюбил ее и после женитьбы сына больше ни разу с ними не виделся. Они оба умерли, когда Лори был еще маленьким, и тогда мистер Лоуренс-старший забрал внука к себе. Полагаю, что мальчик, родившийся в Италии, не отличается крепким здоровьем; пожилой джентльмен боится его потерять, и это заставляет его быть очень заботливым и осторожным. А Лори, что вполне естественно, любит музыку, унаследовав талант от матери, и, пожалуй, его дед опасается, что он тоже захочет стать музыкантом. Во всяком случае, игра на фортепиано напоминает мистеру Лоуренсу о нелюбимой невестке. Потому-то он и «осерчал», как выразилась Джо.

— Надо же, как романтично! — воскликнула Мег.

— Как глупо! — возразила Джо. — Пусть Лори будет музыкантом, если хочет, и не надо отравлять ему жизнь, отправляя в колледж, где он не желает учиться.

— Теперь я понимаю, почему у него такие красивые черные глаза и приятные манеры. Все итальянцы очень симпатичные, — заметила Мег, отличавшаяся некоторой сентиментальностью.

— Что ты можешь знать о его глазах и манерах? Ты ведь едва с ним знакома, — заметила Джо, которой сентиментальность как раз была несвойственна.

— Я видела Лори на танцевальном вечере, а судя по твоему рассказу, у него прекрасные манеры. Взять хотя бы его короткую чудесную речь о лекарстве, что послала ему наша мама.

— Я подумала, что он имел в виду бланманже.

— Какая глупость, дитя мое! Разумеется, он имел в виду тебя.

— В самом деле? — Джо изумленно распахнула глаза: это не приходило ей в голову.

— Ну ты даешь! Ты даже не поняла, что тебе сделали комплимент, — сказала Мег с видом умудренной опытом молодой леди, которая разбирается во всем на свете.

— А вот я думаю, что ты несешь вздор, и потому прошу тебя: не говори глупостей и не порть мне удовольствие. Лори — славный мальчик, он мне нравится, и я не желаю слушать всякую сентиментальную ерунду насчет комплиментов и тому подобного. Мы все должны пожалеть его, ведь он сирота. Он может нанести нам визит, правда, мамочка?

— Да, Джо, твой юный друг будет в нашем доме желанным гостем, и я надеюсь, что Мег не забудет о том, что дети должны как можно дольше оставаться детьми.

— Я не считаю себя ребенком, но и взрослой девушкой еще не стала, — заметила Эми. — А ты что скажешь, Бет?

— А я думала о наших путешествиях, — ответила Бет, которая не прислушивалась к разговору. — О том, как мы выбрались из Топи Уныния, прошли сквозь Тесные Врата, решив хорошо себя вести, и поднялись по крутому склону, не делая себе поблажек. А полный всяких чудес дом, который стоит вон там, станет нашим Украшенным Чертогом.

— Для начала нам придется победить львов, — заявила Джо с таким видом, как будто подобная перспектива ее нисколько не пугала.

Глава шестая

Большой дом и впрямь оказался Украшенным Чертогом, хоть сестрам и понадобилось некоторое время, чтобы в него попасть. Бет обнаружила, что ей очень нелегко победить львов. Старый мистер Лоуренс оказался самым большим из них, но после того, как он неожиданно к ним нагрянул, обронил несколько веселых и ласковых слов в адрес каждой девочки и поболтал о прежних временах с их мамой, его перестали бояться — все, за исключением тихони Бет. Вторым львом оказалось то обстоятельство, что Марчи были бедны, а Лори — богат, вследствие чего девочки стеснялись принимать его знаки внимания, на которые не могли ответить. Однако спустя некоторое время сестры обнаружили, что это он считает их своими благодетельницами и из кожи вон лезет, чтобы показать, как он благодарен миссис Марч за теплый прием, а ее дочерям — за веселое, жизнерадостное общество. В их скромном жилище он обрел комфорт и утешение. Вскоре Лори и сестры Марч позабыли о церемониях и стали дарить друг другу тепло и ласку, не задумываясь о том, кто из них отдает больше.

С этого момента начали происходить удивительные и приятные вещи. Новая дружба расцвела, как весенние цветы под солнцем. Лори всем понравился, да и он однажды сказал по секрету своему наставнику, что «сестры Марч — замечательные девушки». С восхитительным энтузиазмом юности девушки приняли одинокого юношу в свою компанию, высоко его оценив, а он обнаружил нечто чрезвычайно очаровательное в невинном дружеском расположении простодушных девочек. Лишенный прежде женского общества, Лори быстро почувствовал на себе их влияние, а их образ жизни, полный радостных событий и хлопот, заставил его устыдиться собственной праздности. Юноша устал от книг и счел живых людей настолько интересными, что мистер Брук вынужден был составить крайне неудовлетворительный отчет о его успехах: Лори манкировал занятиями, предпочитая им общение с семейством Марч.

— Ничего страшного, пусть сделает перерыв в учебе и отдохнет, потом наверстает, — сказал мистер Лоуренс-старший. — Наша славная соседка уверяет, будто Лори чересчур усердно учится и ему просто необходимо общество сверстников, развлечения и прогулки на свежем воздухе. Подозреваю, что она права. Я трясся над мальчиком, словно чрезмерно заботливая бабушка. Пусть Лори поступает, как ему заблагорассудится, раз уж он чувствует себя при этом счастливым. В этом девичьем монастыре, расположенном по соседству, с ним не случится ничего плохого. Миссис Марч делает для него больше, чем могли бы сделать мы с вами.

Лори и его соседкам действительно было хорошо вместе. Им доставляли удовольствие домашние пьески, катание на санках и коньках, приятные вечера в старой гостиной и, время от времени, — шумные маленькие праздники в большом доме. Мег могла в любое время зайти в оранжерею за букетом свежих цветов, Джо проводила много времени в библиотеке, своими критическими замечаниями повергая старого джентльмена в изумление, Эми копировала картины, от всего сердца наслаждаясь их красотой, а Лори в восхитительной манере исполнял обязанности владельца поместья.

А вот Бет, умиравшая от желания поиграть на роскошном фортепиано, никак не могла набраться мужества, чтобы побывать в «Особняке Блаженства и Безмятежности», как называла его Мег. Однажды Бет все-таки сходила туда вместе с Джо, но мистер Лоуренс-старший, не подозревая о ее робости, пристально уставился на девочку из-под кустистых бровей и произнес: «Эй!» — так громко, что напугал ее до полусмерти, о чем она побоялась рассказать даже матери. Бет быстренько сбежала оттуда, дав себе слово никогда больше не бывать у соседей, даже ради чудесного музыкального инструмента. Никакие уговоры и искушения не помогли ей преодолеть свой страх, пока об этом обстоятельстве не стало каким-то таинственным образом известно мистеру Лоуренсу. Он решил исправить собственную оплошность. Во время одного из своих кратких визитов к Марчам пожилой джентльмен искусно перевел разговор на музыку, заговорив о великих певцах, которых видел, изумительных орга`нах, которые слышал, и принялся рассказывать такие занимательные истории, что Бет сочла невозможным и дальше сидеть в дальнем уголке и подходила к гостю все ближе и ближе, словно зачарованная. Наконец она остановилась за спинкой его кресла, с широко открытыми глазами и пылающими от возбуждения щеками слушая столь необычный рассказ. А мистер Лоуренс, совершенно не обращая на нее внимания, поведал об уроках и учителях Лори. Затем, сделав вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову, он обратился к миссис Марч:

— Мальчик совсем забросил музыку, чему я только рад — слишком уж он ею увлекся. Но наш рояль теперь страдает от небрежения. Не желает ли кто-нибудь из ваших девочек упражняться на нем время от времени, чтобы поддерживать инструмент в надлежащем состоянии, а, мэм?

Бет шагнула вперед, крепко сжав ладошки, чтобы не захлопать. Искушение было слишком велико. При мысли о том, чтобы сыграть на столь замечательном инструменте, у нее перехватило дыхание.

Прежде чем миссис Марч успела ответить, мистер Лоуренс продолжил, сопроводив свои слова странным кивком и улыбкой:

— Вашим дочерям необязательно у нас с кем-либо видеться или разговаривать. Пусть забега`ют в любое время, когда им будет удобно. Я сижу, запершись у себя в кабинете в другом конце дома, Лори частенько отсутствует, а слуги после девяти часов вечера вообще не приближаются к гостиной.

Тут пожилой джентльмен поднялся на ноги, собираясь уходить, и Бет решилась заговорить. После его последних слов ей больше нечего было желать.

— Прошу вас, передайте мои слова молодым леди, а если они не захотят прийти, что ж, так тому и быть, — произнес мистер Лоуренс.

Тут в его ладонь скользнула маленькая ручка и Бет, с благодарностью взглянув на пожилого джентльмена снизу вверх, сказала робко, но искренне:

— Ох, сэр, они захотят, очень-очень сильно захотят!

— Это ты та самая музыкальная девочка? — ласково глядя на Бет, осведомился мистер Лоуренс, на этот раз без своего страшного «эй!».

— Меня зовут Бет. Я люблю музыку и обязательно приду, если меня действительно никто не услышит и я никому не помешаю своей игрой, — произнесла она, боясь показаться назойливой и удивляясь собственной смелости.

— Ни одной живой душе, моя дорогая. Добрую половину дня дом пустует; приходи и стучи по клавишам, сколько тебе заблагорассудится. Я буду признателен за это.

— Вы очень добры, сэр!

Под его ласковым взглядом Бет зарделась, как майская роза, но теперь она уже не боялась пожилого джентльмена и легонько пожала ему руку: у нее не было слов, чтобы выразить свою благодарность за столь чудесное предложение. Мистер Лоуренс бережно убрал челку у нее со лба и, наклонившись, поцеловал Бет.

— Когда-то у меня тоже была маленькая девочка, — произнес он тоном, который слышали лишь немногие. — У нее были такие же глаза, как у тебя. Да хранит тебя Господь, моя милая! Всего доброго, мадам, — сказал пожилой джентльмен миссис Марч и торопливо ушел.

Бет обменялась с матерью восторженным взглядом, после чего поспешила наверх, дабы сообщить прекрасные новости своим инвалидам, ведь сестер дома не было. Как беззаботно и весело напевала Бет в тот вечер и как все смеялись над ней, после того как она посреди ночи разбудила Эми, играя во сне на ее лице, как на пианино.

На следующий день, удостоверившись в том, что оба джентльмена, пожилой и молодой, ушли из дома, Бет после двух-трех безуспешных попыток все-таки отважилась проскользнуть в особняк с черного хода и бесшумно, как мышка, пробралась в гостиную, где стоял предмет ее обожания. Рядом, разумеется, совершенно случайно, лежали ноты легкой красивой мелодии, и Бет, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться и осмотреться, наконец прикоснулась дрожащими пальчиками к клавишам огромного инструмента. Страхи тут же ее покинули. Девочка забыла обо всем на свете, кроме неизъяснимого восторга, который вызывала у нее музыка, ставшая для Бет голосом старого верного друга.

Бет играла до тех пор, пока за ней не пришла Ханна, чтобы отвести ее домой на обед, но у девочки пропал аппетит, и она могла лишь сидеть и блаженно улыбаться своим родным, пребывая в состоянии полного восторга.

После этого маленькая фигурка в пальто с коричневым капюшоном почти каждый день пробиралась сквозь живую изгородь. В большую гостиную Лоуренсов повадился ходить музыкальный призрак, незаметно появлявшийся и исчезавший. Бет даже не догадывалась о том, что мистер Лоуренс приоткрывает дверь своего кабинета, чтобы послушать любимые старинные мелодии. Девочка не знала, что в коридоре стоял на страже Лори, чтобы отгонять любопытных слуг. Она не подозревала о том, что нотные тетради и новые песни, которые она находила на подставке, клали туда нарочно для нее, и, когда юноша разговаривал с ней о музыке и давал ценные советы, Бет думала лишь о том, что он бесконечно добр к ней. И потому она наслаждалась от всей души, а вскоре обнаружила (что случается отнюдь не всегда): ее самая сокровенная мечта сбылась, больше ей ничего не нужно. За эту редкостную способность радоваться жизни судьба преподнесла Бет еще один, куда более щедрый дар. Во всяком случае, девочка, бесспорно, его заслужила.

— Мама, я хочу вышить тапочки для мистера Лоуренса. Он так добр ко мне, я должна его отблагодарить, а другого способа я не знаю. Можно мне сделать так, как я задумала? — спросила Бет у миссис Марч через несколько недель после поистине судьбоносного визита.

— Конечно, родная моя. Мистеру Лоуренсу будет очень приятно. Ты придумала чудесный способ его отблагодарить. Сестры тебе помогут, а я куплю все что нужно для вышивания, — ответила миссис Марч.

Она получала искреннее удовольствие от возможности удовлетворить просьбу Бет, ведь та очень редко ее о чем-либо просила.

После долгих и серьезных обсуждений с помощью Мег и Джо был выбран узор, куплены необходимые материалы и работа над тапочками началась. Россыпь ярких анютиных глазок на темно-фиолетовом фоне сочли наиболее подходящей композицией, и Бет взялась за дело. Она вышивала с утра до позднего вечера. В наиболее трудных местах ей на помощь приходили сестры. С иголкой Бет обращалась уже весьма умело и закончила работу раньше, чем она успела кому-либо наскучить. Затем девочка написала короткую записку и с помощью Лори тайком оставила тапочки на столе однажды утром, еще до того, как пожилой джентльмен встал с постели.

Когда волнение улеглось, Бет стала ждать, что будет дальше. Прошел целый день и часть следующего, прежде чем она получила заслуженную благодарность; к тому времени девочка уже начала опасаться, не обидела ли ненароком своего раздражительного друга. На второй день после обеда она, как всегда, отправилась на прогулку с бедной Джоанной, своей увечной куклой. По возвращении Бет увидела три — нет, четыре — головы, выглядывающие из окна гостиной. Стоило сестрам и матери ее заметить, как они дружно замахали руками и весело закричали на разные голоса:

— Тебе принесли записку от старого джентльмена! Иди же скорей и прочти ее!

— Ох, Бет, он прислал тебе… — начала было Эми, жестикулируя с непривычной для нее живостью, но Джо оборвала ее на полуслове, захлопнув окно.

Охваченная нетерпением, Бет поспешила к дому. У дверей сестры подхватили ее и буквально на руках внесли в гостиную, тыча пальцами и одновременно восклицая:

— Смотри! Смотри!

Бет взглянула в указанном направлении и побледнела от восторга и удивления. Там стояло пианино, а на его блестящей крышке лежал конверт, на котором было написано: «Мисс Элизабет Марч».

— Это мне? — ахнула Бет, держась обеими руками за Джо и боясь, что сейчас упадет и обнаружит, что все это был лишь сон.

— Да, это тебе, моя драгоценная! Ну разве это не мило с его стороны? Мистер Лоуренс — самый лучший пожилой джентльмен на свете, не так ли? А в этом конверте — ответ на твои вопросы. Мы не распечатывали его, но умираем от желания узнать, что же в нем! — воскликнула Джо, обнимая сестру и протягивая ей записку.

— Прочти сама! Я не могу — у меня такое странное чувство… Нет, это просто невероятно! — И ошеломленная подарком Бет спрятала лицо, уткнувшись в передник Джо.

Джо развернула записку и засмеялась, поскольку первыми словами были: «Мисс Марч, уважаемая мадам…»

— Как мило! Я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь написал нечто подобное! — заявила Эми, сочтя это старомодное обращение исключительно вежливым и элегантным.

«За свою жизнь я износил множество тапочек, но ни одни не были такими удобными, как те, что подарили мне вы, — продолжала читать Джо. — Анютины глазки — мои любимые цветы, они всегда будут напоминать мне о нежном дарителе. Я предпочитаю вовремя оплачивать свои долги и потому не сомневаюсь, что вы позволите «старому джентльмену» подарить вам кое-что, что некогда принадлежало его любимой маленькой дочери, которую он потерял. С признательностью и наилучшими пожеланиями, остаюсь искренне ваш благодарный друг и покорный слуга, Джеймс Лоуренс».

— Да, Бет, тебе оказали честь, которой ты можешь гордиться! Лори рассказывал мне о том, как беззаветно любил мистер Лоуренс свою умершую малышку и как бережно он хранит ее вещи. Подумать только, он отдал тебе ее пианино! Вот что значит иметь большие голубые глаза и любить музыку, — сказала Джо, пытаясь успокоить Бет, которая дрожала всем телом и выглядела чрезвычайно взволнованной.

— Только взгляните на изящные подсвечники, чудесный присборенный зеленый атлас с золотой розой посредине, аккуратную подставку для нот и табурет! — подхватила Мег, открывая крышку пианино.

— «…ваш покорный слуга, Джеймс Лоуренс». Подумать только, и он написал это тебе! Я расскажу об этом девочкам в школе. Они будут в восторге, — пообещала Эми, на которую записка произвела невероятное впечатление.

— Сыграй на нем, милая. Давай послушаем, как звучит детское пианино, — сказала Ханна, которая неизменно разделяла с Марчами их семейные радости и горести.

Бет села за инструмент, и все хором провозгласили, что таких чудесных звуков они еще никогда не слышали. Вне всякого сомнения, пианино было недавно настроено, но, как мне представляется, главное очарование заключалось в самом счастливом из лиц, склонившимся над ним. Бет благоговейно касалась блестящих черных и белых клавиш и нажимала на сверкающие педали.

— Ты должна пойти и поблагодарить мистера Лоуренса, — заявила Джо будто бы в шутку: мысль о том, что малышка действительно отважится нанести визит вежливости их пожилому соседу, казалась ей невероятной.

— Я и сама собиралась это сделать. Пожалуй, будет лучше, если я отправлюсь прямо сейчас, пока еще не успела слишком сильно испугаться.

И, к величайшему изумлению домашних, Бет решительно прошла через сад, пробралась сквозь живую изгородь и скрылась за дверью особняка Лоуренсов.

— Клянусь Богом, ничего подобного я еще не видела! Должно быть, пианино вскружило Бет голову! В здравом уме она бы ни за что туда не отправилась! — вскричала Ханна, глядя вслед девочке, в то время как сестры Бет при виде такого чуда лишились дара речи.

Они бы изумились еще сильнее, если бы увидели, как Бет повела себя дальше. Хотите верьте, хотите нет, она подошла к двери кабинета и постучала, не давая себе времени задуматься, что же она делает. Когда резкий хриплый голос ответил ей: «Войдите!», девочка перешагнула порог, подошла к опешившему от неожиданности мистеру Лоуренсу и, протянув ему руку, произнесла дрожащим от волнения голоском:

— Я пришла поблагодарить вас, сэр, за…

Бет не договорила. Пожилой джентльмен смотрел на нее с такой добротой и лаской во взоре, что она забыла заранее заготовленную речь и, помня лишь о том, что он лишился маленькой дочери, которую очень любил, обняла старика обеими руками за шею и поцеловала.

Если бы на голову мистеру Лоуренсу обрушилась крыша собственного особняка, он и тогда, пожалуй, не выглядел бы столь ошеломленным. Но благодарность Бет ему понравилась. О да, понравилась, и еще как! Мистер Лоуренс был настолько тронут этим доверчивым поцелуем, что вся его напускная строгость развеялась как дым. Старик усадил Бет себе на колени и прижался морщинистой щекой к ее розовой щечке. Ему вдруг показалось, будто к нему вернулась его маленькая дочурка. С этого момента Бет перестала его бояться и болтала с ним так задушевно и спокойно, словно знала его всю жизнь, потому что любовь прогоняет страх, а благодарность способна победить гордость. Когда девочка отправилась домой, мистер Лоуренс проводил ее до калитки, сердечно пожал маленькую ручку и прикоснулся к своей шляпе, после чего развернулся и направился обратно, расправив плечи и держа спину прямо, как и подобает привлекательному пожилому джентльмену с военной выправкой.

После того как сестры своими глазами увидели, что происходит, Джо, дабы выразить свою радость, станцевала джигу, Эми от удивления едва не вывалилась из окна, а Мег воскликнула, всплеснув руками:

— Что ж, теперь и я верю, что скоро наступит конец света!

Глава седьмая

— Этот мальчишка — настоящий циклоп, верно? — вырвалось однажды у Эми, когда Лори промчался мимо них верхом, хлыстом стегая коня.

— Как ты можешь так говорить? У него целы оба глаза, да еще и такие красивые! — вскричала Джо, как всегда, вставая на защиту друга.

— Я ничего не говорила насчет его глаз и не понимаю, почему ты так кипятишься. Я восхищаюсь тем, как он ездит верхом.

— Господи боже мой! Эта маленькая гусыня имеет в виду кентавра, а не циклопа! — рассмеялась Джо.

— Тебе вовсе необязательно мне грубить, это всего лишь «оговорка речи», как выражается мистер Дэвис, — огрызнулась Эми, окончательно добив Джо. — Просто мне не помешала бы хоть капелька тех денег, которые Лори тратит на свою лошадь, — добавила она словно бы про себя, но с тайной надеждой, что сестры ее услышат.

— Для чего? — с улыбкой поинтересовалась Мег, пока Джо корчилась от смеха после очередного ляпа Эми.

— Они мне очень нужны. Я влезла в ужасные долги, а деньги на карманные расходы получу только через месяц.

— Ты влезла в долги, Эми? Как прикажешь тебя понимать? — Мег перестала улыбаться.

— Видишь ли, я задолжала что-то около дюжины цукатов, а без денег расплатиться за них не смогу, потому что мамочка запрещает мне брать продукты в кредит.

— А ну-ка, рассказывай. Цукаты вошли в моду? Раньше мы проделывали дырки в ластике, а потом вовсю забавлялись. — Мег изо всех сил старалась сохранять серьезное выражение лица, потому что вид у Эми был строгий и даже важный.

— Видишь ли, девочки все время покупают цукаты, и, если не хочешь прослыть жадиной, ты тоже должна это делать. Сейчас все помешались на лимончиках, их сосут под партой на уроках или обменивают на карандаши, браслеты из бисера, бумажных кукол и все такое прочее. Если одной девочке нравится другая, она угощает ее лимончиком. А если наоборот, злится на нее, то стоит рядом и демонстративно сосет цукат, не предлагая даже попробовать. Все угощают друг дружку по очереди, и я съела уже много-много цукатов, но сама еще ни разу никого не угощала, хоть и должна была, ведь это — долг чести, сама понимаешь.

— И сколько нужно денег, чтобы восстановить твое доброе имя? — поинтересовалась Мег, доставая ридикюль.

— Четвертака будет более чем достаточно, еще и останется несколько центов, чтобы купить парочку цукатов для тебя. Или ты не любишь лимончики?

— Не особо. Лучше съешь их сама. Вот, возьми. Только постарайся вложиться в эту сумму, потому что денег у нас немного.

— Ой, большое спасибо! Как, наверное, хорошо — всегда иметь много карманных денег! У меня будет настоящий праздник, ведь на этой неделе я еще не попробовала ни одного лимончика. Я отказывалась, когда меня угощали, потому что не могла ответить тем же, хоть мне и очень хотелось полакомиться цукатами.

На следующий день Эми опоздала в школу, но при этом не смогла устоять перед искушением и продемонстрировала одноклассницам — с вполне понятной гордостью — покрытый пятнами сиропа пакет из коричневой бумаги, который потом спрятала в самый дальний уголок собственной парты. Уже через несколько минут ее ближайшее окружение узнало о том, что Эми Марч принесла в школу двадцать четыре восхитительных лимончика (один она съела по дороге), которые и собирается раздать подругам. Девочки окружили Эми вниманием. Кэти Браун тут же пригласила ее к себе на вечеринку. Мэри Кингсли дала поносить до перемены свои часы, а Дженни Сноу, острая на язык юная леди, еще совсем недавно упрекавшая Эми в отсутствии лимончиков, незамедлительно зарыла топор войны и подсказала ей ответы на некоторые из наиболее трудных задач, заданных на дом. Однако Эми не забыла уничижительные замечания мисс Сноу по поводу «некоторых особ с плоскими носами, способных унюхать лимончики у окружающих и при этом не постеснявшихся их выклянчить». Она тут же разрушила надежды Дженни, отбив ей исполненную презрения телеграмму: «Можешь не утруждать себя внезапной вежливостью, все равно ты не получишь ни одного лимончика».

Так уж случилось, что в то утро школу посетила одна высокопоставленная особа. Прекрасно выполненные контурные карты Эми удостоились похвалы. Честь, оказанная врагу, уязвила мисс Сноу до глубины души, а мисс Марч напустила на себя вид прилежной ученицы. Но увы и ах! Гордыня не доводит до добра, и мстительная Дженни Сноу взяла реванш с ошеломительной быстротой и успехом. Не успело важное лицо отпустить дежурные комплименты и откланяться, как Дженни, сделав вид, будто хочет задать важный вопрос, уведомила мистера Дэвиса о том, что Эми Марч прячет в своей парте цукаты.

Необходимо заметить, что мистер Дэвис провозгласил лимончики злостной контрабандой и торжественно поклялся публично покарать первого же злодея, который осмелится нарушить закон. Сей терпеливый субъект, на долю которого выпали многочисленные тяготы, сумел тем не менее после долгой и яростной войны изгнать из школы жевательную резинку, устроил погребальный костер из конфискованных романов и газет, закрыл подпольное почтовое отделение, запретил гримасничать, давать прозвища и рисовать карикатуры — словом, сделал все, что только может сделать мужчина, дабы удержать в узде полсотни непослушных девчонок. Господь свидетель, учительское терпение испытывают и мальчишки, но уж девочки в этом плане не знают удержу, особенно когда речь заходит о нервных джентльменах вроде доктора Блимбера, обладающих замашками тирана и напрочь лишенных педагогических талантов. Мистер Дэвис достаточно хорошо знал греческий, латынь, алгебру и прочие науки, благодаря чему прослыл хорошим учителем, но на его манеры, моральные принципы, чувства и примеры никто не обращал особого внимания. Момент для того, чтобы наябедничать на Эми, был выбран самый неподходящий — или наоборот, это уж как посмотреть, — и Дженни прекрасно об этом знала. Сегодня утром мистер Дэвис явно заварил себе слишком крепкий кофе. К тому же ветер дул с востока, что всегда дурно влияло на его здоровье. А тут еще ученицы, по мнению учителя, не выказали ему должного уважения. Посему, говоря выразительным, пусть и не совсем галантным языком, принятым в школьной среде, «он был раздражительным, как старая ведьма, и разъяренным, как медведь». Слово «цукаты» подействовало на учителя как красная тряпка на быка. Желтое лицо покрылось пятнами яркого румянца, и он стукнул кулаком по столу с такой силой, что Дженни с несвойственной ей быстротой шмыгнула на свое место.

— Молодые леди, прошу минуточку внимания!

При этом недвусмысленном призыве шум в классе моментально стих и пятьдесят пар голубых, черных, серых и карих глаз уставились на лицо мистера Дэвиса, страшное в гневе.

— Мисс Марч, прошу к доске.

Эми, сохраняя внешнее спокойствие, повиновалась, но тайный страх исподволь грыз ее: контрабандные цукаты тяготили ее совесть.

— Захватите с собой лимончики, те, что вы храните у себя в парте, — последовало необычное распоряжение, которое заставило девочку замереть на месте.

— Не забирай все, — прошептала ее соседка, удивительно хладнокровная особа, не утратившая присутствия духа.

Эми поспешно вытряхнула из пакета половину конфет, а остальные послушно выложила перед мистером Дэвисом, надеясь, что мужчина, у которого есть сердце, непременно смягчится, когда его носа коснется столь восхитительный аромат. К несчастью, запах популярных сладостей вызывал у мистера Дэвиса особое отвращение, которое лишь подбросило дров в пламя его гнева.

— Это все?

— Не совсем, — запинаясь, пробормотала Эми.

— Немедленно принесите остальное.

Бросив отчаянный взгляд на свое окружение, девочка повиновалась.

— Вы уверены, что больше ничего не осталось?

— Я никогда не лгу, сэр.

— Вижу. А теперь берите эту гадость по две штучки в каждую руку и выбрасывайте в окно.

По классу пронесся тихий вздох, породивший легкий ветерок — последняя надежда умерла, угощение отняли от страждущих губ. Покраснев от стыда и гнева, Эми шесть ужасных раз прошлась взад и вперед, а после того, как обреченные сладости, выглядевшие столь сочными, выпали из ее противящихся такому кощунству рук, с улицы донесся крик, усугубивший всеобщее горе: девочкам стало понятно, что предназначавшееся для них лакомство стало добычей ирландских мальчишек, их злейших врагов. Нет, это было уже слишком. К мистеру Дэвису обратились раскрасневшиеся и негодующие лица, а одна страстная любительница лимончиков даже расплакалась.

Когда Эми вернулась из своего последнего похода, мистер Дэвис издал многозначительное «гм!» и изрек в своей внушительной манере:

— Юные леди, вы помните, что я говорил вам неделю назад? Мне жаль, что так случилось, но я никому не позволяю пренебрегать установленными мною правилами и всегда держу слово. Мисс Марч, вытяните руку.

Эми испуганно вздрогнула и быстро спрятала обе руки за спину, метнув на учителя умоляющий взгляд, куда более красноречивый, чем любые слова. Пожалуй, ее даже можно было назвать любимицей «старого Дэвиса», как его величали, разумеется, за глаза, и я склонна полагать, что он все-таки нарушил бы свое слово, если бы негодование одной непокорной молодой леди не нашло выхода в шипении. Этот свистящий звук, пусть и едва слышный, привел вспыльчивого джентльмена в ярость и тем окончательно решил судьбу виновницы происшествия.

— Вашу руку, мисс Марч! — Такой ответ был дан на немую мольбу Эми, и, будучи слишком гордой для того, чтобы плакать или умолять, она стиснула зубы, с вызовом вскинула голову и бестрепетно снесла несколько жгучих ударов по своей ладошке. Их нельзя было назвать ни многочисленными, ни сильными, но для нее это уже не имело никакого значения. Впервые в жизни ее ударили, и позор, по ее мнению, был столь же велик, как если бы ее сбили с ног.

— А теперь вы останетесь стоять у доски до перемены, — повелел мистер Дэвис, решительно настроенный довести начатое до конца.

Это было ужасно. Просто вернуться на свое место под взглядами друзей и недругов уже было достаточно тяжело, но взглянуть в лицо всему классу после недавнего бесчестья представлялось и вовсе невозможным, и на мгновение Эми захотелось провалиться сквозь землю и залиться слезами. Однако острое ощущение свершившейся несправедливости и мысль о Дженни Сноу помогли ей выстоять. Заняв место у позорного столба, Эми устремила взгляд поверх целого моря лиц, вперив его в печную трубу, и застыла, настолько бледная и неподвижная, что девочкам вдруг стало трудно усваивать новый материал при виде этой трогательной фигурки.

В течение следующих пятнадцати минут гордая и впечатлительная маленькая девочка пережила такой позор и такую боль, которые она никогда не забудет. Кому-нибудь другому вся эта история могла бы показаться тривиальной и даже нелепой, но для Эми она превратилась в настоящую трагедию, ведь на протяжении двенадцати лет ее жизнью правила любовь и о подобных ударах судьбы невозможно было даже помыслить. Боль в ладошке и в сердце затмила горькая, болезненная для самолюбия мысль: «Мне придется рассказать обо всем сестрам, и они во мне разочаруются!»

Пятнадцать минут показались Эми часом, но и они подошли к концу. Еще никогда возглас «Перемена!» не казался ей таким желанным.

— Можете идти, мисс Марч, — сказал мистер Дэвис, выглядевший смущенным, что, впрочем, было совсем неудивительно.

Он не скоро забудет укоризненный взгляд, которым его на прощание окинула Эми. Не сказав никому ни слова, она направилась прямиком в раздевалку, взяла свои вещи и покинула школу, клятвенно пообещав себе, что больше никогда сюда не вернется.

Домой Эми пришла в крайне подавленном настроении. Как только вернулись мать и старшие сестры, состоялся митинг протеста. Миссис Марч сохраняла молчание, но выглядела при этом весьма обеспокоенной; она пыталась в меру сил утешить расстроенную дочь. Мег омыла пострадавшую ладошку глицерином и слезами, Бет сочла, что даже ее возлюбленные котята не смогут стать утешением в подобном горе, Джо с гневом предложила немедленно арестовать мистера Дэвиса, а Ханна погрозила «негодяю» кулаком и с такой яростью толкла на обед картошку, словно видела перед собой его ненавистное лицо.

Бегства Эми не заметил никто, кроме ее одноклассниц, но остроглазые девицы подметили, что весь остаток дня мистер Дэвис пребывал в великодушном, мягком расположении духа, что было ему несвойственно, и, кроме того, явно нервничал. Незадолго до окончания уроков в школу явилась Джо. Ее лицо было мрачным и угрюмым. Джо направилась к учительскому столу, положила на него письмо от миссис Марч, затем собрала вещи Эми и удалилась, тщательно вытерев ноги о дверной коврик, словно отрясая пресловутый прах этого места со своих ног.

— Да, ты можешь устроить себе каникулы и не ходить в школу, но я хочу, чтобы ты каждый день понемногу занималась вместе с Бет, — заявила в тот же вечер миссис Марч, обращаясь к Эми. — Я не одобряю телесных наказаний, особенно для девочек. Мне не нравится манера обучения мистера Дэвиса, и я не думаю, что одноклассницы, с которыми ты дружишь, научат тебя чему-нибудь хорошему. Я переведу тебя в другую школу, но прежде спрошу совета у твоего отца.

— Вот и хорошо! Мне бы хотелось, чтобы девочки ушли все до единой, тогда эта старая школа закроется. Я схожу с ума от тоски, вспоминая добрые старые времена, — с видом невинной жертвы вздохнула Эми.

— Я не жалею о том, что ты с ними рассталась. Ты нарушила правила и заслуживала наказания за непослушание, — последовал суровый ответ, изрядно разочаровавший юную леди, которая не ожидала встретить ничего, кроме сочувствия.

— Ты рада тому, что меня опозорили перед всем классом? — вскричала Эми.

— Я не стала бы выбирать подобный способ наказания, — ответила ей мать, — и не уверена в том, что он принесет тебе больше пользы, чем более мягкое порицание. Ты становишься тщеславной и высокомерной, моя дорогая. Самое время всерьез заняться твоим воспитанием. У тебя имеется масса добродетелей, но их совсем необязательно выставлять напоказ, ведь самодовольство способно погубить даже гения. Вероятность того, что настоящий талант долгое время останется незамеченным, невелика, но, даже если это случится, осознание обладания им должно удовлетворить кого угодно. Главное достоинство человека — скромность.

— Так и есть! — воскликнул Лори, который играл в уголке в шахматы с Джо. — Я знавал одну девочку, которая обладала поистине замечательными способностями, но даже не подозревала об этом. Оставаясь одна, она сочиняла музыкальные композиции, но даже не догадывалась, какие они замечательные, и ни за что бы в это не поверила, даже если бы ей кто-нибудь об этом и сказал.

— Я хотела бы с ней познакомиться. Быть может, она сумела бы мне помочь, ведь я такая глупая, — сказала Бет, стоявшая рядом с юношей и внимательно слушавшая его.

— Ты знакома с ней, и она помогает тебе больше, чем кто-либо еще, — отозвался Лори, глядя на Бет с таким лукавством в насмешливых черных глазах, что девочка внезапно залилась краской до корней волос и, ошеломленная столь неожиданным открытием, спрятала лицо, уткнувшись в диванную подушку.

Джо позволила Лори выиграть эту партию, дабы отблагодарить за похвалу в адрес Бет, которую, впрочем, так и не удалось убедить сыграть для них. Поэтому за инструмент сел Лори и запел, запел чудесно. Он пребывал в особенно приподнятом настроении.

После того как гость ушел, Эми, весь вечер задумчиво молчавшая, вдруг спросила, словно после долгих размышлений пришла к окончательному решению:

— А Лори — талантливый юноша?

— Да, он получил прекрасное образование и у него замечательные способности. Из него получится настоящий мужчина, если только его не избалуют чрезмерной заботой и потаканием, — ответила мать.

— И он не тщеславен, не так ли? — осведомилась Эми.

— Ни в малейшей степени. Вот почему он так очарователен и нравится нам.

— Понимаю. Хорошо быть воспитанным и элегантным, но при этом не задаваться и не выставлять свои достоинства напоказ, — задумчиво протянула Эми.

— Это всегда проявляется в манерах и словах человека, если сопровождается скромностью, но нарочно демонстрировать их совсем необязательно, — сказала миссис Марч.

— Это то же самое, что надеть все свои шляпки и платья одновременно, дабы показать окружающим, что они у тебя есть, — добавила Джо, и все дружно рассмеялись.

Глава восьмая

— Девочки, куда это вы собрались? — поинтересовалась Эми, в субботу после обеда войдя в комнату к сестрам и обнаружив, что они собираются выйти на улицу. Загадочный вид Мег и Джо немедленно возбудил ее любопытство.

— Никуда. Маленьким девочкам необязательно об этом знать, — ответила Джо.

Если и есть что-либо оскорбительнее для чувств юной особы, так это получить такой вот ответ, да еще и сопровождаемый пожеланием: «Иди поиграй в куклы, дорогуша». Обида заставила Эми ощетиниться, и она вознамерилась узнать тайну во что бы то ни стало, пусть даже для этого ей придется еще целый час сносить насмешки. Повернувшись к Мег, которая ни в чем не могла ей отказать, девочка взмолилась:

— Скажи мне! Пожалуй, лучше я пойду вместе с вами. Бет не отходит от своего пианино, а мне решительно нечем заняться, и я чувствую себя никому не нужной.

— Это невозможно, дорогая, тебя ведь не приглашали… — начала было Мег, но ее резко оборвала Джо:

— Мег, замолчи немедленно, иначе все испортишь! Ты не можешь пойти с нами, Эми, поэтому перестань ныть и жаловаться, как маленькая.

— Ага! Вы куда-то идете вместе с Лори. Вчера вечером вы о чем-то шептались и пересмеивались, сидя на диване, а когда я вошла, сразу же замолчали. Так вы идете вместе с ним?

— Да, идем. А теперь помолчи, пожалуйста, и не приставай к нам.

Эми прикусила язык, зато распахнула глаза пошире, и от ее внимания не укрылось, что Мег сунула в карман веер.

— Знаю! Знаю! Вы идете в театр, чтобы посмотреть пьесу «Семь замков»! — вскричала девочка и решительно добавила: — И я с вами. Мама сказала, что я могу посмотреть эту пьесу. Деньги на карманные расходы у меня есть, и с вашей стороны было бы нечестно не взять меня с собой.

— Будь хорошей девочкой и послушай, что я тебе скажу, — принялась увещевать ее Мег. — Мама не хочет, чтобы ты ходила в театр на этой неделе, ведь твоим глазам еще вреден яркий свет. А вот на следующей неделе ты преспокойно отправишься на представление вместе с Ханной и Бет и вы получите массу удовольствия.

— О каком удовольствии ты говоришь? Я хочу пойти с тобой, Джо и Лори. Пожалуйста, возьмите меня с собой! Из-за болезни я так долго сидела взаперти, что теперь мне просто необходимо развлечься. Прошу тебя, Мег! — жалобно взмолилась Эми. — Я буду хорошо себя вести.

— Предположим, что мы ее возьмем. Не думаю, что мама станет возражать, если мы хорошенько ее укутаем, — начала Мег.

— Если Эми пойдет в театр, то я останусь дома, а если меня не будет, Лори это не понравится, — сердито заявила в ответ Джо, которой совсем не хотелось присматривать за непоседливой сестренкой, в то время как она сама желала от души повеселиться. — И вообще, Мег, после того, как Лори пригласил только нас с тобой, будет невежливо притащить с собой еще и Эми. На ее месте я бы постеснялась соваться туда, куда меня не просили.

Слова и манеры Джо ужасно разозлили Эми, которая тут же начала надевать башмаки, заявив безапелляционным тоном:

— Я иду с вами. Мег говорит, что я могу пойти. Я заплачý за себя сама и не доставлю Лори никаких забот.

— Ты не сможешь сесть рядом с нами — наши места были забронированы заранее, — а сидеть одной тебе тоже нельзя, значит, Лори придется уступить тебе свое место, что испортит нам всем удовольствие. Или же ему придется найти кресло для тебя, что тоже никуда не годится, ведь тебя не приглашали. Так что уймись и оставайся дома, — осадила младшую сестру Джо, которая уколола в спешке палец и разозлилась еще сильнее.

Эми, сидящая на полу в одном башмаке, расплакалась. Мег попыталась воззвать к ее благоразумию, но тут снизу раздался голос Лори и обе девушки поспешили на первый этаж, оставив младшую сестру заливаться слезами. На мгновение Эми забыла, что должна вести себя как взрослая, и действовала как избалованный ребенок. Когда наша троица уже выходила из дома, Эми перегнулась через перила и угрожающим тоном крикнула:

— Ты еще пожалеешь об этом, Джо Марч, обещаю тебе!

— Какой вздор! — парировала Джо, с грохотом захлопывая за собой дверь.

Они чудесно провели время. Пьеса «Семь замков Бриллиантового озера» показалась им просто замечательной, лучшего нельзя было и желать. Однако, несмотря на смешных рыжих чертят, блестящих эльфов и прелестных принцесс и принцев, к удовольствию Джо примешивалась капелька горечи. Золотистые кудри сказочной феи напомнили ей об Эми, и в перерывах между актами девушка спрашивала себя, что же намерена предпринять ее сестренка, чтобы заставить ее «пожалеть». Между Джо и Эми частенько случались оживленные перебранки, поскольку обе обладали вспыльчивым нравом и, доведенные до крайности, демонстрировали склонность к насилию. Эми дразнила Джо, Джо раздражала Эми, в результате чего случались в некотором роде спонтанные вспышки, за которые обеим впоследствии было стыдно. Джо, хоть и была старше, быстрее выходила из себя и с трудом сдерживала свой буйный нрав, из-за которого регулярно попадала в неприятности. Впрочем, она не умела долго злиться и, смиренно признав свою вину, искренне раскаивалась и старалась исправиться. Сестры даже шутили, что им нравится доводить Джо до белого каления, потому что потом, после эмоциональной вспышки, она превращается в ангела. Бедная Джо отчаянно стремилась вести себя прилично, но ее лучший враг готов был в любую минуту поколебать ее сдержанность, и требовались долгие часы терпеливых усилий, чтобы его утихомирить.

Вернувшись домой, сестры застали Эми в гостиной. Она читала. Когда Мег и Джо вошли, девочка напустила на себя вид оскорбленного достоинства и даже не подняла глаз от книги. Эми ни о чем их не спросила. Быть может, любопытство все-таки победило бы негодование, не случись рядом Бет, которая забросала старших сестер вопросами и получила в ответ исполненное восторга описание спектакля. Поднявшись наверх, чтобы убрать свою лучшую шляпку, Джо первым делом устремила взгляд на комод: после их предыдущей ссоры Эми в порыве чувств высыпала содержимое верхнего ящика на пол. Однако на этот раз все оставалось на своих местах. Торопливо заглянув в шкафчики, сумочки и коробки, Джо решила, что Эми простила ей причиненную обиду и обо всем забыла.

Джо ошиблась. Это выяснилось уже на следующий день, после чего разразился грандиозный скандал.

Солнце уже клонилось к закату. Мег, Бет и Эми сидели рядом. Вдруг в комнату ворвалась возбужденная Джо и, едва переведя дух, осведомилась:

— Кто-нибудь брал мою книгу?

Мег и Бет в один голос удивленно ответили:

— Нет.

Эми поворошила угли в очаге и ничего не сказала. Джо заметила, как на ее щеках заиграл румянец, и тут же набросилась на нее:

— Эми, это ты взяла мою книгу!

— Я ничего не брала.

— Значит, тебе известно, где она!

— Нет, неизвестно.

— Ты лжешь! — вскричала Джо и схватила Эми за плечи.

При этом у нее на лице отразилась такая злость, что мог бы испугаться ребенок и гораздо храбрее Эми.

— Нет. Я не брала твою книгу и не знаю, где она. И вообще, мне нет до этого никакого дела.

— Тебе что-то известно. Говори немедленно, или я тебя заставлю! — И Джо легонько встряхнула Эми.

— Ругайся сколько душе угодно, но ты больше никогда не увидишь свою дурацкую книгу! — крикнула в ответ Эми, в свою очередь приходя в волнение.

— Почему?

— Потому что я ее сожгла.

— Что? Мою маленькую книжку, которую я так любила, над которой так долго работала и собиралась закончить к приезду папы? Ты действительно ее сожгла?

Джо побледнела как смерть, в то время как глаза ее пылали. Она продолжала держать Эми за плечи.

— Да, сожгла! Я обещала тебе, что ты заплатишь за то, что вчера на меня разозлилась, так что…

Эми не смогла больше вымолвить ни слова. Вспыльчивый нрав взял над Джо верх, и она тряхнула младшую сестру так, что у той лязгнули зубы, а потом заплакала от гнева и бессилия:

— Ты — гадкая, дрянная девчонка! Я не смогу дописать свои сказки и за это не прощу тебя до конца своих дней!

Мег бросилась на помощь Эми, а Бет поспешила успокоить Джо, но та окончательно вышла из себя и, напоследок больно дернув обидчицу за ухо, выскочила из комнаты и бросилась вверх по лестнице на чердак, к старому дивану, чтобы погоревать в одиночестве.

Внизу буря вскоре утихла: домой вернулась миссис Марч и, выслушав рассказ о случившемся, помогла Эми понять, как дурно та обошлась с сестрой. Книга Джо была ее гордостью, и вся семья считала, что этот литературный росток внушает большие надежды. Этот сборник включал всего полдюжины сказок, но Джо терпеливо работала над ними, вкладывая в свое творение душу и надеясь, что из-под ее пера выйдет нечто достойное увидеть свет. Она совсем недавно старательно переписала сказки начисто, уничтожив черновик. Поступок Эми погубил труд нескольких лет. Для остальных эта потеря, возможно, и была невелика, но для Джо это стало величайшей трагедией. Она решила, что все ее труды пошли прахом. Бет горевала, словно лишилась любимого котенка, и даже Мег отказалась защищать свою любимицу. Миссис Марч выглядела опечаленной, и Эми поняла, что никто не полюбит ее вновь, пока она не попросит прощения за свой проступок, о котором девочка теперь сожалела больше всего на свете.

Когда позвонили к чаю, с чердака спустилась Джо. Она выглядела такой мрачной и неприступной, что Эми пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы смиренно пролепетать:

— Джо, прости меня, пожалуйста. Мне очень, очень жаль.

— Я никогда тебя не прощу, — сурово отрезала Джо, и с этого момента Эми перестала для нее существовать.

Присутствующие, включая миссис Марч, старались ни словом не упоминать о трагедии — они по собственному опыту знали: пока Джо пребывает в столь мрачном расположении духа, любые слова будут напрасными. Наиболее разумным представлялось немного подождать, пока какое-нибудь событие не смягчит негодование Джо и не положит конец ссоре. Вечер трудно было назвать веселым, хоть сестры, как обычно, взялись за шитье, а мать читала им отрывки из Бремер 15, Скотта и Эджуорт 16; недоставало чего-то неуловимого, атмосфера покоя и умиротворения была нарушена. Это стало особенно заметным, когда пришло время петь. Бет могла только играть, Джо застыла, словно окаменев, Эми расстроилась окончательно, и пели лишь Мег и миссис Марч. Но, несмотря на все усилия, даже их замечательные голоса звучали не в тон и не в лад.

Целуя Джо на ночь, миссис Марч нежно прошептала:

— Моя дорогая, не позволяй гневу завладеть собой. Простите и помогите друг другу, и завтра начните все с чистого листа.

Джо хотелось спрятать лицо у нее на груди и выплакать гнев и обиду, но настоящие мужчины не плачут. К тому же девушка была настолько уязвлена и обижена, что о прощении пока что не могло быть и речи. Посему она лишь сморгнула слезы, тряхнула головой и резко ответила (зная, что Эми прислушивается к их разговору):

— Это был отвратительный поступок. Она не заслуживает прощения.

С этими словами Джо, гордо подняв голову, отправилась в постель. В тот вечер сестры не обменивались веселыми сплетнями и секретами.

Эми же оскорбилась из-за того, что ее попытки помириться были столь безжалостно отвергнуты, и уже начала жалеть о том, что прилюдно унизилась, и начала лелеять обиду, утешая себя доводами о собственном моральном превосходстве, причем таким образом, который вызывал у нее еще большее раздражение.

Джо по-прежнему походила на грозовую тучу, и на следующий день у нее все пошло наперекосяк. Утро выдалось на редкость холодным. Джо уронила в грязь свой пирог; у тетки Марч случился очередной приступ суетливого беспокойства; Бет выказала необычайную ранимость; Мег, вернувшись домой, выглядела угрюмой и расстроенной, а Эми то и дело отпускала колкие замечания в адрес людей, которые только говорят о необходимости вести себя хорошо, а сами даже не пытаются исправиться, даже когда другие подают им пример. «В этом доме все ненавидят друг друга. Лучше я приглашу Лори покататься на коньках. Уж он-то всегда остается добрым и веселым. Он поможет мне успокоиться», — сказала себе Джо и отправилась в гости к соседу.

Эми услышала лязг коньков, выглянула в окно и раздосадованно воскликнула:

— Вы только посмотрите! Джо обещала, что в следующий раз возьмет меня с собой, поскольку лед скоро растает. Впрочем, просить такую злюку бесполезно.

— Не смей так говорить! Ты поступила очень дурно, и Джо очень нелегко тебя простить, но, думаю, она уже готова к этому, если ты заговоришь с ней в нужный момент, — отозвалась Мег. — Иди за ними. Но не говори ничего, пока к Джо не вернется хорошее расположение духа (что в обществе Лори случится непременно), а потом улучи момент и просто поцелуй ее или выкажи свою любовь каким-нибудь иным способом, и тогда, я уверена, вы тут же помиритесь.

— Я попробую, — согласилась Эми.

Этот совет устраивал ее как нельзя лучше. Торопливо одевшись, она выскочила вслед за Эми и Лори, которые только что скрылись за холмом.

До реки было недалеко, но, когда Эми догнала их, оба уже успели надеть коньки. Джо увидела сестру издалека и тут же повернулась к ней спиной. А вот Лори не заметил Эми. Он осторожно катался вдоль берега, пробуя лед, — сильным морозам предшествовала оттепель.

— Прежде чем мы начнем с тобой бегать наперегонки, я прокачусь до первой излучины и посмотрю, крепкий ли там лед, — долетел до Эми его голос, и Лори, в своем отороченном мехом пальто и шапке похожий на русского парнишку, устремился вперед.

Джо слышала, как отдувается Эми после быстрого бега, как топает ногами и дышит на пальцы, пытаясь надеть коньки, но, так и не обернувшись, медленно покатила зигзагами вниз по реке, получая горькое удовлетворение от мелких неприятностей и забот младшей сестры. Джо лелеяла свой гнев, пока он не завладел всем ее существом, как всегда бывает с недобрыми мыслями и чувствами, если не задушить их в зародыше. Сворачивая за излучину, Лори крикнул ей:

— Держись поближе к берегу! На середине реки небезопасно.

Джо услышала его, а вот Эми пропустила эти слова мимо ушей. Старшая сестра оглянулась, и маленький демон, которого она пестовала в своей душе, шепнул ей на ухо: «Слышала она или нет, пусть сама о себе позаботится».

Лори исчез за поворотом. Джо приближалась к излучине, а Эми, изрядно отстав от обоих, катилась к середине реки, где лед был гладким. На мгновение Джо, охваченная недобрым предчувствием, замерла, но потом решила двигаться дальше. Но не успела она сдвинуться с места, как что-то заставило ее обернуться, и Джо увидела, как Эми, неловко взмахнув руками, провалилась под треснувший лед — с криком, от которого у старшей сестры остановилось сердце. Джо хотела окликнуть Лори, но голос ее не слушался. Она попыталась рвануть вперед, но ноги у нее словно примерзли к месту. Несколько мгновений девушка стояла неподвижно, глядя на искаженное ужасом маленькое личико, обрамленное голубым капором. Но вот кто-то стремительно промчался мимо и в уши Джо ударил крик Лори:

— Неси палку! Быстрее, быстрее!

Как ей удалось это сделать, Джо и сама не могла бы объяснить. Несколько следующих минут она двигалась как одержимая, беспрекословно повинуясь Лори, который сохранял присутствие духа. Он лег на лед, протянул Эми клюшку, другой рукой схватил девочку за локоть и удерживал до тех пор, пока Джо не притащила перекладину, вытащенную из забора. Уже вдвоем они вытянули малышку из воды. Похоже, Эми не пострадала, а всего лишь испугалась.

— Теперь надо как можно быстрее отвести ее домой. Укутай ее в нашу одежду, а я пока сниму эти чертовы коньки, — распорядился Лори, заворачивая Эми в свое пальто и дергая завязки, которые еще никогда не казались ему такими неподатливыми.

Они привели домой дрожащую, насквозь промокшую, плачущую Эми. Согревшись после треволнений, девочка, укрытая несколькими одеялами, вскоре уснула у очага. Во время всей этой суматохи Джо не проронила ни слова, лишь молча металась по дому, бледная и взъерошенная, в порванном платье, с ладонями, покрытыми синяками и порезами, появившимися в результате борьбы со льдом, перекладиной и неподатливыми застежками. Когда же Эми уютно засопела, в доме воцарилась тишина. Миссис Марч устроилась у постели младшей дочери, позвала Джо и стала бинтовать ее израненные руки.

— Ты уверена, что с ней все в порядке? — прошептала Джо, с раскаянием глядя на златовласую головку, которую быстрое течение навсегда могло унести под предательский лед.

— Да. Эми не пострадала и даже не простудилась. Вы поступили очень благоразумно, быстренько укутав ее и приведя домой, — отозвалась мать.

— Это все Лори. А я даже не удержала ее. Знаешь, мама, если бы Эми утонула, в этом была бы виновата я. — Джо упала на пол возле кровати и, заливаясь слезами раскаяния, рассказала обо всем матери, упрекая себя в бессердечии и благодаря Провидение за то, что ее избавили от жестокого наказания, которое могло на нее обрушиться. — Во всем виноват мой ужасный характер! Я пытаюсь исправиться, честное слово, но потом он снова вырывается на волю, становясь еще хуже, чем прежде. Ох, мамочка, что же мне делать? Что делать? — рыдала в отчаянии бедная Джо.

— Оставаться настороже и молиться, дорогая; никогда не сдаваться и не опускать руки; пытаться загладить свою вину и стать лучше, — отозвалась миссис Марч, прижимая к груди растрепанную головку дочери и так нежно целуя ее в мокрую щеку, что Джо зарыдала еще сильнее.

— Ты даже не знаешь, не догадываешься о том, как это ужасно! Мне кажется, что в приступе злости я могу сделать все что угодно. Меня охватывает такое бешенство, что я могу причинить вред любому, да еще и радоваться этому. Боюсь, что однажды я сотворю нечто невообразимое и этим погублю собственную жизнь, а все вокруг станут меня ненавидеть. Ох, мамочка, помоги мне, помоги, пожалуйста!

— Конечно, дитя мое, обязательно помогу. Перестань плакать. Лучше запомни этот день и пообещай себе, что такого больше никогда не повторится. Джо, родная, всех нас преследуют искусы, нередко они намного сильнее твоих, и на то, чтобы преодолеть их, иногда уходит целая жизнь. Ты думаешь, что твой характер — худший на свете, но, поверь, у меня в свое время был такой же.

— У тебя, мама? Ты же никогда не злишься! — От удивления Джо на несколько мгновений забыла о собственных угрызениях совести.

— Я пыталась исправить его на протяжении сорока лет, но научилась лишь сдерживаться. Я злюсь почти каждый день своей жизни, Джо, но научилась не показывать этого и все еще надеюсь когда-нибудь избавиться от этого чувства, хоть для этого может понадобиться еще сорок лет.

Терпение и смирение, отразившиеся на лице, которое она так любила, стали для Джо куда лучшим уроком, чем самая мудрая нотация или самый болезненный упрек. Девушка моментально утешилась, сообразив, что ей дарованы сочувствие и уверенность. Осознание того, что мама страдает от тех же изъянов, что присущи ей самой, помогло Джо примириться с собственными недостатками и укрепило ее в решимости избавиться от них, хоть сорок лет и представлялись пятнадцатилетней девочке чрезмерно долгим сроком, для того чтобы все время оставаться настороже и молиться.

— Мама, иногда ты поджимаешь губы и даже выходишь из комнаты, когда тетка Марч начинает браниться или кто-то другой тебе досаждает. Это означает, что ты сердишься? — спросила Джо, чувствуя, что стала ближе и дороже матери, чем когда-либо прежде.

— Да, я научилась сдерживать гневные слова, уже готовые слететь с языка, а когда чувствую, что они все-таки вот-вот сорвутся с губ против моей воли, просто выхожу на минутку и устраиваю себе легкую встряску за то, что проявляю слабость и злюсь, — ответила миссис Марч, сопроводив свое признание легким вздохом и улыбкой, и погладила Джо по голове.

— Но как ты научилась себя сдерживать? Именно это доставляет мне наибольшее беспокойство: резкие слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю. Чем больше я говорю, тем хуже, до тех пор пока я не начинаю получать удовольствие оттого, что причиняю людям боль. Расскажи мне, как тебе удается с этим справляться, мамочка.

— Мне помогала моя собственная мама…

— Как и ты нам, — перебила ее Джо, запечатлев на щеке миссис Марч поцелуй.

— Но я потеряла ее, когда была ненамного старше тебя, и долгие годы мне пришлось сражаться со своим характером в одиночку, ведь я была слишком горда, чтобы признаться в своей слабости кому-либо еще. Мне было нелегко, Джо, и я пролила немало горьких слез над собственными неудачами — мне казалось, что, несмотря на все усилия, у меня ничего не получится. А потом в моей жизни появился твой отец и я почувствовала себя очень счастливой; с тех пор проявлять добродетель и сдерживать гнев мне стало очень легко. Но потом, когда у меня родились четыре маленькие девочки, а мы обеднели, я заметила, что прежние беды вернулись, поскольку я не обладаю терпением от природы, да еще и очень страдаю, когда вижу, что мои дети не имеют того, чего заслуживают.

— Бедная мамочка! И как же ты с этим справилась?

— С помощью твоего отца, Джо. Он никогда не выходит из себя, никогда ни в чем не сомневается и ни на что не жалуется, но не теряет надежду, работает и ждет с такой верой, что вести себя иначе в его присутствии просто невозможно. Он помог мне, утешил и показал, что я должна стараться проявлять те достоинства и добродетели, которые хотела бы видеть у своих маленьких дочерей; должна служить вам примером. Мне было легче бороться ради вас, чем ради самой себя. Испуганный или удивленный взгляд одной из вас, когда я позволяла себе недопустимую резкость, ранил меня больнее, чем любые слова, а любовь, уважение и спокойная уверенность моих детей стали для меня лучшей наградой, какую я только могла получить за стремление стать той женщиной, которой им хотелось бы подражать.

— Ох, мамочка, если мне удастся стать хотя бы наполовину такой хорошей, как ты, я буду счастлива! — вскричала Джо, тронутая до глубины души.

— Надеюсь, что ты станешь гораздо лучше меня, моя дорогая. Но ты должна остерегаться своего злейшего врага, как называет его отец, в противном случае твоя жизнь может изрядно осложниться. Ты уже получила первое предостережение. Помни об этом и изо всех сил старайся обуздать свой буйный нрав, пока он не навлек на тебя куда бóльшие горести и сожаления, чем ты уже познала.

— Я постараюсь, мамочка, честное слово, постараюсь! Но ты должна мне помогать. Я ведь часто видела, как папа прикладывал палец к устам, глядя на тебя ласково, но строго, после чего ты всегда поджимала губы и выходила из комнаты. Таким образом он напоминал тебе о необходимости сдерживаться? — мягко спросила Джо.

— Да. Я всего лишь раз попросила его помогать мне таким вот образом, и он никогда не забывал об этом, удерживая меня этим жестом и ласковым взглядом от резких и обидных слов.

Джо увидела, как глаза матери наполнились слезами, а губы задрожали. Испугавшись, что наговорила слишком много, девушка встревоженно прошептала:

— Я поступила дурно, наблюдая за тобой, а потом сказав об этом? Я не хотела показаться невежливой. Мне так радостно оттого, что я могу говорить с тобой обо всем, что думаю, и при этом чувствовать себя счастливой.

— Моя дорогая Джо, со своей матерью ты можешь говорить о чем угодно. Я бесконечно счастлива и горда, что мои девочки поверяют мне свои мысли и чувства, зная, как сильно я их люблю.

— А я думала, что заставляю тебя страдать…

— Нет, дорогая. Однако, раз уж мы заговорили об отце, я должна признаться, что сильно скучаю по нему, что многим ему обязана и что должна неустанно работать над собой и оставаться настороже, чтобы его маленькие дочери пребывали в безопасности и дождались его возвращения.

— Тем не менее ты разрешила ему пойти на войну, мама, и не плакала после его ухода, и никогда не жалуешься и не просишь о помощи, — задумчиво протянула Джо, явно пораженная этой мыслью.

— Я отдала все лучшее, что у меня было, своей стране, которую люблю, и не плакала, чтобы ваш отец не увидел моих слез. Какое я имею право жаловаться? Мы оба всего лишь исполнили свой долг и станем от этого только счастливее. А если тебе кажется, что мне не нужна помощь, то это оттого, что у меня есть верный и надежный Друг; Он утешает и поддерживает меня. Дитя мое, горести и искушения в твоей жизни только начинаются, их может быть много, но ты сумеешь преодолеть их, если научишься чувствовать силу и нежность Отца нашего Небесного так же, как и своего земного родителя. Чем сильнее ты будешь любить Его и доверять Ему, тем меньше станешь полагаться на бренную людскую силу и мудрость. Его любовь и забота никогда не иссякнут и не обесценятся, их нельзя отнять. Напротив, они могут стать источником жизненной силы, счастья и умиротворения. Верь в это всем сердцем и обращайся к Господу со своими маленькими тревогами, надеждами, грехами и скорбями так же свободно и бестрепетно, как к собственной матери.

Вместо ответа Джо лишь крепче обняла мать, и в наступившей тишине из ее сердечка вырвалась самая искренняя молитва, которую она когда-либо произносила. Потому что в этот печальный, но счастливый час девушка познала не только угрызения совести и горечь отчаяния, но и сладость самоотречения и самоконтроля, и, направляемая материнской рукой, стала ближе к Другу, дарующему каждому ребенку любовь, которая крепче отцовской и нежнее материнской.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, словно ей не терпелось поскорее загладить свою вину; Джо взглянула на нее с таким выражением, какого раньше у нее на лице еще никогда не отображалось.

— Я позволила гневу овладеть мной. Я отказывалась простить Эми, и сегодня, если бы не Лори, могло бы случиться непоправимое! Как я могла быть такой злой и гадкой? — прошептала Джо, разговаривая сама с собой, и склонилась над сестрой, бережно гладя ее по волосам, разметавшимся по подушке.

Как будто услышав ее, Эми открыла глаза и протянула к ней руки, улыбнувшись при этом так, что сердце Джо растаяло. Никто из них не произнес ни слова, сестры лишь крепко обнялись (этому не помешали даже одеяла) и поцеловались. Все было прощено и забыто.

15 Фредерика Бремер (1801—1865) — шведская писательница и путешественница.

16 Мария Эджуорт (1767—1849) — ирландская писательница, автор детских рассказов.

Глава девятая

— Нет, как все-таки здорово, что мои подопечные заболели корью именно сейчас, — сказала ясным апрельским днем Мег, стоя в своей комнате в окружении сестер и укладывая вещи в свой дорожный сундук.

— И как мило, что Анни Моффат не забыла о своем обещании. Целых две недели сплошного веселья — это замечательно! — подхватила Джо, которая, складывая юбки Мег, размахивала своими длинными руками, будто мельница крыльями.

— Да еще в такую чудесную погоду, которая не может не радовать, — добавила Бет, аккуратно сортируя свои лучшие ленты для волос и бархатки, которые решила одолжить сестре по такому особому случаю.

— Жаль, что я не могу отдохнуть как следует и примерить все эти замечательные вещи, — сказала Эми; ее рот был полон заколок и булавок, которые она ловко втыкала в подушечку, принадлежащую сестре.

— Мне бы хотелось, чтобы все вы поехали со мной, но, раз уж это невозможно, я расскажу вам о своих приключениях, когда вернусь. Это меньшее, что я могу для вас сделать, учитывая то, как вы были добры ко мне, одолжив свои вещи и помогая собираться, — сказала Мег, окидывая взглядом комнату и свой очень простой наряд, который, по мнению ее сестер, выглядел просто безупречно.

— А что дала тебе мама из своей шкатулки с драгоценностями? — полюбопытствовала Эми: она не присутствовала при открытии пресловутого кедрового сундучка, в коем миссис Марч хранила немногочисленные реликвии, оставшиеся от былого богатства; она намеревалась подарить их дочерям, когда придет время.

— Пару шелковых чулок, вот этот красивый резной веер и чудесный голубой кушак. Правда, я хотела взять еще и наряд из фиолетового шелка, но времени на его переделку уже не оставалось, так что мне придется довольствоваться своим старым платьем из тарлатана 17.

— С моей новой муслиновой нижней юбкой оно будет выглядеть просто чудесно, а кушак прекрасно его подчеркнет. Какая жалость, что я сломала свой коралловый браслет, а то бы ты могла взять и его, — сказала Джо, обожавшая дарить и одалживать вещи, но, к сожалению, обычно они пребывали в столь плачевном состоянии, что возможность их дальнейшего использования исключалась.

— В шкатулке с драгоценностями лежит чудесный комплект старинных жемчужных украшений, но мама сказала, что лучшее украшение для юной девушки — это живые цветы. Лори пообещал прислать мне все, что нужно, — продолжала Мег. — Так, давайте посмотрим: вот мой новый серый костюм для прогулок (только на шляпке нужно поправить перо, Бет). А это поплиновое платье для воскресений и приватных вечеринок; однако, для весны оно выглядит тяжеловатым, не правда ли? Фиолетовый шелк был бы гораздо лучше. О боже!

— Не переживай, для больших приемов у тебя есть платье из тарлатана; в белом ты похожа на ангела, — заявила Эми, сосредоточенно размышляя о маленькой шкатулке с драгоценностями, которые приводили ее в неописуемый восторг.

— У него недостаточно глубокий вырез и слишком узкая юбка, но тут уж ничего не поделаешь. Мое голубое домашнее платье выглядит прекрасно, оно перелицовано и заново оторочено, так что можно считать, что оно совсем как новое. А вот шелковое платье-рубашка уже давно вышло из моды, а шляпка по всем статьям уступает шляпке Салли. Ничего не хочу сказать, но при виде своего зонтика я испытала разочарование. Я говорила маме, что мне нужен черный с белой ручкой, но она забыла об этом и купила мне зеленый зонт с желтой ручкой. Он — крепкий и аккуратный, так что жаловаться мне вроде бы не на что, но я-то знаю, что мне будет стыдно даже сравнивать его с шелковым золотистым зонтиком Анни, — вздохнула Мег, с явным неодобрением разглядывая маленький зонт.

— Поменяй его в магазине, — посоветовала Джо.

— Я не хочу прослыть дурочкой или обидеть маму, которая приложила столько сил, чтобы собрать меня в дорогу. Нет, все это — вздор, и я не намерена поддаваться разочарованию. У меня есть шелковые чулки и две пары новых перчаток, и этого довольно. Спасибо тебе, Джо, за то что одолжила мне свою пару. Теперь я чувствую себя богатой и даже элегантной, располагая двумя парами новых перчаток и одной выстиранных старых. — Чтобы окончательно успокоиться и воспрянуть духом, Мег покосилась на свою коробку с перчатками. — У Анни Моффат есть чепцы с голубыми и розовыми лентами. Ты сумеешь повязать такие же на моем? — спросила она у Джо, когда Бет внесла стопку снежно-белого муслина, над которым Ханна только что закончила трудиться.

— Не стану даже пытаться: изящные чепцы не гармонируют с простыми ночными рубашками, на которых нет никакой отделки, даже оборок. Беднякам не пристало наряжаться вычурно, — отрезала Джо.

— Интересно, появятся ли у меня когда-нибудь ночные рубашки с настоящими кружевами и чепцы с бантами? — нетерпеливо произнесла Мег.

— Давеча ты говорила, что будешь вполне довольна, если тебе удастся съездить в гости к Анни Моффат, — негромко напомнила Бет в своей обычной ненавязчивой манере.

— Да, говорила! И да, я счастлива и не собираюсь жаловаться, но почему-то чем больше ты имеешь, тем больше тебе хочется, не правда ли? В общем, все почти готово и уложено, кроме бального наряда, но его уложить я попрошу маму, — сказала Мег, и ее лицо просветлело, когда она перевела взгляд с наполовину заполненного дорожного сундука на многократно стиранное и чиненое платье из тарлатана, которое она с важным видом именовала «бальным нарядом».

Погода на следующий день выдалась чудесная, и Мег торжественно отправилась в свой двухнедельный отпуск, суливший ей массу новых впечатлений и удовольствий. Следует признать, что миссис Марч с большой неохотой дала согласие на эту поездку, опасаясь, что Маргарет вернется домой еще более неудовлетворенной, чем прежде. Но дочь так искренне умоляла отпустить ее, а Салли обещала хорошенько о ней позаботиться, да и небольшой отдых после долгой зимы, прошедшей в хлопотах и нелегкой работе, был бы весьма кстати, поэтому мать сдалась, и Мег уехала, дабы впервые попробовать взрослую жизнь на вкус.

Семейство Моффатов вело активную светскую жизнь, и поначалу Мег стушевалась, подавленная роскошью дома и элегантностью его обитателей. Но хозяева были добрыми людьми, несмотря на свой несколько легкомысленный образ жизни, и вскоре их гостья освоилась. Пожалуй, Мег шестым чувством угадала, что Моффатов нельзя назвать людьми образованными и интеллигентными в полном смысле этого слова и что под внешним лоском невозможно скрыть, из чего они слеплены. Разумеется, не было ничего дурного в том, чтобы есть вкусно и досыта, ездить в прекрасных экипажах, каждый день надевать новые платья и не думать ни о чем, кроме развлечений. Все это вполне устраивало Мег, и совсем скоро она начала подражать манерам окружающих, жеманничать и важничать, использовать в речи французские слова и выражения, завивать волосы, ушивать платья и разглагольствовать о моде. Чем дольше она любовалась красивыми вещами, принадлежащими Анни Моффат, тем больше завидовала ей и тем сильнее хотела стать богатой. Родной дом теперь представлялся Мег убогим и унылым, работа стала еще ненавистнее, чем прежде, и, несмотря на новые перчатки и шелковые чулки, девушка уже считала себя обездоленной нищенкой.

Впрочем, времени предаваться тягостным мыслям у нее не было: три юные особы с головой окунулись в то, что они называли «веселым времяпрепровождением». Они ходили по магазинам, катались верхом, наносили визиты, а по вечерам посещали театр и оперу или резвились дома. У Анни было много друзей и подруг, и она умела их развлечь. Ее старшие сестры были утонченными молодыми леди, а одна уже даже успела обручиться, что, по мнению Мег, было очень интересно и романтично. Мистер Моффат оказался забавным толстым джентльменом, который полюбил Мег как родную дочь. Словом, окружающие баловали ее, и «Дейзи» 18, как они ее величали, оказалась на пути к тому, чтобы позволить окончательно вскружить себе голову.

Однажды вечером, когда должна была состояться небольшая приватная вечеринка, Мег обнаружила, что поплин ей решительно не идет, потому что остальные девушки собирались надеть платья из тонкой ткани и вообще намерены были предстать в наилучшем виде. Итак, пришлось достать наряд из тарлатана, который рядом с новеньким, с иголочки, платьем Салли выглядел старым и поношенным. Мег заметила, как подруги покосились на нее, а затем многозначительно переглянулись, и почувствовала, как у нее загорелись щеки, потому что, несмотря на всю свою кротость, она была гордой девушкой. Никто не сказал ни слова по поводу ее платья, но Салли предложила уложить ей волосы, Анни — завязать кушак, а Белль, та самая девушка, которая была обручена, принялась восторгаться белизной ее рук. Однако в их доброте Мег видела лишь жалость к ее бедности, и у нее на сердце было очень тяжело, когда она стояла в стороне, пока остальные смеялись, оживленно болтали и порхали по комнате, словно бабочки. Невыносимая горечь переполняла ее душу, когда горничная внесла корзинку с цветами. Прежде чем служанка успела заговорить, Анни сняла крышку и все дружно ахнули при виде чудесных роз, вереска и папоротников.

— Разумеется, это для Белль, Джордж всегда присылает ей цветы, но на этот раз он превзошел самого себя. Они великолепны! — воскликнула Анни и с благоговением поднесла букет к лицу.

— Эти цветы для мисс Марч, так сказал мужчина, который их доставил. Здесь есть записка. Вот она, — сказала горничная, протягивая Мег листочек бумаги.

— Какая прелесть! От кого же они? А мы и не знали, что у тебя есть возлюбленный, — защебетали девушки, порхая вокруг Мег; они были очень удивлены и заинтригованы.

— Записка от мамы, а цветы — от Лори, — просто ответила Мег, испытывая благодарность к соседу за то, что он о ней не забыл.

— Ах вот как! — воскликнула Анни и бросила на подругу насмешливый взгляд.

Мег же сунула записку в карман — она станет ее талисманом против зависти, тщеславия и гордыни, ведь всего несколько ласковых слов заставили ее воспрянуть духом, а прелестные цветы помогли приободриться.

Вновь почувствовав себя почти счастливой, Мег отложила несколько цветов для себя, а остальные собрала в крошечные букетики, которые можно приколоть на грудь, к волосам или на юбку, и так мило предложила их своим подругам, что Клара, старшая из сестер, расчувствовалась и назвала ее «славной малышкой». Похоже, все они были очарованы такой предупредительностью. Вышло так, что своим поступком Мег разогнала хандру и, когда остальные девушки побежали покрасоваться перед миссис Моффат, взглянула в зеркало и увидела счастливое личико с блестящими глазами, а после того, как украсила свои вьющиеся волосы веточкой папоротника и приколола к платью розы, оно уже не казалось ей таким поношенным и обтрепанным.

В тот вечер Мег повеселилась от души и натанцевалась до упаду. Окружающие были очень добры к ней, и она трижды удостоилась похвалы. Анни уговорила Мег спеть, и кто-то сказал, что у нее прекрасный, сильный голос. Майор Линкольн поинтересовался, кто эта «цветущая маленькая девушка с прелестными глазами», а мистер Моффат пригласил ее на танец, потому что «она — настоящий живчик, а не манерная соня», как он «изящно» выразился. Словом, Мег получала удовольствие от происходящего, пока случайно не услышала обрывок разговора, который привел ее в крайнее смятение. Она сидела у входа в оранжерею, ожидая, пока ее партнер по танцу принесет ей мороженое, и вдруг из-за цветочной стены до нее донесся чей-то голос:

— Сколько ей лет?

— По-моему, шестнадцать или семнадцать.

— Для каждой из сестер это была бы отличная партия, не так ли? Салли говорит, что они очень сдружились, а старик в них души не чает.

— Судя по всему, миссис М. уже составила план действий и намерена достойно разыграть свои карты, несмотря на то что ее дочери еще слишком молоды. А эта девчушка, очевидно, еще не задумывалась об этом, — заметила миссис Моффат.

— Она солгала, что записка от матушки, а потом зарделась, когда выяснилось, что цветы — для нее. Бедняжка! Она была бы довольно мила, если бы одевалась получше. Как ты думаешь, она не обидится, если мы одолжим ей платье на четверг? — поинтересовался другой голос.

— Она горда, но, полагаю, не станет возражать, ведь, кроме этого старомодного платья из тарлатана, у нее больше ничего нет. Кстати, сегодня вечером она может его порвать, и тогда появится удобный предлог предложить ей что-нибудь поприличнее.

Тут явился партнер Мег. Он застал ее раскрасневшейся и взволнованной. Мег действительно была горда, и сейчас это качество пришло ей на помощь, помогая скрыть ужас, гнев и отвращение, вызванные тем, что она только что услышала. Несмотря на свою наивность и неискушенность, она прекрасно поняла, о чем сплетничали эти дамы. Мег попыталась забыть об этом, но безуспешно. Она без конца повторяла про себя: «миссис М. уже составила план действий», «солгала, что записка от матушки», «старомодное платье из тарлатана», — до тех пор, пока ей не захотелось разрыдаться и со всех ног броситься домой за советом. Но поскольку это было решительно невозможно, девушка изо всех сил старалась выглядеть веселой и беззаботной, в чем и преуспела: никто, глядя на нее, и представить себе не мог, каких усилий ей это стоило. Мег чрезвычайно обрадовалась, когда все закончилось и она оказалась в своей кровати, где можно было хорошенько все обдумать и дать волю накопившемуся раздражению. Вскоре у нее разболелась голова, а пылающее лицо охладили вполне естественные в ее положении слезы. Эти глупые, но сказанные из лучших побуждений слова приоткрыли перед ней целый мир, нарушив ее покой, в коем она до сих пор пребывала, словно дитя. Услышанные дурацкие речи омрачили ее невинную дружбу с Лори, а вера в мать пошатнулась после того, как Мег узнала о ее хитроумных планах, которые приписывала ей миссис Моффат, привыкшая судить по себе. Благоразумная же решимость удовлетвориться безыскусным гардеробом, подобающим дочери бедняка, ослабела под воздействием жалости девушек, считавших поношенное платье одной из величайших катастроф в подлунном мире.

Бедная Мег провела бессонную ночь и проснулась с тяжелой головой и набрякшими веками. Она чувствовала себя несчастной и была обижена на подруг, а еще злилась на себя за то, что не посмела поговорить с ними откровенно и уладить возникшие недоразумения. Но в то утро, похоже, все чувствовали себя разбитыми. Лишь после полудня девушки наконец взялись за рукоделье. Поведение подруг сразу же показалось Мег подозрительным. Она сочла, что они обращаются к ней с бóльшим уважением, проявляют несомненный интерес ко всему, что она говорит, а в их глазах светится любопытство. Мег была удивлена и польщена, но не понимала, чем все это вызвано, до тех пор, пока мисс Белль не оторвалась от рукоделья и не проговорила весьма сентиментальным тоном:

— Дэйзи, дорогая, я пригласила твоего друга, мистера Лоуренса, приехать к нам в четверг. Мы хотим познакомиться с ним поближе, да и тебе его визит наверняка доставит удовольствие.

Мег зарделась, но озорное желание подразнить подруг заставило ее ответить с притворной скромностью:

— Вы очень добры. Но боюсь, он не приедет.

— Почему же, дорогая? — осведомилась мисс Белль.

— Потому что мистер Лоуренс слишком стар.

— Дитя мое, что ты имеешь в виду? Сколько же ему лет, хотела бы я знать? — изумленно спросила мисс Клара.

— По-моему, около семидесяти, — ответила Мег и, считая петли, наклонила голову, чтобы скрыть лукавые искорки в глазах.

— Ах ты, негодница! Разумеется, мы имеем в виду молодого человека! — смеясь, воскликнула мисс Белль.

— Никакого молодого человека нет. Лори, в сущности, совсем еще ребенок. — Теперь уже Мег засмеялась, заметив, какими странными взглядами обменялись сестры, когда она столь нелепым образом описала своего предполагаемого возлюбленного.

— Он примерно твоего возраста, — сказала Нэн.

— Скорее уж он ровесник моей сестры Джо, а мне в августе исполнится семнадцать, — парировала Мег, тряхнув головой.

— С его стороны было очень мило прислать тебе цветы, ты не находишь? — с проницательным видом заметила Анни.

— Да, он часто их присылает, причем всем членам моей семьи, потому что у него много цветов, а мы их очень любим. Видите ли, моя мать на короткой ноге со старым мистером Лоуренсом, так что для нас, детей, вполне естественно дружить и играть вместе, — ответила Мег, надеясь пресечь инсинуации.

— Совершенно очевидно, что Дэйзи еще не распустилась, — заметила мисс Клара, обращаясь к Белль и сопровождая свои слова кивком головы.

— Прямо-таки пасторальная невинность. Надо же, — ответила мисс Белль, пожав плечами.

— Я еду в город, чтобы кое-что купить. Не нужно ли вам что-нибудь, юные леди? — поинтересовалась миссис Моффат, неуклюже вплывая в комнату; она была похожа на слониху, несмотря на свои шелка и кружева.

— Благодарю вас, мэм, — ответила Салли. — Для четверга у меня есть новое платье из розового шелка, а больше мне ничего не нужно.

— Мне тоже… — начала было Мег, но тут же прикусила язык, потому что сообразила: она хотела бы получить несколько новых вещей, но не могла их себе позволить.

— А что ты наденешь? — поинтересовалась Салли.

— Свое старое белое платье, если сумею заштопать его так, чтобы в нем можно было показаться на людях. Вчера оно, к сожалению, порвалось, — отозвалась Мег, стараясь, чтобы ее голос звучал небрежно, но при этом отчаянно смущаясь.

— Почему бы тебе не послать домой за другим платьем? — не унималась Салли, которая была не слишком наблюдательна.

— У меня нет другого платья.

Мег пришлось сделать над собой усилие, чтобы признаться в этом, но Салли опять ничего не поняла и с благодушным удивлением воскликнула:

— У тебя всего одно бальное платье?! Как странно…

Она не договорила, потому что Белль, глядя на нее, покачала головой и торопливо вмешалась:

— В этом нет ничего странного. Зачем Мег много платьев, ведь она еще не начала выходить в свет? Тебе нет никакого смысла посылать домой, Дэйзи, даже если бы у тебя была дюжина платьев. У меня как раз есть одно, из голубого шелка. Я из него уже выросла. Ты ведь наденешь его, чтобы сделать мне приятное, не правда ли, дорогая?

— Ты очень добра, но, если не возражаешь, я предпочла бы надеть свое старое платье. Оно очень идет такой маленькой девочке, как я, — ответила Мег.

— Не откажи мне в удовольствии принарядить тебя. Мне очень нравится подобное занятие, а ты, если приложить капельку усилий, превратишься в настоящую маленькую красавицу. Я никому не позволю за нами подглядывать, пока мы не закончим, а потом предстанем перед остальными, словно Золушка и ее крестная мать, прибывшие на бал, — продолжала увещевать подругу Белль.

Мег не смогла отказаться от столь любезного предложения, тем более что желание примерить на себя роль «маленькой красавицы» в конце концов победило, и она согласилась, забыв о предубеждениях по поводу семейства Моффатов.

В четверг вечером Белль позвала свою горничную; они заперлись вместе с Мег в комнате и вдвоем превратили ее в настоящую леди. Ей завили и уложили волосы, припудрили шею и руки ароматным тальком, подчеркнули линию губ коралловым бальзамом, отчего они заалели еще сильнее. Горничная Гортензия наверняка нанесла бы еще и «капельку румян», если бы Мег решительно не воспротивилась. Затем на нее надели небесно-голубое платье, которое оказалось настолько тесным, что она едва могла дышать. У него был такой глубокий вырез, что, взглянув на себя в зеркало, скромница Мег покраснела как маков цвет. Образ дополнили изящные украшения из серебра: браслеты, ожерелье, брошь и даже сережки, которые Гортензия умудрилась закрепить шелковой розовой лентой так, что она была не видна. Бутоньерка из чайных роз, приколотая к груди, и рюш примирили Мег с тем, что ее красивые белые плечи будут выставлены напоказ, а пара атласных туфелек на высоких каблуках была воплощением ее сокровенных желаний. Завершающими штрихами стали кружевной платочек, веер из перьев и букет цветов, после чего мисс Белль окинула Мег удовлетворенным взглядом девочки, только что переодевшей свою любимую куклу.

— Mademoiselle is chatmante, tres jolie?! Мадемуазель просто очаровательна, не правда ли?! — путая французские и английские слова, воскликнула Гортензия, с воодушевлением стискивая руки.

— Пойдем покажемся остальным, — сказала мисс Белль и первой направилась в комнату, где собрались все девушки.

Мег пошла за ней, шурша шелками. Длинные юбки касались пола, сережки в ушах тоненько позвякивали, завитые волосы мягко колыхались, сердечко радостно стучало в груди, и Мег решила, что наконец-то счастлива: беглый взгляд в зеркало подтвердил, что она действительно превратилась в «маленькую красавицу». Ее подруги с восторгом принялись осыпать ее комплиментами на все лады, и на несколько минут Мег почувствовала себя вороной из басни, от души наслаждавшейся позаимствованными перьями, в то время как остальные прыгали вокруг нее и трещали, будто сороки.

— Пока я буду одеваться, Нэн, покажи Мег, как управляться со шлейфом и этими французскими каблучками, иначе она непременно споткнется и упадет. А ты, Клара, возьми свою серебряную шпильку в виде бабочки и заколи вон ту длинную прядь слева. И не вздумайте испортить результат моих трудов! — И Белль с довольным видом поспешно удалилась.

— Ты ничуточки на себя не похожа, но выглядишь просто замечательно. Мне даже страшно стоять рядом с тобой. У Белль тонкий вкус, и она превратила тебя в настоящую француженку. Держи букет свободно, не стискивай его и не наступи на шлейф, — наставляла подругу Салли, стараясь не думать о том, что Мег красивее ее.

Тщательно следуя полученным указаниям, Мег благополучно сошла вниз и вплыла в гостиную, где уже собрались хозяева дома и первые гости. Очень скоро она обнаружила, что в красивых нарядах таится некое очарование, которое привлекает людей определенного склада, вызывая у них уважение. Несколько юных дам, прежде не замечавших Мег, неожиданно прониклись к ней дружелюбием. Кое-кто из молодых джентльменов, на недавней вечеринке лишь скользивших по ней равнодушными взглядами, вдруг стали пожирать Мег глазами и попросили представить их ей. Они осыпали девушку милыми благоглупостями, которые так приятно слушать. А кучка пожилых дам, расположившихся на диванах и подвергавших жестокой критике всех гостей без исключения, вдруг пожелали узнать, кто она такая. Мег услышала, как миссис Моффат ответила одной из них:

— Это Дэйзи Марч… Ее отец — армейский полковник… Прекрасная семья, но… превратности фортуны, знаете ли. Марчи — близкие друзья Лоуренсов. Уверяю вас, эта девушка — милое создание; мой Нед от нее просто без ума.

— Вот как? — сказала пожилая леди, поднося к глазам лорнет, чтобы еще раз взглянуть на Мег, которая старательно делала вид, будто ничего не слышит, хотя и была шокирована словами миссис Моффат.

Странное ощущение все не покидало ее, но Мег представила, будто исполняет новую для себя роль настоящей леди, и справлялась с ней вполне достойно, хоть в тесном платье у нее уже кололо в боку, а шлейф так и норовил попасть под ноги; к тому же Мег все время боялась, что ее сережки упадут и потеряются или сломаются. Она томно обмахивалась веером и смеялась плоским шуткам молодых джентльменов, пытавшихся казаться остроумными, но вдруг замерла на месте и смутилась, увидев перед собой Лори. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением, к которому, как показалось Мег, примешивалось неодобрение. Он поклонился ей и улыбнулся, однако нечто в выражении его правдивых глаз заставило девушку покраснеть и пожалеть о том, что она не надела старое платье. В довершение всех несчастий Мег увидела, как Белль подтолкнула локтем Анни и обе перевели взгляды с нее на Лори. Впрочем, Мег с радостью отметила, что он выглядит очень юным и застенчивым.

«Как глупо пытаться внушить мне подобные мысли! Я не хочу даже думать об этом. Никто не сможет изменить мое отношение к Лори», — подумала Мег и, шурша шелком, пересекла комнату, чтобы обменяться рукопожатием со своим другом.

— Рада тебя видеть. Я боялась, что ты не придешь, — подражая взрослым леди, сказала она.

— Джо попросила меня приехать сюда, а затем рассказать, как ты выглядишь, — отозвался Лори, не сводя с Мег глаз и пряча усмешку, вызванную ее покровительственным тоном.

— И что же ты ей скажешь? — осведомилась Мег.

Ей любопытно было узнать, что Лори о ней думает, но при этом она впервые испытывала в его присутствии какую-то странную неловкость.

— Скажу, что не узнал тебя, потому что ты выглядела взрослой и была сама на себя не похожа. Я даже немного тебя побаиваюсь, — ответил он, теребя пуговицу на перчатке.

— Какие глупости ты говоришь! Девочки ради шутки переодели меня, но мне понравилось. Интересно, а Джо узнала бы меня? — продолжала Мег, которой хотелось выяснить, не считает ли Лори, что она стала еще красивее.

— Думаю, что нет, — совершенно серьезно отозвался он.

— Тебе не нравится, как я выгляжу? — спросила Мег.

— Не нравится, — последовал прямой ответ.

— Почему? — с тревогой осведомилась она.

Лори взглянул на ее мелкие кудряшки, на обнаженные плечи и платье, украшенное чудесным рюшем, с таким выражением, которое смутило Мег куда больше, чем его ответ, в коем, против обыкновения, не было и следа присущей ему вежливости:

— Я не люблю мишуру и притворство.

Нет, вы только подумайте, что позволяет себе этот мальчишка! Мег отвернулась, собираясь уйти, и недовольно бросила:

— Грубиян!

Оскорбленная до глубины души, она двинулась прочь и остановилась у окна, чтобы успокоиться, поскольку у нее на щеках заиграл яркий румянец. Мимо Мег прошествовал майор Линкольн, и она услышала, как он сказал, обращаясь к своей матери:

— Да они просто потешаются над этой малышкой! Я хотел, чтобы ты взглянула на нее, но сегодня ее совершенно изуродовали. Этим вечером она похожа на куклу.

«О боже! — вздохнула Мег. — Жаль, что у меня недостало благоразумия надеть собственное платье, тогда я не вызывала бы отвращения, не испытывала бы такой неловкости и мне не было бы стыдно за себя».

Она прижалась лбом к прохладному стеклу и застыла, прячась за портьерами, несмотря на то что начался ее любимый вальс. Вдруг кто-то коснулся ее руки, и, обернувшись, Мег увидела Лори. Его лицо выражало раскаяние. Юноша отвесил ей изящный поклон и, протянув руку, сказал:

— Умоляю тебя, прости мою грубость и потанцуй со мной!

— Боюсь, что мое общество не доставит тебе удовольствия, — ответила Мег.

Она попыталась напустить на себя вид оскорбленного достоинства, но потерпела неудачу.

— Напротив. Соглашайся, я буду хорошо себя вести. Мне не нравится твое платье, но я все равно считаю, что ты великолепна. — И Лори повел рукой, словно не находил слов, чтобы выразить свое восхищение.

Мег улыбнулась и приняла приглашение, а потом, когда они замерли на мгновение, пытаясь поймать ритм, прошептала:

— Смотри не наступи мне на юбку. Это платье со шлейфом — сущее наказание; я совершила глупость, надев его.

— Заколи шлейф вокруг шеи, тогда от него будет толк, — ответил юноша, глядя на ее маленькие голубые туфельки, которые явно вызывали у него горячее одобрение.

Мег и Лори заскользили в танце изящно и стремительно, ведь, практикуясь дома, давно обрели слаженность движений. Смотреть на веселую юную пару было одно удовольствие. Они все кружились и кружились по залу, чувствуя, что после маленькой размолвки их дружба стала еще крепче.

— Лори, я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение, — сказала Мег, когда они остановились и он принялся обмахивать ее веером — у нее перехватило дыхание, и она сама не понимала почему.

— Все что угодно! — воскликнул юноша.

— Не рассказывай дома о том, какое платье было на мне сегодня вечером. Сестры не поймут этой шутки, а мама огорчится.

— Тогда зачем ты его надела?

В глазах у Лори был вопрос, и Мег поспешила добавить:

— Я расскажу им обо всем, признаюсь, какую глупость совершила. Но предпочитаю сделать это сама. Ну так что, ты не расскажешь?

— Даю слово, что не стану этого делать. Но что мне говорить, когда меня спросят?

— Просто скажи, что я выглядела хорошо и получала удовольствие от вечеринки.

— Первое я скажу от чистого сердца, но как насчет второго? Ты совсем не похожа на человека, который от души веселится. Я ведь не ошибся? — И Лори взглянул на Мег с таким выражением, которое заставило ее прошептать:

— Да, это так. Не думай обо мне плохо. Я всего лишь хотела немного развлечься, но у меня ничего не вышло и эта забава мне прискучила.

— Сюда идет Нед Моффат. Что ему нужно? — проговорил Лори. Его брови сошлись на переносице. Похоже, общество сына хозяев было ему неприятно.

— Он пригласил меня на три танца и, полагаю, теперь собирается напомнить об этом. Какой же он зануда! — с томным видом произнесла Мег, чем изрядно позабавила Лори.

В следующий раз он заговорил с ней только во время ужина, когда увидел, как она пьет шампанское с Недом и его приятелем Фишером, которые вели себя «словно парочка идиотов», как сказал себе Лори. Он считал, что имеет право по-братски опекать сестер Марч и вступать в сражение, если им потребуется защитник.

— Если ты выпьешь лишнего, завтра у тебя будет раскалываться голова. Знаешь, Мег, я думаю, твоей маме это не понравилось бы, — прошептал он, перегнувшись через спинку стула, когда Нед отвернулся, чтобы вновь наполнить бокал Мег, а Фишер наклонился за ее упавшим веером.

— Сегодня перед тобой не Мег, а «кукла», которая совершает безумные поступки. А вот завтра я отброшу в сторону «мишуру и притворство» и вновь стану невыносимо положительной, — ответила девушка с деланым смешком.

— Жаль, что завтра наступит еще не скоро, — пробормотал Лори и отодвинулся от Мег, неприятно удивленный произошедшей с ней переменой.

Мег танцевала и флиртовала, болтала и смеялась, как и остальные девушки. После ужина она вздумала сплясать какой-то немецкий танец, несколько раз споткнулась и сбилась с шага, толкнув партнера, который запутался в ее длинной юбке, а потом принялась выделывать такие вульгарные коленца, что повергла Лори в шок. Он уже подумывал о том, чтобы снова сделать ей внушение, но возможности поговорить с ней наедине ему так и не представилось до тех пор, пока он не подошел пожелать Мег спокойной ночи.

— Не забудь о своем обещании! — сказала она, изо всех сил пытаясь улыбнуться. Голова у нее раскалывалась от боли.

— Silence a‘ la mort, я буду нем как рыба, — ответил Лори, с мелодраматическим поклоном попрощался с ней и поспешил удалиться.

Эта сцена вызвала у Анни жгучее любопытство, но Мег слишком устала для того, чтобы сплетничать, и отправилась в постель, чувствуя себя так, словно побывала на бале-маскараде, но почему-то не получила того удовольствия, на которое рассчитывала.

На следующий день она сказалась больной, а в субботу засобиралась домой. Мег была утомлена непрерывным двухнедельным весельем и сказала себе, что с нее довольно этой роскоши.

— Как приятно посидеть в тишине и покое, не думая о том, как я выгляжу со стороны. Я соскучилась по дому, хоть он и не отличается великолепием, — сказала Мег матери и Джо в воскресенье вечером, с умиротворенным видом оглядываясь по сторонам.

— Что ж, рада это слышать. Я боялась, что после чужого богатства родной дом покажется тебе скучным и убогим, — ответила миссис Марч, то и дело с тревогой поглядывавшая на старшую дочь.

Материнские глаза быстро подмечают изменения на лицах детей.

Мег с юмором описала свои приключения и несколько раз повторила, что прекрасно провела время, но, похоже, что-то все же угнетало ее. Когда младшие сестры удалились в спальню, она замерла в молчании, глядя в огонь, и на ее лице отразилось беспокойство. Часы пробили девять, и Джо предложила идти спать, но Мег вдруг вскочила на ноги и, пересев на стульчик Бет, положила локти матери на колени и храбро заявила:

— Мамочка, я должна признаться тебе кое в чем.

— Так я и думала. В чем же, родная?

— Быть может, мне тоже уйти? — тактично предложила Джо.

— Разумеется, нет. Разве я от тебя что-нибудь скрываю? Мне стыдно было говорить об этом в присутствии младших, но я хочу, чтобы вы обе узнали о том, что я натворила у Моффатов.

— Мы готовы, — произнесла миссис Марч с улыбкой, но в глазах у нее появилась легкая тревога.

— Я сказала вам, что девчонки принарядили меня, но не упомянула о том, что они напудрили меня, затянули в корсет и завили мне волосы, после чего я стала похожа на легкомысленную красотку с обложки модного журнала. Лори счел, что я выгляжу неподобающе, хоть и не сказал об этом прямо, а еще один мужчина назвал меня «куклой». Я понимаю, это было глупо, но все остальные льстили мне и называли красавицей, а еще наговорили кучу всяких глупостей, и я позволила им сделать из меня дурочку.

— Это все? — спросила Джо.

Миссис Марч молча всматривалась в удрученное лицо своей красавицы-дочери, не находя в себе сил упрекнуть ее за эти маленькие глупости.

— Нет. Еще я пила шампанское, шумно веселилась, пыталась флиртовать и вообще вела себя отвратительно, — в порыве самоуничижения призналась Мег.

— Думаю, что было кое-что еще. — Миссис Марч ласково провела ладонью по мягкой щечке, которая вдруг порозовела, когда Мег медленно заговорила:

— Да. Это несусветная глупость, но я хочу рассказать вам все. Мне очень не понравилось то, что люди говорят о нас и Лори.

И она пересказала обрывки сплетен, которые услышала у Моффатов. Джо заметила, как мать строго поджала губы, словно была рассержена тем, что невинную душу Мег омрачили эти инсинуации.

— В жизни не слыхала подобной чуши! — с негодованием вскричала Джо. — Почему ты не сказала им об этом в лицо и сразу же не уехала?

— Потому что растерялась. Я невольно подслушала этот разговор, а потом так разозлилась и устыдилась, что напрочь позабыла о том, что должна немедленно уехать.

— Дайте мне только встретиться с этой Анни Моффат, уж тогда я вам покажу, как следует пресекать дурацкие сплетни! Нет, надо же такое придумать — будто у нас есть «планы» и мы общаемся с Лори, потому что он богат и в будущем может жениться на одной из нас! Интересно, что он скажет, когда я перескажу ему глупые сплетни, которые эти гусыни распускают за нашей спиной? — И Джо рассмеялась, словно эта мысль казалась ей весьма забавной.

— Если ты расскажешь об этом Лори, я никогда тебя не прощу! Джо не должна ничего ему говорить, правда, мама? — в отчаянии вскричала Мег.

— Да, не стоит повторять эти глупости. Лучше поскорее забыть о них, — согласилась миссис Марч. — Я поступила неблагоразумно, позволив тебе отправиться в гости к людям, о которых почти ничего не знаю. Нет, очевидно, они добры, но суетливы, дурно воспитаны и вдобавок полны вульгарных мыслей по поводу молодых людей. У меня просто нет слов. Я очень сожалею о случившемся. Этот визит мог причинить тебе непоправимый вред, Мег.

— Пустяки. Я не стану больше об этом думать, буду помнить только хорошее и забуду плохое. На самом деле я ведь получила море удовольствия и очень благодарна тебе за то, что ты меня отпустила. Не стану давать волю чрезмерной чувствительности и неудовлетворенности. Да, я всего лишь глупая маленькая девчонка и останусь с тобой до тех пор, пока не научусь о себе заботиться. Но как же все-таки приятно, когда тебя хвалят, когда тобой восхищаются! Не стану отрицать, мне это понравилось, — заявила Мег и тут же устыдилась собственного признания.

— Это вполне естественно и не может причинить вреда, если только не превратится в навязчивое желание и не приведет к тому, что ты начнешь совершать глупые и недостойные поступки. Научись распознавать и ценить искренние похвалы, равно как и вызывать восхищение в достойных людях своей скромностью и красотой, Мег.

Маргарет ненадолго задумалась, а Джо застыла на месте, заложив руки за спину. Ее терзали любопытство и недоумение. Для нее было внове наблюдать, как Мег заливается румянцем и рассуждает о кавалерах, их восхищении и тому подобном. У Джо вдруг возникло чувство, будто за эти две недели ее сестра стала старше и теперь отдаляется от нее, уходя в мир взрослых, куда она пока что не может за ней последовать.

— Мама, у тебя и вправду есть «планы», как говорила миссис Моффат? — робко поинтересовалась Мег.

— Да, моя дорогая, и их много, как и у всякой матери. Но, подозреваю, мои планы несколько отличаются от тех, что строит миссис Моффат. Я расскажу тебе о некоторых из них, потому что пришло время нам с тобой серьезно поговорить. Ты еще очень молода, Мег, но уже не настолько, чтобы не понять меня, а мать — лучшая советчица в таких делах. Джо, скоро наступит и твоя очередь, поэтому послушай, каковы мои «планы», и, если ты их одобряешь, помоги мне их осуществить.

Джо подошла к матери и устроилась на подлокотнике ее кресла. Глядя на девочку, можно было подумать, что она готовится присоединиться к сестре и матери в каком-то крайне важном деле. Миссис Марч взяла дочерей за руки и с любовью, к которой примешивалась печаль, вглядываясь в их юные лица, заговорила в своей обычной серьезной, но при этом жизнерадостной манере:

— Я хочу, чтобы мои дочери были красивыми, образованными и честными. Чтобы ими восхищались, чтобы их любили и уважали. Чтобы у них были счастливые детство и юность, чтобы они удачно вышли замуж, а потом их жизнь была бы полезной и приятной; чтобы их ожидало ровно столько трудностей и забот, сколько Господь сочтет нужным им послать. Быть любимой и единственной для хорошего мужчины — самое прекрасное, что может случиться с женщиной, и я искренне надеюсь, что моим девочкам доведется испытать это счастье. Так что думать об этом, Мег, вполне естественно, так же как надеяться и ожидать этого, а еще готовиться, чтобы, когда это время настанет, ты могла исполнить свой долг и оказаться достойной своего счастья. Мои дорогие девочки, у меня на вас обеих грандиозные планы, но я не хочу, чтобы вы без оглядки бросились во взрослый мир и вышли замуж за богатых мужчин только потому, что они богаты, а потом обзавелись роскошными особняками, которые нельзя назвать домом, потому что в нем не будет любви. Деньги — необходимое условие, которое при правильном использовании может послужить достойным целям, но я не желаю, чтобы вы считали их главным и единственным призом, за обладание которым только и стоит бороться. Я предпочла бы видеть вас замужем за бедняками, при условии, что вы будете счастливы, любимы и довольны, чем королевами на троне, лишенными самоуважения и мира в душе.

— Белль говорит, что у бедных девушек нет никаких шансов удачно выйти замуж, если только они не сумеют правильно себя подать, — вздохнула Мег.

— В таком случае мы останемся старыми девами, — с вызовом заявила Джо.

— Правильно, девочка моя. Лучше быть счастливой старой девой, чем несчастной женой или непорядочной девушкой, стремящейся во что бы то ни стало выйти замуж, — решительно высказалась миссис Марч. — Не беспокойся, Мег, бедность редко отпугивает человека, который любит искренне, от всего сердца. Кое-кто из самых красивых и уважаемых женщин, которых я знаю, в девичестве были бедны, но оказались настолько достойными любви, что им не позволили остаться старыми девами. Всему свое время. Сделайте счастливым этот дом, чтобы в будущем стать настоящими хозяйками в своем собственном, если таковой у вас появится, и удовлетворитесь тем, что имеете, если этого не случится. Помните, что мне вы всегда можете поверить свои самые сокровенные мысли и чаяния, отец всегда будет оставаться вашим другом и мы оба надеемся, что наши дочери, замужние или нет, станут для нас гордостью и утешением.

— Так и будет, не сомневайся, мамочка! — от всего сердца пообещали девушки, и миссис Марч пожелала им спокойной ночи.

17 Прозрачная, похожая на кисею ткань.

18 Дейзи (daisy, англ.) — маргаритка; прелестная, красивая девушка. (Примеч. пер.)

Глава десятая

С приходом весны в моду вошли новые развлечения, а дни, ставшие длиннее, давали прекрасную возможность для работы и игр любого рода. Нужно было привести в порядок сад, и каждая из сестер получила в свое распоряжение четвертую часть маленького участка и разрешение ухаживать за ним по своему усмотрению. Ханна говорила: «Я даже по запаху узнаю, где чей клочок земли», — и это было чистой правдой, потому что вкусы девочек разнились ничуть не меньше, чем их характеры. На участке Мег росли розы, гелиотропы, мирт и маленькое апельсиновое дерево. Клумба Джо менялась каждый сезон — ее хозяйка любила эксперименты. В этом году, например, эта часть сада превратилась в плантацию подсолнечника, рослого и живописного, семена которого должны были пойти на прокорм тетушки Ко-ко и ее выводка цыплят. Бет выращивала в своем садике благоухающие сорта — душистый горошек, резеду, живокость, гвоздику, полынь, а также песчанку для птичек и кошачью мяту — для кошечек. На участке Эми красовалось некое подобие беседки, маленькой и хрупкой, но радующей глаз. Наверху она была оплетена яркими побегами жимолости и вьюнка, в то время как понизу ее окружали белые лилии, нежный папоротник и прочие живописные растения, отличающиеся неприхотливостью.

В ясные дни девочки работали в саду, совершали пешие прогулки, катались на лодке или собирали полевые цветы, а в непогоду, когда они вынуждены были оставаться дома, у них имелись иные развлечения, как старые, так и новые, но при этом более-менее оригинальные. Одним из них считался «П. К.» — дань моде на тайные общества; поскольку сестры обожали Диккенса, то и свою организацию именовали «Пиквикским клубом». С некоторыми перерывами заседания клуба продолжались уже на протяжении года. Каждую субботу по вечерам девушки собирались на чердаке, тщательно соблюдая следующие церемонии: три стула выстраивали в ряд перед столом, на котором стояла лампа и лежали четыре широкие белые повязки (с буквами «П. К.», вышитыми разноцветными нитками), а также еженедельник под названием «Пиквикский листок», который сестры заполняли собственноручно. Джо, питавшая слабость к перу и бумаге, занимала должность главного редактора.

В семь часов все четверо членов «П. К.» поднялись в клубную комнату, повязали ленты на лоб и торжественно заняли свои места. Мег на правах старшей сестры олицетворяла собой Сэмюэля Пиквика, Джо, имевшая склонность к художественному творчеству, превратилась в Августа Снодграсса. Кругленькая розовощекая Бет исполняла роль Трейси Тапмена, а Эми, вечно пытавшаяся делать то, что у нее не получалось, стала Натаниэлем Уинклем. Мистер Пиквик как президент читал газету, содержавшую стихи и прозу, местные новости, забавные объявления и намеки, которыми сестры добродушно напоминали друг другу о своих недостатках и неудачах. В этот раз мистер Пиквик надел очки без стекол, постучал по столу, многозначительно хмыкнул и, тяжелым взглядом призвав к порядку мистера Снодграсса (который легкомысленно раскачивался на стуле, но затем поспешно выпрямился, заняв подобающее положение), начал читать:

«Пиквикский листок»

20 мая 18… года

Уголок поэзии

ОДА ЮБИЛЕЮ

И вновь собрались мы

Отметить с торжеством

Нашу пятьдесят первую годовщину

В Пиквик-холле сегодня вечерком.

Мы все здоровы и бодры

И не лишились никого,

Вокруг знакомые все лица,

И жмем друг другу руки мы.

Нашего Пиквика,

Который, как всегда, на посту,

Почтительно приветствуем.

Водрузив на нос очки,

Читает он еженедельную газету.

Хотя он и простыл,

Но рады слышать его голос мы,

Поскольку делится он с нами

Словами мудрости своей,

Чему не мешает даже хрипота.

Снодграсс, рослый старина,

Как слон, он высится над нами

И, радуясь, глядит на нас,

Улыбаясь до ушей.

В глазах его горит огонь поэта,

Он борется с самим собою и судьбой.

На лбу его видна печать амбиций,

А на носу темнеет клякса.

А рядом с ним — наш славный Тапмен,

Добряк, толстяк, румян и сладок,

Хохочет он над каламбурами

И падает со стула.

Чопорный и маленький,

Здесь сидит и Уинкль,

Строгая прическа, волосок к волоску,

Образчик благонравия,

Хоть и не любит умываться.

Год прошел, а мы опять все вместе,

Шутим, смеемся и читаем,

Ступаем по дороге творчества,

Которая ведет нас к славе.

Пусть процветает и дальше наша газета

И сохранится наш клуб навсегда,

И пусть благословят грядущие года

Наш славный и веселый «Пиквикский клуб»!

А. Снодграсс

СВАДЬБА В МАСКАХ

(Венецианская история)

Гондола за гондолой подплывали к мраморным ступеням, высаживая на них свой драгоценный груз. Прибывающие гости смешивались с шумной блестящей толпой, заполнившей величественные залы дворца графа Адлона. Рыцари и придворные дамы, эльфы и пажи, монахи и цветочницы кружились в веселом танце. В воздухе разносились звонкие голоса и звучные мелодии. Маскарад должен был удаться на славу.

— Ваше высочество, не видели ли вы леди Виолу? — осведомился галантный трубадур у королевы эльфов, которая плыла по залу, опираясь на его руку.

— Да, видела. Она просто невероятно мила, но при этом так печальна! И платье выбрала очень удачно, поскольку уже через неделю выходит замуж за графа Антонио, которого ненавидит всей душой.

— Клянусь честью, я ему завидую. А вот и он сам, вырядился как жених, если не считать черной маски. Когда все это закончится, мы узнаем, как он относится к прелестной красавице, чье сердце ему не удается завоевать, хоть ее суровый отец и вручил ему руку своей дочери, — ответствовал трубадур.

— Говорят, леди Виола любит молодого художника-англичанина, который души в ней не чает, но старый граф не желает и слышать о нем, — заметила королева эльфов, когда и они закружились в танце.

Когда веселье было в самом разгаре, появился священник и, увлекши молодую пару в альков, занавешенный пурпурным бархатом, знаком велел им преклонить колени. Танцы разом прекратились, и в зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в фонтане да шорохом листвы апельсиновых деревьев, спящих в лунном свете. Граф Адлон провозгласил:

— Дамы и господа, простите мне невольное лукавство, благодаря которому я смог собрать вас здесь, дабы вы засвидетельствовали брак моей дочери. Отче, можете начинать.

Взгляды присутствующих устремились на новобрачных, и по залу прокатился изумленный шепоток, поскольку ни жених, ни невеста не сняли масок. Присутствующими овладели любопытство и удивление, но уважение к правилам приличия заставило их воздержаться от замечаний, пока священный обряд не свершится. Лишь затем взволнованные зрители обступили графа Адлона, требуя объяснений.

— Я бы с радостью вам их предоставил, если бы они у меня были. Увы, мне известно лишь, что таково пожелание моей скромной Виолы, и я вынужден был ей уступить. Но теперь, дети мои, положим конец представлению. Снимите маски и примите мое благословение.

Однако новобрачные и не подумали преклонить перед ним колени, а тон, которым молодой жених ответил графу Адлону, поразил всех присутствующих. Маска упала, открыв взорам благородное лицо Фердинанда Деверо, влюбленного художника; к его груди, на которой теперь сверкала звезда английского графа, прижималась очаровательная Виола, лучившаяся счастьем и красотой.

— Милорд, вы с презрением отвергли мои притязания на руку и сердце вашей дочери, а ведь я ношу имя ничуть не менее благородное, чем граф Антонио, и состоянием обладаю не меньшим. Более того, даже ваши амбиции не позволят вам отказать графу Деверо и де Вере, ведь свое старинное родовое имя и огромные богатства он отдает взамен на руку и сердце этой прекрасной леди, которая отныне стала его законной супругой.

Граф Адлон застыл, обратившись в статую и будучи не в силах пошевелиться, и тогда Фердинанд, обратившись к безмолвной ошеломленной толпе, с улыбкой триумфатора добавил:

— А вам, мои благородные друзья, я могу лишь пожелать, чтобы ваши ухаживания увенчались таким же успехом, как и мое, и чтобы всем вам достались в жены такие же красавицы, как та, что стала моей благодаря этому венчанию в масках.

С. Пиквик

Почему «Пиквикский клуб» так похож на Вавилонскую башню?

Потому что состоит из непокорных членов, у каждого из которых язык, что называется, без костей.

ИСТОРИЯ ТЫКВЫ

Жил-был один фермер. Посадил он однажды в своем саду зернышко. Вскоре оно дало побег, превратилось в плеть и принесло ему много тыкв. Как-то в октябре, когда тыквы уже созрели, фермер сорвал одну из них и повез на рынок. Зеленщик приобрел ее и выставил на продажу в своей лавке. Тем же утром к нему заглянула маленькая девочка в коричневой шляпке и голубом платьице, круглолицая и курносая, и купила тыкву по просьбе своей мамы. С трудом дотащив тыкву домой, девочка разрезала ее, сварила в большой кастрюле, часть потолкла, добавила немного соли и масла и подала на ужин. Оставшуюся же часть залила пинтой молока, вбила туда два яйца, всыпала четыре ложки сахара, мускатный орех и немного сухого печенья, после чего выложила в глубокую форму и запекала в печи, пока блюдо не подрумянилось. На следующий день его съела семья Марчей.

Т. Тапмен

— Мистер, Пиквик, сэр! Позвольте обратиться к вам по поводу греховности грешника я имею в виду господина по имени Уинкль который нарушает работу клуба тем что смеется а иногда и отказывается писать статьи для этой замечательной газеты надеюсь вы простите его и позволите ему представить на ваше рассмотрение французскую басню потому как сам он придумать ничего не может ввиду того что ему задают на дом много уроков а мозгов у него нет в будущем я постараюсь взять время за рога и написать свою работу заранее чтобы она получилась комильфо что означает «приличный» а теперь я очень спешу потому что опаздываю в школу

С искренним уважением,

ваш Н. Уинкль

Вышеприведенный текст означает мужественное признание собственных ошибок и оплошностей. Если наш юный друг возьмет себе за труд выучить правила пунктуации, то все будет просто замечательно.

ПЕЧАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

В минувшую пятницу нас изрядно напугал сильный толчок в подвале, за которым последовали отчаянные крики. Дружно ринувшись туда, мы обнаружили своего обожаемого президента простертым на полу. Очевидно, он споткнулся и упал, собирая дрова для домашних нужд. Глазам нашим предстала картина полного разорения, поскольку при падении мистер Пиквик с головой нырнул в лохань с водой, опрокинул на себя бочонок жидкого мыла и весьма сильно изорвал свое одеяние. После того как его вызволили из столь плачевного положения, оказалось, что он удивительным образом не пострадал, заработав лишь несколько синяков да ушибов, и, о чем мы с радостью спешим вас уведомить, ныне пребывает в добром здравии.

Ред.

ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

С глубоким прискорбием сообщаем о внезапном и таинственном исчезновении нашего дорогого друга, миссис Снежинки. Эта очаровательная, милая кошечка была любимицей многочисленного круга преданных друзей; ее красота привлекала взоры, манеры и достоинства завоевали сердца окружающих, и ее исчезновение стало тяжелой утратой для всей округи.

В последний раз миссис Снежинку видели сидящей на воротах, откуда она наблюдала за тележкой мясника, и мы опасаемся, что какой-нибудь злодей, плененный красотой кошечки, попросту похитил ее. Минуло вот уже несколько недель, но никаких ее следов так и не было обнаружено. Потеряв последнюю надежду, мы привязали черную ленточку к ее корзинке, убрали с глаз долой ее миску и оплакали горькими слезами, простившись с ней навсегда.

Сочувствующий нашему горю друг прислал нам следующий стихотворный опус:

ЭЛЕГИЯ

(Памяти незабвенной кошки по прозванию Снежинка)

Мы оплакиваем утрату нашей маленькой любимицы

И скорбим о ее незавидной участи.

Никогда больше не сидеть ей у огня

И не играть у старых зеленых ворот.

Крошечная могилка, где спит ее дитя,

Притаилась под каштаном.

Но не лить нам слезы над ее последним пристанищем,

Потому что не знаем мы, где оно находится.

Ее пустая кроватка и неподвижный мячик

Больше никогда ее не увидят;

И у дверей гостиной не раздастся

Ни ласковое «мяу», ни легкие шаги.

Другая кошка охотится на мышей,

Кошка с грязной мордочкой,

Но она совсем не похожа на нашу любимицу

И даже играет без ее беззаботного веселья.

Она украдкой ступает по тому самому холлу,

Где раньше играла Снежинка,

И лишь шипит на собак, которых

Бесстрашно прогоняла наша любимица.

Да, она смирна и полезна, и старается изо всех сил,

Но вид ее не радует глаз.

Никогда она не сможет занять в наших сердцах твое место,

И мы никогда не полюбим ее так, как тебя.

А. С.

ОБЪЯВЛЕНИЯ

В будущую субботу вечером в Пиквик-холле ожидается знаменитая лекция «Женщина и ее положение», которую прочтет мисс Оранти Благгидж, известная своей независимостью и творческими успехами.

На кухне же под председательством Ханны Браун состоится еженедельная встреча, на которой юных леди будут учить готовить. Приглашаются все желающие.

Общество «Совок для мусора» объявляет об очередном заседании, назначенном на будущую среду, а также о параде, запланированном на верхнем этаже Клуба, члены коего обязаны прибыть в утвержденной униформе ровно в девять. При себе иметь метлы.

На будущей неделе миссис Бет Баунсер представит новую коллекцию кукольных шляпок. Вниманию почтеннейшей публики предлагаются последние новинки парижской моды. Заказы приветствуются.

Через несколько недель в театре «Барнвилль» ожидается премьера новой пьесы, каковая должна затмить собой все, что доныне ставили на американской сцене. Захватывающая драма носит название «Греческий раб, или Мститель Константин».

СОВЕТЫ

Если бы С. П. при мытье рук не изводил столько мыла, он перестал бы опаздывать на завтрак. А. С. убедительно просят не свистеть на улице. Т. Т — пожалуйста, не забывайте про салфетку Эми. Н. У. не стоит нервничать и беспокоиться из-за того, что на его платье нет девяти складок.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ТАБЕЛЬ УСПЕВАЕМОСТИ

Мег — «хорошо».

Джо — «неудовлетворительно».

Бет — «очень хорошо».

Эми — «удовлетворительно».

После того как президент закончил читать газету (уверяю своих читателей, что это подлинный экземпляр, составленный в свое время сестрами Марч), в помещении раздались бурные аплодисменты и мистер Снодграсс поднялся с места, дабы озвучить свое предложение.

— Мистер президент, джентльмены, — заговорил он звучным голосом опытного парламентария, — я хотел бы предложить вам принять в наши ряды нового члена, который, безусловно, достоин этой чести и будет весьма благодарен нам за нее, а также внесет огромный вклад в укрепление духа нашего клуба, повысит литературную ценность газеты, и вообще, он очень милый и славный. Предлагаю сделать мистера Теодора Лоуренса почетным членом «Пиквикского клуба». Соглашайтесь! Давайте примем его к себе.

Джо не выдержала и закончила свою речь в совсем другом стиле, и девочки дружно рассмеялись. Тем не менее на лицах присутствующих читалось беспокойство, и никто не проронил ни слова, когда Снодграсс вновь занял свое место.

— Ставлю вопрос на голосование, — сообщил президент. — Кто «за», прошу подтвердить свой выбор, сказав «да». Те, кто «против», скажут «нет».

Мег и Эми оказались против. Мистер Уинкль поднялся и с достоинством заявил:

— Нам здесь не нужны мальчишки, они все испортят. Это дамский клуб, и мы хотим, чтобы он и впредь оставался таковым, приватным и приличным.

— Боюсь, что мистер Теодор Лоуренс будет смеяться сначала над нашей газетой, а потом и над нами, — заметил Пиквик, дергая себя за локон, упавший на лоб, как поступал всегда, когда его одолевали сомнения.

На ноги вновь поднялся пылающий негодованием Снодграсс.

— Сэр, даю вам слово джентльмена, что Лори не сделает ничего подобного. Он любит писать и внесет новую струю в наши сочинения, а также не позволит нам удариться в сентиментальность. Неужели вы этого не понимаете? Мы можем сделать для него так мало, а он делает для нас так много, и потому самое меньшее, на мой взгляд, чем мы можем ему отплатить, — это предложить членство в нашем клубе и принять его с распростертыми объятиями, если он согласится.

Этот прозрачный намек на ожидаемые выгоды заставил Тапмена вскочить на ноги, причем выглядел он весьма решительно.

— Да, мы должны принять Лори, пусть даже нам страшно. Я голосую за то, чтобы он приходил к нам, если захочет, и его дед тоже.

Столь пылкая речь тихони Бет взбудоражила членов клуба, и Джо оставила свое место, чтобы горячо пожать ей руку.

— А теперь давайте проголосуем снова. Все помнят, что это — наш Лори, и потому говорят «да»! — с энтузиазмом вскричал Снодграсс.

— Да! Да! Да! — слились в унисон три голоса.

— Отлично! Да благословит вас Господь! А теперь, поскольку мы и впрямь должны «взять время за рога», как образно подметил наш дорогой Уинкль в свойственном ему стиле, позвольте мне представить вам нового члена. — И, к вящему негодованию остальных членов клуба, Джо распахнула дверку чулана. Взорам присутствующих предстал Лори, сидящий на мешке для обрезков. Юноша раскраснелся и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться в полный голос.

— Ах ты, плутовка! Предательница! Джо, как ты могла? — наперебой закричали три девочки, когда Снодграсс с триумфом вывел своего приятеля вперед и, предложив ему стул и налобную повязку, в мгновение ока сделал того полноправным членом клуба.

— Хладнокровие этих двух мошенников поражает, — начал мистер Пиквик, стараясь придать своему лицу грозное, хмурое выражение. Но, как он ни старался, на его губах заиграла дружеская улыбка.

Однако и новый член клуба не ударил в грязь лицом и, поприветствовав присутствующих общим поклоном, произнес:

— Мистер президент, дамы — прошу прощения, джентльмены, — позвольте представиться — Сэм Уэллер, смиренный и покорный слуга вашего клуба.

— Отлично! Отлично! — воскликнула Джо, застучав рукояткой металлической грелки с углями, на которую она облокотилась.

— Мой верный друг и благородный покровитель, — продолжал Лори, взмахнув рукой, — который столь лестно представил меня, не повинен в этой недостойной хитрости. Это я все придумал, а она лишь уступила мне, и то после определенного нажима.

— Перестань взваливать всю вину на себя. Ты же помнишь, что это я предложила тебе забраться в чулан, — прервал его Снодграсс, явно наслаждаясь происходящим.

— Не обращайте на нее внимания. Это я — злодей, который все придумал, сэр, — сказал новый член клуба, в свойственной Уэллеру манере кивнув мистеру Пиквику. — Но клянусь честью: такого больше не повторится. С этого момента я посвящаю себя интересам сего бессмертного клуба.

— Ага! Слышите? — вскричала Джо, гремя крышкой металлической грелки, словно цимбалами.

— Продолжайте, продолжайте же! — подхватили Уинкль и Тапмен, а президент ответил милостивым поклоном.

— Я всего лишь хотел сказать, что в знак благодарности за оказанную мне милость и ради поддержания дружественных отношений между сопредельными государствами я устроил в живой изгороди почтовое отделение — отличное, просторное, с висячим замком на двери и прочими приспособлениями, — как для корреспонденции, так и для других нужд, если можно так выразиться. Это старый скворечник, в котором я заделал вход и снял крышу, и теперь в нем поместятся всякие разные вещи. Дабы поберечь ваше драгоценное время, через него можно будет обмениваться письмами, рукописями, книгами и иными свертками, а поскольку у каждой нации будет свой ключ, мне представляется, что это будет очень удобно. Позвольте вручить вам клубный ключ и выразить благодарность за оказанную мне честь, а затем занять свое место.

Когда Сэм Уэллер положил на стол маленький ключик и отступил в сторону, вновь раздались бурные аплодисменты. Металлическая грелка загрохотала крышкой и взлетела в воздух, и вообще прошло некоторое время, прежде чем удалось восстановить порядок. За сим последовала долгая дискуссия, в ходе которой присутствующие постарались блеснуть ораторским мастерством. Словом, заседание вышло необычайно оживленным и закончилось довольно поздно. В честь нового члена прозвучали три пронзительных вопля. Никто более не сожалел о том, что Сэм Уэллер был принят в клуб, ведь о более преданном, воспитанном и благожелательном члене не могла мечтать ни одна организация.

Лори и в самом деле придал их заседаниям «живости», «добавил стиля» газете (его выступления вызывали у слушателей приступы хохота), а его сочинения оказались поистине превосходными — патриотические, классические, комические или драматические, они были какими угодно, только не сентиментальными. Джо полагала, что господа Бэкон, Мильтон и Шекспир не смогли бы написать лучше, и даже переработала собственные творения, что, по ее мнению, пошло им только на пользу.

Почтовое отделение оказалось замечательным маленьким изобретением и процветало, поскольку через него проходило почти столько же необычных материалов, как и через настоящий почтамт: трагедии и шейные платки, стихи и засахаренные фрукты, ноты и имбирные пряники, ластики, приглашения, выговоры и щенки. Пожилому джентльмену эта затея пришлась по душе, и он развлекался, отправляя связки старых журналов, загадочные послания и смешные телеграммы, а его садовник, на которого чары Ханны произвели неизгладимое впечатление, даже отважился при содействии Джо отправить даме своего сердца любовное послание. Как же они смеялись, когда тайна выплыла наружу, даже не представляя, какому количеству писем предстоит в будущем пройти через их маленькое почтовое отделение.

Глава одиннадцатая

— Первое июня! Завтра Кинги уезжают на побережье, так что я буду свободна. Трехмесячные каникулы — какое счастье! — с порога воскликнула Мег, вернувшись домой теплым летним днем и застав Джо лежащей на диване.

Джо выглядела необычно усталой и опустошенной. Бет снимала с нее запыленные башмаки, а Эми готовила на всех освежающее средство — лимонад.

— Тетушка Марч отчалила уже сегодня, но у меня нет сил этому обрадоваться! — простонала Джо. — Я до ужаса боялась, что она попросит меня поехать с ней. И тогда мне пришлось бы согласиться, а ведь в Пламфилде весело, как на кладбище, посему я бы предпочла отказаться от столь сомнительного удовольствия. Знали бы вы, каких трудов нам стоило отправить туда старую леди. Всякий раз, когда она обращалась ко мне, меня охватывал страх, ведь я так торопилась от нее избавиться, что была с ней необычайно мила и старалась во всем помочь, и потому боялась, что в конце концов она решит, будто не сможет без меня обойтись. Я дрожала, как в ознобе, до тех пор, пока тетушка не уселась в экипаж. Напоследок я чуть не спятила от страха. Она высунулась в окошко, когда экипаж уже тронулся, и крикнула:

— Джозефина, ты не…

Честно говоря, я не расслышала, что она хотела мне сказать, потому что повернулась и со всех ног бросилась прочь. Забежав за угол, я остановилась, чтобы перевести дух, и только тогда почувствовала себя в безопасности.

— Бедная старушка Джо! Когда ты вернулась домой, на тебе лица не было, — подхватила Бет, ласково обнимая ноги сестры.

— Тетушка Марч — сущий фенхель-самфир, правда? — заметила Эми, с критическим видом пробуя напиток собственного приготовления.

— Она имеет в виду вампира, а не кулинарную приправу, но это пустяки. Сейчас слишком тепло, чтобы придираться к чужим оговоркам, — пробормотала Джо.

— И как вы собираетесь провести свои каникулы? — осведомилась Эми, тактично меняя тему разговора.

— Я буду допоздна валяться в постели и ничего не делать, — донесся из глубин кресла-качалки голос Мег. — Всю зиму я вставала ни свет ни заря, а потом целыми днями горбатилась на чужих людей, так что теперь намерена отдохнуть и повеселиться от души.

— Нет, — произнесла Джо, — такой дремотный отдых не для меня. Я уже отложила для себя целую стопку книг и намерена воспользоваться дарованной мне свободой, чтобы прочитать их, забравшись на свою любимую старую яблоню. Ну то есть если не буду валять ду…

— Только не говори «валять дурака»! — с деланым испугом воскликнула Эми, мстя за «самфира».

— Ладно, скажу «играть с Лори». В этом нет ничего неприличного, ведь он — наш друг.

— Давай и мы не будем делать уроки, Бет, хотя бы иногда. Лучше станем играть и петь, как остальные девочки, — предложила Эми.

— А что, я так и сделаю, если только мама не будет меня ругать. Я хочу разучить несколько новых песен, а моим деткам нужны обновки на лето. Они ужасно выглядят и очень страдают в своем старье.

— Можно, мама? — спросила Мег, поворачиваясь к миссис Марч, которая молча шила, сидя в так называемом мамином уголке.

— Хорошо, поэкспериментируйте с недельку и посмотрите, понравится вам это или нет. Полагаю, что к вечеру субботы вы увидите, что сплошной отдых и игры так же плохи, как и непрерывная работа.

— О нет, этого не может быть! Я уверена, что мы будем в восторге, — самодовольно ответила Мег.

— А сейчас я хочу предложить тост, как говорит моя подруга и партнер Сара Чемп. Веселье до упаду и никаких забот! — воскликнула Джо, поднимая бокал с лимонадом.

Все дружно подхватили и со смехом выпили, начав эксперимент с ничегонеделаньем.

На следующее утро Мег сошла вниз только после того, как часы пробили десять. Завтрак в одиночестве пришелся ей не по вкусу, да и комната выглядела пустой и неприбранной, потому что Джо не поставила цветы в вазы, Бет не стерла пыль, а Эми не убрала валявшиеся повсюду книги. Все вокруг выглядело грязным и убогим, за исключением «маминого уголка», который был таким же чистеньким и опрятным, как всегда.

Мег ничего не оставалось, кроме как «сидеть и читать», то есть зевать и воображать, какие красивые платья она сможет купить на свое жалованье. Джо провела утро на реке в обществе Лори, а после обеда забралась на свою яблоню и принялась читать сентиментальный роман и заливаться слезами. Бет же начала с того, что вытащила все вещи из большого шкафа, в котором размещалось ее семейство, но вскоре устала и, оставив после себя небывалый беспорядок, занялась музыкой, радуясь тому, что ей не надо мыть посуду. Эми прибрала в беседке, надела свое лучшее белое платье, пригладила непокорные кудряшки и уселась под жимолостью рисовать, надеясь, что кто-нибудь увидит ее и поинтересуется, кто же эта юная художница. Поскольку интерес к ней проявили лишь комары-долгоножки, с любопытством рассматривавшие ее работу, девочка встала и отправилась на прогулку, но попала под дождь и домой вернулась промокшая до нитки.

Во время вечернего чаепития сестры обменялись впечатлениями и сошлись на том, что день выдался исключительно приятным, но необыкновенно долгим. Мег, которая после обеда отправилась за покупками, приобрела чудесный голубой муслин, но, развернув его дома, обнаружила, что он линяет, и это открытие изрядно испортило ей настроение. У Джо во время катания на лодке обгорел нос, а от чересчур долгого чтения ужасно разболелась голова. Бет нервничала из-за беспорядка, устроенного ею в собственном шкафу, и выяснила, что разучить три или четыре новые песни сразу не так-то легко. Эми ужасно расстроилась из-за того, что ее белое платье серьезно пострадало под дождем, а ведь на следующий день должна была состояться вечеринка у Кэти Браун, и теперь ей совершенно нечего было надеть. Впрочем, все это были сущие пустяки, и девочки дружно заверили мать, что эксперимент проходит вполне успешно. Та в ответ лишь молча улыбнулась и с помощью Ханны выполнила их работу по поддержанию в доме чистоты и порядка.

Просто диву даешься, какие нелицеприятные последствия имел этот процесс «отдыха и веселья». Дни становились все длиннее, погода была чрезвычайно переменчивой (а это способствует перепадам настроения), и постепенно каждым овладело чувство неудовлетворенности. Сатана, как водится, нашел массу занятий для праздных рук. Мег взялась было за шитье, но быстро обнаружила, что время тянется невыносимо медленно, а сама она лишь портит платья, пытаясь освежить их в стиле «а-ля Моффат». Джо читала до тех пор, пока у нее глаза не полезли на лоб от усталости. Ее уже тошнило от книг. На девочку напала такая хандра, что она умудрилась поссориться даже с добряком Лори и, окончательно пав духом, пожалела о том, что не укатила вместе с теткой Марч. Бет, однако же, справлялась с ситуацией совсем неплохо, поскольку постоянно забывала о том, что надо играть, а не работать, и то и дело принималась за старое. Но, очевидно, в воздухе носилось нечто такое, что действовало на нервы и ей: ее спокойствие время от времени становилось показным, и она даже встряхнула пару раз бедняжку Джоанну, заявив той, что она — настоящее огородное пугало. Однако хуже всех приходилось Эми. Терпение у нее было на исходе, и, когда сестры оставили ее развлекаться в одиночестве, она быстро обнаружила, что благовоспитанность и самодовольство стали для нее чересчур тяжелой ношей. Играть в куклы Эми не любила, чтение сказок представлялось ей уделом маленьких детей, а рисовать все время невозможно. Церемонные чаепития тоже не слишком ее привлекали, как, впрочем, и пикники, если только они не были хорошо организованы.

— Ах, если бы у меня был красивый дом, полный славных девочек! Или если бы я могла отправиться в путешествие! Тогда лето могло бы оказаться просто замечательным. Но сидеть взаперти с тремя сестрами-эгоистками и взрослым юношей — на это не хватило бы терпения у самого Вооза 19, — жаловалась мисс Гротескное Употребление Слов через несколько дней, посвященных удовольствиям, переживаниям и томлению.

Никто из сестер не желал признаваться в том, что эксперимент им уже прискучил, но к вечеру пятницы каждая из них сказала себе, что рада тому, что неделя подходит к концу. Рассчитывая преподать дочерям урок в полной мере, миссис Марч, обладавшая прекрасным чувством юмора, решила закончить все это на мажорной ноте и предоставила Ханне выходной, дав девочкам возможность сполна вкусить прелести затеянной ими игры.

Когда сестры проснулись в субботу утром, в очаге не горел огонь, в столовой их не ждал завтрак, а матери нигде не было видно.

— Господи милостивый! Что случилось?! — воскликнула Джо, с досадой оглядываясь по сторонам.

Мег взбежала наверх, но вскоре вернулась обратно. На ее лице читалось облегчение, смешанное с растерянностью и стыдом.

— Мама не заболела, она просто очень устала и сказала, что хочет спокойно провести весь день в своей комнате, предоставив нам полную свободу действий. Ее поведение показалось мне очень странным, она сама на себя не похожа. Но говорит, что эта неделя выдалась для нее очень нелегкой и потому мы должны удерживаться от жалоб и сами о себе позаботиться.

— В этом нет ничего сложного. Эта мысль мне по душе: мне так и хочется заняться чем-нибудь полезным. То есть я хотела сказать, найти себе новую забаву, — быстро добавила Джо.

Откровенно говоря, все они испытали огромное облегчение, обнаружив, что их ждет работа, и девочки с воодушевлением взялись за дело. Правда, весьма скоро им на собственном опыте пришлось убедиться в справедливости любимой поговорки Ханны: «Домашнее хозяйство — это вам не фунт изюму». В кладовой обнаружились обильные припасы, и, пока Бет и Эми накрывали на стол, Мег и Джо принялись готовить завтрак, спрашивая себя, почему это слуги вечно жалуются на то, что им приходится тяжело работать.

— Я отнесу завтрак маме, хоть она и сказала, что ей ничего не нужно, — заявила Мег, которая, усевшись во главе стола рядом с чайником, почувствовала себя настоящей хозяйкой.

Итак, прежде чем приступить к еде, девочки быстро сервировали поднос, и он отправился наверх с наилучшими пожеланиями от кухарки. Перекипяченный чай получился горьким, омлет подгорел, сухое печенье было усыпано следами бикарбоната калия, но миссис Марч с благодарностью приняла предложенное угощение, хоть и расхохоталась во весь голос после ухода Джо.

— Бедняжки! Боюсь, им придется нелегко, но ничего, это пойдет им на пользу, — сказала она себе, доставая заранее припасенные и куда более съедобные яства и незаметно избавляясь от неудобоваримого завтрака, дабы не уязвить чувства девочек (простим матери этот маленький обман, за который дочери были ей благодарны).

А внизу жалобы лились бурным потоком, обрушиваясь на голову старшей кухарки, которой оставалось лишь сожалеть о собственной неумелости.

— Ладно, я приготовлю обед и подам его на стол, а ты будешь хозяйкой дома, так что не пачкай рук, принимай гостей и отдавай распоряжения, — заявила Джо, разбиравшаяся в кулинарных таинствах еще меньше, чем Мег.

Столь щедрое предложение было принято с радостью, и Маргарет удалилась в гостиную, которую быстренько привела в порядок, запихнув разбросанные вещи под диван и задернув шторы, чтобы не видеть пыли. Джо, преисполненная веры в собственные способности и желания помириться с Лори, немедленно сунула записку в почтовый ящик, приглашая соседа на обед.

— Ты бы лучше подумала об угощении, прежде чем приглашать гостей, — резонно заметила Мег, узнав о весьма радушном, но несколько опрометчивом поступке сестры.

— Ничего, у нас есть солонина и картошка, а на «закуску», как выражается Ханна, я приготовлю спаржу и лобстера. А еще у нас имеется латук, из которого можно приготовить салат. Правда, как это делается, я не знаю, но в кулинарной книге наверняка найдется рецепт. На десерт я подам бланманже, клубнику и кофе — ведь мы хотим, чтобы все было по-взрослому, верно?

— Не переусердствуй, Джо. Ты умеешь готовить только имбирные пряники и леденцы с черной патокой, да и те получаются у тебя не ахти как хорошо. Что же касается званого обеда, то я умываю руки, и раз уж это ты пригласила Лори, то и ухаживать за ним придется тебе.

— От тебя не требуется ничего особенного, кроме как быть с ним вежливой и угостить его десертом. Но ты ведь поможешь мне советом, если я сяду в лужу? — спросила Джо, явно обидевшись на сестру.

— Да, но я тоже мало что умею, разве что знаю, как печь хлеб, и еще пару пустяков. А ты, прежде чем все это затевать, спроси разрешения у мамы, — благоразумно посоветовала Мег.

— Разумеется, спрошу. Я же не дурочка. — И Джо удалилась, раздосадованная тем, что кто-то посмел усомниться в ее способностях.

— Можешь брать все что угодно, только не тревожь меня. Я иду в гости и потому не смогу проследить за тем, что происходит дома, — сказала миссис Марч в ответ на просьбу Джо. — Домашнее хозяйство никогда меня особо не привлекало, так что сегодня я решила устроить себе выходной — буду читать, писать, наносить визиты и развлекаться.

Глядя на свою вечно занятую мать, лениво покачивающуюся в кресле-качалке с книгой в руках, да еще ранним утром, Джо решила, что происходит нечто крайне необычное. Солнечное затмение, землетрясение и даже извержение вулкана выглядели бы уместнее и естественнее.

«Что-то пошло не так, — сказала себе девочка, спускаясь по лестнице. — А тут еще Бет плачет. Это верный признак того, что в нашей семье что-то не в порядке. Если еще и Эми будет мне надоедать, я задам ей хорошую трепку».

Чувствуя себя не в своей тарелке, Джо поспешила в гостиную и увидела, что Бет рыдает на кенаром Пипом. Мертвая птица лежала в своей клетке, жалко вытянув лапки, словно просила хлеба, из-за отсутствия которого она и умерла.

— Это я виновата! Я совсем о нем забыла, в его кормушке нет ни зернышка. Ох, Пип! Ох, Пип! Как я могла так жестоко с тобой обойтись? — заливалась слезами Бет, взяв крошечное тельце в руки и пытаясь вдохнуть в него жизнь.

Джо заглянула в полуоткрытый глаз птицы, попыталась нащупать сердцебиение и, обнаружив, что кенар уже остыл и закоченел, покачала головой и предложила сестре коробку из-под домино в качестве гробика.

— Сунь его в печку, тогда, быть может, он согреется и оживет, — с надеждой предложила Эми.

— Он умер от голода, и я не дам его поджарить. Я сошью ему саван и похороню в саду. У меня больше никогда не будет комнатной птички. О мой Пип! Я слишком плохая хозяйка, — пролепетала Бет, сидя на полу с мертвым кенаром на руках.

— Похороны состоятся сегодня после обеда, и мы все будем на них присутствовать. Не плачь, Бети. Очень жаль, что так случилось, но на этой неделе все идет наперекосяк, и от нашего эксперимента Пип пострадал сильнее всех. Сшей ему саван и уложи в коробку, а после обеда мы его похороним, — сказала Джо, которая чувствовала себя так, словно наконец сделала что-то хорошее.

Предоставив остальным утешать Бет, она удалилась на кухню, пребывавшую в состоянии крайнего запустения. Повязав большой фартук, Джо приступила к работе и уже сложила тарелки стопкой, собираясь их вымыть, когда вдруг заметила, что в очаге не горит огонь.

— Только этого мне не хватало! — пробормотала девочка, с грохотом распахивая печную дверцу и яростно вороша угли кочергой.

После того как в очаге вновь загудел огонь, Джо поставила воду греться, а сама отправилась на рынок. Во время прогулки к ней вернулось хорошее настроение, и, хваля себя за удачные покупки, девочка зашагала домой, нагруженная очень молодым лобстером, очень старой спаржей и двумя коробками замороженной клубники. К тому времени как она вымыла посуду, наступило время готовить обед и плита раскалилась докрасна. Ханна оставила тесто для хлеба в кастрюле. Мег достала его с утра пораньше, поставила кастрюлю на каменную плиту над очагом, чтобы тесто поднялось, и забыла о нем. Она развлекала в гостиной Салли Гардинер, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге возникла обсыпанная мукой, раскрасневшаяся и растрепанная Джо, которая язвительно осведомилась:

— По-моему, хлеб поднялся уже достаточно, раз тесто вылезло из кастрюли?

Салли звонко рассмеялась, а Мег кивнула и выразительно подняла брови, причем они взлетели так высоко, как только могли. Это зрелище тут же заставило призрак исчезнуть и без дальнейшего промедления отправить перебродившее тесто в печь. Миссис Марч, предварительно заглянув в пару мест, чтобы увидеть, как идут дела, благоразумно удалилась, мимоходом утешив Бет, которая сооружала саван для почившей в бозе птички, смирно лежавшей в коробке из-под домино.

Когда серая шляпка матери скрылась за углом, девочек охватило странное чувство собственной беспомощности, уже через несколько минут сменившееся отчаянием — когда появилась мисс Крокер и объявила, что она пришла к ним на обед. Это была пожелтевшая, высохшая старая дева с острым носиком и любопытными глазками. Она все подмечала и тут же разносила увиденное по соседям. Сестры Марч терпеть ее не могли, но их приучили относиться к мисс Крокер снисходительно просто потому, что она была стара и бедна, да и друзей у нее было немного. Мег усадила гостью в мягкое кресло и попыталась ее развлечь. Старуха же забрасывала ее вопросами, критиковала все, что видела, и сплетничала о знакомых.

В языке нет таких слов, чтобы описать беспокойство, которое испытывала Джо в то утро, а уж обед, который она подала, так и вовсе превратился в притчу во языцех. Страшась еще раз спросить совета, она сделала все, что могла, в одиночку, обнаружив при этом, что для того, чтобы стать кухаркой, требуются не только энергичность и добрая воля. Спаржу Джо варила больше часа, вследствие чего у той отвалились головки, а стебли стали еще жестче, чем прежде. Хлеб попросту обуглился, а заправка для салата привела ее в такое отчаяние, что девочка не сумела превратить ее в нечто удобоваримое. Лобстер оказался для Джо ярко-красной тайной за семью печатями, но она ковыряла его до тех пор, пока не сняла панцирь. Жалкие внутренности потерялись в ворохе листьев латука. С картошкой пришлось поторопиться, чтобы не заставлять спаржу ждать, и потому она осталась недоваренной. Бланманже получилось комковатым, а искусно подкрашенная клубника оказалась вовсе не такой свежей, какой выглядела.

«Что ж, если они голодны, то смогут подкрепиться хлебом с маслом и солониной, вот только это очень унизительно — впустую потратить целое утро», — подумала Джо, дав звонок на полчаса позже, чем обычно, и, распаренная, усталая и обескураженная, застыла в молчании, обозревая трапезу, которую собиралась предложить Лори, привыкшему к самым изысканным яствам, и мисс Крокер, чей язычок непременно разнесет весть об их провале по всей округе.

Блюдо за блюдом пробовали и отвергали. Бедная Джо готова была провалиться сквозь землю от стыда. Эми тихонько хихикала, на лице Мег была написано отчаяние. Мисс Крокер выразительно поджала губы, и только один Лори болтал и смеялся без умолку, стараясь хоть как-то оживить пиршественный зал. В оправдание Джо следует заметить, что ягоды ей все-таки удались, потому что она обильно посыпала их сахаром, а потом присовокупила к ним кувшинчик жирных сливок — для аппетита. Ее пылающие жаром щеки немного остыли, и она шумно выдохнула, глядя, как гости передают по кругу симпатичные стеклянные тарелки, с вожделением поглядывая на маленькие розовые островки, тонущие в океане сливок. Мисс Крокер первой попробовала десерт, скривилась и поспешно запила его водой. Джо, отказавшаяся от своей порции, потому что считала, что на всех лакомства может не хватить (после того как были отобраны лучшие ягоды, количество клубники резко уменьшилось), с надеждой уставилась на Лори, но тот храбро поглощал одну ягоду за другой. Правда, губы его кривились и он не отрывал взгляда от своей тарелки. Эми, обожавшая это лакомство, зачерпнула полную ложку, но тут же поперхнулась, уткнулась лицом в салфетку и стремительно выскочила из-за стола.

— В чем дело?! — дрожа всем телом, воскликнула Джо.

— Ты положила соль вместо сахара, а сливки прокисли, — ответила Мег, сопроводив свои слова трагическим жестом.

Застонав, Джо повалилась на стул, вспоминая, как торопливо посыпала ягоды белым порошком, который хранился в одной из двух коробок, стоявших на кухонном столе, и как забыла поставить сливки на ледник. Заливаясь краской, она уже готова была расплакаться, но вдруг наткнулась на взгляд Лори, в глазах которого, несмотря на его героические усилия, плясали смешинки. До Джо вдруг дошла вся комичность ситуации, и она принялась хохотать, пока по ее щекам не потекли слезы. Ее примеру последовали остальные, даже «Старая ворона», как прозвали девушки мисс Крокер, и злосчастный обед завершился на веселой ноте — хлебом и маслом, оливками и шутками.

— У меня недостанет присутствия духа начать уборку прямо сейчас, поэтому сначала мы проведем похороны, — заявила Джо, когда все встали из-за стола, а мисс Крокер собралась уходить — ей не терпелось поведать о случившемся какой-нибудь своей подруге за очередным обеденным столом.

Ради Бет сестры вернули на лица торжественную серьезность. Лори выкопал могилку в рощице под папоротниками, и в нее опустили тельце маленького Пипа. Его безутешная хозяйка оросила холмик горькими слезами. Его накрыли мхом и повесили венок из фиалок и песчанки на камень с эпитафией, которую сочинила Джо, пока сражалась с обедом.

Здесь лежит Пип Марч,

скончавшийся 7 июня.

Мы любили тебя и горько оплакиваем,

И забудем не скоро.

По окончании церемонии Бет удалилась к себе в комнату, переполненная эмоциями и лобстером, но успокоиться и отдохнуть ей не удалось, потому что кровати были не застелены. Взбивая подушки и наводя порядок, она вдруг поймала себя на том, что скорбь отпустила ее. Мег помогла Джо убрать остатки пиршества, на что потребовалось некоторое время, и они настолько устали, что на ужин удовлетворились чаем с гренками. Лори предложил Эми покататься в экипаже. Это было актом милосердия, поскольку прокисшие сливки, судя по всему, дурно повлияли на ее расположение духа.

Вернувшись домой, миссис Марч застала трех старших девочек за работой. Ей хватило одного взгляда на буфет, чтобы понять: хотя бы отчасти эксперимент прошел успешно.

Прежде чем домохозяйки успели перевести дух, им нанесли визит несколько человек, вследствие чего возникла суматоха, вызванная необходимостью принять гостей как полагается. Затем надо было приготовить чай, сбегать по делам, а в последнюю минуту и кое-что заштопать. И лишь в сгущавшихся сумерках, росистых и неподвижных, девочки одна за другой, со стонами, ахами и охами, усталые и обеспокоенные, собрались на крыльце, возле которого уже начали распускаться прелестные июньские розы.

— Какой все-таки ужасный выдался сегодня день! — начала Джо, которая, как всегда, первой выразила свои чувства.

— Нет, он показался мне короче, чем обычно, но при этом оказался крайне утомительным, — подхватила Мег.

— Он совсем не такой, как предыдущие, — добавила Эми.

— Разве могло быть иначе без мамы и маленького Пипа? — вздохнула Бет, глядя полными слез глазами на пустую клетку у себя над головой.

— А вот и мама. И завтра у тебя будет новая птичка, если захочешь, дорогая.

К девочкам присоединилась миссис Марч, которая выглядела так, словно ее выходной день прошел не намного приятнее, чем у ее дочерей.

— Ну как, вы довольны экспериментом, девочки, или хотите пожить так еще недельку? — спросила она.

Бет всем телом прижалась к ее боку, а остальные девочки повернулись к ней. Их лица были похожи на головки цветов, которые ловят солнечные лучи.

— Я — нет! — решительно вскричала Джо.

— Мы тоже, — хором откликнулись остальные.

— То есть вы полагаете, что лучше иметь кое-какие обязанности и помогать другим, не так ли?

— Лень и безделье не окупаются, — заметила Джо, качая головой. — Я устала от такого образа жизни и намерена немедленно заняться чем-нибудь полезным.

— Предположим, ты начнешь учиться готовить простые блюда. Это обязательно тебе пригодится: ни одна женщина не сможет без этого обойтись, — сказала миссис Марч, сдерживая смех при воспоминании о званом обеде — она уже успела встретить мисс Крокер и выслушать рассказ об этом событии.

— Мама, выходит, ты ушла и оставила все как есть только для того, чтобы посмотреть, как мы со всем этим справимся? — вскричала Мег, которую весь день терзали смутные сомнения.

— Да, я хотела, чтобы вы увидели: общее благополучие и комфорт зависят от стараний каждой из вас. Пока мы с Ханной выполняли вашу работу, вы жили припеваючи, хоть и не думаю, что вы были при этом очень уж довольны и счастливы. И тогда я решила преподать вам маленький урок и показать, что бывает, когда люди начинают думать только о себе. Разве вам не кажется, что гораздо приятнее помогать друг другу, выполняя ежедневные обязанности — тогда отдых становится лишь желаннее, — и терпеть и прощать чужие промахи, чтобы дом стал для всех нас самым уютным местом на земле?

— Да, мама! — хором вскричали девочки.

— В таком случае позвольте дать вам совет. Взваливайте себе на плечи свою маленькую ношу, даже если она и кажется иногда неподъемной. Она идет нам на пользу и постепенно становится легче, когда мы привыкаем ее нести. Работа полезна, она оказывает благотворное действие, и ее всегда бывает достаточно для каждого. Она избавляет нас от внутреннего томления и зла, укрепляет наши тело и дух, а также дает нам куда более стойкое ощущение собственной значимости и независимости, чем деньги или модная одежда.

— Вот увидишь, мы станем трудиться как пчелки и полюбим свои обязанности, — сказала Джо. — Во время каникул я научусь готовить, и мой следующий званый обед будет иметь успех.

— А я сошью несколько рубашек для папы вместо тебя, мамочка. Я могу это сделать и непременно сделаю, хоть и не люблю шитье. Это лучше, чем украшать собственные вещи, которые и так достаточно хороши, — произнесла Мег.

— А я буду каждый день делать уроки и постараюсь не тратить слишком много времени на музыку и кукол. Я глупа, и потому мне нужно учиться, а не играть, — решительно заявила Бет.

Эми последовала примеру сестер, мужественно пообещав:

— А я научусь метать петли, а также займусь своей речью.

— Очень хорошо! В таком случае я очень довольна результатами нашего эксперимента и полагаю, что нам не придется его повторять. Надеюсь, мы не ударимся в другую крайность и не станем уподобляться рабам на галерах. Как говорится, делу — время, потехе — час. Пусть каждый день будет прожит нами с пользой, а вы научитесь дорожить временем, правильно им распоряжаясь. И тогда ваша юность станет восхитительной, старость не принесет многочисленных сожалений и разочарований, а жизнь, даже несмотря на бедность, будет долгой и счастливой.

— Мы запомним твои слова, мамочка! — пообещали девочки.

И сдержали слово.

19 Согласно Библии, богатый и знатный житель Вифлеема, ставший символом благочестия.

Глава двенадцатая

Начальницей почтового отделения стала Бет. Проводя дома бÓльшую часть времени, она могла регулярно уделять своим новым обязанностям должное внимание. Кроме того, ей ужасно нравилось ежедневно отпирать маленькую дверцу и разносить почту. Однажды июльским днем она переступила порог дома, прижимая к груди внушительную кипу корреспонденции, и принялась расхаживать по дому, разнося письма и посылки, словно почтальон.

— Вот твой букетик цветов, мама! Лори никогда о нем не забывает, — сказала девочка, ставя в «мамином уголке» вазу со свежими цветами, которые регулярно поставлял ей заботливый сосед.

— Мисс Мег Марч, вам одно письмо и перчатка, — продолжала Бет, протягивая посылку старшей сестре, которая сидела возле матери, обметывая манжеты.

— Но я оставила там пару, а здесь — только одна, — сказала Мег, глядя на серую перчатку из хлопчатобумажной ткани. — Ты случайно не обронила вторую в саду?

— Нет, конечно. В почтовом отделении лежала только одна перчатка.

— Ненавижу носить старые перчатки! Ладно, попробую найти вторую. А в письме — всего лишь перевод немецкой песни, которую я хотела выучить. По-моему, его сделал мистер Брук, поскольку это почерк не Лори.

Миссис Марч искоса взглянула на Мег. В утреннем полосатом платье из крашеной пряжи, с мелкими кудряшками, падающими на лоб, девушка выглядела настоящей красавицей. Она была уже совсем взрослой. Мег сидела за своим рабочим столом, на котором лежало множество рулонов плотной белой бумаги. Не подозревая о том, что мать смотрит на нее, Маргарет шила и напевала за работой. Ее пальчики так и мелькали, а хорошенькую головку занимали девичьи фантазии, такие же невинные и свежие, как анютины глазки на ее кушаке. Миссис Марч удовлетворенно улыбнулась.

— Для доктора Джо два письма, книга и старая смешная шляпа, которая не влезла в почтовый ящик и торчала наружу, — со смехом сообщила Бет, входя в кабинет, где сидела и что-то писала Джо.

— Нет, но каков прохиндей этот Лори! Я сказала ему, что хочу, чтобы в моду вошли широкополые шляпки, потому что в жаркие дни у меня обгорает лицо. А он мне и говорит: «Зачем обращать внимание на моду? Носи то, что тебе нравится, и дело с концом!» Я ответила ему, что носила бы, если бы такой головной убор у меня был, и вот он прислал мне эту шляпу. Ладно, смеха ради я ее надену — покажу Лори, что мне плевать на моду. — И, нацепив древний широкополый головной убор на бюст Платона, Джо принялась читать письма.

Одно из них было от матери, и, читая его, Джо почувствовала, как у нее загорелись щеки, а глаза наполнились слезами. Вот что там было написано:

Моя дорогая,

пишу, чтобы сообщить тебе, с каким удовольствием наблюдаю за твоими стараниями обуздать собственный нрав. Ты не рассказываешь о том, как нелегко тебе приходится, а также о своих успехах и неудачах, и, наверное, думаешь, что их не видит никто, кроме друга, к чьей помощи ты прибегаешь ежедневно, судя по потрепанной обложке твоего руководства. Я тоже их замечаю и всем сердцем верю в искренность твоих намерений, поскольку они начинают приносить плоды. Продолжай, моя дорогая. Будь храброй и терпеливой и всегда знай, что никто так нежно не сочувствует тебе, как твоя любящая

мама.

— Как здорово! Добрые слова дороже целого состояния и пышных похвал. Ох, мамочка, я ведь действительно стараюсь! Я буду стараться и дальше и никогда не устану, поскольку у меня есть ты и твоя помощь.

Уронив голову на руки, Джо оросила свой маленький роман слезами счастья. Она-то думала, что никто не видит и не ценит ее усилий стать хорошей, добродетельной особой, и слова матери оказались для нее вдвойне ценными и вдохновляющими именно потому, что были совершенно неожиданными и исходили от человека, чье мнение для Джо было особенно важно. Ощутив небывалый прилив сил, девочка приколола записку к изнанке платья, словно щит и напоминание, дабы ее не застали врасплох, и вскрыла второе письмо, будучи готовой к любым известиям, равно плохим и хорошим. Размашистым, крупным почерком Лори там было начертано:

Дорогая Джо,

у меня для тебя новости. Завтра ко мне приедут в гости несколько мальчишек и девчонок из Англии и я намерен как следует повеселиться. Если погода будет хорошей, я собираюсь разбить палатку в Лонгмидоу, для чего отвезу всю компанию туда на лодке. Мы пообедаем и сыграем в крокет, а также разведем костер и станем лагерем, как цыгане, словом, подурачимся от души. Они — славные ребята, и им нравятся подобные забавы. С нами поедет Брук, чтобы держать мальчиков в узде, а Кейт Воэн будет присматривать за девочками, дабы соблюсти приличия. Я приглашаю вас всех, и пусть Бет не вздумает отказаться, ей никто не будет докучать. Об угощении можете не тревожиться, я обо всем позабочусь, только соглашайтесь, очень вас прошу!

Написано в спешке, но от души

твоим Лори.

— Вот это да! — вскричала Джо, влетая в гостиную, чтобы поделиться сногсшибательным известием с Мег.

— Мы же можем поехать, правда, мама? Да и Лори нужно помочь. Я могу грести, Мег позаботится о ленче, да и дети на что-нибудь пригодятся.

— Надеюсь, Воэны не рафинированные аристократы. Тебе о них что-нибудь известно, Джо? — поинтересовалась у сестры Мег.

— Только то, что их четверо. Кейт старше тебя, Фред и Франк (близнецы) примерно моего возраста, а младшей, малышке Грейс, исполнилось девять или десять лет. Лори познакомился с ними за границей и подружился с мальчиками. А вот судя по тому, как при упоминании о Кейт он недовольно поджимает губы, она не вызывает у него особого восторга.

— Как я рада, что мое французское платье чистое, оно как раз сгодится для такого случая; к тому же оно очень мне идет, — самодовольно заметила Мег. — А у тебя есть что-нибудь приличное, Джо?

— Серо-красный костюм для катания на лодке, он меня вполне устроит. Я буду грести, а потом отправлюсь на прогулку, так что крахмальный наряд мне и даром не нужен. А ты поедешь с нами, Бетти?

— Если только ты запретишь мальчикам со мной разговаривать.

— Можешь не сомневаться!

— Мне хочется сделать приятное Лори, а мистера Брука я не боюсь, он — добрый. Но я не желаю играть, или петь, или вообще что-либо говорить. Я буду усердно вам помогать и не доставлю никому хлопот, а ты позаботишься обо мне, Джо, и потому я поеду.

— Молодец! Ты действительно пытаешься победить свою застенчивость, и за это я люблю тебя еще сильнее. Бороться со своими недостатками всегда нелегко, я знаю об этом по собственному опыту, и ласковое слово может в этом помочь. Большое спасибо, мама, — и Джо запечатлела на худенькой щеке матери благодарный поцелуй. Миссис Марч не могла бы обрадоваться сильнее, даже если бы этот поцелуй вернул ей беззаботную красоту молодости.

— У меня коробка шоколадного драже и картина, которую я хочу скопировать, — сказала Эми, предъявляя свою почту.

— А я получила записку от мистера Лоуренса, в которой он приглашает меня в гости нынче вечером и просит сыграть что-нибудь для него, прежде чем будут зажжены лампы. И я, разумеется, пойду, — добавила Бет, чья дружба с пожилым джентльменом крепла день ото дня.

— А теперь — за дело. Выполним свои обязанности на два дня, чтобы завтра отдыхать с чистой совестью, — сказала Джо, собираясь сменить перо на веник.

На следующий день солнечным лучам, которые заглянули в комнату девочек, чтобы пообещать им прекрасную погоду, предстало весьма забавное зрелище. Каждая из них сделала приготовления к празднику, кои сочла необходимыми. На лбу у Мег появился дополнительный ряд бумажных папильоток. Джо обильно смазала лицо кольдкремом. Бет уложила с собой в кровать куклу Джоанну, дабы искупить вину за предстоящую разлуку. Но всех превзошла Эми — она прицепила на нос прищепку в надежде придать ему правильную форму. Подобными штуками художники крепят бумагу к мольберту, и потому сие приспособление выглядело вполне пригодным для решения поставленной перед ним задачи. Похоже, все это изрядно повеселило солнышко — его лучи заискрились таким теплом и блеском, что Джо тут же проснулась и разбудила сестер громким хохотом, вызванным «украшением» Эми.

Солнечный свет и веселый смех стали хорошим предзнаменованием, и вскоре в обоих домах началась оживленная суета. Бет, которая собралась первой, вызвалась следить за тем, что происходило по соседству, и, стоя у окна, оживляла обстановку регулярными сообщениями.

— Появился какой-то мужчина с палаткой! Вижу, как миссис Бейкер укладывает еду в коробку и большую корзину для пикника. Так, а теперь мистер Лоуренс смотрит на небо и на флюгер. Жаль, что он не едет с нами… А вот появился Лори. Он похож на матроса. Хороший мальчик!.. О боже! Прикатила карета, набитая людьми: там высокая леди, маленькая девочка и двое ужасных мальчишек. Один хромает, бедняжка, и опирается на костыль. Лори нам об этом ничего не говорил. Поспешите, девочки! Мы уже опаздываем. А вот и Нед Моффат, смотрите-ка! Мег, это — тот самый мужчина, который поклонился нам однажды, когда мы ходили за покупками?

— Так и есть. Как странно, что он едет с нами. Я думала, что он в горах… А вот и Салли. Я рада, что она вовремя вернулась. Как я выгляжу, Джо? — встревоженно спросила Мег.

— Как майская роза. Одерни платье и поправь шляпку. Когда она сидит набекрень, это выглядит сентиментально и первый же порыв ветра ее сорвет. Вот так, теперь отлично!

— Джо, неужели ты собираешься надеть эту ужасную шляпу? Она же выглядит просто нелепо. Тебе так хочется походить на мальчишку? — упрекнула сестру Мег, когда Джо завязала ленты широкополого старомодного головного убора из итальянской соломки, которую шутки ради прислал ей Лори.

— Представь себе! Отличная штука, легкая, большая и тенистая. Она чудесно смотрится, и я совсем не возражаю против того, чтобы выглядеть как мальчишка, если мне в ней удобно.

С этими словами Джо направилась к выходу, и остальные девочки яркой пестрой лентой потянулись следом за ней. В своих лучших летних костюмах сестры выглядели превосходно; из-под изящных полей стильных шляпок выглядывали счастливые лица.

Навстречу девочкам выбежал Лори и в самой сердечной манере представил их своим друзьям. Лужайка превратилась в гостиную, и на несколько минут на ней воцарилось небывалое оживление. Мег с радостью отметила про себя, что мисс Кейт, хотя ей и исполнилось уже двадцать лет, оделась с простотой, достойной подражания, а еще Маргарет польстили слова мистера Неда, который уверил ее в том, что присоединился к ним только ради того, чтобы ее увидеть. Джо поняла, почему Лори неодобрительно поджал губы, говоря о Кейт. Эта молодая леди напустила на себя неприступный вид, резко контрастировавший с легкими, непринужденными манерами остальных девушек. Бет, исподволь понаблюдав за мальчиками, сочла, что тот, который прихрамывал, вовсе не ужасный, а мягкий и ранимый, и потому решила, что будет с ним добра и милосердна. Эми обнаружила, что Грейс — хорошо воспитанная и веселая маленькая девочка, и, обменявшись вопросительными взглядами, они вдруг стали добрыми подругами.

Палатки, обед и приспособления для крокета были отправлены на место заранее. Вся компания вскоре погрузилась в лодки, и обе посудины дружно отчалили от берега, оставив мистера Лоуренса, машущего шляпой вслед молодежи. Лори и Джо сидели на веслах в одной лодке, мистер Брук и Нед гребли в другой, а Фред Воэн, буян-близнец, прилагал все силы к тому, чтобы опрокинуть оба плавсредства, курсируя вокруг них на ялике, словно ополоумевший водяной таракан. Нелепая шляпка Джо удостоилась своей порции похвал, поскольку оказалась очень полезным предметом. Поначалу она помогла растопить лед в отношениях, вызвав дружных смех, затем оказалось, что этот головной убор способен поднимать своими полями свежий ветер во время гребли, и, наконец, на случай, если пойдет дождь, шляпка послужит для всей компании зонтиком. Мисс Кейт решила, что Джо — девочка «со странностями», но довольно умная, и милостиво улыбнулась ей.

Во второй лодке Мег расположилась самым удобным образом — лицом к гребцам, коих это восхитило и вдохновило, и оба обращались со своими веслами с необычайной сноровкой и умением. Мистер Брук оказался серьезным и молчаливым молодым человеком с красивыми карими глазами и приятным голосом. Мег пришлась по душе его уверенность в себе, и она сочла, что он — ходячая энциклопедия полезных знаний. Мистер Брук не досаждал ей пустыми разговорами, зато не сводил с нее глаз, и девушка была уверена, что не вызывает у него отвращения. Нед, учившийся в колледже, разумеется, важничал — все первокурсники считают это своим долгом. Он не отличался особым умом, зато мог похвастать неизменным добродушием и вообще принадлежал к числу людей, которые должны быть на пикнике, дабы он удался на славу. Салли же была поглощена тем, как сохранить свое белое пикейное платье в чистоте, и вовсю болтала с неугомонным Фредом, который наводил на Бет ужас своими выдумками и проделками.

До Лонгмидоу было совсем недалеко, но к тому времени, как они туда прибыли, палатка и воротца были уже установлены. Отдыхающих ожидали приятное зеленое поле с тремя раскидистыми дубами в центре и полоска ровного дерна для крокета.

— Добро пожаловать в Кэмп-Лоуренс! — провозгласил молодой хозяин, когда они высадились на берег, оглашая воздух восторженными криками. — Брук назначается главнокомандующим, я буду начальником военно-торговой службы, остальные мальчики — штаб-офицерами, а вы, дамы — приятной компанией. Палатка предназначена исключительно для ваших нужд, вон тот дуб — ваша гостиная, второй — столовая, а третий — полевая кухня. А теперь, пока не стало слишком жарко, давайте поиграем, а потом займемся обедом.

Франк, Бет, Эми и Грейс уселись на траву и стали смотреть, как играют остальные. Мистер Брук выбрал Мег, Кейт и Фреда. Лори взял в свою команду Салли, Джо и Неда. Англичане начали хорошо, но американцы играли лучше, сражаясь за каждую пядь земли столь самозабвенно, словно их вдохновляла на подвиги память о событиях 1776 года. Джо и Фред обменялись несколькими язвительными замечаниями, которые в конце концов едва не переросли в грандиозную ссору. Джо прошла последние воротца, но пропустила удар, и этот промах изрядно ее разозлил. Фред не отставал от нее, и его черед бить наступил раньше, чем у Джо. Он размахнулся и ударил. Шар попал в воротца, но откатился обратно на целый дюйм. Рядом никого не было, и, подбежав посмотреть, что у него получилось, Фред потихоньку подтолкнул шар носком башмака в нужном направлении.

— Я прошел! Мисс Джо, я обогнал вас и поэтому буду бить первым! — крикнул молодой джентльмен, замахиваясь молотком, чтобы совершить очередной удар.

— Вы подтолкнули шар. Я видела. Теперь — моя очередь, — заявила Джо.

— Клянусь честью, я его не трогал! Да, он немного откатился, но это ведь не запрещено правилами. Так что, пожалуйста, отойдите в сторону и позвольте мне попытать счастья.

— Мы в Америке не жульничаем, но вы можете попробовать, если хотите, конечно, — сердито ответила Джо.

— Ну кто бы говорил! Янки — известные плуты. Вот вам! — огрызнулся Фред и с силой ударил по шару Джо, отчего тот отлетел далеко в сторону.

Джо уже открыла было рот, чтобы ответить грубостью, но вовремя прикусила язык, зарделась до корней волос и на миг застыла, в гневе стукнув молотком по земле, в то время как Фред угодил своим шаром в колышек и торжествующе завопил. Джо отправилась за своим шаром и долго искала его в кустах, но когда вернулась, была уже спокойна и стала терпеливо ждать своей очереди. Ей понадобилось несколько лишних ударов, чтобы вернуть утраченные позиции. К этому времени противная сторона выигрывала. Шар Кейт был предпоследним и лежал рядом с колышком.

— Клянусь святым Георгом, все за нас! До свидания, Кейт. Мисс Джо намерена мне отомстить, так что тебе конец! — восторженно крикнул Фред, когда все сгрудились вокруг него, чтобы посмотреть на окончание игры.

— Янки имеют привычку великодушно прощать своих врагов, — сказала Джо и метнула на паренька столь выразительный взгляд, что он покраснел, — особенно когда их побеждают, — добавила она и, не коснувшись шара Кейт, ловким ударом выиграла кон.

Лори подбросил шляпу кверху, но потом вспомнил, что торжествовать по поводу проигрыша своих гостей как-то неприлично, и подавил уже готовый сорваться с губ восторженный крик, прошептав своей подруге:

— Молодец, Джо! Фред действительно смухлевал, я видел. Мы не станем говорить ему об этом, но он больше не сделает ничего подобного, помяни мое слово.

Мег отвела Джо в сторонку, якобы для того, чтобы поправить выбившуюся прядку.

— С твоей стороны это было крайне неблагоразумно, но ты сумела удержать себя в руках, чему я очень рада, Джо.

— Не надо хвалить меня, Мег. Я готова была надрать Фреду уши и наверняка вскипела бы, если бы не проторчала в зарослях крапивы до тех пор, пока не смогла взять себя в руки и прикусить язык… Но я до сих пор зла на него, так что ему лучше не путаться у меня под ногами, — ответила Джо, кусая губы и яростно поглядывая на Фреда из-под полей своей огромной шляпы.

— Время обедать, — объявил мистер Брук, глядя на часы. — Начальник военно-торговой службы, вы не могли бы развести костер и вскипятить воду, пока мисс Марч, мисс Салли и я не разложим стол? Кто умеет варить хороший кофе?

— Джо, — ответила Мег, радуясь тому, что может рекомендовать свою сестру.

И Джо, уверенная, что последние уроки кулинарии не прошли для нее даром, отправилась колдовать над кофейником, в то время как дети принялись собирать сухие ветки, а мальчики развели костер и набрали воды в ручье неподалеку. Мисс Кейт рисовала, а Франк разговаривал с Бет, плетущей маленькие циновки из тростника, коим предстояло исполнять роль тарелок.

Главнокомандующий и его адъютанты вскоре раскинули скатерть, которую изящно украсили зелеными листьями и уставили аппетитными кушаньями и напитками. Джо объявила, что кофе готов, и честная компания дружно принялась за обильное угощение. Молодость редко страдает расстройством желудка, а игры на свежем воздухе весьма способствуют здоровому аппетиту. Обед получился очень веселым, поскольку все присутствующие чувствовали себя полными сил и были не прочь подурачиться, так что частые взрывы смеха даже напугали старую кобылу, пасущуюся неподалеку. За столом царило приятное неудобство, породившее множество злоключений с чашками и тарелками. Желуди падали в молоко, маленькие черные муравьи без приглашения принимали участие в пиршестве, а мохнатые гусеницы свешивались с деревьев, чтобы взглянуть на то, что происходило внизу. Поверх забора за ними с любопытством наблюдали трое белоголовых детишек, а предосудительного вида собака яростно облаивала их с противоположного берега реки.

— Здесь соль, — сказал Лори, передавая Джо блюдечко с ягодами.

— Благодарю вас, я предпочитаю пауков, — отозвалась она, выуживая две ничего не подозревающие ягоды, которым предстояло погибнуть в густых сливках. — Как ты смеешь напоминать мне о том ужасном званом обеде, в то время как твой просто очарователен во всех отношениях? — добавила Джо, и оба рассмеялись и стали есть из одной тарелки, поскольку посуды на всех не хватало.

— Знаешь, в тот день я получил массу удовольствия, и воспоминания о нем еще свежи в моей памяти. А сегодня… От меня ведь ничего не зависело, я вообще ничего не делал. Обо всем позаботились ты, Мег и Брук, за что я перед вами в неоплатном долгу. Чем займемся, когда больше не сможем есть? — поинтересовался Лори, полагая, что уже разыграл свою козырную карту, когда ленч подходил к концу.

— Будем играть, пока не станет прохладнее. Я захватила с собой карты, так что мы можем сразиться в «Авторов», да и, по-моему, мисс Кейт знает парочку забавных игр. Ступай и поговори с ней. С Кейт весело, так что ты не пожалеешь, если задержишься возле нее.

— Ты хочешь сказать, что с тобой скучно? Я думал, что Брук предпочитает именно ее общество, но он почему-то все время разговаривает с Мег, а Кейт только и делает, что смотрит на них поверх своих нелепых очков. Ладно, схожу, а ты не читай мне морали, Джо. Это тебе не идет.

Мисс Кейт действительно знала несколько новых игр, и, поскольку девочки не хотели, а мальчики просто не могли уже больше есть, все собрались в «гостиной», чтобы сыграть в «Путаницу».

— Один игрок начинает историю, сколь бы нелепой она ни была, и рассказывает ее так долго, как только хочет. Но в самый напряженный момент он должен остановиться, и тогда рассказ подхватывает другой игрок и продолжает дальше в том же духе. Если все получится, то будет очень смешно, ведь трагедия переплетается с комедией. Прошу вас, начинайте, мистер Брук, — властно распорядилась Кейт, чем изрядно удивила Мег, которая относилась к учителю с таким же уважением, как и к любому другому джентльмену.

Растянувшись на траве у ног двух юных дам, мистер Брук послушно начал рассказ, не сводя красивых карих глаз с реки, поверхность которой искрилась солнечными зайчиками.

— Жил-был один рыцарь. И вот решил он повидать мир, а заодно и разбогатеть, поскольку, кроме меча и щита, у него ничего не было. Он долго странствовал по свету, почти двадцать восемь лет, и на его долю выпало немало испытаний, пока однажды он не прибыл ко двору старого доброго короля, который предлагал большую награду тому, кто объездит прекрасного, но дикого жеребца, которого он очень любил. Рыцарь согласился попытать счастья и тут же взялся за дело. Медленно, но верно добился он успеха, поскольку жеребец оказался созданием великодушным и сообразительным и вскоре полюбил своего нового хозяина, хотя и обладал диким норовом. Каждый день, обучая королевского любимца, рыцарь проезжал на коне по городу и при этом высматривал милое женское личико, которое частенько видел во сне, но найти наяву пока не сумел. И вот однажды, гарцуя на тихой улочке, он вдруг заметил свою возлюбленную в окне полуразрушенного замка. Он пришел в восторг и стал расспрашивать, кто в нем живет, и узнал, что злой колдун с помощью заклятий удерживает там несколько принцесс, которые целыми днями ткут пряжу, чтобы выкупить свою свободу. Рыцарь возжелал освободить их, но он был беден и мог лишь проезжать каждый день мимо девушек, высматривая свою возлюбленную. В конце концов он решил войти в замок и спросить, как он может им помочь. Он подошел к воротам и постучал. Огромная дверь распахнулась, и он увидел…

— Ослепительно красивую леди, которая взволнованно воскликнула: «Наконец-то! Наконец-то!» — подхватила Кейт, пылкая поклонница французских романов.— «Это она!» — вскричал граф Густав и в экстазе припал к ее ногам. «Ах, встаньте!» — сказала девушка, протягивая ему белую как мрамор руку. «Никогда! Пока вы не скажете мне, как я могу вас спасти», — ответил рыцарь, по-прежнему стоя на коленях. «Увы, жестокая судьба обрекает меня оставаться здесь до тех пор, пока мой тиран не будет уничтожен». «Где я могу найти этого злодея?» «В сиреневой гостиной. Ступайте, храброе сердце, и спасите меня от отчаяния». «Я повинуюсь и вернусь с победой или умру!» — С этими волнующими словами рыцарь бросился прочь и, распахнув дверь сиреневой гостиной, уже собирался переступить порог, но тут получил…

— Ошеломительный удар от старика в черном платье, который едва не свалил его с ног большим греческим словарем, — продолжил Нед. — Однако сэр — забыл, как его зовут — моментально пришел в себя, вышвырнул тирана в окно и отправился к даме своего сердца — с победой и с шишкой на лбу. Но вдруг он обнаружил, что дверь заперта. Тогда рыцарь сорвал с окна портьеру, смастерил из нее веревочную лестницу и уже спустился до половины стены, но тут лестница оборвалась и рыцарь с высоты шестидесяти футов рухнул в крепостной ров с водой. Правда, он плавал как рыба и потому обогнул замок по воде. Неожиданно он увидел маленькую дверцу, которую охраняли два здоровяка, и стукнул их лбами, так что они треснули, словно гнилые орехи, после чего, не особенно напрягаясь, вышиб дверь благодаря своей чудовищной силе, поднялся на пару ступенек, покрытых слоем пыли в фут толщиной, на которых сидели жабы размером с мой кулак, и пауки, что наверняка довели бы вас до истерики, мисс Марч. На самом верху лестницы его глазам предстало зрелище, от которого у него перехватило дыхание, а кровь застыла в жилах…

— Там стояла высокая фигура в белом, лицо которой было закрыто вуалью. В костлявой руке она держала лампу, — продолжала Мег. — Фигура поманила рыцаря за собой и бесшумно двинулась по коридору, темному и холодному, словно могильный склеп. По обеим сторонам его высились закованные в латы статуи. Царила мертвая тишина. Лампа отбрасывала круг синего света, а призрачная фигура то и дело оборачивалась, и тогда рыцарь видел, как сквозь белую вуаль адским пламенем сверкают ее глаза. Вскоре они подошли к занавешенной портьерой двери, из-за которой доносилась чарующая музыка. Рыцарь рванулся вперед, намереваясь переступить порог, но призрак отшвырнул его, с угрожающим видом взмахнув перед его лицом…

— Табакеркой, — замогильным голосом заговорила Джо, отчего слушатели дружно вздрогнули.— «Благодарю тебя», — вежливо ответил рыцарь, взял щепотку табаку и чихнул семь раз подряд, отчего у него отвалилась голова. «Ха! Ха!» — рассмеялся призрак и, поглядев в замочную скважину на принцесс, которые пряли пряжу, подхватил свою жертву и сунул ее в большой жестяной сундук, где, словно сельди в бочке, уже лежали одиннадцать рыцарей без головы. Они тут же восстали и начали…

— Танцевать матросский танец, — встрял Фред, когда Джо умолкла, чтобы перевести дух, — и, пока они танцевали, полуразрушенный замок превратился в военный корабль, идущий под парусами. «Поднять стаксель, взять рифы у топселя, руль под ветер! Пушкарям занять места у орудий!» — проревел капитан, завидев впереди португальского пирата, на фок-мачте которого развевался черный как ночь флаг. «Вперед, сразимся и победим, ребята!» — крикнул он, и началась грандиозная битва. Разумеется, британцы победили, как всегда.

— Неправда! — воскликнула, отвернувшись в сторону, Джо.

— Захватив капитана пиратов в плен, они поднялись на борт шхуны, чья палуба была завалена трупами, а в шпигатах с подветренной стороны хлюпала кровь, ведь приказ был: «Абордажные сабли к бою, умрем, но не сдадимся!». «Помощник боцмана, возьми конец бом-кливер-шкота и вздерни этого негодяя на рее, если он немедленно не признается в своих грехах», — сказал британский капитан. Но португалец словно язык проглотил и прошел по доске под радостное улюлюканье матросов. Однако хитрая бестия поднырнула под днище военного корабля, проделала в нем несколько отверстий, и судно под всеми парусами отправилось на дно, на дно морское, где…

— О боже! С чего же мне начать? — вскричала Салли, когда Фред перестал нести эту ахинею, в которой специальные морские термины смешались с фактами из его любимой книжки. — Хорошо. Итак, они отправились на дно, где и попали прямо в объятия прелестной русалки. Она весьма опечалилась, обнаружив сундук с рыцарями без головы, посему решила залить их рассолом, надеясь разгадать их тайну, поскольку, будучи женщиной, отличалась изрядным любопытством. Но тут к ней подплыл ныряльщик, и сказала ему русалка: «Я дам тебе полную корзину жемчуга, если ты поднимешь это наверх», потому что хотела вернуть бедолаг к жизни, однако груз был слишком тяжел и поднять его сама она бы не смогла. Итак, ныряльщик выволок сундук на поверхность, но был крайне разочарован, когда, вскрыв его, не обнаружил там жемчуга. Он оставил сундук в широком пустынном поле, где его нашла…

— Маленькая девочка-пастушка, которая пасла на поле сотню жирных гусей, — заговорила Эми, когда у Салли иссякло воображение. — Она пожалела рыцарей и спросила у старой колдуньи, как им можно помочь. «Гуси подскажут тебе ответ, они все знают», — ответила колдунья. Итак, девочка спросила у гусей, чем заменить потерявшиеся головы, и тогда птицы раскрыли сотню клювов и загоготали…

— «Капустой!» — тут же подхватил Лори.— «Это именно то, что надо», — сказала маленькая девочка и побежала к себе на огород, чтобы выбрать двенадцать крепких кочанов. Она приставила их на место голов, и двенадцать рыцарей немедленно ожили, поблагодарили ее и радостно пошли своей дорогой, даже не задумываясь о случившемся, ведь в мире и без них достаточно пустых голов. Рыцарь, с которого все и началось, вернулся к своей возлюбленной и обнаружил, что за это время принцессы напряли столько пряжи, что освободились и вышли замуж, за исключением одной. Он был настолько поражен этим, что вскочил на своего коня, который вместе с ним прошел огонь и воду, и поспешил в замок, дабы воочию убедиться, кто же из них остался. Перегнувшись через живую изгородь, он увидел, как королева его сердца собирает цветы в своем саду. «Ты подаришь мне розу?» — спросил он. «Ты должен сам подойти и взять ее. Я не могу подарить ее тебе, это было бы неприлично», — ответила принцесса голосом, сладким как мед. И тогда рыцарь попытался проехать прямо сквозь живую изгородь, но та за это время стала еще гуще, и он впал в отчаяние. Однако потом рыцарь стал ломать веточку за веточкой, пока не проделал маленькую дыру, в которую и заглянул, обратившись к принцессе с мольбой: «Впусти меня! Впусти!» Однако прекрасная принцесса, похоже, его не понимала. Она продолжала молча срывать розы, предоставив рыцарю самому к ней пробиваться. Удалось ли ему задуманное, расскажет нам Франк.

— Не могу. Я не играю в такие игры. Никогда, — ответил мальчик, весьма раздосадованный дурацким сентиментальным положением, из которого ему предстояло вызволять нелепую парочку.

Бет спряталась за спину Джо, а Грейс попросту заснула.

— Значит, бедный рыцарь так и остался в живой изгороди? — осведомился мистер Брук, по-прежнему глядя на реку и задумчиво перебирая пальцами лепестки дикой розы в своей бутоньерке.

— Скорее всего, принцесса вручила ему маленький букетик, а спустя некоторое время отворила ворота, — сказал Лори, чему-то улыбаясь, и швырнул несколько желудей в своего учителя.

— Какую чушь мы с вами нагородили! Но, при определенном старании, можно придумать что-нибудь поумнее. Ты знаешь «Правду»?

— Надеюсь, — серьезно ответила Мег.

— Я имею в виду игру.

— Это еще что такое? — спросил Фред.

— Очень просто: каждый загадывает число, затем по очереди бросаем жребий, и тот, кому он выпадет, должен правдиво ответить на любой вопрос, который зададут ему остальные. Будет очень смешно и интересно.

— Давайте попробуем! — воскликнула Джо, которая любила все новое и неизвестное.

Мисс Кейт и мистер Брук, Мег и Нед отказались, а вот Фред, Салли, Джо и Лори бросили жребий. Отвечать первому выпало Лори.

— Кто твои герои? — спросила Джо.

— Дедушка и Наполеон.

— Какую леди ты считаешь здесь самой красивой? — спросила Салли.

— Маргарет.

— А какая из них тебе нравится больше всех? — встрял Фред.

— Разумеется, Джо.

— Какие глупые вопросы ты задаешь! — Джо с негодованием повела плечиком, но остальные лишь рассмеялись прозаичной манере, в которой ответил Лори, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Давайте еще раз. «Правда» — неплохая игра, — сказал Фред.

— Это для вас она хорошая, — еле слышно огрызнулась Джо, но тут наступил ее черед отвечать на вопросы.

— Какой ваш самый большой недостаток? — спросил Фред, словно желая испытать в ней добродетель, которой не обладал сам.

— Вспыльчивость.

— Чего тебе хочется больше всего на свете? — осведомился Лори.

— Иметь пару шнурков, — парировала Джо, угадав и предвосхитив его умысел.

— Ответ неправдив. Ты должна сказать, чего ты действительно желаешь больше всего на свете.

— Быть гениальной. Разве тебе не хотелось бы подарить мне это, Лори? — И она лукаво улыбнулась, глядя в его разочарованное лицо.

— Какие мужские качества вызывают у тебя восхищение? — спросила Салли.

— Мужество и честность.

— А теперь — моя очередь, — заявил Фред.

— Давай зададим ему жару, — прошептал Лори на ухо Джо, которая кивнула в знак согласия и тут же спросила:

— Ты ведь сжульничал в крокете?

— Ну да, немного.

— Хорошо! А свою историю ты взял из «Морских львов»? 20 — задал свой вопрос и Лори.

— Пожалуй.

— Разве ты не считаешь англичан образцом для подражания буквально во всем? — поинтересовалась Салли.

— Мне было бы стыдно за себя, если бы я так не считал.

— Он — настоящий Джон Булль 21. А теперь, мисс Салли, вам предоставляется шанс ответить на вопросы. Я постараюсь разбередить ваши раны и спрошу, не считаете ли вы себя кокеткой, — сказал Лори, а Джо кивнула Фреду, давая понять, что мир между ними восстановлен.

— Каков нахал! Нет, конечно! — воскликнула Салли с таким видом, который опровергал ее слова.

— Что вы больше всего ненавидите? — спросил Фред.

— Пауков и рисовый пудинг.

— А что тебе больше всего нравится? — подала голос Джо.

— Танцы и французские перчатки.

— По-моему, «Правда» — какая-то дурацкая игра. Давайте лучше сыграем в «Авторов», чтобы освежить память, — предложила Джо.

К ней присоединились Нед, Франк и маленькие девочки. Пока они играли, старшие сидели в сторонке и разговаривали. Мисс Кейт вновь достала свой альбом для рисования, Маргарет стала наблюдать за ней, а мистер Брук просто лежал на траве с книгой, которую не читал.

— Как красиво у вас получается! Жаль, что я так не умею, — с восхищением, к которому примешивалось сожаление, сказала Мег.

— Почему бы вам не научиться? Мне кажется, у вас есть вкус и талант к рисованию, — доброжелательно отозвалась мисс Кейт.

— У меня просто нет времени.

— Полагаю, ваша матушка предпочитает другие совершенства. Моя тоже поначалу так думала, но я доказала ей, что у меня есть талант, после того как втайне от нее взяла несколько приватных уроков, и тогда она сама преисполнилась желания, чтобы я продолжала учебу. Разве вы не можете поступить так же вместе со своей гувернанткой?

— У меня ее нет.

— Я забыла, что в Америке в школу ходит больше молодых леди, чем у нас. Папа говорит, что школы у вас очень хорошие. Полагаю, вы учитесь в частном заведении?

— Я нигде не учусь. Я сама гувернантка.

— Вот как! — сказала мисс Кейт таким тоном, словно на самом деле хотела произнести: «Бог ты мой, какой кошмар!»

Что-то в выражении ее лица заставило Мег покраснеть, и она пожалела о своей откровенности.

Мистер Брук взглянул на нее и торопливо произнес:

— Молодые леди в Америке любят независимость ничуть не меньше своих предков, и весь мир восхищается тем, что они способны сами себя содержать.

— Да, конечно, в этом нет ничего предосудительного. У нас тоже есть много достойных уважения молодых женщин, которые поступают аналогичным образом и работают у благородных нанимателей, поскольку, будучи дочерьми джентльменов, отличаются хорошим воспитанием и образованием, — заявила мисс Кейт покровительственным тоном, задевшим самолюбие Мег. После этого собственная работа показалась ей не только неприятным, но и унизительным занятием.

— Вам понравилась немецкая песня, мисс Марч? — осведомился мистер Брук, нарушив неловкое молчание.

— О да! Она очень мила, и я благодарна тому, кто перевел ее для меня. — При этих словах помрачневшее лицо Мег просветлело.

— Разве вы не владеете немецким? — осведомилась мисс Кейт, метнув на девушку удивленный взгляд.

— Не очень хорошо. Отец, который меня учил, сейчас далеко, а сама я пока что не достигла в немецком больших успехов, ведь некому исправить мое произношение.

— Попробуйте прямо сейчас. Вот вам «Мария Стюарт» Шиллера и учитель, которому нравится преподавать. — И мистер Брук, ободряюще улыбнувшись, положил книгу Мег на колени.

— Это настолько трудно, что я боюсь даже начинать, — сказала девушка. Она была благодарна ему за предложение, но стеснялась присутствия образованной, утонченной молодой леди.

— Я прочту небольшой отрывок, чтобы вас подбодрить. — И мисс Кейт прочитала один из самых красивых пассажей в безукоризненной, но столь же невыразительной манере.

Мистер Брук ничего не сказал. Мисс Кейт вернула книгу Мег, которая невинно заметила:

— А я-то думала, что это стихи.

— Местами они там есть. Попробуйте вот этот параграф.

На губах мистера Брука заиграла лукавая улыбка, когда он раскрыл книгу в том месте, где бедная Мария изливает душу.

Послушно следя за длинной травинкой, которой вооружился ее новый учитель, Мег начала читать, медленно и неуверенно, бессознательно вкладывая рифму в звучание твердых слов и мягко модулируя их своим мелодичным голосом. Зеленая указка скользила по странице все ниже и ниже, и наконец, позабыв о слушателях, плененная красотой печальной сцены, Мег стала читать самостоятельно, придавая словам несчастной королевы легкий налет трагедии. Если бы в этот момент она вдруг увидела выражение карих глаз мистера Брука, то наверняка бы умолкла, но Мег так и не подняла головы, так что этот урок не пропал для нее даром.

— Очень хорошо! — сказал мистер Брук, когда она сделала паузу. Он не стал обращать внимание на ее многочисленные ошибки и вообще вел себя так, будто ему действительно нравилось с ней заниматься.

Мисс Кейт надела очки и, оглядев представшую перед ней живописную сцену, захлопнула альбом и снисходительно заметила:

— У вас очень приятный акцент, и со временем вы можете стать хорошим декламатором. Советую вам учиться, потому что знание немецкого весьма ценно для гувернантки. А теперь я должна заняться Грейс: что-то она совсем расшалилась. — И мисс Кейт с важным видом зашагала прочь, пожав плечами и сказав себе: «Я приехала сюда не для того, чтобы играть роль дуэньи при гувернантке. Что за странные люди эти янки! Боюсь, в их обществе Лори окончательно испортится».

— Я забыла о том, что англичане задирают нос перед гувернантками и обращаются с ними совсем не так, как мы, — обронила Мег, с досадой глядя вслед удаляющейся фигуре.

— К своему сожалению, я уже понял, что и учителей там ждет такая же нелегкая участь. Для нас, простых работяг, нет лучше места, чем Америка, мисс Маргарет. — Произнося эти слова, мистер Брук выглядел таким довольным и жизнерадостным, что Мег устыдилась того, что оплакивает свою незавидную судьбу.

— В таком случае я рада, что живу в этой стране. Мне не нравится моя работа, но она позволяет мне чувствовать себя самостоятельной, и потому я не стану жаловаться. Мне бы только хотелось любить эту профессию так же, как вы.

— Думаю, что ваше желание исполнилось бы, если бы Лори был вашим учеником. В будущем году мне будет очень жаль с ним расставаться, — сказал мистер Брук, ловко проделывая ямки в травянистом грунте.

— Наверное, он уедет поступать в колледж? — сказала Мег, но в устремленных на молодого человека глазах читался невысказанный вопрос: «А что будет с вами?»

— Да, пришло время ему учиться дальше; Лори готов к этому. Как только он уедет, я пойду служить в армию. Моя страна во мне нуждается.

— Как я рада за вас! — воскликнула Мег. — Думаю, к этому должен стремиться каждый молодой человек, хоть матерям и сестрам нелегко оставаться дома одним, — с грустью добавила она.

— У меня нет ни матери, ни сестры, и очень немногие люди беспокоятся о том, жив я или мертв, — с горечью отозвался мистер Брук, рассеянно втыкая увядшую розу в отверстие, проделанное им в земле, и засыпая его землей, словно могилу.

— Лори и его дедушке отнюдь не все равно. Да и нам было бы крайне неприятно узнать, что с вами приключилась беда, — от всего сердца произнесла Мег.

— Спасибо за добрые слова… — начал было мистер Брук, несколько оживившись, но, прежде чем он успел закончить свой спич, к ним подъехал Нед на старой кобыле, дабы продемонстрировать юным леди свое умение ездить верхом, и о покое в тот день пришлось забыть.

— Разве ты не любишь кататься на лошади? — спросила Грейс у Эми, когда они остановились, чтобы отдохнуть после состязания в беге по полю вместе с остальными (Нед был во главе).

— Я мечтаю об этом. Моя сестра Мег ездила верхом, когда папа был богат, но теперь мы не держим лошадей. У нас есть лишь Дерево Эллен, — со смехом призналась Эми.

— Расскажи мне о Дереве Эллен. Это ослик? — с любопытством спросила Грейс.

— Понимаешь, мы с Джо обе сходим с ума по лошадям, но у нас есть только дамское седло, а лошадей нет. Зато в нашем саду растет яблоня, нижняя ветка которой расположена очень удобно. Джо уложила на нее седло, привязала поводья к той части, что поднимается вверх, и теперь мы скачем на Дереве Эллен, когда нам только вздумается.

— Как здорово! — рассмеялась Грейс. — А у меня дома есть пони, и почти каждый день я катаюсь на нем в парке вместе с Фредом и Кейт. Там очень хорошо. Мои друзья тоже туда приезжают, а на Роу полно леди и джентльменов.

— Вот это да! Я надеюсь когда-нибудь побывать за границей, но предпочла бы повидать Рим, а не Роу, — сообщила Эми, не имевшая ни малейшего понятия о том, что такое Роу, но ни за что на свете ни признавшаяся бы в этом.

Франк, сидевший позади маленьких девочек и слышавший их разговор, нетерпеливо оттолкнул от себя костыль, глядя на мальчишек, которые вовсю кувыркались в траве. Бет, собиравшая разбросанные карты с авторами, подняла на него глаза и в своей привычной застенчивой, но дружеской манере сказала:

— Боюсь, вы устали. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Поговорите со мной, пожалуйста. Мне скучно сидеть вот так, одному, — отозвался Франк, который явно привык, чтобы его ни на минуту не оставляли без внимания.

Попроси он ее выступить с речью на латыни, скромница Бет и тогда не растерялась бы сильнее. Но бежать было некуда, Джо, за спину которой девочка привыкла прятаться, рядом не оказалось, а бедный мальчик глядел на нее с такой тоской, что она решила хотя бы попытаться.

— О чем бы вы хотели поговорить? — спросила Бет, неловко складывая карты в колоду и половину при этом выронив.

— О крикете, например, или о катании на лодках и об охоте, — ответил Франк, который еще не научился соизмерять свои желания с возможностями.

«Бог ты мой! Что же мне делать? Я ведь ровным счетом ничего об этом не знаю», — подумала Бет и, в порыве волнения позабыв о бедственном положении, в котором оказался Франк, сказала, надеясь его разговорить:

— Я никогда не бывала на охоте, но, полагаю, вам известно о ней все.

— Однажды я участвовал в ней, но больше никогда не поеду на охоту, потому что упал с лошади, когда прыгал через проклятый барьер с пятью перекладинами, и теперь мне придется надолго забыть о лошадях и гончих, — ответил Франк с таким горестным вздохом, что Бет мысленно выругала себя за невольную оплошность.

— Зато ваши олени намного красивее наших уродливых бизонов, — сказала она, обращаясь за помощью к прериям и радуясь тому, что прочла одну из книг для мальчиков, которые приводили Джо в такой восторг.

Бизоны успокоили Бет, и, стремясь доставить удовольствие собеседнику, она совершенно забыла о страхе, даже не подозревая о том, с каким удивлением и восторгом смотрят на нее сестры, видя, как она беззаботно болтает с одним из тех самых ужасных мальчишек, защиты от коих прежде у них искала.

— Какое же у нее все-таки доброе сердечко! Бет жалеет Франка, и ему с ней хорошо, — заметила Джо, с радостью глядя на младшую сестру с крокетного поля.

— Я всегда говорила, что она — маленькая святая, — подхватила Мег, словно отметая последние сомнения на сей счет.

— Давненько я не слышала, чтобы Франк так смеялся, — сообщила Грейс Эми, с которой они обсуждали кукол и сооружали чайные приборы из желудей.

— Моя сестра Бет, когда ей это нужно — очень щепетильная девочка, — сказала Эми, радуясь успеху сестры. Она хотела сказать «обаятельная», но, поскольку Грейс не знала, что означают оба эти слова, «щепетильная», по ее мнению, прозвучало совсем неплохо и даже произвело должное впечатление.

Полдень закончился импровизированным цирковым представлением, в котором принимали участие лиса и гуси, и товарищеской игрой в крокет. На закате палатка была разобрана, корзины упакованы, воротца выдернуты из земли, лодки нагружены, и вся компания поплыла вниз по реке, во всю глотку распевая песни. Нед, поддавшись сентиментальности, завывал серенаду со слезливым припевом:

— Один, увы, один! О, горе мне…

А когда дошел до строчек: «Мы оба молоды, с горячими сердцами, так почему так холодно стоим и смотрим друг на друга?» — то взглянул на Мег с такой тоской во взоре, что она не выдержала и рассмеялась, чем испортила весь эффект от его песни.

— Как вы можете быть со мной так жестоки? — прошептал Нед, пользуясь тем, что его слова отчасти заглушал шумный хор. — Вы целый день ни на шаг не отходили от этой накрахмаленной чопорной англичанки, а теперь смеетесь надо мной.

— Я вовсе не собиралась этого делать, но вы выглядели так забавно, и я не смогла удержаться, — ответила Мег, пропустив мимо ушей первую часть его упрека, поскольку она действительно сторонилась Неда, прекрасно помня вечеринку у Моффатов и разговор после нее.

Нед обиделся и в поисках утешения переключил все внимание на Салли, с раздражением осведомившись у нее:

— Она совершенно не умеет флиртовать, эта девчонка, не правда ли?

— Истинная правда. Но она — само очарование, — отозвалась Салли, защищая свою подругу даже тогда, когда не могла отрицать, что и у нее есть недостатки.

— Скорее уж разочарование, — попытался сострить Нед, и это ему вполне удалось, как обыкновенно и бывает с очень молодыми джентльменами.

На той самой лужайке, где произошла встреча, небольшая компания рассталась, пожелав друг другу спокойной ночи. Все простились с Воэнами, которые скоро уезжали в Канаду. Когда сестры Марч зашагали через сад к своему дому, мисс Кейт посмотрела им вслед и сказала (причем от прежнего покровительственного тона не осталось и следа):

— Несмотря на свои демонстративные манеры, эти американки очень милы, если узнать их поближе.

— Совершенно с вами согласен, — ответил мистер Брук.

20 Роман Дж. Ф. Купера.

21 Собирательный образ типичного англичанина.

Глава тринадцатая

Теплым сентябрьским полднем Лори раскачивался в гамаке, спрашивая себя, чем заняты его соседки, но встать и разузнать это ему было лень. Юноша хандрил. День прошел неудачно и бестолково. Лори предпочел бы прожить его заново, по-другому. Жаркая погода навевала праздность, и он манкировал занятиями, довел до белого каления мистера Брука, вызвал неудовольствие деда, полдня впустую просидев за учебниками, до полусмерти напугал служанок, намекнув, что одна из его собак заболела бешенством, а после того, как у него состоялся разговор с конюхом из-за якобы небрежного ухода за лошадью, Лори простерся в гамаке. Юноша кипел от негодования на весь мир, но прекрасная погода в конце концов заставила его утихомириться. Глядя вверх, в зеленоватый сумрак листвы каштанов, Лори предавался сладким мечтам. Он уже представлял себя на борту корабля во время шторма, но вдруг звук чьих-то голосов в мгновение ока вернул его на твердую землю. Лори прильнул к сетке гамака. Юноша увидел, что из дома вышли Марчи, причем с таким видом, будто отправлялись в экспедицию.

«Интересно, куда это они собрались?» — подумал Лори, с трудом открывая слипающиеся глаза. Во внешности соседок ему почудилось нечто весьма необычное. Сестры надели большие широкополые шляпы, перебросили через плечо коричневые льняные мешки, а в руках сжимали длинные посохи. Кроме того, Мег несла подушечку, Джо — книгу, Бет — корзинку, а Эми — портфель. Девочки тихонько прошли через сад, вышли через заднюю калитку и начали взбираться на холм, что высился между домом и рекой.

«Однако! — сказал себе Лори. — Они собрались на пикник, а меня даже не подумали пригласить! Поплыть на лодке они не могут, потому что у них нет ключа. Скорее всего, они забыли о нем. Вот сейчас я принесу им ключ, и тогда посмотрим, что они скажут».

Хотя в его гардеробе имелось с полдюжины шляп, ему понадобилось некоторое время, чтобы отыскать хотя бы одну из них. Затем начались поиски ключа, который в конце концов обнаружился у него в кармане. Когда Лори перепрыгнул через забор, девочки уже скрылись из виду, и он побежал вслед за ними. Добравшись кратчайшим путь к лодочному сараю, юноша стал ждать их появления, но никто так и не пришел. Тогда он поднялся на вершину холма, чтобы осмотреться. С одной стороны склона росла сосновая рощица. Вдруг оттуда донесся звук, более отчетливый, нежели мягкий шорох сосен или сонный стрекот сверчков.

«Вот это да!» — подумал Лори, раздвигая кусты и внимательно глядя перед собой. Он уже стряхнул с себя полудрему, и к нему вернулось обычное благодушие.

Картина, представшая его взору, была умилительна: сестры Марч вчетвером уселись в тенистом укромном уголке. Сквозь переплетение ветвей у них над головами пробивались солнечные лучи. Пахнущий травами ветер ласково перебирал девичьи волосы и охлаждал раскрасневшиеся щеки, а вокруг маленький лесной народец продолжал заниматься своими делами, словно эти девочки были для него не чужаками, а старыми друзьями. Мег восседала на подушечке. В ее ловких белых руках сноровисто мелькала иголка. В розовом платье на фоне зелени девушка выглядела свежей, словно роза. Бет сортировала шишки, толстым слоем укрывавшие землю под ближайшей сосной. Девочка явно собиралась наделать из них забавных фигурок, в чем она была большая мастерица. Эми уверенными штрихами набрасывала в альбоме заросли папоротников, а Джо вязала и читала вслух. По лицу Лори, наблюдавшего за ними, скользнула тень — он сказал себе, что должен уйти, потому что пожаловал сюда без приглашения. Но юноша не спешил исполнять собственные намерения, ведь дома ему было одиноко, а эта чудесная компания привлекала его мятущуюся душу своим умиротворенным видом. Лори застыл, боясь пошевелиться, и белка, готовившая запасы на зиму, заметила его только тогда, когда сбежала по стволу сосны и оказалась рядом с ним. Зверек в панике метнулся обратно и закричал столь пронзительно, что Бет подняла голову. Она разглядела среди берез печальное лицо и поманила Лори к себе ободряющей улыбкой.

— Можно подойти? Или я невольно вам помешал? — осведомился он, медленно приближаясь к девочкам.

Мег выразительно приподняла брови, но Джо с вызовом взглянула на нее, после чего тут же заговорила с Лори:

— Конечно, можешь. Разумеется, нам следовало пригласить тебя с собой, но мы подумали, что девичьи развлечения будут тебе неинтересны.

— Мне всегда нравились ваши развлечения, но, если мое присутствие мешает Мег, я уйду.

— Я не возражаю, если ты займешься чем-нибудь полезным. Безделье у нас против правил, — любезно, но твердо отозвалась Мег.

— Премного благодарен. Я на все согласен, если только вы позволите мне остаться, потому что дома мне скучно, как в пустыне Сахара. Чем прикажете заняться — шитьем, чтением, сбором шишек, рисованием или всем сразу? Говорите свое веское слово. Я готов. — И Лори уселся на землю с таким покорным видом, что наблюдать за ним было одно удовольствие.

— Дочитай рассказ, а я пока свяжу пятку, — скомандовала Джо, протягивая ему книгу.

— Слушаюсь, мэм, — последовал смиренный ответ, и юноша начал читать, изо всех сил демонстрируя благодарность за то, что его допустили в «Общество завзятых тружениц».

Рассказ был недлинным, и, закончив чтение, Лори осмелился задать несколько вопросов, ожидая откровенности в качестве награды за свои труды.

— Прошу прощения, мэм, дозволено ли мне будет полюбопытствовать, как давно вы создали столь полезное и очаровательное общество?

— Ну что, скажем ему? — обратилась к сестрам Мег.

— Он станет над нами смеяться, — предостерегла Эми.

— Ну и что? — парировала Джо.

— Думаю, ему понравится, — предположила Бет.

— Разумеется! Разве может быть по-другому? Даю слово, что не стану смеяться. Ну, давай, Джо, выкладывай, не бойся.

— Кого мне бояться, тебя, что ли? В общем, мы играли в «Путешествие пилигрима» всю зиму и лето, и нам это очень нравилось.

— Да, знаю, — с умудренным видом кивнул головой Лори.

— И кто же тебе об этом рассказал?

— Ду´хи.

— Нет, я. Однажды вечером мне захотелось развлечь Лори, когда вас не было рядом, а он погрузился в уныние. И ему действительно понравилось, так что не хмурься, Джо, — робко сказала Бет.

— Ты не умеешь хранить секреты. Ладно, чего уж там, зато теперь нам будет проще все объяснить.

— Продолжай, пожалуйста, — попросил Лори, видя, что Джо, на лице которой отразилось неудовольствие, с головой ушла в работу.

— А разве Бет не рассказала тебе заодно и о нашем новом плане? Словом, мы решили на каникулах не терять времени зря, и каждая поставила перед собой задачу. Ну вот, каникулы почти закончились, запланированная работа тоже, и мы рады тому, что не бездельничали.

— Еще бы, — проворчал Лори, с сожалением вспоминая собственное ничегонеделание.

— Мама хочет, чтобы мы как можно чаще бывали на свежем воздухе, вот мы и придумали брать работу сюда и развлекаться. Смеха ради мы складываем свое рукоделье в эти мешки, надеваем широкополые шляпы, взбираемся на холм с помощью посохов и играем в пилигримов, как много лет назад. Этот холм мы называем «Восхитительной Горой», поскольку с его вершины видно далеко окрест, и где-нибудь там мы надеемся однажды поселиться.

Джо махнула рукой, и Лори выпрямился, чтобы посмотреть в указанном направлении. Сквозь просвет между деревьями была видна синяя гладь реки, луга на другом берегу, предместья далекого большого города и даже зеленые холмы на горизонте. Солнце уже висело низко над землей, и небеса переливались всеми красками чудесного осеннего заката. На вершинах холмов лежали золотые и пурпурные облака, а раскрасневшуюся небесную твердь пронзали белые пики, сверкавшие подобно воздушным шпилям какого-нибудь Небесного Града.

— Как красиво! — благоговейно прошептал Лори, обладавший способностью видеть и чувствовать красоту в любом ее проявлении.

— Здесь часто бывают волшебные закаты, и мы любим наблюдать за ними, поскольку они никогда не повторяются, зато всегда потрясают воображение, — сказала Эми, которой очень хотелось запечатлеть это буйство красок на полотне.

— Джо говорит о сельской местности, в которой, как мы надеемся, нам когда-нибудь доведется жить. Она имеет в виду настоящую деревню, со свиньями, цыплятами и сенокосом. Это было бы чудесно, но мне хочется, чтобы прекрасная страна вон там стала реальной и мы могли бы в ней побывать, — задумчиво протянула Бет.

— Есть страна еще красивее этой, и мы непременно попадем в нее, если будем вести себя хорошо, — своим неповторимым голосом заявила Мег.

— Ожидание кажется бесконечным. Мне хочется улететь туда немедленно, вот как эти ласточки, и вступить в прекрасные врата.

— Не волнуйся, Бет, рано или поздно ты обязательно попадешь в Небесный Град, — сказала Джо. — Это мне предстоит сражаться и работать, карабкаться и ждать, а в результате, может статься, я так никогда туда и не попаду.

— Я составлю тебе компанию, если это тебя утешит, — произнес Лори. — Мне придется изрядно попутешествовать, прежде чем я окажусь неподалеку от вашего Небесного Града. Если я задержусь и прибуду с опозданием, ты замолвишь за меня словечко, не так ли, Бет?

Выражение лица Лори обеспокоило его верную подругу, но она жизнерадостно воскликнула, не сводя глаз с разноцветных облаков:

— Если сильно захотеть и постараться, думаю, рано или поздно туда можно будет попасть, потому что, как мне кажется, на той двери нет замков, а у врат — стражей. У меня перед глазами встает картинка: ангелы в белых одеждах раскрывают объятия христианину, когда он поднимается по реке.

— А правда, было бы здорово, если бы все воздушные замки, которые мы строим, оказались настоящими и мы могли бы в них жить? — после короткой паузы добавила Джо.

— Я бы построил их столько, что мне было бы нелегко определиться с выбором, — сказал Лори, лежа на траве и швыряя сосновые шишки в белку, которая его выдала.

— Ты бы выбрал тот, который нравится тебе больше всего. Какой же из них? — спросила Мег.

— А если я отвечу, ты скажешь, какой из них — твой?

— Да, если девочки последуют нашему примеру.

— Хорошо. Ты — первый, Лори.

— После того как я вволю постранствую по миру, мне хотелось бы осесть в Германии и заняться музыкой. Я стал бы знаменитым музыкантом, и люди со всех концов света приезжали бы, чтобы послушать, как я играю. И тогда я бы не беспокоился о деньгах, а просто жил в свое удовольствие. Вот каков он, мой любимый замок. А какой замок у тебя, Мег?

Похоже, ответить на его вопрос девушке было не так-то легко. Мег даже помахала веточкой перед лицом, словно отгоняя воображаемых комаров, и только потом медленно заговорила:

— Я хотела бы иметь чудесный дом, в котором было бы много всего — вкусной еды, красивой одежды, изящной мебели, приятных людей и денег. Я стала бы его хозяйкой и управляла бы им так, как мне вздумается, имея в своем распоряжении массу слуг, чтобы самой не работать. Как это было бы славно! Потому что сама я тоже не сидела бы без дела, а творила бы добро, и меня бы все любили.

— А как насчет хозяина твоего воздушного замка? — лукаво поинтересовался Лори.

— Я же сказала — «приятных людей», разве ты не заметил? — И Мег наклонилась, делая вид, что завязывает шнурок на башмаке, чтобы никто не смог рассмотреть выражение ее лица.

— Почему бы прямо не сказать, что у тебя будет замечательный, умный муж и куча маленьких детишек-ангелочков? Ты же сама понимаешь, что без них в твоем замке будет пусто и уныло, — напрямик заявила Джо, которая еще не знала сладких грез и даже презирала любовь, если только она не встречалась в книгах.

— А у тебя там будут одни лошади, письменные приборы и романы, — надув губки, обиженно отозвалась Мег.

— А что в этом плохого? У меня будет полная конюшня арабских скакунов, на книжных полках выстроятся книги, а сама я буду писать с помощью великолепного письменного прибора, и мои работы будут пользоваться такой же известностью, как и музыка Лори. Я хочу совершить что-нибудь замечательное, прежде чем удалюсь в свой замок, нечто героическое и прекрасное, чтобы меня помнили и после смерти. Я еще не знаю, что это будет, но все время нахожусь в поиске и ожидании и в один прекрасный день сумею поразить вас до глубины души. Думаю, что буду писать книги, стану богатой и знаменитой, и это вполне меня устраивает, поскольку тогда сбудутся мои мечты.

— А я мечтаю о том, чтобы тихо и мирно жить с мамой и папой, помогать им, заботиться о них, — умиротворенно произнесла Бет.

— Разве тебе не хочется чего-нибудь еще? — спросил Лори.

— С тех пор как у меня появилось маленькое пианино, я всем довольна и счастлива. И теперь хочу лишь одного: чтобы у нас все было хорошо и мы были вместе.

— А у меня много желаний, но главное — стать художницей, поехать в Рим и писать прекрасные картины, а потом прославиться на весь мир, — призналась Эми без ложной скромности.

— А мы с вами умеем мечтать, не так ли? Каждый из нас, не считая Бет, хочет стать богатым и знаменитым. Вот только хотелось бы знать, сбудутся ли наши желания, — задумчиво протянул Лори, с меланхолическим видом покусывая травинку.

— У меня есть ключ от моего воздушного замка, но еще неизвестно, сумею ли я открыть им дверь, — загадочно произнесла Джо.

— У меня тоже есть свой ключ, но мне не разрешают им пользоваться. Черт бы побрал этот дурацкий колледж! — с раздражением пробормотал Лори.

— А вот мой ключ! — и Эми помахала карандашом.

— А у меня ничего нет, — растерянно сказала Мег.

— Нет, есть, — возразил Лори.

— Что же?

— Твое лицо.

— Вздор, оно не имеет никакого значения.

— Имеет, и еще какое. Подожди немного, и сама увидишь, что оно обязательно принесет тебе счастье, — отозвался юноша, посмеиваясь при мысли о том, что ему известен некий очаровательный секрет.

Мег покраснела, прикрывшись веткой папоротника, но не стала задавать никаких вопросов, задумчиво глядя на реку. Такое же выражение было написано на лице у мистера Брука, когда он рассказывал свою историю о рыцаре.

— Если через десять лет все мы будем живы, давайте встретимся и посмотрим, сбылись ли наши желания или хотя бы насколько мы к ним приблизились, — предложила Джо, у которой всегда был наготове какой-нибудь план.

— О боже! Это сколько же мне будет — двадцать семь?! — воскликнула Мег, которая и теперь, в семнадцать лет, чувствовала себя достаточно взрослой.

— Нам с тобой, Тедди, будет по двадцать шесть, Бет стукнет двадцать четыре, а Эми — двадцать два. Почтенные дамы и господа! — сказала Джо.

— Надеюсь, что к тому времени я уже совершу что-нибудь такое, чем можно будет гордиться, — произнес Лори. — Но, учитывая, какой я лентяй, скорее всего, я лишь даром потрачу эти годы, Джо.

— Мама говорит, что нужен побудительный мотив. Когда ты его найдешь, то сможешь свернуть горы.

— В самом деле? Ей-богу, так оно и будет, если только мне выпадет шанс! — вскричал Лори и порывисто сел. — Понимаете, мне, наверное, следует думать только о том, чтобы сделать приятное дедушке, и я стараюсь, вот только мне это не по нутру и получается у меня плохо. Он хочет, чтобы я стал купцом и торговал с Индией, как он сам когда-то, но от такой перспективы я готов повеситься. Я ненавижу чай, сардины, специи и прочую ерунду, которую привозят его старые корабли, и мне нет дела до того, как скоро они пойдут ко дну. То, что я поступаю в колледж, должно удовлетворить моего дедушку, потому что, если я отработаю на него четыре года, он должен будет разрешить мне выйти из дела. Но мой дедушка упрям, и потому я должен пойти по его стопам, разве что предпочту порвать с ним отношения и стану жить своей жизнью, как мой отец. Вот если бы нашелся кто-нибудь, кто согласился бы с ним остаться, я поступил бы так хоть завтра.

Лори был взволнован. Судя по его виду, он готов был осуществить свою угрозу при первой же возможности, поскольку взрослел очень быстро и, несмотря на свойственную ему пассивность, ненавидел кому-либо подчиняться, как всегда бывает с молодыми людьми, желающими жить своим умом.

— Советую тебе отплыть на одном из ваших кораблей и не возвращаться до тех пор, пока ты не попробуешь самостоятельно добиться успеха, — сказала Джо, чье воображение уже разыгралось при одной только мысли о столь отчаянной выходке. Она симпатизировала тому, что называла «заскоками Тедди».

— Это неправильно, Джо. Ты не должна так говорить, а Лори не должен следовать твоему совету. Поступай так, как хочет твой дедушка, мой дорогой мальчик, — ласковым материнским тоном произнесла Мег. — Усердно учись в колледже, а когда мистер Лоуренс увидит, что ты стараешься сделать ему приятное, уверена, он не станет принуждать тебя и не поступит с тобой несправедливо. Ты сам говоришь, что больше некому остаться с ним и о нем заботиться, и ты никогда не простишь себе, если самовольно оставишь своего дедушку. Не злись и не нервничай, просто исполняй свой долг, и награда не заставит себя долго ждать. Так же, как славный мистер Брук, ты заслужишь любовь и уважение.

— А что ты вообще о нем знаешь? — спросил Лори, чувствуя благодарность за добрый совет, но восставая против нотаций, а заодно и радуясь возможности сменить тему после столь несвойственной ему вспышки откровенности.

— Только то, что рассказал о нем твой дедушка: что мистер Брук заботился о своей матери, пока она не умерла, и отказывался уезжать за границу, где мог бы работать учителем у одного хорошего человека, потому что не мог оставить свою матушку одну. А сейчас он обеспечивает старую женщину, которая ухаживала за его матерью, и никому не говорит об этом, что лишний раз подтверждает, какой он щедрый, терпеливый и хороший человек.

— Так и есть, Брук действительно славный малый! — порывисто воскликнул Лори, когда Мег умолкла, покраснев и смутившись. — Это так похоже на деда — узнать все о человеке, причем так, чтобы тот ни о чем не догадался, а затем рассказать о его добрых делах окружающим, чтобы и они его полюбили. Брук никак не мог взять в толк, отчего ваша матушка так добра к нему, приглашает его в гости вместе со мной и обращается с ним, как с давним другом. Он решил, что она — само благородство, и не устает восхищаться ею, как, кстати, и всеми вами. Если мое желание когда-нибудь исполнится, увидите, что я сделаю для Брука.

— Начни прямо сейчас — перестань отравлять ему жизнь, — резко бросила Мег.

— Откуда вы знаете об этом, мисс?

— Я вижу это по его лицу, когда он уходит от вас. Если ты вел себя достойно, мистер Брук выглядит удовлетворенным и шагает быстро. А если ты его обидел, он грустит и идет медленно, словно раздумывая, а не вернуться ли ему, чтобы заново выполнить свою работу.

— Нет, как вам это нравится? Значит, ты ведешь подсчет моих хороших и плохих отметок, глядя на лицо Брука, так, что ли? Я вижу, как он улыбается и кланяется, проходя мимо вашего окна, но мне и в голову не приходило, что при этом вы обмениваетесь сообщениями.

— Ничего подобного. Не злись и, пожалуйста, не передавай ему моих слов! Я всего лишь хотела показать тебе, что мне небезразлично, как у тебя идут дела. То, что было сказано здесь, не предназначено для чужих ушей! — воскликнула Мег, весьма обеспокоенная тем, что могло воспоследовать из ее необдуманной речи.

— Я не любитель сплетен, — отозвался Лори, напустив на себя «заносчивый и высокомерный вид», как выражалась в таких случаях Джо. — Вот только если Брук и далее будет играть роль барометра, я постараюсь обеспечить ему ясную погоду.

— Не обижайся, прошу тебя! Я вовсе не собиралась читать тебе мораль, распускать сплетни или говорить глупости. Просто мне показалось, что Джо подбивает тебя совершить поступок, о котором ты непременно рано или поздно пожалеешь. Ты так добр к нам. Мы относимся к тебе как к брату и потому без утайки говорим то, что думаем. Прости меня, я не желаю тебе зла. — И Мег протянула Лори руку — ласковым и одновременно смиренным жестом.

Устыдившись своего минутного раздражения, юноша крепко пожал узенькую ладошку и откровенно заявил:

— Это мне следует попросить прощения. Я сегодня весь день сам не свой. Но мне нравится, что ты ведешь себя как старшая сестра и указываешь мне на мои недостатки, поэтому не обращай внимания на то, что я иногда ворчу и раздражаюсь. Я искренне благодарен тебе за все.

Решив еще раз доказать, что он нисколько не обижен, Лори начал угождать сестрам: смотал нитки для Мег, процитировал по памяти стихи, чтобы сделать приятное Джо, стряхнул на землю шишки для Бет и помог Эми рисовать папоротники, доказав тем самым «Обществу завзятых тружениц» свою полезность. В самый разгар оживленной дискуссии о повадках черепах (одно из этих дружелюбных созданий только что неспешным шагом приблизилось к ним, выбравшись из реки) далекий звон колокола дал им понять, что Ханна поставила чай завариваться, так что им следует поспешить, чтобы успеть к ужину.

— Можно мне прийти сюда еще раз? — осведомился Лори.

— Да, если ты будешь хорошо себя вести и не станешь отлынивать от учебы, — с улыбкой ответила Мег.

— Я постараюсь.

— Тогда приходи, и я научу тебя шотландской вязке. Сейчас носки пользуются большим спросом, — сообщила Джо и, когда они расставались у калитки, помахала своим вязаньем, словно огромным синим шерстяным флагом.

Тем же вечером, когда Бет играла в сумерках мистеру Лоуренсу, Лори, стоя в укромном уголке за портьерой, слушал незатейливую музыку, которая всегда успокаивала его мятущуюся душу, и наблюдал за стариком. Тот сидел, подперев ладонью седую голову, и, должно быть, с нежностью вспоминал маленькую девочку, которую все еще беззаветно любил. Припомнив разговор с сестрами Марч, состоявшийся сегодня днем, юноша сказал себе, дабы подсластить решимостью горькую пилюлю самопожертвования: «Я отпущу свой воздушный замок в странствие и останусь с дедушкой до тех пор, пока буду нужен ему, потому что, кроме меня, у него никого нет».

Глава четырнадцатая

Джо была очень занята на чердаке, потому что октябрьские деньки становились все прохладнее, а темнело все раньше. Всего два или три часа солнце, словно кошка, уютно лежало на подоконнике высокого окна, освещая девушку, сидящую на старом диване, с разложенными перед ней на сундуке бумагами. Она что-то торопливо писала, а Скраббл, ручная крыса, неспешно прогуливалась по потолочным балкам у нее над головой в обществе своего старшего сына, усы которого явно были предметом его особой гордости. С головой уйдя в работу, Джо трудилась, пока не исписала все листы, вплоть до последней страницы, в самом низу которой поставила свое имя и замысловатый росчерк, после чего отбросила в сторону перо и воскликнула:

— Ну вот, я сделала все, что могла! Если и это не примут, придется ждать, пока я не научусь писать лучше.

Откинувшись на спинку дивана, девушка внимательно перечитала рукопись, то и дело касаясь пером страниц и повсюду расставляя восклицательные знаки, которые в ее исполнении походили на воздушные шары. Покончив с этим, Джо перевязала рукопись красивой алой лентой и с минуту глядела на нее с мечтательной задумчивостью, ясно показывающей, что в эту работу девушка вложила всю свою душу. Старая духовка, висевшая на стене, служила ей шкафом. В ней Джо хранила свои записи, чистые листы бумаги и несколько книг, потому что здесь до них не могла добраться Скраббл, которая, и сама будучи завзятым книгочеем, любила устраивать из печатных творений библиотеку с выдачей на дом, с аппетитом поедая страницы. Из этого железного хранилища Джо выудила еще одну пачку исписанных листов и, сунув обе рукописи в карман, тихонько спустилась вниз, оставив своих друзей грызть перья и пробовать на вкус чернила.

Стараясь не шуметь, девушка надела шляпку и жакет и, прокравшись к окну, расположенному с тыльной стороны дома, вылезла на крышу невысокого крыльца, спрыгнула с нее на землю и окольными путями направилась к дороге. Там Джо привела себя в порядок, затем остановила проезжавший омнибус и покатила в город, радостно и загадочно чему-то улыбаясь.

Постороннему наблюдателю ее действия могли бы показаться весьма странными, поскольку, выйдя из омнибуса, девушка быстрым шагом двинулась дальше, пока не подошла к зданию, расположенному на шумной деловой улице, найти которое ей стоило немалых трудов. Войдя внутрь, Джо окинула взглядом грязную лестницу и, немного помедлив, внезапно выскочила обратно на улицу и столь же стремительно, как и пришла сюда, зашагала в обратную сторону. Подобный маневр девушка повторила несколько раз, чем изрядно позабавила черноглазого молодого джентльмена, лениво глазевшего из окна дома напротив. Вернувшись в третий раз, Джо встряхнулась, надвинула шляпу на лоб и стала подниматься по лестнице с таким видом, словно ей предстояло удалить все зубы сразу.

Среди прочих табличек над дверью красовалась вывеска дантиста. Полюбовавшись несколько минут парочкой вставных челюстей, будто клацающих крепкими зубами для привлечения внимания почтеннейшей публики, молодой человек надел пальто, взял шляпу и сошел вниз, дабы расположиться в дверном проеме на другой стороне улицы, после чего, вздрогнув всем телом, с улыбкой сказал себе: «Это так на нее похоже — прийти без сопровождающих. Но если Джо придется нелегко, кто-то должен будет помочь ей добраться до дому».

Десять минут спустя Джо сбежала по лестнице. Она раскраснелась и выглядела так, словно только что выдержала нелегкое испытание. При виде молодого человека на ее лице отобразилась целая гамма чувств, среди которых не было удовольствия, и девушка прошла мимо, удостоив его лишь короткого кивка. Но юноша последовал за ней, сочувственно поинтересовавшись:

— Тебе было больно?

— Не очень.

— А ты быстро освободилась.

— Да, слава богу!

— Почему ты пришла одна?

— Не хотела, чтобы об этом узнал кто-нибудь еще.

— Ты — самая странная личность, которую я когда-либо знал. Сколько зубов тебе вырвали?

Джо окинула своего друга непонимающим взглядом, а потом звонко расхохоталась, как будто услышала презабавную шутку.

— У меня есть два зуба, от которых я мечтаю избавиться, но придется подождать еще пару недель.

— Чему ты смеешься? Похоже, ты что-то задумала, Джо, — протянул Лори. Он был весьма заинтригован.

— Как и ты. А что это вы делали, сэр, в том бильярдном салоне?

— Прошу прощения, мэм, это был не бильярдный салон, а гимнастический зал. Я брал там урок фехтования.

— Рада это слышать.

— Почему?

— Потому что ты научишь фехтовать и меня, и, когда мы будем ставить «Гамлета», ты сыграешь Лаэрта и сцена дуэли на шпагах будет просто загляденье.

Лори звонко, от всей души рассмеялся. Несколько прохожих невольно улыбнулись, глядя на них.

— Я возьмусь обучать тебя независимо от того, будем мы ставить «Гамлета» или нет. Фехтование — занятная штука, оно запросто приведет тебя в порядок. Но ты ведь совсем не это имела в виду, когда сказала: «Рада это слышать»?

— Да, я просто обрадовалась тому, что ты не был в бильярдном салоне. Надеюсь, ты никогда не станешь посещать такие места, а?

— Во всяком случае, я бываю там нечасто.

— Мне бы хотелось, чтобы ты совсем туда не ходил.

— В этом нет никакого вреда, Джо. У нас дома есть бильярд, но без хороших партнеров играть на нем неинтересно, поэтому я иногда заглядываю в салон, чтобы сразиться с Недом Моффатом или другими ребятами.

— Что ж, мне очень жаль. Постепенно ты втянешься, станешь тратить на бильярд все больше времени и денег и в конце концов превратишься в одного из этих ужасных мальчишек. А я так надеялась, что ты останешься респектабельным молодым человеком и твои друзья будут тобой гордиться, — сказала Джо, качая головой.

— Неужели мужчина не может время от времени развлечься, не теряя при этом респектабельности? — с раздражением осведомился Лори.

— Это зависит от того, где и как он развлекается. Мне не нравятся Нед и его дружки, и я бы хотела, чтобы ты держался от них подальше. Мама не разрешает приглашать его к нам в гости, хоть он и хотел бы прийти. А если ты станешь похож на него, она не позволит нам поддерживать с тобой отношения.

— В самом деле? — с тревогой поинтересовался Лори.

— Да, наша мама терпеть не может светских хлыщей и скорее засунет нас в шляпную картонку, чем позволит с ними общаться.

— Пусть миссис Марч не торопится доставать свои коробки. Я не светский хлыщ и не намерен им становиться, но время от времени мне хочется расслабиться. А тебе?

— Да, иногда это полезно, так что развлекайся на здоровье, только не переусердствуй, хорошо? Иначе наши славные денечки тут же закончатся.

— Я стану святее самого папы римского.

— Терпеть не могу святош. Оставайся простым, честным и достойным уважения юношей, и мы никогда тебя не предадим. Не представляю, что бы я делала, если бы ты был похож на сына мистера Кинга. У него была куча денег, но он не умел их тратить, пристрастился к спиртному и азартным играм, после чего сбежал из дому, опозорив имя своего отца, и вообще вел себя просто ужасно.

— И ты полагаешь, что меня ждет подобная участь? Премного благодарен.

— Нет, я… О боже, нет! Но я слышала, люди говорят, что деньги — это большой искус, и иногда мне хочется, чтобы ты был беден. Тогда бы я о тебе не беспокоилась.

— Ты беспокоишься обо мне, Джо?

— Немного, особенно когда ты хандришь, что с тобой иногда случается, ведь у тебя сильная воля, и, если ты когда-нибудь свернешь с пути истинного, боюсь, остановить тебя будет нелегко.

Лори несколько минут шагал молча, и Джо искоса поглядывала на него, жалея о своей несдержанности, потому что в глазах у него полыхал гнев, хотя на губах и играла улыбка.

— Ты намерена читать мне нотации всю дорогу до дома? — наконец осведомился он.

— Разумеется, нет. Но почему ты спрашиваешь?

— Потому что в противном случае я поеду на омнибусе. А если нет, то хотел бы пройтись с тобой пешком и рассказать кое-что интересное.

— Я больше не буду поучать тебя и с радостью послушаю твой рассказ.

— Ладно, идем. Но знай, что это секрет, и, если я расскажу его тебе, ты должна будешь рассказать мне свой.

— У меня нет никаких секретов… — начала было Джо, но тут же оборвала себя на полуслове, вспомнив, что тайна у нее как раз имеется.

— Ты сама знаешь, что они у тебя есть, так что давай, выкладывай, или я тебе тоже ничего не скажу! — воскликнул Лори.

— А у тебя хороший секрет?

— Еще бы! Он касается людей, которых ты знаешь, и очень забавный! Ты должна его услышать: мне давно хочется ним с кем-нибудь поделиться. Ну, начинай! Ты первая.

— А ты точно не скажешь об этом дома?

— Ни словечка.

— И не станешь дразнить меня наедине?

— Я никогда тебя не дразню.

— Дразнишь, еще как! Ты всегда добиваешься от других того, что тебе нужно. Не знаю, как тебе это удается, но ты — прирожденный подлиза и манипулятор.

— Благодарю покорно. Выкладывай.

— В общем, я отдала два своих рассказа редактору газеты; через две недели он должен дать ответ, — прошептала Джо на ухо своему конфиденту.

— Да здравствует мисс Марч, прославленный американский автор! — закричал Лори, подбросив в воздух шляпу и вновь поймав ее, чем вызвал восторг у двух уток, четырех котов, пяти куриц-наседок и полудюжины ирландских детишек, поскольку в это время он и Джо уже вышли за пределы города.

— Тише! Из этого, скорее всего, ничего не выйдет, но я бы не успокоилась, если бы не попробовала, а ничего не рассказывала об этом потому, что не хочу, чтобы в случае неудачи расстроился кто-нибудь еще.

— У тебя все получится, вот увидишь. Джо, твои рассказы похожи на творения самого Шекспира по сравнению с той ерундой, что печатают каждый день в газетах. Как здорово будет увидеть их напечатанными. Мы будем гордиться знакомством с автором этих рассказов!

Глаза Джо засверкали. Ведь это так приятно, когда в тебя верят. Похвала друга слаще газетных славословий.

— Ну а теперь расскажи мне свой секрет! Ты должен играть честно, Тедди, иначе я больше никогда тебе не поверю! — заявила Джо, пытаясь унять радостные надежды, порожденные добрым словом.

— Рассказав об этом, я могу навлечь на себя неприятности, но я обещал и сдержу слово. Я не буду знать покоя, пока не поделюсь с тобой этими сногсшибательными известиями. Мне известно, куда подевалась перчатка Мег.

— И только? — разочарованно протянула Джо, но Лори кивнул и лукаво подмигнул ей.

— Пока и этого довольно, и ты со мной согласишься, когда я скажу тебе, где она находится.

— Ну, говори.

Лори наклонился и прошептал на ухо Джо три слова. Его действия произвели невероятный эффект. Девушка на минуту застыла, глядя на него во все глаза с явным неудовольствием и удивлением, а затем зашагала дальше, резко бросив на ходу:

— А ты откуда знаешь?

— Видел.

— Где?

— У него в кармане.

— Все это время?

— Да. Ну разве это не романтично?

— Нет, это ужасно.

— Тебе не нравится мой секрет?

— Конечно, не нравится. Это нелепо и недопустимо. Бог ты мой! Что скажет Мег?

— Не забывай: ты обещала никому об этом не говорить.

— Ничего я не обещала.

— Это само собой разумелось, и я тебе доверился.

— Ладно, пока не буду, но мне это не по душе, и я уже жалею о том, что ты рассказал мне об этом.

— А я думал, что ты обрадуешься.

— Чему? Тому, что кто-то может прийти и увести Мег с собой? Нет уж, благодарю покорно.

— Ты все поймешь, когда кто-нибудь приедет за тобой.

— Хотела бы я посмотреть на человека, который на это осмелится! — гневно вскричала Джо.

— Я тоже! — И Лори весело рассмеялся собственным словам.

— Честно говоря, не люблю я этих тайн. А после того, как ты рассказал мне обо всем, на душе у меня как-то тревожно, — безжалостно заявила Джо.

— Давай сбежим с холма наперегонки, и ты успокоишься, — предложил Лори.

Вокруг никого не было видно. Дорога заманчиво изгибалась вниз гладкой петлей, и Джо не смогла устоять перед искушением и рванулась вперед, да так, что ее шляпка и гребешок упали назад, а шпильки полетели в разные стороны. Но Лори оказался у подножия первым. Он был чрезвычайно доволен собой, ведь его Аталанта 22 прибежала следом за ним — задыхающаяся, растрепанная, ясноглазая, раскрасневшаяся, и на ее лице не осталось и следа неудовольствия.

— Жаль, что я не лошадь, а то мчалась бы много миль подряд, вдыхая этот чудесный сладкий воздух, и нисколечко бы не запыхалась. Это было здорово, но посмотри, на кого я теперь похожа. Ступай, подбери мои вещи, будь хорошим мальчиком, — сказала Джо, усаживаясь наземь под кленом, который украшал обочину своими ярко-алыми листьями.

Лори не спеша отправился собирать то, что было потеряно, а Джо принялась заново заплетать косы, надеясь, что никто не увидит ее до тех пор, пока она не приведет себя в порядок. Но кое-кто не только увидел ее, но и подошел к ней и остановился рядом. И кто бы это был, как вы думаете? Мег, наносившая в городе визиты. В своем лучшем костюме она выглядела как настоящая леди.

— Что, ради всего святого, ты здесь делаешь? — поинтересовалась она, глядя на младшую сестру с нескрываемым, но вежливым светским удивлением.

— Собираю листья, — смиренно отозвалась Джо, сортируя разноцветную пригоршню, которую только что подобрала с земли.

— И шпильки, — добавил Лори, швыряя добрую полудюжину на колени Джо. — Они растут на этой дороге, Мег, как и гребешки, и коричневые соломенные шляпки.

— Ты опять бегала наперегонки, Джо. Как ты могла? Когда ты перестанешь вести себя как мальчишка? — с упреком проговорила Мег, поправляя обшлага жакета и приглаживая волосы, с которыми ветер обошелся весьма вольно.

— Никогда, пока не состарюсь и не превращусь в хромую и скрюченную старуху, которая при ходьбе опирается на клюку. Не заставляй меня взрослеть раньше времени, Мег. Достаточно и того, что ты вдруг изменилась словно по мановению волшебной палочки. Позволь мне еще немного побыть маленькой девочкой.

При этих словах Джо склонилась над листьями, чтобы никто не заметил, как у нее дрожат губы. В последнее время она все отчетливей видела, что Маргарет стремительно превращается в женщину, и секрет, который поведал ей Лори, заставил Джо устрашиться разлуки, которая рано или поздно должна была наступить, а теперь, в свете последних событий, казалась близкой и неизбежной. Юноша заметил, как исказилось ее лицо, и отвлек Мег, быстро спросив у нее:

— И куда же ты ходила такая нарядная?

— К Гардинерам. Салли рассказала мне о свадьбе Белль Моффат. Торжество было роскошным, а зиму они проведут в Париже. Подумать только, какая прелесть!

— Ты завидуешь ей, Мег? — осведомился Лори.

— Боюсь, что да.

— Чему я очень рада! — пробормотала себе под нос Джо, порывисто завязывая ленты своей шляпки.

— Почему? — с удивлением спросила Мег.

— Потому что если ты мечтаешь о богатстве, то никогда не выйдешь замуж за бедняка, — заявила в ответ Джо и, нахмурившись, взглянула на Лори, который мысленно пытался внушить ей, чтобы она была осторожней со своими репликами.

— Я никогда и ни за кого не выйду замуж, — отозвалась Мег, с достоинством шагая по дороге.

Ее спутники смеялись, перешептывались, швыряли камешки — в общем, «вели себя как дети», как сказала она себе, хотя, пожалуй, с удовольствием присоединилась бы к ним, не будь на ней ее лучший наряд.

Следующие две недели Джо вела себя так странно, что ее сестры буквально терялись в догадках. Она первой бросалась к дверям, когда приходил почтальон, была груба с мистером Бруком, трагическим взором смотрела на Мег, а иногда вскакивала, обнимала и целовала ее с весьма загадочным видом. Они с Лори подавали друг другу только им понятные знаки и рассуждали об эмблеме на большой печати США — орле с распростертыми крыльями, до тех пор пока остальные не решили, что они оба сошли с ума. Во вторую субботу после тайного визита Джо в город Мег, сидевшая с шитьем у окна, была шокирована видом Лори, который гонялся за Джо по саду и наконец настиг ее в беседке Эми. Что происходило внутри, Мег видеть не могла, зато прекрасно слышала взрывы смеха, перешептывание и шелест газетных страниц.

— И что прикажете делать с этой несносной девчонкой? Она никогда не научится вести себя так, как полагается юной леди, — вздохнула Мег, неодобрительно глядя на эту беготню.

— Надеюсь, что ты права. Джо так мила и непосредственна, — сказала Бет, которая чувствовала себя уязвленной из-за того, что у Джо появились от нее секреты.

— Согласна, это невыносимо, но мы не сделаем из нее надлежащую леди, — с важным видом заявила Эми, опять перепутав слова.

Она пришивала новые оборки к своему платью, и ее кудряшки были уложены в новую прическу, которая очень ей шла. Эти два обстоятельства позволили Эми почувствовать себя взрослой и элегантной.

Через несколько минут в комнату вприпрыжку влетела Джо. Она простерлась на диване и сделала вид, будто читает газету.

— Нашла там что-нибудь интересное? — снисходительно осведомилась Мег.

— Ничего особенного. Какой-то рассказ, не слишком забавный, как мне представляется, — отозвалась Джо, стараясь не показывать название газеты.

— Почему бы тебе не прочитать его вслух? Это развлечет нас, а тебя удержит от очередной выходки,— «взрослым» тоном предложила Эми.

— Как он называется? — поинтересовалась Бет, спрашивая себя, почему Джо старательно прикрывает лицо газетой.

— «Художники-соперники».

— Хорошее название. Читай, — велела Мег.

Сделав глубокий вдох и издав громкое «гм!», Джо начала читать, причем очень быстро. Девочки с интересом слушали ее, поскольку история оказалась романтичной и, в некотором смысле, даже трогательной, ведь большинство ее героев в конце умерли.

— Мне понравилось описание прекрасной картины, — одобрительно заметила Эми, когда Джо умолкла.

— А я отдаю предпочтение любовной линии. Виола и Анджело — два излюбленных имени Джо. Странное совпадение, вы не находите? — сказала Мег, утирая слезы, потому что любовь главных героев закончилась трагедией.

— Кто написал этот рассказ? — осведомилась Бет, заметив выражение лица Джо.

А та вдруг села на диване, отшвырнула газету, выставляя на всеобщее обозрение свое раскрасневшееся личико, и громким голосом, в котором радостное волнение смешивалось с осознанием торжественности момента, ответила:

— Ваша сестра.

— Ты?! — воскликнула Мег, выронив из рук шитье.

— Это очень хорошо, — рассудительно заметила Эми.

— Я знала! Знала! Ох, моя Джо, я так тобой горжусь! — И Бет бросилась на шею сестре, чтобы обнять ее и порадоваться вместе с ней.

Видели бы вы, какой восторг охватил сестер! Мег отказывалась верить в случившееся, пока своими глазами не увидела слова: «Мисс Джозефина Марч», напечатанные в газете. Эми изящно раскритиковала описание художественного творчества и скромно намекнула на то, что неплохо было бы написать продолжение, но, к несчастью, это не представлялось возможным, поскольку герой и героиня умерли. Бет испытывала восхищение. Она пустилась в пляс и распевала от радости. Ханна, войдя в гостиную, воскликнула: «Святые угодники, чтоб мне провалиться на этом месте!» — она в очередной раз была поражена «проделками Джо». Миссис Марч охватила гордость, когда она обо всем узнала. Джо смеялась со слезами на глазах, восклицая, что теперь она выглядит хвастуньей, хоть и не хотела этого. Орел с большой печати США простер свои крылья над домом Марчей, когда газета стала переходить из рук в руки.

— Расскажи нам о своем рассказе!

— Когда он вышел?

— Сколько тебе за него заплатили?

— Что скажет папа?

— Не станет ли смеяться Лори? — наперебой спрашивали члены семьи, сгрудившись вокруг Джо, ведь эти простые искренние люди готовы были превратить в праздник любую маленькую семейную радость.

— Помолчите немного, девочки, и я все вам расскажу, — пообещала Джо, спрашивая себя, гордилась ли мисс Берни 23 своей «Эвелиной» так же, как она — своими «Художниками-соперниками».

Поведав о том, как написала и отнесла в редакцию свои рассказы, Джо добавила:

— А когда я пришла за ответом, тот человек сказал, что ему понравились оба рассказа, но они не платят начинающим авторам, а только позволяют им печататься в своей газете, что дает возможность дебютантам привлечь к себе внимание. Он сказал, что это — хорошая практика, а когда стиль начинающего автора станет лучше, тогда уж ему заплатит любой издатель. Ну, я отдала ему оба рассказа, а сегодня мне прислали газету. Лори застал меня с ней и потребовал, чтобы я показала ее ему, что я и сделала. Он сказал, что ему понравилось, и что я должна писать больше, и что он постарается добиться, чтобы за следующий рассказ мне заплатили, а я так счастлива, потому что скоро смогу сама себя содержать и помогать девочкам.

Тут силы оставили Джо и, закрыв лицо газетой, она оросила свой рассказ несколькими вполне извинительными слезами, потому что стать самостоятельной и заслужить похвалу тех, кого она любила больше всех на свете, было самой сокровенной ее мечтой и сегодняшний успех представлялся ей первой ступенькой на пути к счастливому будущему.

22 Героиня греческой мифологии, славившаяся красотой и быстрым бегом.

23 Имеется в виду Фанни Берни (1752—1840) — английская писательница.

Глава пятнадцатая

— Ноябрь — самый гадкий месяц в году, — заявила Маргарет, стоя у окна в сумрачный полдень и глядя на прихваченный морозом сад.

— Наверное, поэтому я и родилась в этом месяце, — задумчиво отозвалась Джо, не подозревая о том, что на носу у нее красуется клякса.

— Но если сейчас произойдет что-нибудь приятное, мы будем считать ноябрь восхитительным, — заметила Бет, которая во всем старалась видеть хорошее.

— Очень может быть. Вот только в нашей семье не происходит ничего приятного, — возразила Мег, пребывавшая в дурном расположении духа. — Мы усердно работаем изо дня в день, но вокруг не случается никаких перемен, тем более хороших! Если хотите знать мое мнение, мы с вами похожи на белок в колесе.

— Ей-богу, какие же мы зануды! — воскликнула Джо. — Впрочем, чему удивляться? Бедняжка, ведь ты видишь, как другие девушки прекрасно проводят время, а ты только и делаешь, что вкалываешь, вкалываешь, вкалываешь из года в год. Ох, как бы мне хотелось, чтобы твоя судьба устроилась с такой же легкостью, как и у моих героинь! Ты красива и добродетельна, и я бы запросто сделала так, чтобы какая-нибудь богатая родственница неожиданно оставила тебе наследство. Тогда ты бы стала богатой, посрамила бы всех, кто позволил себе косо смотреть в твою сторону, отправилась бы за границу и вернулась домой настоящей леди в блеске роскоши и элегантности.

— В наше время состояния не сваливаются с неба. Мужчинам приходится работать, а женщинам — выходить замуж ради денег. Мир ужасно несправедлив, — с горечью произнесла Мег.

— Мы с Джо заработаем состояние для всех вас. Просто подождите десять лет и сами все увидите, — пообещала Эми, лепившая в уголке «куличики», как называла Ханна ее маленькие глиняные поделки: фрукты, фигурки птиц и людей.

— Я не могу ждать. И к тому же, боюсь, у меня нет особой веры в чернила и глину, хоть я и благодарна тебе за добрые намерения.

Вздохнув, Мег вновь устремила взгляд на припорошенный инеем сад. Джо застонала, водрузила локти на стол и в отчаянии опустила голову. Эми продолжала энергично месить ладонями глину, а Бет, сидевшая у другого окна, с улыбкой сказала:

— Два приятных события произойдут прямо сейчас. Сюда по улице идет мамочка, а по саду к нам мчится Лори, причем с таким видом, словно у него есть для нас добрые вести.

Вот они оба перешагнули порог. Миссис Марч, как обычно, спросила: «От отца нет писем, девочки?», а Лори в своей безапелляционной манере предложил:

— Кто желает прокатиться в экипаже? Я занимался математикой до тех пор, пока у меня голова не пошла кру´гом, и сейчас хочу проветрить мозги. День пасмурный, но не очень холодный, и я собираюсь отвезти Брука домой, так что нам будет весело. Поехали, Джо! Бет, ты ведь составишь нам компанию?

— Разумеется, мы все поедем с тобой.

— Премного благодарна, но я занята. — С этими словами Мег достала свою рабочую корзинку: они с мамой договорились, что будет лучше, по крайней мере, для нее, если она не будет чересчур уж часто ездить на прогулки вместе с мистером Бруком.

— Мы втроем будем готовы через минуту, — вскричала Эми и умчалась, чтобы вымыть руки.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, миссис Марч? — осведомился Лори, склоняясь над спинкой кресла хозяйки дома и с любовью глядя на нее.

— Нет, благодарю тебя. Разве что загляни на почту, если тебе не трудно, дорогой. Мы сегодня ждем письма, но почтальон еще не приходил. Отец пишет нам регулярно, однако, быть может, его послание задержалось в пути…

Миссис Марч прервал резкий звонок, и минутой позже в комнату с конвертом в руках вошла Ханна.

— Это одна из тех ужасных штук, что называют телеграммами, мэм, — сказала она, протягивая конверт своей хозяйке с такой опаской, словно боялась, что он взорвется у нее в руках.

При слове «телеграмма» миссис Марч буквально выхватила у нее конверт, развернула лист бумаги, прочла всего несколько строк, которые были там написаны, и откинулась на спинку кресла. Лицо у нее стало белее мела, словно пуля поразила ее в самое сердце. Лори выскочил вон из комнаты, чтобы принести воды, Мег и Ханна поддержали мать под руки, а Джо громко прочла вслух испуганным голосом:

— «Миссис Марч,

Ваш супруг тяжело болен. Приезжайте немедленно.

С. Гейл

“Бланк хоспитал”, Вашингтон».

В комнате воцарилась мертвая тишина. За окнами мгновенно сгустилась тьма. Мир изменился безвозвратно. Девочки сгрудились вокруг своей матери, чувствуя себя так, будто вот-вот лишатся остатков счастья и опоры.

Правда, миссис Марч тут же пришла в себя, еще раз прочла недлинное сообщение, села прямо и протянула руки дочерям, после чего проговорила голосом, который они никогда не забудут:

— Я выезжаю немедленно, но, боюсь, сегодня уже слишком поздно. Дети мои дорогие, помогите мне пережить это испытание!

Несколько мгновений в комнате были слышны лишь всхлипы, перемежаемые сдавленными возгласами утешения и надежды, которые тонули в слезах. Бедная Ханна опомнилась первой и тем неосознанно подала пример остальным: для нее работа неизменно оставалась панацеей от всех горестей и невзгод.

— Да хранит Господь этого доброго человека! Я не стану тратить время на слезы, а немедленно соберу ваши вещи, мэм, — с жаром произнесла Ханна, вытирая лицо фартуком, после чего крепко пожала руку своей хозяйке и отправилась трудиться за троих.

— Она права: у нас нет времени на слезы. Успокойтесь, девочки, и дайте мне подумать.

Бедные сестры постарались взять себя в руки, пока их мать сидела в кресле, бледная, но решительная, спрятав скорбь глубоко внутри себя, чтобы все хорошенько обдумать и спланировать.

— Где Лори? — спросила наконец миссис Марч, собравшись с мыслями и решив, что необходимо сделать в первую очередь.

— Я здесь, мэм. Прошу вас, позвольте мне вам помочь! — воскликнул юноша, поспешно подходя к ней из соседней комнаты, куда он удалился, чувствуя, что эта скорбь священна и даже близкий друг не мог быть ее свидетелем.

— Отправь телеграмму с извещением о том, что я немедленно выезжаю. Следующий поезд отправляется рано утром. Я поеду на нем.

— Что-нибудь еще? Лошади готовы. Я могу поехать, куда прикажете, и сделать все, что нужно, — сказал Лори с таким видом, словно готов был отправиться с любым поручением на край земли.

— Доставь записку тетушке Марч. Джо, подай мне перо и бумагу.

Оторвав чистый клочок бумаги от наполовину исписанного листа, Джо придвинула матери стол, прекрасно понимая, что той придется одолжить денег для долгого и печального путешествия, и горя желанием внести собственную, пусть крошечную, лепту в ту сумму, что сейчас требовалась их отцу.

— А теперь поезжай, дорогой, только не гони, как на скачках. В этом нет нужды.

Очевидно, Лори пропустил предостережение миссис Марч мимо ушей, потому что пятью минутами позже промчался мимо их окон на собственном скакуне с такой быстротой, словно за ним черти гнались.

— Джо, беги к миссис Кинг и скажи ей, что я не смогу прийти. На обратном пути купи кое-что. Я составлю список. Эти вещи мне понадобятся, потому что я должна буду ухаживать за отцом. В больницах всегда чего-нибудь да не хватает. Бет, ступай к мистеру Лоуренсу и попроси у него пару бутылок старого вина. Ради отца я готова просить милостыню. Он должен получить все самое лучшее… Эми, передай Ханне, пусть снесет вниз черный сундук, а ты, Мег, пойдешь со мной и поможешь мне найти мои вещи. У меня все валится из рук, и я до сих пор не пришла в себя.

Да уж, необходимость одновременно писать, думать и отдавать распоряжения может ошеломить кого угодно, а не только бедную встревоженную женщину, и Мег стала умолять мать немного отдохнуть в своей комнате, пока они сделают все сами. Дочери умчались по делам, словно листья, подхваченные порывом ветра. Умиротворение домашнего очага рухнуло в мгновение ока, как будто эта злосчастная телеграмма принесла с собой дыхание зла.

Вместе с Бет к Марчам поспешил мистер Лоуренс. Он постарался окружить несчастную женщину любовью и заботой, на какую только был способен, пообещав на правах давнего друга во время ее отсутствия позаботиться о девочках, чем несказанно утешил миссис Марч. Мистер Лоуренс готов был предложить своей соседке все что угодно, начиная от собственного халата и заканчивая самим собой в качестве сопровождающего. Но последнее было невозможно: миссис Марч даже слышать не желала о том, чтобы пожилой джентльмен пустился в столь длительное путешествие. Тем не менее на ее лице отразилось явное облегчение, когда он заговорил об этом, поскольку тревога — плохой спутник в дороге. Заметив это, мистер Лоуренс свел густые брови на переносице, потер руки и неожиданно зашагал прочь, заявив, что скоро вернется. Не успели остальные сообразить, что бы это значило, как Мег, выскочившая в коридор с парой галош в одной руке и чашкой чая в другой, нос к носу столкнулась с мистером Бруком.

— Меня очень опечалило это известие, мисс Марч, — проговорил он спокойным, ласковым тоном, благотворно подействовавшим на ее встревоженную душу. — Я пришел, дабы предложить себя в качестве сопровождающего для вашей матушки. Мистер Лоуренс поручил мне съездить в Вашингтон, и я буду очень рад, если сумею оказаться ей там полезным.

Галоши полетели на пол, и чашка чая уже готова была последовать за ними, но Мег протянула ладонь мистеру Бруку. У нее на лице появилась такая искренняя благодарность, что он согласился бы совершить что угодно, а не только оказать незначительную, в сущности, услугу.

— Как вы бесконечно добры! Я уверена, что мама примет вашу помощь, а нам будет спокойнее, ведь теперь мы знаем, что о ней есть кому позаботиться. Благодарю вас, благодарю!

Мег говорила от чистого сердца и забылась настолько, что лишь странное выражение карих глаз, в упор глядящих на нее, заставило ее вспомнить об остывающем чае. Она первой пошла в гостиную, сказав, что позовет мать.

Все было уже решено к тому времени, когда Лори вернулся с запиской от тетушки Марч и требуемой суммой. В нескольких строках тетушка повторяла то, о чем уже говорила раньше, — что Марч совершил невероятную глупость, отправившись в армию; она всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и теперь надеется, что в следующий раз они проявят благоразумие и последуют ее совету. Миссис Марч бросила записку в огонь, деньги — в ридикюль и продолжила сборы, поджав губы с таким выражением, которое непременно поняла бы Джо, будь она здесь.

Короткий полдень сменился вечерними сумерками. Все поручения были выполнены. Мег с матерью торопливо что-то штопали, Бет и Эми выпили чаю, Ханна закончила гладить белье, а Джо все не возвращалась. Они уже начали тревожиться, и Лори отправился на ее поиски, поскольку никто не знал, какая блажь может прийти в голову Джо. Юноша разминулся с ней, но, когда она переступила порог, на ее лице было написано весьма странное выражение — страх и радость, удовлетворение и сожаление, которые озадачили ее близких ничуть не меньше стопки банкнот, которую Джо выложила на стол перед матерью. Запинаясь, девушка проговорила:

— Вот мой вклад. Надеюсь, что ты сможешь окружить папу заботой и любовью и благополучно привезти его домой!

— Дорогая моя, где ты взяла эти деньги? Двадцать пять долларов! Джо, я надеюсь, ты не совершила ничего предосудительного?

— Нет, это действительно мои деньги. Я не просила милостыню, не одолжила и не украла эти деньги, а заработала, и не думаю, что ты станешь меня в этом винить, потому что я всего лишь продала то, что мне принадлежало.

С этими словами Джо сняла шляпку, и все дружно ахнули, увидев, что она коротко остригла свои роскошные длинные косы.

— Твои волосы! Твои чудесные волосы!

— Джо, как ты могла? Это же твое главное украшение!

— Моя дорогая девочка, это было совершенно лишнее…

— Ты больше не похожа на мою Джо, но от этого я люблю тебя еще сильнее!

Посреди всеобщего изумления Бет обняла и ласково прижала к груди стриженую голову сестры. Джо напустила на себя независимый, равнодушный вид, который, впрочем, никого не обманул. Она взъерошила свой каштановый ежик и, притворившись, будто он ей нравится, сказала:

— Страна не понесла невосполнимой утраты, поэтому перестань причитать, Бет. Я вовремя получила щелчок по носу, потому что слишком уж возгордилась своей шевелюрой. Да и небольшой сквозняк пойдет моим мозгам на пользу. Сейчас голова кажется мне восхитительно легкой и прохладной, да и цирюльник сказал, что скоро мой ежик станет кудрявым и симпатичным, как у мальчишки, и его легко будет поддерживать в порядке. Я вполне удовлетворена, поэтому берите деньги и давайте ужинать.

— Расскажи мне об этом, Джо. Нельзя сказать, что я тоже чувствую себя удовлетворенной, но при этом не могу тебя винить, поскольку знаю, что ты охотно пожертвовала своим «тщеславием», как ты выразилась, ради папы. Но, повторяю, родная моя, в этом не было решительно никакой необходимости, и, боюсь, в самые ближайшие дни ты пожалеешь о том, что сделала, — сказала миссис Марч.

— Нет, не пожалею! — упрямо заявила в ответ Джо, явно испытывая облегчение оттого, что домашние не осудили ее выходку.

— Что заставило тебя решиться на такой шаг? — поинтересовалась Эми, которая скорее согласилась бы лишиться головы, нежели своих прелестных волос.

— Понимаете, мне очень хотелось сделать что-нибудь для папы, — ответила Джо, когда они собрались за столом, ведь здоровые молодые организмы способны поглощать пищу даже в разгар вселенской катастрофы. — Я ненавижу одалживать деньги ничуть не меньше, чем мама. К тому же я знала, что тетушка Марч начнет ворчать и жаловаться, даже если вы попросите у нее девять пенсов. Мег отдала свое трехмесячное жалованье в уплату за ренту, а я на свое купила себе наряды и потому сама себе показалась безнравственной и порочной. Денег у меня не осталось, вот и пришлось продать то единственное, что у меня было.

— Ты ни в коем случае не должна чувствовать себя порочной, дитя мое! У тебя не было одежды на зиму, а на те деньги, что достались тебе с таким трудом, ты купила самое простое и необходимое, — сказала миссис Марч.

Ее взгляд, брошенный на дочь, согрел сердце Джо.

— Поначалу я даже не думала о том, чтобы продавать свои волосы, но по дороге прикидывала свои возможности, а заодно и мечтала о том, как славно было бы зайти в какой-нибудь дорогой магазин и купить себе что-нибудь красивое. И вдруг в витрине парикмахерской увидела косы с ценниками. Среди них была одна черная, не такая толстая, как у меня. Она стоила сорок долларов. И тогда я сообразила, что у меня есть кое-что, что можно продать. Не давая себе времени на то, чтобы передумать, я вошла и спросила, покупают ли они волосы и сколько дадут за мои.

— И все равно я не понимаю, как ты на это отважилась, — с благоговейным ужасом проговорила Бет.

— Пустое. Парикмахер оказался невысоким человечком, который, кажется, живет только ради того, чтобы смазывать свою лысину маслом. Поначалу он с недоумением уставился на меня, как будто не привык к тому, что в его заведение вот так запросто забегают девушки и предлагают на продажу свои косы. Он сказал, что такие волосы, как у меня, ему не нужны, дескать, они немодного оттенка, да и в любом случае, много он вообще никому не платит. Якобы он вкладывает в парики много труда, и от этого они становятся дорогими, и все такое прочее. Было уже поздно, и я испугалась, что если не сделаю этого сейчас, то не сделаю уже никогда, а вы знаете, что когда я за что-либо берусь, то ненавижу бросать дело на полпути. И потому я стала умолять его купить у меня волосы и рассказала, для чего мне это нужно. Наверное, это было глупо с моей стороны, но парикмахер все-таки передумал. Я разволновалась, и моя история получилась путаной, но ее услышала его жена и добродушно сказала: «Купи, Томас, сделай молодой леди одолжение. Ради нашего Джимми я поступила бы точно так же, если бы только у меня была хоть прядка волос, годных на продажу».

— Кто такой этот Джимми? — поинтересовалась Эми, которая любила, чтобы все было понятно.

— Ее сын, сказала она, который сейчас служит в армии. Такие вещи сближают даже незнакомых людей, верно? Жена парикмахера не умолкала ни на минуту, пока ее муж щелкал ножницами, и чудесным образом меня отвлекла.

— Когда он состриг первую прядь, ты, наверное, чувствовала себя просто ужасно? — дрогнувшим голосом спросила Мег.

— Пока парикмахер раскладывал свои принадлежности, я в последний раз взглянула на свои косы, и все. Такие мелочи не стоят моего внимания. Хотя, должна признаться, мне стало не по себе, когда я увидела свои добрые старые волосы разложенными на столе, а на голове у меня красовался жесткий ежик. У меня вдруг появилось такое чувство, будто я лишилась руки или ноги. Жена парикмахера заметила, что я на них смотрю, и выбрала длинную прядь мне на память. Я отдам ее тебе, мамочка, как память о моем ушедшем детстве. Мне так удобно с короткой стрижкой, что, пожалуй, я больше не буду отращивать длинные волосы.

Миссис Марч бережно свернула кудрявый каштановый локон и убрала его в стол, где уже лежала короткая седая прядка. Женщина ограничилась тем, что сказала:

— Спасибо тебе, родная, — но нечто в выражении ее лица заставило девочек сменить тему, и они живо заговорили о доброте мистера Брука, о том, что завтра наверняка будет погожий день, и о том, как счастливы они будут, когда отец вернется домой на лечение.

В десять часов еще никто не хотел идти спать, и миссис Марч отложила наконец готовую работу и сказала:

— Давайте споем, девочки.

Бет подбежала к пианино и заиграла любимый гимн отца. Все храбро подхватили его, но потом сломались одна за другой, лишь Бет продолжала напевать от всего сердца, поскольку музыка всегда была для нее лучшим утешением.

— А теперь ложитесь спать и смотрите не болтайте, потому что завтра нам рано вставать и мы должны хорошенько выспаться. Спокойной ночи, мои родные, — сказала миссис Марч, когда гимн закончился, а затянуть второй никто не осмелился.

Дочери робко поцеловали ее на прощание и тихонько разошлись по своим кроватям, словно боясь потревожить покой тяжелобольного, который лежал в соседней комнате. Бет и Эми, несмотря на все треволнения, вскоре уснули, а вот Мег не спалось — девушку одолевали самые серьезные думы за всю ее недолгую жизнь. Джо лежала неподвижно, и старшая сестра решила, что она уже спит, но сдавленный всхлип заставил Мег коснуться ладонью мокрой щеки и воскликнуть:

— Джо, дорогая, что случилось? Ты плачешь из-за папы?

— Нет.

— Из-за чего же тогда?

— Из-за… своих волос! — И бедная Джо уткнулась лицом в подушку, пытаясь унять безутешные рыдания.

Мег было совсем не до смеха. Она поцеловала сестру и принялась, как могла, утешать пострадавшую героиню.

— Я не жалею ни о чем, — глотая слезы, запротестовала Джо. — Если бы можно было, я бы завтра сделала то же самое. Просто мое глупое тщеславие никак не желает уняться. Никому не рассказывай, пожалуйста, все уже прошло. Я думала, что ты спишь, и потому решила оплакать свою погибшую красоту. Но почему ты до сих пор не в постели?

— Я не могу заснуть, у меня очень неспокойно на душе, — призналась Мег.

— А ты думай о чем-нибудь приятном и тогда обязательно уснешь.

— Я пыталась, но сон пропал окончательно.

— И о чем же ты думала?

— О симпатичных лицах — и глазах в частности, — отозвалась Мег, улыбаясь в темноте. — Тебе какие больше нравятся?

— Карие… ну, то есть иногда. И голубые тоже ничего.

Джо рассмеялась, а Мег резко попросила ее не болтать чепухи, но потом пообещала завить сестре волосы, когда они хоть немного отрастут, и вскоре заснула. Ей снилось, что она счастливо живет в своем воздушном замке.

Часы пробили полночь, и в комнатах царила сонная тишина, когда между кроватями вдруг заскользила чья-то фигура, поправляя то одеяло, то подушку, и то и дело останавливаясь, чтобы окинуть долгим и ласковым взглядом каждое родное личико, а потом и поцеловать его, и молча благословить, и вознести жаркую молитву, на которую способно лишь материнское сердце. Когда миссис Марч отодвинула занавеску, чтобы взглянуть на холодную ночь за окном, из-за туч вдруг выглянула луна, явив ей свой яркий, благодушный лик, а заодно и послав свой безмолвный призыв: «Не волнуйся, страждущая душа! В этом мире всегда есть место свету».

Глава шестнадцатая

Когда за окном забрезжил холодный тусклый рассвет, сестры зажгли лампу и прочли каждая свою главу, с искренностью, которой не знали раньше. Только теперь, когда над ними нависла тень настоящей беды, эти маленькие книжицы стали для девочек источником утешения и помощи, и, одеваясь, они сошлись на том, что должны проститься с матерью весело и с надеждой, чтобы она отправилась в долгий путь без ненужных слез. Когда сестры спустились на первый этаж, все вокруг казалось странным. Снаружи притаились полумрак и тишина, а внутри ярко сиял свет и царила суета. Завтракать в столь ранний час тоже было непривычно, и даже знакомое лицо Ханны выглядело неестественным, ведь она металась по кухне в ночном чепце. В коридоре уже стоял наготове большой сундук. Плащ и шляпка матери лежали на диване, а сама миссис Марч сидела за столом, тщетно пытаясь съесть хоть кусочек. Выглядела она при этом такой бледной и измученной, что девочкам нелегко было не утратить решимости и осуществить задуманное. На глаза Мег помимо ее воли наворачивались слезы, Джо то и дело опускала лицо, а младшие девочки были серьезны и молчаливы, как будто печаль и тревога стали для них очередным испытанием.

Во время еды они почти не разговаривали, но, когда стали ждать экипаж, миссис Марч обратилась к девочкам, суетившимся вокруг нее (одна складывала ее шаль, другая разглаживала ленты на шляпке, третья надевала на мать галоши, а четвертая застегивала ее дорожный саквояж), со словами:

— Дети, я вверяю вас заботам Ханны и попечению мистера Лоуренса. Ханна — олицетворение преданности, а наш славный сосед будет оберегать вас так, словно вы — его собственные дочери. Я не боюсь за вас, но хочу, чтобы вы достойно выдержали это испытание. Не предавайтесь скорби и унынию, когда я уеду, и не думайте, что сможете бездельничать и утешаться ничегонеделанием, дабы все забыть. Продолжайте работать как обычно: труд принесет вам благословенное утешение. Не теряйте надежды, гоните прочь лень и, что бы ни случилось, помните, что вы никогда не останетесь без отца.

— Хорошо, мама.

— Мег, дорогая, будь благоразумна, присматривай за своими сестрами, советуйся с Ханной, а в случае непредвиденных сложностей обращайся к мистеру Лоуренсу. Джо, будь терпеливой, не впадай в отчаяние и не совершай необдуманных поступков, пиши мне почаще и оставайся моей храброй девочкой, всегда готовой помочь и развеселить других. Бет, ищи утешение в музыке и не забывай о своих маленьких домашних обязанностях. А ты, Эми, будь послушной и помогай остальным хранить тепло домашнего очага и счастье в нашей семье.

— Хорошо, мамочка! Мы сделаем все, как ты говоришь!

Заслышав стук колес приближающегося экипажа, миссис Марч и ее дочери вздрогнули и замерли. Наступила нелегкая минута прощания, но девочки держались достойно. Никто не плакал, не убегал прочь и не заламывал руки в стенаниях, однако на сердце у них было тяжело, когда они просили передать наилучшие пожелания отцу, помня при этом, что он может никогда их не услышать. Девочки расцеловали мать, нежно обняли ее и с надеждой помахали ей вслед, когда карета увозила ее прочь.

Проводить миссис Марч пришли и Лори со своим дедом. Мистер Лоуренс-старший выглядел таким крепким и надежным, что девочки тут же прозвали его «Мистер Большое Сердце».

— До свидания, мои дорогие! Да благословит и хранит нас Господь! — шептала миссис Марч, целуя одно родное личико за другим, после чего поспешила к экипажу.

Уже сидя в карете, она оглянулась. В этот миг показалось солнце. Его лучи осветили тех, кто стоял у ворот, и женщина сочла это хорошим предзнаменованием. Провожающие заметили ее взгляд, заулыбались и замахали руками. Последним, что увидела миссис Марч, когда карета сворачивала за угол, были светлые, одухотворенные лица ее детей, за спинами которых, будто телохранитель, возвышался мистер Лоуренс, а рядом с ним стояли верная Ханна и преданный Лори.

— Как же к нам все добры! — сказала женщина, разворачиваясь и находя новое подтверждение своим словам — в лице молодого человека, выражавшем уважение и сочувствие.

— По-моему, вы это заслужили, — ответил мистер Брук и рассмеялся так заразительно, что миссис Марч невольно улыбнулась.

Итак, путешествие началось с добрых знаков — солнечного света, улыбок и ободряющих слов.

— У меня такое чувство, будто случилось землетрясение, — сказала Джо, когда Лори с дедом отправились к себе завтракать, оставив сестер Марч отдыхать и приводить себя в порядок.

— И уцелела только одна половина дома, — упавшим голосом подхватила Мег.

Бет уже открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь, но потом лишь молча указала на стопку аккуратно заштопанных чулок, лежавших на мамином столе: даже в суете сборов она о них не забыла. Это был пустяк, но он потряс девочек до глубины души, и, несмотря на всю свою решимость сохранять спокойствие, они горько расплакались.

Ханна благоразумно предоставила им возможность облегчить душу слезами, а когда вселенский потоп начал стихать, пришла на помощь, вооружившись кофейником.

— А теперь, мои дорогие юные леди, вспомните, что сказала вам ваша мамочка, и возьмите себя в руки. Давайте выпьем по чашечке кофе, а потом примемся за работу, как и полагается в нашей добропорядочной семье.

Кофе редко пили в их доме, хоть и любили, и Ханна продемонстрировала такт и чуткость, приготовив его сегодня утром. Никто не смог устоять перед ее убедительными кивками и ароматным приглашением, исходившим из носика кофейника. Девочки собрались вокруг стола, носовые платки сыграли роль салфеток, и уже через десять минут в доме воцарилась гармония.

— Теперь нашим девизом будет «Надеяться и не сидеть без дела», так что давайте посмотрим, кто следует ему лучше всех. Сегодня я, как обычно, отправлюсь к тетке Марч. Какую нотацию она мне прочтет, только держись! — заявила Джо, с энтузиазмом потягивая бодрящий напиток.

— А мне придется пойти к Кингам, хотя с гораздо бо`льшим удовольствием я бы осталась здесь и занялась домашними делами, — сообщила Мег, уже жалея о том, что так много плакала — от слез у нее покраснели глаза.

— В этом нет нужды. Мы с Бет прекрасно справимся вдвоем, — с важным видом заметила Эми.

— Ханна скажет нам, что делать, и к вашему приходу дома все будет в полном порядке, — присовокупила Бет, без промедления доставая ведро и тряпку.

— А мне кажется, что тревога — очень интересное чувство, — заметила Эми, задумчиво посасывая сахарный кубик.

Девочки не удержались от смеха, после чего им явно стало легче, хоть Мег и покачала головой, с укором глядя на юную леди, способную сыскать утешение в сахарнице.

Вид пирога настроил Джо на серьезный и строгий лад. Когда старшие сестры вышли из дому, чтобы отправиться по делам, обе, не сговариваясь, с тоской оглянулись на окно, в котором привыкли видеть лицо своей матери. Она уехала, но Бет, помня маленькую семейную традицию, заняла место мамы и кивала им вслед, словно розовощекий болванчик.

— Это так похоже на мою Бет! — воскликнула Джо, благодарно махая ей в ответ шляпой. — Пока, Мегги. Надеюсь, сегодня Кинги не будут тебя слишком сильно доставать. И не волнуйся по поводу папы, дорогая, — добавила она, когда они уже готовы были расстаться.

— А я надеюсь, что тетушка Марч не станет ворчать. Тебе идет твоя новая прическа, ты выглядишь очень мило, — не осталась в долгу Мег, стараясь не улыбнуться при виде кудрявой головки, которая на самом деле казалась ей смешной до нелепости.

— Это единственное, что может меня утешить. — И, прикоснувшись к полям шляпы а-ля Лори, Джо зашагала прочь, чувствуя себя стриженой овцой в ветреный зимний день.

Вскоре пришли новости об отце, чрезвычайно обрадовавшие и успокоившие девочек. Его болезнь оказалась очень опасной, но присутствие самой заботливой и нежной сиделки на свете пошло ему на пользу. Мистер Брук каждый день присылал сестрам Марч бюллетень, и Мег в качестве главы семейства читала вслух эти послания, которые день ото дня становились все более обнадеживающими. Поначалу каждая из сестер писала отцу и матери и регулярно вкладывала пухлые конверты в почтовый ящик. Девочки преисполнились важности оттого, что ведут переписку с Вашингтоном. Поскольку в этих конвертах лежала корреспонденция, написанная в стиле, характерном для наших героинь, мы возьмем на себя смелость вскрыть эту почту и ознакомить с ней читателя.

Дорогая моя мамочка,

невозможно передать, какое счастье мы испытали, получив твое последнее письмо. Новости оказались столь замечательными, что мы не смогли сдержать слез, а потом и смеха. Мистер Брук очень добр. Какое счастье, что его так долго удерживают подле тебя дела мистера Лоуренса! Что же до всех нас, то у меня не сестры, а чистое золото. Джо помогает мне с шитьем и первой берется за трудные дела. Пожалуй, мне следовало бы опасаться, что она надорвется, но я-то знаю, что ее моральный подвиг не продлится долго. Бет выполняет свои обязанности регулярно как часы и никогда не забывает о том, что ты ей сказала. Она очень грустит об отце и преображается, лишь когда садится за свое маленькое пианино. Эми во всем слушается меня, и я постоянно о ней забочусь. Она уже сама делает себе прическу, а я учу ее обметывать петли и штопать чулки. Она старается изо всех сил, и я уверена, что, вернувшись, ты порадуешься ее успехам. По выражению Джо, мистер Лоуренс присматривает за нами, как заботливая старая наседка, да и Лори остается добрым и внимательным соседом. Они с Джо все время стараются нас развеселить, потому что иногда у нас случаются приступы меланхолии и мы чувствуем себя сиротами, ведь тебя нет рядом с нами. Ханна просто святая. Она совсем перестала браниться, а меня зовет не иначе как «мисс Маргарет», что вообще-то разумно с ее стороны, и относится ко мне с уважением. Мы не болеем и не бездельничаем, но день и ночь скучаем по тебе и ждем не дождемся твоего возвращения. Передавай мои наилучшие пожелания папе и верь мне,

твоей Мег.

Это письмо, написанное красивым почерком на надушенной бумаге, разительно отличалось от следующего, кое-как нацарапанного на большом тонком листе явно иностранного формата, изукрашенном кляксами и всевозможными завитушками.

Моя драгоценная мамочка,

передавай троекратный привет дорогому папе! Брук — молодчина, потому что отправил нам телеграмму в ту же минуту, как папе стало лучше. Когда мы ее получили, я бегом поднялась на чердак и попыталась возблагодарить Господа за то, что Он так милостив к нам, но могла только плакать и восклицать: «Я рада! Очень рада!» По-моему, это вполне можно принять за страстную молитву. Тем более что мое сердце переполнено ими. Мы весело проводим время, и я наслаждаюсь этим от души. Все настолько милы и вежливы друг с другом, что мне иногда кажется, будто я живу в голубином гнезде. Ты бы умерла со смеху, если бы увидела, как Мег восседает во главе стола, пытаясь играть роль матери. С каждым днем она все больше хорошеет, так что иногда я в нее буквально влюбляюсь. Дети — сущие архангелы, а я… в общем, я — Джо и никогда не стану другой. Ах да, должна рассказать тебе, как едва не поссорилась с Лори. Дело в том, что я высказалась по поводу одной глупой вещи, а он обиделся. Я была права, но говорила довольно резко, и он развернулся и отправился домой, заявив, что больше не придет до тех пор, пока я не попрошу у него прощения. Я ужасно разозлилась и ответила, что не стану этого делать. Так продолжалось целый день. Мне было плохо, и я очень скучала по тебе. Мы с Лори оба гордецы, и нам трудно извиняться. Но я думала, что он сдастся первым, потому что правда была на моей стороне. Лори не пришел, и тем вечером я вдруг вспомнила, что ты сказала, когда Эми провалилась под лед. Я прочла свою маленькую книгу, почувствовала себя лучше, решила, что «солнце да не зайдет во гневе» 24 моем, и побежала к Лори, чтобы попросить у него прощения. Мы встретились возле калитки — он спешил ко мне с той же целью. Мы оба рассмеялись, попросили друг у друга прощения, и нам снова стало хорошо и спокойно.

Вчера, помогая Ханне со стиркой, я сочинила «поэму». Папа любит читать мои глупости, и потому я вкладываю ее в письмо. Обними его вместо меня, а я крепко тебя целую,

с чем и остаюсь

твоей сорвиголовой Джо.

Песнь, рожденная в мыльной пене

Королева корыта, я весело пою,

И белая пена вздымается вволю,

И тщательно тру, полощу и выкручиваю,

А потом вешаю белье на просушку,

И оно радостно трепещет на свежем ветру,

Под солнечными небесами.

И мне хотелось бы смыть с души и сердец

Пятна минувших дней,

А вода и воздух своим волшебством

Пусть одарят нас своей чистотой.

И тогда на всей нашей земле

Наступит славный день стирки!

А вдоль дороги жизни

Всегда будут благоухать

Цветы душевного спокойствия.

Увлеченному разуму не до скорби,

Забот или тревог.

И тревожные мысли отгонит тотчас

Храбрый взмах метлой.

Я счастлива, что у меня есть дело,

Которым можно заниматься день за днем,

Оно дарует мне силу, здоровье и надежду,

И я радостно учусь говорить:

«Голова — думай, сердце — чувствуй,

А руки — работайте всегда!»

«Дорогая мама,

здесь осталось место только для того, чтобы передать тебе мои наилучшие пожелания и несколько засушенных цветов, сорванных с кустика фиалок, который я берегу для папы. Я читаю каждое утро, стараюсь весь день быть хорошей и засыпаю, напевая любимый папин гимн. Правда, я больше не могу петь “Райскую сторону”, от нее у меня слезы наворачиваются на глаза. Все очень добры друг к другу, и мы счастливы — настолько, насколько это возможно без тебя. Остаток страницы нужен Эми, поэтому я заканчиваю. Я не забываю застилать постели, регулярно завожу часы и ежедневно проветриваю комнаты.

Поцелуй дорогого папу в щеку, которую он называет моей.

Прошу тебя, возвращайся поскорее к своей любящей

малышке Бет.

Ma chere мама,

у нас все хорошо я исправно делаю домашнее задание и не падкрипляю девочек — Мег говорит что я имею в виду пративаречу поэтому я пишу оба слова чтобы ты сама выбрала нужное. Мег заботится обо мне и дает мне каждый вечер желе к чаю оно полезно для меня говорит Джо потому что не дает мне злиться. Я уже взрослая но Лори и не думает увожать меня он зовет меня Цыпленком а еще дразнится быстро-быстро болтая по французски когда я говорю Merci или Bon jour как это делает Хетти Кинг. Рукава моего голубого платья совсем обтрепались и Мег пришила новые, но с цветом вышла ошибка потому что они ярче остального платья. Я расстроилась но не стала жаловаться потому что достойно несу свои несчастья но мне бы хотелось чтобы Ханна получше крахмалила мои фартуки и каждый день варила бы для меня гречневую кашу. Разве она не может этого делать? Я правильно паставила знак вопроса? Мег говорит что пхунктуация и правописание у меня просто ужасные и мне очень стыдно но мне столько надо сделать что некогда передохнуть. Adieu, пожелай за меня здоровья папе. Твоя любящая дочь

Эми Кертис Марч.

Дорогая миз Марч,

пешу вам, чтобы сообщить: у нас все атлично. Девочки умницы и ни ленятся. Из миз Мег получится атличная хазяйка. У нее к этаму призвание, а еще она быстро учица. Джо и вправду саабражает быстрее всех, но она сначала делает, а потом думает, так что никогда нильзя знать заранее, что у нее выйдет. В понедельник она стирала белье, но накрахмалила его до того, как выжать, и подсинила платье из розового набивного ситца, так что я чуть не умирла со смеху. Но самая лучшая из них — Бет, она здорово мне помогает, бережливая и надежная девочка. Она пытается научиться всему на свете и умна не по годам, например, с моей помощью ведет счета. Пока что мы живем очень экономно. Я позволяю девочкам пить кофе часче адного разу в неделю и кормлю их здаровой пищей. Эми не капризничает, носит свои лучшие платья и кушает сласти. Миста Лори проказничает, как всегда, и часто переворачивает дом вверх дном, но при этом он веселит девочек, и я стараюсь не мешать им. Старый джентльмен регулярно передает нам кучу всего, что несколько утамительно, но ведь он делает это от чистаго сердца, так что не мое это дело — указывать ему. У меня падходит хлеб, так что больше песать не могу. Передавайте от меня привет миста Марчу, надеюсь, он уже оправился от своей пьюмонии.

С уважением,

ваша Ханна Маллет.

Старшая сиделка палаты № 2,

на реке Раппаханнок все спокойно, войска пребывают в отличном состоянии, военно-торговая служба функционирует как полагается, отряд местной самообороны под командованием полковника Тедди всегда на страже, главнокомандующий генерал Лоуренс ежедневно инспектирует войска, квартирмейстер Маллет содержит лагерь в полном порядке, а майор Лайон охраняет его по ночам. После того как были получены хорошие известия из Вашингтона, был дан салют из двадцати четырех орудий и в штабе состоялось торжественное построение. Главнокомандующий передает вам свои наилучшие пожелания, к коим сердечно присоединяется и

полковник Тедди.

Уважаемая мадам,

маленькие девочки чувствуют себя хорошо. Бет и мой мальчик ежедневно докладывают мне обо всем. Ваша Ханна — просто идеальная служанка. Она охраняет красавицу Мег почище любого дракона. У нас стоит хорошая погода, чему мы очень рады. Прошу вас без стеснения обращаться к Бруку, равно как и ко мне, если ваши расходы превысят средства, коими вы располагаете. Не позволяйте своему супругу нуждаться в чем-либо. Слава Богу, что он поправляется.

Ваш покорный слуга и верный друг,

Джеймс Лоуренс.

24 К Ефесянам [4:26].

Глава семнадцатая

Тех добродетелей, что вместил в себя старый дом, хватило бы всей округе на неделю. Это было поистине изумительно, поскольку все пребывали в божественном расположении духа, а в моду вошло самоотречение. Сбросив с плеч груз тревог за отца, девочки невольно ослабили свои достойные всяческих похвал усилия и понемногу начали возвращаться к старым привычкам. Нет, они не позабыли о своем девизе, но теперь им казалось, что надеяться и не лениться стало легче, и после столь тяжких трудов они решили, что заслужили отдых, коему и предались со всем усердием.

Джо сильно простудилась, поскольку полностью пренебрегала необходимостью держать в тепле свою стриженую голову, и ей велели оставаться дома до тех пор, пока она не поправится: тетка Марч не желала слушать, как ей читают вслух хриплым, простуженным голосом. От подобной перспективы Джо пришла в восторг и, обшарив весь дом сверху донизу, устроилась на любимом диване, леча простуду мышьяком и книгами. Эми обнаружила, что изобразительное искусство и домашние хлопоты не слишком-то легко совмещать, и вернулась к своим куличикам. Мег каждый день отправлялась к ученикам, после чего занималась — или думала, что занимается — шитьем. На самом деле у нее много времени отнимало сочинение длинных подробных писем матери, а также тщательное изучение депеш из Вашингтона. А вот Бет держала себя в руках, лишь изредка впадая в скорбь или безделье.

Она регулярно и в срок исполняла свои обязанности, а также многое из того, что должны были делать ее сестры, страдавшие забывчивостью. Дом стал напоминать часы, у которых сломался маятник. Когда от тоски по маме и страха за папу на сердце у Бет становилось тяжело, она пряталась в стенной шкаф, зарывалась личиком в складки дорогого ей платья и стенала и горячо молилась в одиночестве. Никто не знал, что именно поднимает ей настроение после приступов скорби, зато все отмечали, как отзывчива и предупредительна становилась она в такие минуты, и вскоре привыкли обращаться к ней за помощью, утешением или советом.

Никто из сестер даже не подозревал о том, что подобный опыт стал для них проверкой твердости характера. Когда первое восторженное волнение улеглось, они решили, что вели себя достойно и заслуживают награды. Но их ошибка заключалась в том, что они перестали стремиться все делать хорошо, и урок, который им вскоре пришлось усвоить, вызвал у них немало горьких сожалений.

— Мег, мне бы хотелось, чтобы ты сходила в гости к Хуммелям. Помнишь, мама говорила, чтобы мы о них не забывали? — сказала Бет через десять дней после отъезда миссис Марч.

— Сегодня не могу, я очень устала, — отозвалась Мег, уютно устроившаяся за шитьем.

— А ты не можешь сходить к ним, Джо? — спросила Бет.

— Нет, на улице слишком ветрено, а я простужена.

— А я-то думала, что ты уже почти выздоровела.

— Да, я почти выздоровела для прогулок с Лори, но не для визитов к Хуммелям, — смеясь, ответила Джо, при этом явно стыдясь своей непоследовательности.

— Почему бы тебе не сходить к ним самой? — осведомилась Мег у Бет.

— Я и так бываю у них каждый день. У Хуммелей заболел малыш, а я не знаю, чем ему помочь. Миссис Хуммель уходит на работу, и о нем заботится Лоттхен. Но малышу становится все хуже и хуже, и потому я думаю, что к ним должна сходить или ты, или Ханна.

Бет говорила горячо и убедительно, и Мег пообещала, что побывает у Хуммелей завтра.

— Попроси Ханну сварить что-нибудь вкусненькое и отнеси им, Бет. Свежий воздух пойдет тебе на пользу, — сказала Джо и извиняющимся тоном добавила: — Я бы сходила сама, но мне надо кое-что дописать.

— У меня болит голова, я устала. Пусть сходит кто-нибудь из вас, — ответила Бет.

— Скоро придет Эми, вот она к ним и сбегает, — сказала Мег.

Бет прилегла на диван, остальные вернулись к своим занятиям, и Хуммели были благополучно забыты. Прошел час. Эми все не приходила, Мег ушла в спальню, чтобы примерить новое платье. Джо с головой погрузилась в свой рассказ, а Ханна, похрапывая, дремала у очага на кухне. Бет тихонько набросила на плечи накидку, сложила в корзинку всякие вкусности для бедных детей и вышла на холод — с тяжелой головой и горечью в глазах. Когда она вернулась, было уже поздно, и никто не видел, как она тихонько прокралась наверх и заперлась в маминой комнате. Через полчаса Джо понадобилось что-то в мамином шкафу и она обнаружила там Бет — та сидела на ящичке с медикаментами, бледная, с покрасневшими глазами и бутылочкой камфары в руке.

— Христофор Колумб! Что стряслось? — вскричала Джо.

Бет выставила перед собой ладонь, словно отстраняя ее, и торопливо спросила:

— Ты ведь уже болела скарлатиной, правда?

— Да, несколько лет назад, после Мег. А почему ты спрашиваешь?

— Сейчас скажу… Ох, Джо, малыш умер!

— Какой малыш?

— У Хуммелей. Он скончался у меня на руках, еще до того как миссис Хуммель вернулась домой! — со слезами в голосе воскликнула Бет.

— Какой ужас! Бедняжка ты моя! Все-таки надо было мне самой к ним сходить, — запричитала Джо, обнимая сестру, а затем опустилась в кресло матери.

— Это было очень печально, Джо! Я сразу же заметила, что ребенку стало хуже, но Лоттхен сказала, что их мать ушла за доктором, и я взяла малыша на руки, чтобы дать Лотти передохнуть. Казалось, он спит, но вдруг он закричал, потом затрясся всем тельцем и застыл. Я попыталась согреть малышу ножки, а Лотти дала ему молока, но он не шевелился, и я поняла, что он умер.

— Не плачь, родная! И что же ты сделала дальше?

— Я просто сидела тихонько, держа его на руках, пока миссис Хуммель не вернулась вместе с доктором. Тот подтвердил, что ребенок умер, а потом осмотрел Генриха и Минну, у которых болело горло. «Скарлатина, мэм. Вы должны были послать за мной раньше», — сердито бросил доктор. Миссис Хуммель сказала ему, что они бедны и она пробовала лечить малыша самостоятельно, но теперь уже слишком поздно, и она просит его помочь остальным детям и надеется, что он не возьмет с нее деньги за визит. После этих слов доктор смягчился, но все равно, это было очень печально, и я заплакала вместе с Хуммелями, а он вдруг повернулся и сказал, чтобы я шла домой и немедленно приняла белладонну, иначе сама заболею скарлатиной.

— Нет, не заболеешь! — крикнула Джо, крепко обнимая сестру и испуганно глядя на нее. — Ох, Бет, если ты заболеешь, я никогда себе этого не прощу! Но что же нам делать?

— Не бойся. Думаю, все обойдется. В маминой книге я вычитала, что скарлатина начинается с головной боли, болей в горле и озноба, как у меня, поэтому я приняла немного белладонны, и мне стало лучше, — сказала Бет, положив ледяную ладошку на свой пылающий лоб и с трудом выдавив улыбку.

— Ах, если бы мама была дома! — воскликнула Джо, хватая медицинский справочник.

Сейчас ей казалось, что Вашингтон находится на другом краю земли. Джо прочла страницу, посмотрела на Бет, потрогала ее лоб и заглянула в горло, после чего строго заявила:

— Ты каждый день на протяжении недели была с этим ребенком, так что действительно рискуешь заболеть. Боюсь, что ты уже захворала, Бет. Я позову Ханну, уж она-то знает о болезнях все.

— Не пускай ко мне Эми. Она не болела скарлатиной, и мне бы не хотелось, чтобы она от меня заразилась. А вы с Мег не можете заболеть еще раз? — с тревогой осведомилась Бет.

— Думаю, что нет. Но это не имеет никакого значения. Так мне и надо, эгоистке, за то что отпустила тебя, а сама осталась писать всякую ерунду! — бормотала себе под нос Джо, спускаясь вниз за Ханной.

Добрая служанка в ту же минуту проснулась и моментально взяла бразды правления в свои руки, уверяя, что беспокоиться решительно не о чем: скарлатиной болеют все и при правильном лечении от нее не умирают. Джо с радостью поверила Ханне и испытала облегчение. Они отправились к Мег, чтобы поставить ее в известность о случившемся.

— Вот как мы поступим, — заявила Ханна, после того как осмотрела и расспросила Бет. — Мы пошлем за доктором Бэнгзом, пусть он осмотрит тебя и скажет, все ли мы сделали правильно. Потом, чтобы Эми не заразилась, мы отправим ее на некоторое время к тетке Марч, а кто-нибудь из вас, девочки, пару дней побудет дома с Бет, чтобы ей не было одиноко.

— Разумеется, останусь я как самая старшая, — начала было Мег, которую явно терзали тревога и угрызения совести.

— Нет, я, потому что Бет заболела из-за меня, — решительно произнесла Джо. — Я пообещала маме, что сама этим займусь, и не сдержала слова.

— А что скажешь ты, Бет? Кого из сестер выбираешь? — спросила Ханна.

— Джо. — И Бет с удовлетворенным вздохом прижалась к сестре, что, собственно, и решило дело.

— Ладно, я пойду и расскажу обо всем Эми, — сказала Мег, чувствуя себя немного уязвленной, но при этом испытывая облегчение, поскольку, в отличие от Джо, роль сиделки ее не особенно прельщала.

Эми взбунтовалась и заявила, что лучше заболеет скарлатиной, чем отправится к тетке Марч. Мег взывала к ее благоразумию, умоляла, требовала, но все было напрасно. Эми наотрез отказалась переселяться, и Мег в отчаянии отправилась на поиски Ханны, чтобы посоветоваться с ней, как вести себя дальше. Еще до ее возвращения в гостиную заглянул Лори. Он увидел, что Эми плачет на диване, зарывшись лицом в подушки. Она рассказала ему обо всем, ожидая, что он примется ее утешать, но Лори сунул руки в карманы и стал расхаживать по комнате, негромко насвистывая и задумчиво хмуря брови. Наконец он присел рядом с Эми и заговорил самым ласковым тоном, на какой был способен:

— А теперь будь разумной маленькой женщиной и сделай так, как тебе говорят. Нет, не плачь. Просто выслушай, какой отличный план я составил. Ты отправишься к тетушке Марч, а я буду заезжать за тобой каждый день, и мы вместе будем кататься или гулять. Ну разве не здорово? По крайней мере, это лучше, чем вытирать пыль и хандрить дома.

— Я не хочу, чтобы меня отсылали прочь, как будто я путаюсь у всех под ногами, — с видом оскорбленного достоинства заявила Эми.

— Господь с тобой, дитя, все это делается для твоего же блага. Ты ведь не хочешь заболеть, а?

— Нет, не хочу, конечно, но, скорее всего, все-таки заболею: все это время я провела в обществе Бет.

— И это главная причина, по которой ты должна немедленно уехать, чтобы избежать заражения. Перемена обстановки наверняка пойдет тебе на пользу, или, в крайнем случае, твоя болезнь будет протекать в более легкой форме. Так что я советую тебе уехать как можно скорее, поскольку скарлатина — это не шутки, мисс.

— Но мне же будет скучно у тетки Марч, да и сама она — такая злюка! — возразила Эми, на лице которой отразился испуг.

— Скука тебе не грозит, ведь к тебе буду заезжать я, причем каждый день, и стану рассказывать о том, как чувствует себя Бет, и брать с собой на прогулку. Пожилая леди меня любит, и я буду с ней мил и любезен, так что она не станет бранить нас, чем бы мы ни занимались.

— А ты прокатишь меня в фургоне?

— Слово чести.

— И будешь приезжать каждый божий день?

— Клянусь.

— И привезешь обратно домой, как только Бет выздоровеет?

— В ту же самую минуту.

— И мы с тобой поедем в театр? Правда?

— И не в один, а в целую дюжину, если захочешь.

— Что ж… пожалуй, я согласна, — медленно протянула Эми.

— Хорошая девочка! А теперь позови Мег и скажи, что сдаешься, — произнес Лори и одобрительно похлопал Эми по плечу, что не понравилось ей гораздо больше, чем это его «сдаешься».

Мег и Джо примчались вместе, чтобы своими глазами взглянуть на чудо, и Эми, полагая, что совершила великий акт самопожертвования, за что ее должны возлюбить еще сильнее, пообещала переехать к тетке, если доктор сочтет, что Бет и впрямь заболела.

— Как там наша дорогая малышка? — спросил Лори, потому что Бет была его любимицей и он тревожился за нее сильнее, чем готов был показать.

— Она лежит в маминой постели. Ей немного лучше. Смерть ребенка Хуммелей повлияла на нее, но, по-моему, Бет просто простудилась. Ханна вроде бы со мной согласна, но выглядит обеспокоенной, и это заставляет меня нервничать, — призналась Мег.

— Что за ужасный мир! — заявила Джо, нервно ероша свои короткие волосы. — Стоит нам выпутаться из одних неприятностей, как мы тут же попадаем в другие. Мама уехала, мы потеряли опору, и я чувствую себя щепкой в бурном море.

— Не строй из себя дикобраза, тебе это не идет. Надевай парик, Джо, и скажи мне, должен ли я отправить телеграмму твоей матушке или сделать что-нибудь еще? — осведомился Лори, так и не смирившийся с тем, что его подруга лишилась своего главного украшения.

— Меня это тоже беспокоит, — призналась Мег. — Думаю, мы должны будем дать маме знать, если Бет действительно заболеет скарлатиной, но Ханна уверяет, что этого делать нельзя, потому что мама не может оставить отца, а такие известия лишь заставят их обоих нервничать и тревожиться. Бет скоро выздоровеет, Ханна знает, что делать, да и мама говорила, что мы должны ее слушаться, и, я полагаю, она была права, но тем не менее мне все это не нравится.

— Гм, даже не знаю, что тебе сказать… — произнес Лори. — А поговори-ка ты с моим дедом, после того как Бет осмотрит доктор.

— Непременно. Джо, ступай и немедленно приведи сюда доктора Бэнгза, — распорядилась Мег. — До его визита мы не станем принимать окончательное решение.

— Оставайся на месте, Джо. В этом заведении я — мальчик на побегушках, — заявил Лори, хватая свою кепку.

— А я думала, что ты занят, — сказала Мег.

— Нет, я уже сделал все уроки на сегодня.

— Ты занимаешься на каникулах? — спросила Джо.

— Я следую достойному примеру, который подают мне соседки, — ответил Лори и выскользнул из комнаты.

— Я вынашиваю в отношении этого мальчика большие надежды, — заметила Джо, с одобрительной улыбкой глядя на то, как Лори перемахнул через ограду.

— Для мальчика он действительно очень умен и ловок, — довольно-таки невежливо отозвалась Мег, поскольку эта тема нисколько ее не интересовала.

Явился доктор Бэнгз, осмотрел Бет и заявил, что у нее налицо симптомы скарлатины, но, по его мнению, болезнь протекает в легкой форме. История Хуммелей заставила доктора озабоченно нахмуриться. Эми приказано было немедленно переезжать к тетке Марч, и, на всякий случай предприняв кое-какие меры предосторожности, она с большой помпой отправилась в гости в сопровождении Джо и Лори.

Тетушка Марч приняла их, как всегда, с распростертыми объятиями.

— Что вам понадобилось на сей раз? — поинтересовалась она, неприязненно глядя на них поверх очков, а попугай, расхаживавший по спинке ее кресла, неожиданно завопил:

— Пошли прочь! Мальчишкам здесь не место!

Лори отступил к окну, а Джо рассказала тетке о том, что случилось.

— Ничего иного я и не ожидала, с тех пор как вам было позволено якшаться с бедняками. Эми может остаться и помогать мне, если не заболеет, что кажется мне маловероятным, учитывая то, как она выглядит. Не плачь, дитя мое, мне не нравится, когда люди хлюпают носом.

Эми уже и впрямь готова была разрыдаться, но тут Лори дернул попугая Полли за хвост и тот разразился истошным воплем:

— Провалиться мне на этом месте!

Это прозвучало очень смешно и нелепо, и девочка рассмеялась.

— Что пишет ваша мать? — сухо осведомилась пожилая леди.

— Папе уже намного лучше, — ответила Джо, пряча улыбку.

— В самом деле? Ну, полагаю, это ненадолго. Он никогда не отличался выносливостью, — последовал жизнерадостный ответ.

— Ха-ха! Никогда не падай духом, лучше возьми понюшку табака и пока, пока, пока! — пронзительно завопил Полли, пританцовывая на своей импровизированной жердочке и царапая когтями капор пожилой леди, пока Лори дергал его за хвост.

— Придержи язык, старая безмозглая птица! А тебе, Джо, лучше поскорее уйти. Неприлично так поздно находиться в обществе мальчишки, да еще такого невоспитанного, как…

— Придержи язык, старая безмозглая птица! — выкрикнул Полли, спрыгнув с кресла и устремляясь в погоню за «невоспитанным мальчишкой», который после его последней фразы согнулся пополам от смеха.

«Кажется, надолго я здесь не задержусь, но сделаю все, что от меня зависит», — подумала Эми, оставшись наедине с теткой Марч.

— Пошла прочь, уродина! — завизжал Полли, и Эми, не сдержавшись, презрительно фыркнула.

Глава восемнадцатая

Бет все-таки заболела скарлатиной, причем в куда более тяжелой форме, чем предполагали все, кроме Ханны и доктора. Девочки вообще почти ничего не знали об этой болезни, а мистеру Лоуренсу не разрешали навещать страждущую, так что Ханна все делала по-своему. Нет, доктор Бэнгз не остался в стороне, но при этом не мешал доброй служанке поступать так, как она считает нужным. Мег оставалась дома, чтобы не заразить Кингов, и вела хозяйство. Она испытывала тревогу и угрызения совести, когда писала матери письма, в которых не было ни слова о болезни Бет. Мег очень не нравилось обманывать, но ведь девушкам прямо было сказано во всем повиноваться Ханне, а та не желала даже слышать о том, чтобы рассказать обо всем миссис Марч, ведь та «будет беспокоиться из-за такого пустяка».

Джо день и ночь не отходила от постели заболевшей сестры, что было не так уж трудно: Бет оказалась терпеливой, нетребовательной пациенткой и стойко переносила боль до тех пор, пока оставалась в сознании. Но у нее случались приступы лихорадки, и тогда она начинала бредить, разговаривая хриплым, надломленным голосом, или выбивала пальчиками дробь по одеялу, словно играла на своем любимом пианино, или пыталась напевать. Она не узнавала склонившихся над ней лиц, путала имена и с мольбой звала свою мамочку. В такие минуты Джо пугалась до полусмерти, Мег умоляла, чтобы ей позволили написать правду, и даже Ханна соглашалась «поразмыслить над этим, хотя большой опасности покамест не было». Очередное письмо из Вашингтона сообщило о новых напастях: у мистера Марча случился рецидив и его жене пришлось отложить возвращение домой на неопределенное время.

Дни казались мрачными, опустевший дом выглядел унылым, и на сердце у сестер было тяжело, но они работали, ждали и надеялись. Над некогда счастливым, беззаботным жилищем нависла тень смерти. И однажды Маргарет, сидя в одиночестве и роняя слезы на свое рукоделье, поняла, что раньше обладала богатством, которое гораздо ценнее той роскоши, что можно купить за деньги. У нее были настоящие жизненные блага: любовь, материнская забота и здоровье. А Джо, жившая в полутемной комнате вместе с больной маленькой сестренкой, тоненький, слабый голосок которой все время звучал у нее в ушах, разглядела наконец подлинную красоту и доброту Бет, поняла, какое место она занимала в их сердцах, и осознала истинную цену ее беззаветного стремления жить ради других, приносить в дом счастье с помощью маленьких добродетелей, которыми может обладать каждый, но которые следует ценить и беречь больше, чем талант, деньги и красоту. Эми, пребывавшая в ссылке, страстно мечтала вернуться домой, где она могла бы ухаживать за Бет. Самая младшая из сестер думала, что никакие обязанности уже не покажутся ей тяжелыми и докучливыми, и с горечью вспоминала о том, как часто Бет приходилось делать то, чем пренебрегала она сама. Лори бродил по дому, словно безутешный призрак, а мистер Лоуренс запер большой рояль на замок. Душу старика терзали воспоминания о юной соседке, которая скрашивала его длинные вечера. По Бет скучали все. Молочник, булочник, зеленщик и мясник справлялись о ее здоровье, бедная миссис Хуммель приходила извиниться (а также попросить саван для умершего малыша), соседи желали Бет скорейшего выздоровления, и даже те, кто хорошо ее знал, удивлялись количеству друзей этой девочки.

А она тем временем лежала на кровати. Рядом с ней на постели сидела старушка Джоанна, ибо ее хозяйка даже в бреду не забывала о своей одинокой, всеми покинутой протеже. Бет отчаянно скучала по своим кошкам, но не осмеливалась просить их принести, потому что боялась, что они тоже заболеют. Когда девочка не металась в бреду, она беспокоилась о Джо. Бет передавала приветы Эми и умоляла сестер сообщить матери, что скоро она сама ей напишет. Часто Бет просила дать ей карандаш и бумагу. Девочка хотела черкнуть хотя бы пару слов, чтобы отец не подумал, будто она о нем забыла. Но эти просветы становились все короче, а вскоре и вовсе сошли на нет. Бет часами металась на постели, бессвязно что-то бормоча, или проваливалась в тяжелое забытье, которое не приносило ей облегчения. Доктор Бэнгз приходил к ним дважды в день, Ханна сидела с Бет по ночам, Мег хранила в ящике стола телеграмму, которую готова была отправить в любую минуту, а Джо не отходила от больной сестры ни на шаг.

Первое декабря было холодным, неприветливым — подул сильный, пронизывающий ветер, начался обильный снегопад. Похоже, год начал готовиться к смерти. В то утро доктор Бэнгз долго смотрел на Бет. Он подержал обеими руками ее горячую ладошку, а затем бережно опустил обратно на одеяло и негромко сказал Ханне:

— Если миссис Марч может на некоторое время оставить своего супруга, лучше послать за ней немедленно.

Ханна молча кивнула; ее губы судорожно искривились. Мег обессиленно повалилась в кресло, а Джо, побледнев, на минуту застыла, затем влетела в гостиную, схватила телеграмму и, второпях накинув что-то на себя, выбежала в снежную круговерть. Вскоре она вернулась, но не успела раздеться, как к ним пришел Лори. У него в руках было письмо, в котором сообщалось, что мистеру Марчу стало лучше. Джо с радостью прочла его, но на душе у нее по-прежнему было тяжело, а на лице была написана такая скорбь, что Лори тут же спросил:

— Что случилось? Бет стало хуже?

— Я послала маме телеграмму, — ответила Джо, с трудом стаскивая с ног резиновые ботики.

— Молодец, Джо! Ты сделала это под свою ответственность? — спросил Лори, усаживая ее на стул и помогая снять неподатливую обувь, потому что заметил, что у девушки дрожат руки.

— Нет. Так велел доктор.

— Джо, неужели все так плохо?! — в отчаянии воскликнул Лори, отказываясь верить в худшее.

— Да. Бет уже не узнает нас и даже не говорит о стайках зеленых голубок — так она называет виноградные побеги на стене. Она совсем не похожа на мою Бет, а рядом нет никого, кто мог бы помочь нам вынести эти мучения. Папа и мама далеко, а Господь еще дальше, я не могу до Него докричаться.

По щекам Джо ручьем потекли слезы, и она беспомощно протянула руку, словно надеясь обрести опору в темноте. Лори обхватил ее ладонь своими и прошептал, пытаясь проглотить комок в горле:

— Я здесь. Обопрись на меня, Джо, дорогая!

Она не могла говорить, но прикосновение теплой дружеской руки немного утешило ее сердце, готовое разорваться, и приблизило к Божественной длани, которая одна только и могла поддержать ее в эту минуту скорби.

Лори очень хотелось сказать Джо что-нибудь нежное, что утешило бы ее, но он никак не мог подобрать нужных слов. Юноша застыл в молчании, нежно гладя девушку по склоненной голове, как делала ее мать. Этот жест успокоил Джо лучше потока красноречивых слов, ибо она ощутила его невысказанное сочувствие и познала горькую сладость, которую дарит в горе любовь. Вскоре девушка вытерла слезы, принесшие ей облегчение, и с благодарностью подняла глаза на друга.

— Спасибо, Тедди, мне лучше. Теперь я уже не чувствую себя такой одинокой и готова вынести все.

— Надейся на лучшее, Джо, это тебе поможет. Скоро вернется твоя мама, и тогда все будет в порядке.

— Я так рада, что папе стало лучше! Теперь маме будет легче с ним расстаться. О боже! Похоже, беда действительно не приходит одна. На мои плечи легла самая тяжелая ноша, — вздохнула Джо, расправляя на коленях мокрый носовой платок.

— А что же Мег? Неужели она тебе не помогает?! — с негодованием воскликнул Лори.

— Она старается, просто любит Бетти меньше, чем я, и потому не будет так сильно по ней тосковать. Бет — это моя совесть, и я не могу ее предать. Не могу! Не могу!

Уткнувшись в носовой платок, Джо зарыдала — мужество оставило ее. Лори провел по глазам тыльной стороной ладони, но не смог вымолвить ни слова — его губы дрожали, в горле стоял комок. Быть может, такое поведение и недостойно мужчины, но он не мог ничего с собой поделать. В конце концов, когда всхлипы Джо немного стихли, Лори сказал:

— Не думаю, что Бет умрет. Она такая хорошая, и мы все так сильно ее любим, что Господь не может отнять ее у нас.

— Хорошие люди тоже умирают, — со стоном проговорила Джо, но перестала плакать. Слова друга приободрили ее, несмотря на то что сомнения и страхи остались.

— Бедная Джо, ты совсем измучилась и пала духом. Это на тебя не похоже. Погоди минутку, сейчас я тебя немного подбодрю.

Лори помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, а Джо понуро опустила голову на маленький коричневый капор Бет, который никто не подумал убрать со стола, на котором она его оставила. Должно быть, в нем таилась какая-то волшебная сила, потому что смиренный дух его кроткой владелицы вселился в Джо, и, когда Лори сбежал вниз с бокалом вина, она с улыбкой приняла его и храбро заявила:

— Я пью… за здоровье моей Бет! Ты хороший доктор, Тедди, и верный друг. Смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить? — добавила Джо после того, как вино взбодрило ее тело и успокоило мятущуюся душу.

— Я непременно выставлю тебе счет, но сегодня вечером дам еще кое-что, что согреет твое сердце лучше кварты доброго вина, — сказал Лори, лицо которого светилось от удовольствия.

— Что именно? — вскричала Джо, от изумления позабыв на миг о своих несчастьях.

— Вчера я отправил телеграмму твоей матушке и Брук ответил, что она выезжает немедленно. Значит, уже сегодня вечером она будет здесь и все обязательно наладится. Ну, разве ты этому не рада?

Лори раскраснелся и говорил очень быстро и взволнованно; он держал свой замысел в тайне, боясь невольно навредить Бет и расстроить ее сестер. Джо смертельно побледнела, вскочила со стула, и стоило ему замолчать, как она обняла изумленного юношу за шею и воскликнула:

— Лори! Мама приезжает! Я так рада! — На сей раз она не заплакала, а разразилась смехом и, вся дрожа, крепко прижималась к своему другу, словно боясь упасть от столь ошеломительных известий.

Лори, хоть и был поражен до глубины души, все же сумел сохранить присутствие духа. Он ласково похлопал Джо по спине и, видя, что она начинает приходить в себя, робко поцеловал ее раз или два, отчего девушка тут же опомнилась. Держась за перила, она мягко отстранила его и, запинаясь, проговорила:

— Не надо! Я не хотела, с моей стороны это было просто ужасно… но ты поступил очень мило, не побоявшись Ханны, и я просто не могла не броситься тебе на шею. А теперь расскажи мне все, только не давай больше вина.

— Я ничуть не возражаю, — рассмеялся Лори, поправляя галстук. — Понимаешь, мы с дедушкой не находили себе места. Мы решили, что Ханна слишком много на себя взяла. Твоя мать должна узнать обо всем. Она бы никогда не простила нас, если бы Бет… Ну, если бы с ней что-нибудь случилось. В общем, я убедил деда, что пора что-то предпринять, а вчера помчался на почту, потому что доктор выглядел совсем уж мрачным, а Ханна едва не оторвала мне голову, когда я предложил отправить телеграмму миссис Марч. Я не люблю, когда мной командуют, и потому решил сделать то, что собирался. Я не сомневаюсь, что твоя мама поспешит вернуться. Последний поезд прибывает в два часа ночи. Я встречу миссис Марч, а тебе остается лишь сдерживать свой восторг и ничего не говорить Бет, пока ваша матушка не доберется сюда.

— Лори, ты — ангел! Смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить?

— Сможешь, еще раз бросившись мне на шею. Я не стану возражать, — ответил юноша, с лукавой улыбкой глядя на Джо.

— Нет уж, благодарю покорно. Лучше я обниму твоего дедушку, когда он к нам придет. Перестань дразнить меня. Ступай домой и отдохни, ведь тебе полночи не спать. И да благословит тебя Господь, Тедди!

С этими словами Джо отступила и поспешно скрылась в кухне. Там она уселась на буфет и сообщила собравшимся кошкам, что «счастлива, о да, очень счастлива!», а Лори удалился, справедливо полагая, что все вышло как нельзя лучше.

— Это самый настырный малый из всех, кого я знаю, но я прощаю его и надеюсь, что миссис Марч и впрямь скоро приедет, — с облегчением вздохнула Ханна, когда Джо сообщила ей новости.

Мег, услышав о приезде матери, пришла в тихий восторг, но потом нахмурилась, склонившись над письмом, Джо принялась приводить в порядок комнату больной, а Ханна замесила тесто на пироги — «на всякий случай». По дому словно пронесся порыв свежего ветра, и погруженные в тишину комнаты осветились каким-то сиянием, которое было ярче солнечных лучей. Все вокруг дышало надеждой на лучшее. Птичка Бет вновь зачирикала, а на цветке Эми, который стоял на окне, появился полураспустившийся бутон. Огонь в очаге трещал необыкновенно весело, а бледные лица девочек озарялись счастливыми улыбками; сестры крепко обнимались, шепча друг другу: «К нам едет мама! Мама едет!» Радовались все, кроме Бет. Она лежала в глубоком забытьи, равнодушная ко всему: к надежде и радости, сомнению и опасности. Это было жалкое зрелище: личико, некогда розовое, осунулось и подурнело, не знавшие покоя пальчики казались слабыми и безжизненными, губки, так радостно улыбавшиеся прежде, увяли, а красивые, всегда ухоженные волосы в беспорядке разметались по подушке. Стоило Бет хоть на миг очнуться, и она шептала одно и то же: «Воды!» Ее губы пересохли настолько, что едва шевелились. Весь день вокруг больной суетились Джо и Мег, наблюдая за ее состоянием, ожидая, надеясь и уповая на Господа и на маму. За окном падал снег, бушевал пронизывающий ветер. Время тянулось медленно. Но вот наконец наступил вечер. Когда часы начинали отбивать время, сестры, сидевшие возле Бет, смотрели друг на друга блестящими глазами, ведь с каждым часом помощь становилась все ближе. Пришел доктор. Он сказал, что перемен, к лучшему или худшему, следует ожидать около полуночи, и пообещал к этому времени вернуться.

Ханна, выбившись из сил, прилегла на диван, стоявший в изножье кровати Бет, и быстро уснула. Мистер Лоуренс расхаживал взад-вперед по гостиной, осознавая, что ему гораздо легче было бы броситься в атаку на батарею повстанцев, чем глядеть в лицо миссис Марч, когда она переступит порог. Лори растянулся на ковре, делая вид, что отдыхает, но при этом его черные глаза смотрели на огонь с тревогой.

Девочки никогда не забудут эту ночь. Сон бежал от них. Они несли свою вахту, испытывая ужасное чувство беспомощности, которое охватывает всех нас в такие часы.

— Если Господь смилуется над Бет, я больше никогда не буду жаловаться, — горячо прошептала Мег.

— Если Господь смилуется над Бет, я постараюсь любить Его и служить Ему всю свою жизнь, — так же пылко подхватила Джо.

— Лучше бы у меня не было сердца: сейчас оно разрывается от боли, — после недолгой паузы вздохнула Мег.

— Если жизнь и в самом деле так тяжела, то я не представляю, как мы сможем ее прожить, — в отчаянии добавила ее сестра.

Но вот часы пробили двенадцать, и обе девочки, забыв о себе, впились взглядами в бледное исхудавшее лицо Бет — им показалось, что в нем произошла какая-то перемена. В доме было тихо, как на кладбище, мертвый покой нарушало лишь завывание ветра за окном. Уставшая Ханна крепко спала. Вдруг сестрам показалось, что они заметили бледную тень, упавшую поперек маленькой кровати… Прошел час, но по-прежнему ничего не происходило, если не считать того, что Лори, стараясь не шуметь, отправился на вокзал. Прошел еще час, но по- прежнему никого не было, и девочек охватил страх — им казалось, что из-за бури произошла задержка или авария на железной дороге, или, хуже того, в Вашингтоне случилось несчастье.

Было уже начало третьего, когда Джо, которая стояла у окна, размышляя о том, как уныло выглядит мир в снежной круговерти, услышала шорох у кровати и, быстро обернувшись, увидела, как Мег опустилась на колени перед мягким креслом матери и закрыла лицо руками. Ужас ледяными лапами стиснул сердце Джо, и она подумала: «Бет мертва, и Мег боится сказать мне об этом».

Джо в мгновение ока вновь оказалась на своем посту и встревоженно посмотрела на сестру. Бет сильно изменилась. Лихорадочный румянец и выражение боли исчезли; родное личико выглядело таким бледным и умиротворенным, что Джо даже не почувствовала желания заплакать. Низко склонившись над самой любимой из сестер, она запечатлела на ее влажном лбу нежный поцелуй и негромко прошептала:

— Прощай, моя дорогая Бет. Прощай!

Тут проснулась Ханна, как будто кто-то ее толкнул, и поспешила к кровати Бет. Взглянув на девочку, она потрогала ее руки, склонилась к губам, вслушиваясь в дыхание, после чего, набросив на голову передник, села, раскачиваясь взад и вперед, и негромко произнесла:

— Жар спал, Бет крепко спит. Кожа у нее влажная, и дышит она легко. Слава Богу! Господи, неужели?..

Прежде чем сестры осмелились поверить в счастливый исход, явился доктор, который подтвердил слова Ханны. Лицо у него было довольно заурядным и даже неказистым, но девушкам показалось, что оно озарилось божественным светом, когда он улыбнулся и сказал, окинув их отеческим взором:

— Да, мои дорогие, думаю, что эта малышка выкарабкается. Не шумите, пусть она спит, а когда проснется, дайте ей…

Сестры не расслышали, что именно нужно ей дать, потому что обе выскользнули в темный коридор и, присев на ступеньки, заключили друг друга в объятия. Радость переполняла их сердца, и места для слов не осталось. Вернувшись в комнату, где их крепко обняла и прижала к себе верная Ханна, девушки обнаружили, что Бет, по своему обыкновению, подложила под щеку ладошку. Смертельная бледность больше не покрывала ее лица. Бет дышала ровно и легко, как будто только что заснула.

— Ах, если бы прямо сейчас приехала мама! — воскликнула Джо, когда зимняя ночь уже готова была смениться рассветом.

— Смотри, — сказала Мег, подходя к ней с белой, наполовину раскрывшейся розой в руке, — я подумала, что Бет может и не увидеть этот цветок, если… покинет нас. Но ночью роза распустилась, и теперь я поставлю ее в вазу, вот сюда, чтобы, когда малышка проснется, она первым делом увидела эту маленькую розу и мамино лицо.

Никогда еще рассвет не казался Мег и Джо таким прекрасным, как в это раннее утро, когда девочки, усталые после своего долгого и печального ночного бдения, выглянули в окно.

— Я чувствую себя как в сказке, — с улыбкой сказала Мег, стоя за занавеской и глядя на сверкающую белизну.

— Слышишь?! — воскликнула Джо и вскочила со стула.

Да, снизу донесся звон дверного колокольчика, за которым последовал ликующий вскрик Ханны, и наконец они уловили радостный шепот Лори:

— Девочки, она приехала! Она приехала!

Глава девятнадцатая

Вто время как в доме у Марчей разворачивались столь драматические события, на долю Эми, вынужденно гостившей у тетушки Марч, тоже выпали нелегкие испытания. Остро ощущая свою оторванность от родного очага, девочка впервые в жизни поняла, как сильно ее любили и баловали в семье. А вот тетушка Марч никого не жаловала. Впрочем, она старалась быть доброй, ибо хорошо воспитанная Эми ей нравилась, да и вообще, старушка питала слабость к детям своего племянника, хоть и не призналась бы в этом даже под страхом смерти. Тетушка Марч действительно хотела, чтобы Эми чувствовала себя счастливой, но, бог ты мой, сколько же ошибок при этом совершила! Некоторые пожилые люди, несмотря на морщины и седину, остаются молодыми душой. Они способны сопереживать ребяческим страхам и радостям, умеют сделать так, чтобы дети чувствовали себя у них как дома, преподносят важные уроки в беззаботных играх и дарят и принимают дружбу в самой приятной манере. Тетушка Марч была начисто лишена этого дара. Она досаждала Эми своими правилами и приказами, чопорностью и долгими пустопорожними нравоучениями. Обнаружив, что девочка гораздо послушнее и дружелюбнее своей сестры Джо, старая леди сочла своим долгом, насколько это было в ее власти, свести на нет дурное влияние излишней свободы и чрезмерной родительской любви, которой Эми окружали дома. Она взяла племянницу за руку и принялась учить ее, как учили ее саму шестьдесят лет назад, внося испуг и смятение в душу девочки. Эми чувствовала себя мухой, попавшей в сети злобного паука.

Каждое утро она была обязана мыть чашки и до блеска начищать старомодные ложки, круглобокий серебряный чайник и бокалы. Затем ей предстояло убрать в комнате, а это было нелегко, доложу я вам. От взгляда тетки Марч не ускользало ни одно пятнышко, даже самое маленькое, а ведь у мебели были еще и вычурные ножки, и резные украшения, так что идеально вытереть пыль Эми никогда не удавалось. Затем следовало накормить Полли, вычесать комнатную собачонку, дюжину раз сбегать вверх и вниз, дабы принести что-нибудь по поручению тетушки, поскольку пожилая леди страдала хромотой и редко выбиралась из своего кресла. А после всех этих утомительных трудов наступал черед уроков, ежедневно превращавшихся для Эми в настоящую пытку. Лишь потом девочке дозволялось поиграть или порисовать часок, но разве этого достаточно?

Лори приходил каждый день и очаровывал тетушку Марч до тех пор, пока та не разрешала Эми отправиться вместе с ним, и уж тогда они катались в свое удовольствие. После обеда девочке приходилось читать тетушке вслух или сидеть неподвижно, пока старушка дремала. Обычно это продолжалось около часа — тетушка Марч имела обыкновение засыпать уже на первой странице. Затем Эми принималась за шитье или вышивание, чем и занималась с показным смирением и внутренней борьбой до наступления сумерек. После ей дозволялось заняться тем, чем хочется, пока не наступит время пить чай. Хуже всего Эми приходилось по вечерам, ибо тетушка Марч считала, что обязана развлекать племянницу долгими рассказами о своей молодости, которые были настолько скучны, что девочка мечтала поскорее лечь в постель и хорошенько оплакать свою горькую судьбину. Впрочем, она засыпала еще до того, как ей удавалось выдавить из себя слезинку-другую.

Если бы не Лори и не старая горничная тетушки Эстер, Эми, пожалуй, не вынесла бы этой долгой разлуки. Чего стоил один только попугай! Полли быстро понял, что не вызывает у Эми восхищения, и принялся ей мстить. Он вцеплялся девочке в волосы, стоило ей оказаться в пределах его досягаемости, рассыпа`л хлебные крошки и разливал молоко, едва она успевала прибрать в его клетке, клевал Мопа, чтобы тот залаял именно тогда, когда тетушка Марч изволила задремать, обзывал Эми гадкими прозвищами, словом, вел себя как старая, вздорная, достойная всяческого порицания птица. Кроме того, Эми терпеть не могла толстого и злобного тетушкиного пса: он рычал и лаял на нее, пока она его вычесывала, и падал на спину, с идиотским выражением на морде задирая лапы кверху, когда хотел есть, а это случалось не меньше дюжины раз на день. Кухарка постоянно пребывала в дурном настроении, старый кучер был глух как тетерев. Одна лишь Эстер уделяла внимание нуждам и заботам юной леди.

Эстер была француженкой и вот уже много лет жила с «мадам», как она называла свою хозяйку, и помыкала тетушкой Марч, которая не могла без нее обходиться. Настоящее имя горничной было Эстель, но тетушка Марч приказала ей сменить его, и служанка повиновалась, но при условии, что ей не придется менять заодно и религию. Эстер неожиданно прониклась симпатией к «юной мадемуазель» и развлекала ее рассказами о своей прежней жизни во Франции. Эми сидела рядом, глядя, как она затягивает корсет на «мадам». Кроме того, Эстер позволяла девочке бродить по большому дому и рассматривать забавные вещи, что хранились в больших гардеробах и древних сундуках — тетушка Марч оказалась еще той барахольщицей.

Предметом поклонения Эми стал индийский застекленный шкафчик, полный забавных выдвижных ящичков, маленьких отделений и потайных местечек, в коих хранились всякого рода безделушки, одни — ценные, другие — просто любопытные, но все более-менее старинные. Разглядывание и перестановка этих диковинок доставляли девочке огромное удовольствие, особенно это касалось шкатулок, в которых на бархатных подушечках покоились украшения, вызывавшие восхищение у прекрасных дам каких-нибудь сорок лет тому назад. Здесь был и гранатовый гарнитур, который тетушка Марч надела, впервые выйдя в свет, и жемчуга, подаренные ей отцом на свадьбу, и бриллианты (тоже свадебный подарок), перстни и булавки с траурным черным янтарем, и забавные медальоны, внутри которых можно было обнаружить изображения почивших в бозе друзей и плакучих ив, выполненные из волоса, и крошечные браслеты, которые носила единственная тетушкина дочь, когда была маленькой, и большие часы дядюшки Марча с красным брелоком, с которым играло множество детских ручек. В отдельной коробочке лежало обручальное кольцо тетушки Марч, уже не налезавшее на ее толстый палец, но, несмотря на это, она берегла его как главную драгоценность.

— Что бы мадемуазель выбрала из всего этого, будь на то ее воля? — спросила однажды Эстер, которая всегда сидела рядом с Эми, чтобы проследить за ней, а потом и запереть драгоценности.

— Больше всего мне нравятся бриллиантовые украшения, потому что они очень красивые и идут мне. Но среди них нет ожерелья, которое я так люблю. Я бы выбрала вот это, — ответила Эми, с восхищением разглядывая нитку золотых и черных бусин, на которой висел тяжелый крестик из того же материала.

— Мне она тоже нравится. Но не как ожерелье. Ах нет! Для меня это — четки, и, будучи доброй католичкой, я бы использовала их именно так, — заявила Эстер, с вожделением глядя на симпатичную безделушку.

— То есть они предназначены для того же, что и деревянные четки с приятным запахом, которые висят у вас на зеркале? — спросила Эми.

— По правде говоря, да; эти бусины предназначены для молитвы. Святым было бы приятно, если бы такие четки использовались по прямому назначению, а не висели бы на шее, как дешевая бижутерия.

— Похоже, вы находите большое утешение в молитвах, Эстер: после них вы выглядите такой спокойной и умиротворенной. Я бы тоже так хотела.

— Будь мадемуазель католичкой, это непременно случилось бы, но, поскольку это не так, было бы неплохо, если бы вы каждый день размышляли о вечном и молились, как делала моя добрая госпожа, у которой я служила до того, как попала сюда. У нее была маленькая часовня, в которой она искала утешения в скорби.

— А с моей стороны было бы правильно так поступить? — спросила Эми, которая, оказавшись вдали от дома, нуждалась в некоторой поддержке, да к тому же еще и обнаружила, что склонна забывать о своей маленькой книжице теперь, когда Бет не было рядом, чтобы о ней напоминать.

— Это было бы просто замечательно! Если хотите, я с радостью обустрою для вас небольшую гардеробную. Ничего не говорите мадам. Когда она уснет, ступайте туда, посидите немного одна и предайтесь добрым мыслям, а потом помолитесь Господу, чтобы Он уберег вашу сестру.

Эстер действительно отличалась набожностью и была искренна в своих наставлениях, ибо сердце у нее было доброе и любящее и она сочувствовала сестрам Марч в их тревоге. Предложение служанки пришлось Эми по душе, и она согласилась, надеясь, что это пойдет ей на пользу.

— Интересно, кому достанутся все эти прелестные вещички после смерти тетушки Марч? — пробормотала девочка, медленно возвращая на место блестящие четки и одну за другой закрывая шкатулки с драгоценностями.

— Вам и вашим сестрам. Я знаю об этом, потому что мадам мне доверяет. Я присутствовала при составлении завещания, и там написано именно так, — с улыбкой прошептала Эстер.

— Как мило! Жаль, что она не может отдать их нам прямо сейчас. Долгое ожидание утомительно, — заметила Эми, в последний раз окидывая взглядом бриллианты.

— Таким юным леди, как вы, еще рано носить драгоценности. Та из вас, кто обручится первой, получит жемчуга, мадам сама говорила мне об этом. А еще мне кажется, что маленькое бирюзовое колечко скоро достанется вам: мадам одобряет ваше примерное поведение и очаровательные манеры.

— Вы действительно так думаете? О, я буду само послушание, если только получу в подарок это очаровательное кольцо! Оно намного красивее, чем то, что носит Кэти Браун. Наверное, я все-таки люблю тетушку Марч. — И Эми с восторгом примерила голубенькое колечко, твердо решив его заслужить.

С того дня она превратилась в образец послушания, и пожилая леди самодовольно приписала это своей методе воспитания. Эстер перетащила в свою каморку небольшой столик, поставила перед ним скамеечку для ног, а на стене повесила картину, позаимствованную в одной из запиравшихся комнат. Горничная полагала, что это полотно не имеет особой ценности, но, будучи особой щепетильной, лишь взяла его на время, прекрасно зная, что мадам ничего не заметит, а если и заметит, то не придаст этому значения. На самом же деле эта картина была копией одного из мировых шедевров, и наметанный глаз Эми без устали любовался прелестным лицом Богоматери, в то время как сердечко девочки переполняла любовь к собственной маме. Эми положила на стол собственное Евангелие и сборник гимнов и регулярно обновляла в вазе цветы, которые приносил ей Лори. Девочка приходила сюда каждый день, чтобы посидеть в одиночестве и предаться благочестивым мыслям, а также помолиться Господу и попросить Его о том, чтобы Он спас ее сестру от смерти. Эстер подарила Эми четки из черных бисеринок с серебряным крестиком, но девочка ограничилась тем, что повесила их перед собой. Она не брала их в руки, не будучи уверенной в том, что доброй протестантке пристало использовать четки.

Девочка была вполне искренна в своих устремлениях. Оказавшись за пределами безопасного домашнего гнездышка, она испытывала отчаянную нужду в уверенной руке, которая направляла бы ее, и потому инстинктивно обратилась к сильному и заботливому другу, чья отеческая любовь окружает, оберегая, его детей. Эми недоставало материнской помощи, дабы понять себя и установить твердые правила, но она уже знала, куда следует обратить свой взор, и потому приложила все усилия к тому, чтобы отыскать надежную стезю и с уверенностью ступить на нее. Однако Эми была совсем еще юным пилигримом, и потому нынешняя ноша представлялась ей чересчур тяжелой. Девочка пыталась забыться, сохранять веселость и удовлетворяться тем, что поступает правильно, пусть даже этого никто не видит и не хвалит ее за это. Стараясь быть очень, очень хорошей, Эми решила составить завещание, как это сделала тетушка Марч, чтобы, на тот случай, если она заболеет и умрет, ее имущество было бы справедливо распределено. Правда, даже мысль о том, что ей придется отказаться от тех маленьких сокровищ, кои в ее глазах обладали не меньшей ценностью, чем дорогие украшения пожилой леди, причиняла девочке нешуточную боль.

Итак, однажды в свободное время Эми составила сей важный документ со всей возможной тщательностью, прибегнув, правда, к помощи Эстер в том, что касалось юридических терминов, и, когда добродушная француженка расписалась внизу завещания, девочка испытала нешуточное облегчение и отложила бумагу в сторонку, дабы показать ее Лори, которого она хотела привлечь в качестве второго свидетеля.

Поскольку день выдался дождливым, Эми поднялась наверх поиграть в одной из больших комнат, а чтобы не было скучно, взяла с собой Полли. В этой комнате стоял гардероб, битком набитый старомодными костюмами, которые Эстер разрешала девочке брать, и любимым развлечением Эми было нарядиться в вылинявшую парчу и расхаживать взад и вперед перед большим зеркалом, приседая в глубоком реверансе или перебрасывая шлейф с шорохом, приятно ласкавшим слух. В тот день Эми так увлеклась, что не услышала, как Лори позвонил в колокольчик, и не заметила, что он вошел и наблюдает за тем, как она с серьезным видом фланирует по комнате, помахивая веером и вскидывая голову, на которую напялила огромный розовый тюрбан, контрастировавший с платьем из голубой парчи и желтой стеганой юбкой. Ступать девочке приходилось очень осторожно, поскольку она надела туфли на высоких каблуках, и, как позже рассказывал Лори Джо, зрелище получилось презабавным — девочка мелкими шажками семенила по комнате в своем аляповатом наряде, а следом ковылял Полли, подражая ей в меру сил. Время от времени попугай останавливался, чтобы воскликнуть:

— Какие мы молодцы, верно? Пошла прочь, пугало! Придержи язык! Поцелуй меня, дорогой! Ха! Ха!

С трудом сдержав смех, дабы не оскорбить ее величество, Лори постучал в приоткрытую дверь и получил милостивое дозволение войти.

— Присядь и отдохни, пока я не уберу эти вещи на место, а потом я хочу посоветоваться с тобой насчет одного важного дела, — сказала Эми, представ перед Лори во всем великолепии и отогнав Полли. — Эта птица — просто наказание господне, — продолжала она, снимая с головы розовый тюрбан. Лори уселся верхом на стул. — Вчера, к примеру, когда тетушка заснула, а я старалась вести себя тихо как мышка, Полли принялся кричать и хлопать крыльями в своей клетке, так что мне пришлось выпустить его наружу. Внутри я обнаружила большого паука. Я выгнала его вон, и он спрятался под шкафом. Полли направился следом за ним, наклонил голову и заглянул под шкаф, а затем в своей забавной манере проговорил: «Выходи же, дорогой, прогуляемся!» Я не удержалась от смеха. Вслед за этим Полли начал богохульствовать, и тетушка проснулась и выбранила нас обоих.

— А что же паук? Он принял приглашение старого приятеля? — зевая, осведомился Лори.

— Да, он вылез из-под шкафа. Насмерть перепуганный Полли убежал прочь, вскарабкался на кресло тетушки и заорал во все горло: «Поймайте его! Поймайте! Поймайте!» И мне пришлось прогнать паука.

— Гнусная клевета! О боже! — вскричал попугай, долбя клювом по башмакам Лори.

— Будь ты моим, я свернул бы тебе шею, старая зануда! — воскликнул юноша, грозя птице кулаком.

Попугай склонил голову набок и хрипло зачастил:

— Алилуйя! Да благословит вас Господь, дорогой!

— Итак, я готова, — сообщила Эми, закрывая дверцы гардероба и вынимая из кармана клочок бумаги. — Для начала я хочу, чтобы ты прочел вот это и сказал мне, все ли здесь правильно. Я сочла себя обязанной составить этот документ, ведь жизнь полна неожиданностей, и я не хочу, чтобы над моей могилой разыгрались сцены, полные неприязни и предубеждения.

Лори закусил губу и, слегка отвернувшись от загрустившей лирической героини, стал читать протянутый ему документ, сохраняя на лице похвальную серьезность, что было нелегко, учитывая орфографию.

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ И ЗАВЕЩАНИЕ

Я, Эми Кертис Марч, находясь в здравом уме, атдаю и завещаю всю свою земную собственность — а именно:

Своему отцу — мои лучшие картины, наброски, карты и прочие произведения искусства, включая рамы. А также мои сто долларов, коими он волен распорядиться по своему усмотрению.

Своей матери: всю мою одежду, за исключением голубого передника с карманами, а также мой портрет и медальон, с большой любовью.

Своей дорогой сестре Маргарет я атдаю мое колечко с бирюзой (если сама его получу), а также зеленую шкатулку с голубками на крышке и полоску настоящих кружев, а заодно и мой набросок ее портрета на память о «маленькой девочке».

Джо я завещаю свою брошь, ту самую, исправленную при помощи сургуча, а также бронзовую чернильницу — крышечка от которой была утеряна — и своего самого ценного гипсового кролика. Мне очень жаль, что я сажгла ее рассказ.

Бет (если она меня переживет) я завещаю своих кукол и маленькое бюро, веер, батистовые воротнички и новые домашние туфельки (если после болезни она похудеет настолько, что они придутся ей впору). Настоящим выражаю сожаление по поводу того, что иногда насмехалась над ее старушкой Джоанной.

Своему другу и соседу Теодору Лоуренсу я завещаю свою папку из папье-маше и глиняную статуэтку лошади, хоть он и сказал, что у нее нет шеи. Кроме того, в знак благодарности за его доброту, проявленную в час смертельной опасности, он может выбрать любое из моих произведений искусства («Нотр-Дам» — лучшее из них).

Нашему досточтимому благадетелю и благатворителю, мистеру Лоуренсу, я аставляю свою пурпурную шкатулку с зеркальцем на крышке, которая подойдет для хранения его перьев и будет напоминать ему об усопшей девушке, которая благадарит его за услуги, оказанные членам ее семьи, особенно Бет.

Я желаю, чтобы моей лучшей подруге Кэти Браун достался мой голубой атласный передник и колечко из золотого бисера.

Ханне я завещаю шляпную коробку, которую она всегда хотела иметь, и все лоскутки, оставшиеся после меня, в надежде, что, глядя на них, она будет меня вспоминать.

Теперь, когда я распорядилась самой ценной своей собственностью, надеюсь, что все останутся довольны и не будут винить покойную. За сим прощаю всех и верю, что мы еще встретимся, когда прозвучит трубный глас. Аминь.

Свою волю и завещание я заверяю собственноручной подписью и печатью в день 20 ноября 1861 года от Рождества Христова.

Эми Кертис Марч

Свидетели:

Эстель Валнор

Теодор Лоуренс.

Последнее имя было написано карандашом, и Эми пояснила Лори, что он должен переписать его чернилами и должным образом скрепить печатью.

— Что это тебе в голову взбрело? Кто-нибудь рассказал тебе о том, что Бет раздает свои вещи? — сумрачно осведомился Лори, глядя, как Эми выкладывает перед ним на стол обрывок красной ленты, сургуч, восковую свечу и чернильницу.

Она объяснила ему свои намерения и с тревогой поинтересовалась:

— Как там Бет?

— Мне жаль, что я первый заговорил об этом, но, так и быть, расскажу. На днях она почувствовала себя настолько плохо, что сказала Джо, будто хочет отдать свое пианино Мег, кошек — тебе, а старую бедную куклу — Джо, которая будет «любить Джоанну ради нее самой». Бет сожалела о том, что у нее так мало вещей, которые можно было бы раздать, и завещала остальным свои локоны, а моему дедушке попросила передать слова любви. Но о формальном завещании она даже не заикнулась.

С этими словами Лори поставил свою подпись и скрепил ее печатью. Он не поднимал головы до тех пор, пока на бумагу не упала крупная слеза. На лице Эми было написано беспокойство, но она ограничилась тем, что спросила:

— Иногда ведь можно сделать приписку к своему завещанию, верно?

— Да, это называется «дополнительное распоряжение».

— В таком случае допиши от моего имени, что я желаю срезать все свои локоны и раздать их друзьям. Я забыла об этом, но хочу, чтобы это непременно было сделано, пусть даже потом я буду плохо выглядеть.

Лори выполнил ее просьбу, улыбнувшись последней и самой большой жертве, которую готова была принести Эми. После этого он целый час старался развлечь ее разговором и выказал искренний интерес ко всем ее злоключениям. Когда Лори поднялся, чтобы уйти, Эми попросила его ненадолго задержаться и дрожащими губами спросила:

— Бет действительно так тяжело больна?

— Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, поэтому не надо плакать, дорогая. — И Лори по-братски обнял Эми за плечи, чем несказанно ее утешил.

После его ухода она отправилась в свою маленькую часовню и, сидя в сумерках, стала молиться о здоровье Бет. По лицу девочки текли слезы, сердце разрывалось от боли. Эми казалось, что даже миллион колечек с бирюзой не смогут ее утешить, если она лишится своей кроткой маленькой сестрички.

Глава двадцатая

Не думаю, что найдутся слова, которыми можно было бы описать встречу матери со своими дочерьми. Подобные мгновения очень приятно пережить, но крайне трудно описать, и потому я предоставляю читателям самим представить все это, скажу лишь, что дом Марчей был наполнен искренней радостью. Робкая надежда Мег осуществилась: когда Бет очнулась после долгого целительного сна, первым, что она увидела, были маленькая роза и лицо матери. Будучи слишком слабой, чтобы чему-либо удивляться, девочка лишь улыбнулась и поудобнее устроилась в нежных объятиях, сознавая, что ее страстное желание наконец-то исполнилось. Затем Бет снова заснула, а Мег и Джо с двух сторон обступили мать, которая отказывалась выпускать исхудавшую ладошку, даже во сне продолжавшую сжимать ее руку.

Ханна, не найдя иного способа выразить свое восхищение, приготовила для путешественницы великолепный завтрак, и Мег с Джо кормили свою мать, словно аистята, одновременно слушая ее рассказ о состоянии отца (которому стало лучше), об обещании мистера Брука остаться и ухаживать за ним, о задержках на пути домой, вызванных снежной бурей, и о невероятном облегчении, которое она испытала, когда по прибытии, измученная усталостью, тревогой и холодом, увидела полное надежды лицо Лори.

День выдался странный, но исключительно приятный. Он радостно сверкал и искрился, приветствуя первый снег, и был тихим и умиротворенным. Все спали, измученные долгим ожиданием, и в доме воцарилась вдохновенная тишина. У дверей на страже расположилась Ханна, которая тоже клевала носом. Испытывая благословенное облегчение, Мег и Джо смежили усталые веки и легли отдыхать. Девушек можно было бы сравнить с потрепанными штормом рыбацкими лодками, наконец-то вставшими на якорь в родной безопасной гавани. Миссис Марч отказалась оставлять Бет в одиночестве и устроилась рядом с ней в большом кресле, то и дело просыпаясь, чтобы взглянуть на дочь, прикоснуться к ней и поразмыслить над ее судьбой.

Тем временем Лори умчался к Эми, дабы утешить ее, и так складно и трогательно рассказал о случившемся тетушке Марч, что она расчувствовалась и ни разу не изрекла своей излюбленной фразы: «Я же вам говорила!». Эми же повела себя столь добродетельно, что я склонна полагать, будто благочестивые мысли, посещавшие ее в маленькой импровизированной часовне, и вправду начали приносить свои плоды. Девочка утерла слезы, подавила желание как можно скорее увидеться с матерью и даже не заикнулась о колечке с бирюзой, когда пожилая леди от всего сердца согласилась с Лори, когда тот сказал, что Эми вела себя «как взрослая маленькая женщина». Даже Полли выглядел изумленным. Он назвал Эми «хорошей девочкой», благословил ее на подвиги и самым дружелюбным тоном предложил «выйти прогуляться». Она бы с радостью приняла это приглашение, мечтая насладиться солнечной морозной погодой, но, заметив, что Лори засыпает на ходу от усталости, хоть и пытается мужественно это скрыть, убедила его прилечь на софу и отдохнуть, а сама села писать матери записку. Занятие это отняло у Эми массу времени. Когда она вернулась в гостиную, Лори крепко спал, подложив руки под голову, а тетушка Марч в неожиданном приступе человеколюбия распорядилась задернуть занавески и тихонько сидела в кресле, опасаясь его разбудить.

Вскоре тетушка и племянница уже начали подумывать о том, что Лори проснется лишь утром, и я вовсе не уверена, что было бы иначе, если бы его не разбудил радостный крик Эми, увидевшей свою мать. Пожалуй, в тот день в городе можно было встретить много счастливых маленьких девочек, но лично я склонна полагать, что Эми была счастливее всех, когда уселась матери на колени и поведала ей о своих злоключениях, получив в ответ утешение в виде одобрительных улыбок и ласковых поцелуев. Они остались одни в импровизированной часовне. Миссис Марч ни разу не упрекнула дочь, когда ей объяснили, для чего была переоборудована эта комната.

— Напротив, мне тут очень нравится, родная, — сказала миссис Марч, переводя взгляд с пыльных четок на потрепанную маленькую книжицу и чудесную картину, обрамленную хвойной гирляндой. — Ты очень хорошо придумала: найти такое место, куда можно удалиться и побыть в тишине, когда испытываешь досаду или раздражение. У нас частенько случаются нелегкие времена, но их всегда можно благополучно пережить, если правильно обратиться за помощью. Думаю, что моя маленькая девочка понемногу этому учится.

— Да, мама. А когда я вернусь домой, я хочу занять уголок в чулане. Я сложу там свои книги и сделанную мной копию этой картины. Лицо женщины получилось не очень удачно, слишком уж красивое оно в оригинале, но ребенок вышел получше, и вообще, это произведение мне нравится. Приятно думать, что когда-то и Он был маленьким, что я чем-то похожа на Него, и это мне помогает.

Когда Эми показала на улыбающегося младенца Христа, сидящего на коленях у своей матери, миссис Марч заметила кое-что у дочери на пальце, и это вызвало у нее улыбку. Она ничего не сказала, но Эми поймала ее взгляд и, после недолгого молчания, храбро добавила:

— Я хотела поговорить с тобой об этом, но забыла. Сегодня тетя подарила мне кольцо. Она подозвала меня к себе, поцеловала, надела его мне на палец и сказала, что гордится мной и хотела бы, чтобы я осталась у нее навсегда. А еще она дала мне эту смешную штучку, чтобы кольцо не свалилось, поскольку оно мне велико. Можно, я буду носить его, мама?

— Кольцо очень красивое, но я думаю, что ты еще слишком молода для подобных украшений, Эми, — ответила миссис Марч, глядя на пухленькую белую ручку с украшенным голубыми камнями указательным пальчиком и замысловатый предмет в виде двух крошечных сплетенных золотых ручек.

— Я стараюсь не поддаваться тщеславию, — сказала Эми. — Не думаю, что это кольцо нравится мне только потому, что оно такое красивое. Я хочу носить его, как девочка в рассказе носила свой браслет: чтобы оно служило мне напоминанием.

— Ты боишься забыть тетушку Марч? — смеясь, спросила мать.

— Нет, о том, что нельзя быть эгоисткой.

Эми выглядела настолько серьезной и искренней, что мать перестала смеяться и внимательно выслушала план дочери.

— В последнее время я много думала о своих грехах, из которых самым большим является эгоизм, и решила попытаться от него избавиться, если смогу, конечно. Бет начисто лишена эгоизма, и потому все ее любят. Людям больно при одной только мысли о том, что они могут ее потерять. А вот если бы заболела я, никто бы так не терзался. Я не заслуживаю чужих страданий, но хочу быть любимой и иметь много друзей, потому и постараюсь стать такой же, как Бет. Вообще-то я частенько забываю о своих решениях, и поэтому нужно, чтобы мне о них напоминали. Тогда я смогу стать лучше. Может, мы все-таки попробуем сделать так, как я предлагаю?

— Хорошо. Но все-таки больше надежд я возлагаю на уголок в чулане. Носи свое колечко, родная, и делай все, что в твоих силах. Думаю, что у тебя все получится, поскольку искреннее желание — уже половина успеха. А теперь мне пора возвращаться к Бет. Наберись терпения, моя маленькая доченька, скоро ты вернешься домой.

Тем вечером Мег села составлять подробный отчет отцу о благополучном прибытии путешественницы, а Джо проскользнула наверх, в комнату Бет. Застав мать на обычном месте, девушка на мгновение замерла, взъерошив волосы и нерешительно глядя на нее.

— Что случилось, дорогая? — поинтересовалась миссис Марч, протягивая Джо руку и всем своим видом приглашая ее к доверительному разговору.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, мама.

— О Мег?

— Как быстро ты догадалась! Да, о ней. И хотя речь идет о пустяке, это не дает мне покоя.

— Расскажи мне все. Бет спит, поэтому говори потише. Надеюсь, здесь не было этого Моффата? — довольно резко осведомилась миссис Марч.

— Нет. Если бы ему вздумалось нанести нам визит, я бы захлопнула дверь у него перед носом, — отозвалась Джо, устраиваясь у ног матери. — Прошлым летом Мег нечаянно оставила у Лоуренсов свои перчатки, но вернули ей только одну из них. Мы уже и думать забыли об этом случае, пока Тедди не сказал мне, что вторая перчатка хранится у мистера Брука. Ему нравится Мег, но он не решается ей в этом признаться, поскольку она еще слишком молода, а он беден. Но это же ужасно, правда?

— Как ты думаешь, он нравится Мег? — с тревогой спросила миссис Марч.

— Господи помилуй! Откуда мне знать? Я совершенно не разбираюсь в подобных глупостях! — воскликнула Джо; в ее голосе прозвучала странная смесь любопытства и презрения. — В романах девушки в таких случаях худеют, смущаются, краснеют, падают в обморок — в общем, ведут себя как дурочки. О Мег ничего такого не скажешь. Она ест, пьет и спит, как разумное создание, смотрит мне прямо в глаза, когда я заговариваю о мистере Бруке, и лишь слегка розовеет, когда Тедди начинает подшучивать на эту тему. Я запретила ему это, но он меня не очень-то слушается.

— Следовательно, ты полагаешь, что Мег не проявляет к Джону интереса?

— К кому? — удивленно переспросила Джо.

— К мистеру Бруку. Теперь я зову его Джоном. Это случилось еще в больнице, и он сказал, что не возражает против подобной фамильярности.

— О господи! Так я и знала, что ты встанешь на его сторону. Он был добр к отцу, и теперь ты не прогонишь его, а позволишь ему жениться на Мег, если она согласится. Это подло с его стороны — подлизываться к папе, помогать тебе, и все ради того, чтобы ты прониклась к нему симпатией. — И Джо в отчаянии вцепилась себе в волосы.

— Дорогая моя, не злись, пожалуйста, сейчас я все тебе расскажу. Джон поехал вместе со мной по просьбе мистера Лоуренса и так тщательно ухаживал за отцом, что мы не могли его не полюбить. Он повел себя благородно в отношении Мег и не стал ничего скрывать от нас, признался, что любит ее и намерен заработать на приличный дом, прежде чем сделает ей предложение. Ему хотелось лишь заручиться нашим позволением любить ее и работать ради нее, а также получить право завоевать ее любовь, если удастся. На самом деле Джон — прекрасный молодой человек, и мы не могли ему отказать, даже не выслушав его, но я не дам согласия на их обручение, потому что Мег еще слишком молода.

— Разумеется, не дашь. Это было бы идиотизмом! Так я и знала, что здесь что-то нечисто. Я чувствовала это, но все оказалось куда хуже, чем я подозревала. Знаешь, я бы предпочла сама жениться на Мег, только бы она осталась в семье.

Эти слова заставили миссис Марч улыбнуться, но ответила она абсолютно серьезно:

— Джо, я тебе доверилась, но не хочу, чтобы ты что-либо рассказывала Мег. Во всяком случае, пока. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, я смогу понять, какие чувства она к нему испытывает.

— Стоит ей увидеть эти красивые глаза, о которых она столько говорит, — и все, Мег пропала. Сердце у нее мягкое, и оно тает, как масло на солнце, едва кто-нибудь взглянет на нее с нежностью и любовью. Отчеты, которые присылал нам мистер Брук, она перечитывала чаще, чем твои письма, а стоило мне об этом заговорить, начинала меня щипать. А еще Мег нравятся карие глаза и она вовсе не считает имя «Джон» некрасивым. Она непременно в него влюбится, и тогда придет конец миру и веселью, а также нашей дружбе. Я уже вижу это! Они будут бродить вдвоем по дому, ища уединения, а нам придется их избегать, делая вид, будто мы ничего не замечаем. Мег будет погружена в свои мысли и перестанет обращать на меня внимание. В конце концов Брук как-нибудь наскребет немного денег и увезет ее с собой, и в нашей семье образуется дыра. Тогда у меня разорвется сердце. Мир станет другим, холодным и жестоким. Боже мой! И почему мы не родились мальчиками? Тогда у нас не было бы никаких проблем.

Безутешная Джо положила подбородок на колени, погрозив кулаком несчастному Джону. Миссис Марч вздохнула, и дочь с надеждой подняла на нее глаза.

— Тебе ведь это тоже не нравится, мама? Я рада. Давай дадим ему от ворот поворот и не скажем Мег ни словечка, а просто будем счастливы вместе, совсем как раньше.

— Мне не следовало вздыхать, Джо. В том, что у каждой из вас в должное время появится свой дом, нет ничего неестественного, просто я хочу, чтобы мои дети оставались рядом со мной как можно дольше. Мне жаль, что это случилось так рано, ведь Мег всего семнадцать. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Джон сможет обеспечить ей крышу над головой. Мы с твоим отцом решили, что Мег не стоит выходить замуж до тех пор, пока ей не исполнится двадцать. Если они с Джоном любят друг друга, то смогут подождать, проверив тем самым свои чувства. Мег — честная, совестливая девушка, и я не боюсь, что она обойдется с Джоном жестоко. Ах, моя красавица-дочь, добрая и отзывчивая! Я от всего сердца надеюсь, что она будет счастлива.

— Разве тебе не хочется, чтобы Мег вышла замуж за богатого человека? — спросила Джо, заметив, как дрогнул на последних словах голос матери.

— Деньги необходимы, Джо, но я надеюсь, что мои девочки никогда не будут нуждаться в них так отчаянно, чтобы поддаться искушению. Да, мне бы хотелось, чтобы Джон получил приличное место, которое обеспечит ему достаточный доход и позволит, не залезая в долги, содержать Мег так, чтобы она ни в чем не нуждалась. При этом я отнюдь не мечтаю об огромном состоянии, высоком положении и громком имени для своих девочек. Если титул и деньги прилагаются к любви и добродетели, я с благодарностью приму их и буду радоваться вашему богатству, но на собственном опыте я убедилась, что настоящее счастье можно обрести и в простом маленьком домике, где каждый день приходится зарабатывать себе на хлеб, а некоторые лишения лишь придают остроты и сладости редким удовольствиям. Я не стану возражать, если Мег начнет самостоятельную жизнь скромно, потому что мне кажется, что она будет владеть сердцем достойного мужчины, а это гораздо лучше, чем стать обладательницей огромного состояния.

— Я все понимаю, мама, и вполне с тобой согласна, но Мег меня разочаровала, ведь я планировала со временем выдать ее замуж за Тедди. Тогда бы она до конца своих дней купалась в роскоши. Это было бы здорово, правда? — взглянув на мать, спросила Джо, и ее личико просветлело.

— Но ты ведь знаешь, что он моложе Мег… — начала было миссис Марч, однако Джо перебила ее:

— Совсем ненамного! К тому же Лори умен не по годам и, если захочет, может вести себя как взрослый мужчина. А еще он богат, у него доброе сердце и щедрая душа, и он любит всех нас. Мне жаль, что мой план не осуществился.

— Боюсь, что Лори все-таки недостаточно взрослый для Мег. Сейчас у него еще ветер в голове гуляет, и на него пока что нельзя положиться. Не надо строить далеко идущие планы, Джо. Пусть время все расставит по своим местам. Очень опасно вмешиваться в столь тонкие материи, в «романтические глупости», как ты выражаешься, — этим можно разрушить дружбу.

— Хорошо, не буду, но мне не нравится, что все пошло вкривь и вкось. А ведь достаточно легкого прикосновения, чтобы все исправить. Жаль, что, даже если мы положим утюг на голову, это не помешает нам повзрослеть. Но из бутонов распускаются розы, котята вырастают в кошек, так что — увы!

— Кто тут говорит об утюгах и кошках? — поинтересовалась Мег. Она тихонько вошла в комнату, держа в руке письмо.

— Я. Это мои очередные глупости. Я иду спать. Пошли, Мегги, — сказала Джо, принимая вертикальное положение.

— Все верно и изложено замечательно. Добавь, пожалуйста, что я передаю Джону сердечный привет, — сказала миссис Марч, быстро просмотрев письмо и возвращая его дочери.

— Ты уже называешь его Джоном? — улыбнулась Мег, с самым невинным видом глядя на мать.

— Да. Мы с отцом очень к нему привязались. Он стал нам как сын, — отозвалась миссис Марч, пристально глядя на дочь.

— Что ж, я рада, потому что он очень одинок. Спокойной ночи, дорогая мамочка. Ты не представляешь, как мы счастливы, что ты вернулась, — спокойно ответила Мег.

Миссис Марч нежно поцеловала ее и, когда Мег ушла, с удовлетворением, но и с сожалением сказала, глядя ей вслед:

— Она еще не полюбила Джона, но скоро это произойдет.

Глава двадцать первая

На следующий день лицо Джо выражало глубокую задумчивость. Тайна тяготила ее, и девушка вдруг обнаружила, что ей приходится делать над собой усилие, чтобы не выглядеть важной и загадочной. Мег заметила, что с сестрой происходит что-то неладное, но не стала ее расспрашивать, потому что давно усвоила: лучший способ общения с Джо — действовать наоборот. Старшая сестра была уверена, что младшая сама ей обо всем расскажет, если только она не станет изводить ее вопросами. И потому изрядно удивилась, сообразив, что игра в молчанку затягивается. Ко всему прочему, Джо напустила на себя покровительственный вид, и это уже начинало раздражать Мег, которая, в свою очередь, изобразила холодную сдержанность и целиком посвятила себя заботам о матери. Таким образом Джо была предоставлена сама себе, поскольку миссис Марч взяла на себя ее обязанности сиделки, а ей посоветовала отдохнуть — погулять или развлечься после долгого заточения. Эми по- прежнему жила у тетушки, и потому Лори стал для Джо единственным спасением, но, как бы ей ни нравилось его общество, теперь она его побаивалась. Лори любил ее подразнить, и Джо опасалась, что ему в конце концов удастся выведать ее тайну.

Джо оказалась права: стоило юному шалопаю заподозрить, что она что-то от него скрывает, как он поставил перед собой задачу выяснить это во что бы то ни стало. Девушке пришлось нелегко. Лори подлизывался к ней, пытался ее подкупить, высмеивал, бранил и даже угрожал ей; изображал равнодушие, надеясь застать ее врасплох и выведать правду; утверждал, что ему уже все известно; заявлял, что ему нет до этого никакого дела; и наконец, проявив упорство, выяснил: тайна касается Мег и мистера Брука. Воспылав негодованием на своего учителя и наставника, который счел его недостойным доверия, Лори стал вынашивать план мести.

А Мег тем временем, похоже, и думать забыла о мистере Бруке — она с головой ушла в подготовку к возвращению отца. Но неожиданно в ней произошла перемена. Несколько дней девушка была сама не своя. Она вздрагивала, когда с ней заговаривали, заливалась румянцем, если на нее смотрели, старалась вести себя незаметно и тихо как мышка и почти все время сидела за шитьем, сохраняя на лице робкое, обеспокоенное выражение. На вопросы матери Мег отвечала, что с ней все в порядке, а Джо заставила замолчать, потребовав, чтобы та оставила ее в покое.

— Она чувствует ее приближение — я имею в виду любовь — и стремительно движется ей навстречу. Большинство симптомов уже налицо — беспокойство, недовольство, отсутствие аппетита, бессонница и стремление уединиться где-нибудь в уголке. Однажды я слышала, как Мег напевала песенку, слова которой дал ей мистер Брук, а потом она произнесла: «Джон» — совсем как ты, — после чего покраснела как помидор. Ну и что мы теперь будем делать? — поинтересовалась Джо, которая, судя по всему, была уже готова на крайние меры.

— Ничего. Нам остается только ждать. Оставь Мег в покое, будь с ней терпелива и великодушна. Приезд отца все расставит на свои места, — ответила мать.

— Тут тебе записка, Мег. Она запечатана. Вот странность! Тедди никогда не запечатывает записки, адресованные мне, — сказала Джо на следующий день, разнося корреспонденцию, которую вынула из почтового ящика.

Миссис Марч и Джо были заняты каждая своим делом, но негромкое восклицание, вырвавшееся у Мег, заставило их обратить на нее внимание, и они увидели, что она испуганно смотрит на записку.

— Дитя мое, что случилось?! — воскликнула мать, подбегая к ней.

Джо попыталась отобрать у сестры листок бумаги, ставший причиной такого переполоха.

— Это какая-то ошибка, он не мог прислать ничего подобного! Ох, Джо, как ты могла? — И Мег закрыла лицо руками и горько расплакалась.

— Я? Я ничего не делала! О чем она говорит? — удивленно спросила Джо.

В глазах Мег, обычно таких кротких, сейчас полыхал гнев. Вынув скомканную записку из кармана, она швырнула ее Джо и с упреком произнесла:

— Это ты написала, а этот мальчишка тебе помогал. Как ты могла так жестоко поступить с нами обоими?

Джо пропустила ее слова мимо ушей — она уже читала вместе с матерью записку, написанную знакомым почерком.

Моя дражайшая Маргарет,

я не могу более сдерживать свою страсть и должен узнать свою судьбу до того, как вернусь. Я еще ничего не говорил вашим родителям, но смею надеяться, что они дадут согласие, когда узнают, что мы с вами обожаем друг друга. Мистер Лоуренс поможет мне найти приличное место, и тогда, моя славная девочка, вы сделаете меня счастливым. Умоляю вас, пока что ничего не говорите своей семье, но передайте словечко через Лори

вашему верному Джону.

— Ах ты, маленький негодяй! Так вот как он решил расквитаться со мной за то, что я держу слово, данное маме! Ну, сейчас я устрою ему хорошую трепку и притащу сюда, чтобы он немедленно извинился! — вскричала Джо, пылавшая праведным гневом.

Но миссис Марч остановила ее, и взгляд матери не сулил девушке ничего хорошего…

— Постой-ка, Джо, сначала ты сама должна оправдаться. Ты уже столько раз затевала проказы, что, боюсь, и здесь без тебя не обошлось.

— Клянусь честью, мама, я тут ни при чем! Я в глаза не видела этой записки и ничего о ней не знала, честное слово! — крикнула Джо так искренне и убедительно, что мать и сестра сразу же ей поверили. — Имей я к этому хоть какое-то отношение, я проделала бы все гораздо изящнее, да и записку написала бы намного лучше. Надеюсь, вы не подумали, что мистер Брук решился на что-либо подобное? — добавила она, презрительно отшвырнув злосчастный листок.

— Почерк очень похож, — запинаясь, пролепетала Мег, сравнивая записку с письмом, которое держала в руке.

— Мег, ты ведь еще не ответила на эту записку?! — воскликнула миссис Марч.

— Ответила! — И Мег вновь закрыла лицо руками, на этот раз — от стыда.

— Вот незадача! Давайте я все-таки приволоку сюда этого несносного мальчишку и вправлю ему мозги. У меня прямо руки чешутся устроить ему взбучку. — И с этими словами Джо вновь направилась к двери.

— Подожди! Я сама с ним разберусь. Дело оборачивается куда хуже, чем я думала вначале. Маргарет, расскажи мне обо всем по порядку, — распорядилась миссис Марч, усаживаясь рядом со старшей дочерью, но при этом не выпуская руки Джо, чтобы та не умчалась к Лори.

— Я получила первое письмо от Лори, который сделал вид, что ничего не знает о его содержании, — начала рассказывать Мег, не поднимая глаз. — Поначалу я немного обеспокоилась и даже собиралась обо всем тебе рассказать, но потом вспомнила, что тебе понравился мистер Брук, и решила, что не случится ничего дурного, если я на несколько дней сохраню это в тайне. Я была так глупа, что решила, будто никто ни о чем не узнает, и, пока я раздумывала, что именно ему ответить, чувствовала себя так же, как девушки из романов, с которыми регулярно случается нечто подобное. Прости меня, мамочка, я сполна заплатила за свою глупость. Теперь я больше никогда не осмелюсь взглянуть мистеру Бруку в глаза.

— Что ты ему написала? — пожелала узнать миссис Марч.

— Что я еще слишком молода, чтобы принимать такие серьезные решения, и что мне не хочется иметь от тебя секреты, и что он должен сначала поговорить с моим отцом. Я очень благодарна ему за доброту, но еще долго буду оставаться ему лишь другом.

Миссис Марч облегченно вздохнула и улыбнулась, а Джо захлопала в ладоши и со смехом воскликнула:

— Да ты просто образец благонравия, Мег! Продолжай. И он тебе на это ответил?

— Мистер Брук ответил мне совершенно в ином стиле: он вообще не писал мне любовных писем, и ему очень жаль, что моя проказница-сестра Джо позволяет себе такие вольности. Нет, письмо было написано очень добрым, уважительным тоном, но вы только представьте себе, как мне было стыдно!

Мег прижалась к матери, являя собой воплощение отчаяния, а Джо принялась метаться по комнате, обзывая Лори нехорошими словами. Вдруг она остановилась, схватила обе записки и, окинув их внимательным взглядом, решительно произнесла:

— Не думаю, что Брук видел какое-либо из этих писем. Оба письма написал Тедди, а твои ответы оставил себе, чтобы восторжествовать надо мной, потому что я не рассказала ему твою тайну.

— Не надо хранить никаких тайн, Джо. Расскажи обо всем маме, чтобы не навлечь на себя неприятностей. Так же следовало поступить и мне, — заявила Мег.

— Господь с тобой! Мама сама обо всем мне рассказала.

— Довольно, Джо. Я постараюсь успокоить Мег, а ты ступай к соседям и приведи сюда Лори. Я немедленно во всем разберусь и положу конец его выходкам.

Джо умчалась, а миссис Марч как можно деликатней поведала Мег о подлинных чувствах мистера Брука.

— А теперь, дорогая, скажи, как ты к нему относишься? Любишь ли ты его настолько, что готова ждать, пока он не сможет дать тебе крышу над головой, или же пока что желаешь сохранить свободу?

— Я так сильно испугалась и расстроилась, что, наверное, еще долго не захочу даже думать об этом. Быть может, вообще никогда, — обиженно надув губы, отозвалась Мег. — Если Джон не знает об этих глупостях, не говори ему ничего, а Джо и Лори заставь держать язык за зубами. Я не желаю, чтобы меня обманывали, домогались и выставляли на посмешище. Какой позор!

Видя, как разозлилась всегда такая уравновешенная Мег, которая была не на шутку задета этой злой выходкой, миссис Марч принялась успокаивать ее, пообещав хранить молчание и в будущем быть более благоразумной и сдержанной.

Едва в коридоре раздались шаги Лори, Мег стремглав выбежала в кабинет, и миссис Марч приняла негодника с глазу на глаз. Джо не сказала ему, для чего его позвали, опасаясь, что в противном случае Лори откажется прийти. Но стоило ему увидеть лицо миссис Марч, как он тут же угадал причину ее гнева и застыл, теребя в руках шляпу. На его лице застыло виноватое выражение, которое выдало его с головой. Мать попросила Джо удалиться, но девушка предпочла расхаживать взад и вперед по коридору, словно часовой, опасаясь, что пленник может попросту удрать. Голоса в гостиной становились то громче, то тише на протяжении примерно получаса, но о том, что было сказано во время этого приватного разговора, сестры так и не узнали.

Когда мать призвала их к себе, Лори стоял рядом с ней с таким покаянным видом, что Джо тут же его простила, но в воспитательных целях решила не выдавать своих чувств. Мег приняла его смиренные извинения и явно утешилась осознанием того факта, что Брук ничего не знает об этой шутке.

— Клянусь, что до самого смертного часа ничего ему не скажу, не выдам правду даже под пыткой. Прости меня, пожалуйста, Мег, я сделаю все, чтобы доказать, что я действительно сожалею о содеянном, — добавил юноша. По всему было видно, что ему и вправду стыдно.

— Хорошо, попробую. Но это был крайне неблаговидный поступок. Джентльмену не подобает так себя вести. Я даже не предполагала, что ты способен на такое коварство, Лори, — ответила Мег, пытаясь скрыть смятение и застенчивость под маской высокомерия.

— Да, с моей стороны это было гадко и я заслуживаю, чтобы ты не разговаривала со мной целый месяц, но ты ведь не станешь наказывать меня так жестоко, правда? — И Лори с мольбой сложил перед собой руки. Его голос звучал так проникновенно и убедительно, что невозможно было и дальше на него сердиться, несмотря на то, что он натворил.

Мег простила Лори, и нахмуренное лицо миссис Марч разгладилось, хоть она и пыталась сохранять строгое выражение. Ее сердце смягчилось, когда она услышала, что он готов искупить свои грехи покаянием, и увидела, как он униженно извивается под взглядом оскорбленной девушки.

Джо тем временем отчужденно стояла в стороне, стараясь ожесточить свое сердце против Лори, но добилась лишь того, что ей удалось сохранить на лице выражение сурового неодобрения. Юноша пару раз покосился на нее, но она не подала виду, что смягчилась; он почувствовал себя уязвленным и повернулся к ней спиной. И лишь после того, как разбирательства закончились, Лори отвесил Джо низкий поклон и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Не успел он уйти, как она уже пожалела о том, что не выказала ему сочувствия и понимания. После того как Мег с матерью поднялись наверх, Джо вдруг стало очень одиноко и скучно без Тедди. После недолгой внутренней борьбы она поддалась душевному порыву и, вооружившись книгой, которую собиралась вернуть Лоуренсам, зашагала к соседнему дому.

— Мистер Лоуренс у себя? — спросила Джо у сошедшей вниз служанки.

— Да, мисс, но я не думаю, что он сейчас кого-либо примет.

— Почему же? Он заболел?

— Что вы, конечно, нет, мисс. Но у него только что состоялся неприятный разговор с мистером Лори, у которого опять случился приступ дурного настроения. Это весьма опечалило пожилого джентльмена, и посему я не стану его беспокоить.

— А где Лори?

— Заперся у себя в комнате и не отвечает на стук. Не знаю, как теперь быть с обедом. Все готово, но есть его некому.

— Я поднимусь и посмотрю, в чем дело. Ни одного, ни другого мистера Лоуренса я не боюсь.

Итак, Джо пошла наверх и осторожно постучала в дверь маленького кабинета Лори.

— Прекрати, иначе я открою дверь и покажу тебе, где раки зимуют! — донесся до нее угрожающий голос молодого джентльмена.

Джо тут же снова постучала. Дверь распахнулась, и она прошмыгнула внутрь, прежде чем Лори успел оправиться от удивления. Заметив, что он действительно вне себя от гнева, Джо, знавшая, как им управлять, тут же напустила на себя покаянный вид и, изящно опустившись на колени, смиренно проговорила:

— Пожалуйста, прости меня за то, что я так сильно на тебя рассердилась. Я пришла, чтобы извиниться, и не уйду, пока не заглажу свою вину.

— Все нормально. Перестань валять дурака, Джо, вставай, — последовал бесцеремонный ответ на ее мольбу.

— Хорошо, спасибо. Могу я поинтересоваться, в чем дело? Такое впечатление, что тебя что-то гнетет.

— Я получил взбучку и так этого не оставлю! — с негодованием прорычал Лори.

— И кто же посмел поднять на тебя руку? — поинтересовалась Джо.

— Дед. Окажись на его месте кто-нибудь другой, я бы… — И оскорбленный в лучших чувствах юноша сопроводил свои слова энергичным взмахом правой руки.

— Ерунда. Я тоже часто треплю тебя за шиворот, но ты ведь не возражаешь против этого, — заметила Джо, пытаясь его успокоить.

— Ха! Ты — девушка, и мы с тобой шутим. Но ни одному мужчине я не позволю поднимать на меня руку!

— Не думаю, что кто-нибудь отважится на это, если ты будешь выглядеть так же, как сейчас, то есть мрачнее тучи… Но что же стало тому причиной?

— Видишь ли, я не сказал деду, почему твоя матушка пожелала меня видеть. Я же пообещал никому не говорить об этом, а свое слово я держу.

— А ты не мог удовлетворить любопытство мистера Лоуренса как-нибудь иначе?

— Нет, ему нужна была правда, только правда и ничего, кроме правды. Я бы, пожалуй, еще мог рассказать ему обо всем, если бы мне не пришлось впутывать в это Мег. Но поскольку это было невозможно, я вынужден был держать язык за зубами до тех пор, пока старик не схватил меня за шиворот. Тогда я сбежал, боясь, что забудусь и не сдержусь.

— Да, некрасиво получилось. Но я знаю, что мистер Лоуренс уже сожалеет об этом. Ступай помирись с ним. Я тебе помогу.

— Будь я проклят, если соглашусь на это! Я не желаю, чтобы мне читали нотации и поднимали на меня руку, тем более из-за какой-то невинной шалости. Я сожалею о своем проступке и уже попросил у Мег прощения, как и подобает мужчине, но извиняться снова не собираюсь.

— Однако мистер Лоуренс этого не знает…

— Он должен мне доверять, а не вести себя так, будто я — несмышленыш. Все это бесполезно, Джо. Мой дед должен уяснить, что я уже вырос из коротких штанишек и способен за себя постоять.

— Надо же, какие вы оба вспыльчивые! — вздохнула Джо. — И как ты намерен все уладить?

— Дед должен попросить у меня прощения и пообещать, что будет верить моим словам.

— Господь с тобой! Он никогда этого не сделает.

— А я не сойду вниз до тех пор, пока этого не произойдет.

— Послушай, Тедди, будь же благоразумен. Смирись и забудь, а я попробую вас помирить. Ты же не можешь всю жизнь просидеть здесь, взаперти, так к чему разыгрывать мелодраму?

— А я и не собираюсь долго тут торчать. Я убегу из дому и отправлюсь в путешествие, а когда дед начнет по мне скучать, он быстро угомонится.

— Пожалуй. Но ты не должен причинять ему беспокойство.

— Не читай мне мораль. Я поеду в Вашингтон и повидаюсь с Бруком. Там весело, а мне после всех этих неприятностей нужно развлечься.

— Везет же тебе! Я бы тоже поехала в Вашингтон, — вырвалось у Джо, которая уже забыла о том, что должна играть роль ментора, — теперь перед ее глазами появились видения бурной военной жизни в столице.

— Ну так поехали вместе! Почему бы нет? Ты преподнесешь сюрприз своему батюшке, а я расшевелю старину Брука. Получится отличный розыгрыш! Соглашайся, Джо. Мы оставим письмо, в котором сообщим, что с нами все в порядке, и немедленно сбежим. Денег у меня хватит. Тебе ведь тоже надо развеяться. Вреда от этого не будет, да и ты сможешь повидаться с отцом.

Откровенно говоря, в какой-то момент Джо едва не поддалась на уговоры, потому что, каким бы диким ни выглядел этот план, он пришелся ей по душе. Она устала от забот и постоянного пребывания в четырех стенах и всей душой желала перемен. К мыслям о встрече с отцом соблазнительно примешивалось очарование военных лагерей, свободы и веселья. Ее глаза, с тоской обратившиеся к окну, загорелись. Но стоило взгляду Джо упасть на старый дом за живой изгородью, и она с сожалением тряхнула головой.

— Будь я мальчишкой, мы бы с тобой сбежали вместе и отлично провели время, но поскольку я — несчастная девушка, то должна вести себя прилично и оставаться дома. Не искушай меня, Тедди, это сумасбродство.

— Но ведь в этом и заключается вся прелесть моего плана, — начал было Лори, которому, что называется, вожжа под хвост попала: он решил во что бы то ни стало вырваться из рамок, ограничивающих его свободу.

— Замолчи! — воскликнула Джо, затыкая уши. — Красиво говорить ни о чем — мой удел, мне пора бы уже к этому привыкнуть. Я пришла, чтобы читать тебе мораль, а не выслушивать предложения убежать с тобой на край света.

— Я знаю, что Мег даже не стала бы меня слушать, но полагал, что у тебя должно хватить на это духу, — вкрадчиво проговорил Лори.

— Перестань, гадкий мальчишка! Лучше сядь и подумай о собственных грехах, а не заставляй меня умножать мои. Если я уговорю твоего деда извиниться за то, что он схватил тебя за шиворот, ты откажешься от мыслей о побеге? — совершенно серьезно осведомилась Джо.

— Да. Но тебе ни за что это не удастся, — ответил Лори, который уже и сам хотел помириться с дедом, но полагал, что сначала нужно удовлетворить свое уязвленное самолюбие.

— Если я смогла справиться с молодым мистером Лоуренсом, то уж пожилого как-нибудь уговорю, — пробормотала себе под нос Джо и вышла из кабинета, оставив Лори изучать карту железных дорог, над которой он склонился, подперев ладонями голову.

— Войдите! — Хриплый голос мистера Лоуренса прозвучал резче, чем обычно, когда Джо постучала в его дверь.

— Это всего лишь я, сэр. Я пришла вернуть вам книгу, — вежливо сказала девушка, переступая порог.

— Хочешь взять еще что-нибудь? — поинтересовался пожилой джентльмен, стараясь скрыть раздражение.

— Да, если можно. Мне так понравился старина Сэм, что, пожалуй, я возьму второй том, — ответила Джо, надеясь, что мистер Лоуренс смягчится, если она изъявит желание принять еще одну дозу «Жизни Сэмюэла Джонсона» Босуэлла 25, которую он ей рекомендовал.

Кустистые брови пожилого джентльмена слегка разгладились. Он придвинул лестницу к полке, на которой выстроилась тяжеловесная литература эпохи Просвещения. Джо взлетела на верхнюю ступеньку и устроилась на ней, делая вид, будто ищет нужную книгу, но в действительности раздумывая над тем, как бы половчее затронуть опасную тему. Похоже, мистер Лоуренс заподозрил, что она что-то задумала. Несколько раз быстро пройдясь по комнате, он вдруг повернулся к девушке лицом и заговорил так внезапно и отрывисто, что «Принц Абиссинский» 26 выскользнул у нее из рук и свалился на пол.

— Что натворил этот мальчишка? Не пытайся его выгородить. Я догадался, что он влип в какую-то историю, когда увидел, как он ведет себя после возвращения домой. Но мне не удалось вытащить из него ни слова, а когда я пригрозил вытрясти из него правду, он сбежал наверх и заперся у себя в комнате.

— Лори поступил дурно, но мы уже простили его и пообещали, что никому не скажем ни слова… — неохотно начала Джо.

— Так не пойдет. Он не сможет спрятаться за обещанием, которое вырвал у таких мягкосердечных леди, как вы. Если мой внук совершил дурной поступок, пусть признается в этом, попросит прощения и понесет заслуженное наказание. Выкладывай, Джо. Я не желаю и дальше оставаться в неведении.

Вид мистера Лоуренса внушал Джо серьезные опасения. Он говорил так резко, что она с радостью сбежала бы, если бы могла, но, поскольку она сидела на верхней ступеньке лестницы, а пожилой джентльмен стоял у ее подножия, словно лев, преграждая путь к отступлению, девушка вынуждена была оставаться на месте.

— Честное слово, сэр, я ничего не могу вам рассказать — мама запретила мне это. Лори во всем признался, попросил прощения и уже достаточно наказан. Мы храним молчание не для того, чтобы выгородить вашего внука, а чтобы защитить другого человека. Если вы вмешаетесь, всем станет только хуже. Прошу вас, не делайте этого! Отчасти в этом есть и моя вина, но теперь все в порядке. Давайте забудем обо всем и поговорим лучше о журнале «Рамблер» или о чем-нибудь еще в этом роде.

— К черту «Рамблер»! Слезай и дай мне слово, что мой шалопай не натворил ничего непоправимого. Если же это не так, то, несмотря на всю вашу доброту, я выпорю его собственноручно.

Эта угроза прозвучала весьма серьезно, но ничуть не встревожила Джо — она прекрасно знала, что вспыльчивый пожилой джентльмен больше никогда даже пальцем не тронет своего внука, что бы он при этом ни говорил. Она послушно спустилась с лестницы и рассказала, в чем именно провинился Лори, постаравшись представить его выходку в наиболее выгодном свете, не выдать при этом Мег и не забыть о правде.

— Гм… Что ж, если мальчик держит язык за зубами не из упрямства, а потому что дал обещание, я его прощу. Он очень строптив, и с ним трудно ладить, — сказал мистер Лоуренс, обеими ладонями приглаживая волосы до тех пор, пока не начал выглядеть так, будто только что побывал под дождем.

Он вздохнул с явным облегчением, и морщины у него на лбу разгладились.

— Я такая же. Но доброе слово, как известно, способно творить чудеса, даже когда вся королевская рать оказывается бессильна, — заявила Джо, заступаясь за своего друга, который, похоже, выпутался из одних неприятностей только для того, чтобы влипнуть в другие.

— То есть ты полагаешь, что я недостаточно добр к нему, а? — тут же последовал вопрос.

— Нет, что вы, сэр! Временами вы даже слишком добры, но при этом так же импульсивны, когда Лори испытывает ваше терпение. А вы разве так не думаете?

Джо вознамерилась покончить с этой историей раз и навсегда. Она напустила на себя самый что ни на есть умиротворенный вид, хотя собственные смелые речи заставляли ее внутренне содрогаться. К ее огромному облегчению, пожилой джентльмен в ответ лишь швырнул очки на стол и откровенно заявил:

— Ты права, девочка, так оно и есть! Я люблю этого мальчика, но он испытывает мое терпение сверх всякой меры, и я знаю, чем все закончится, если мы и далее будем продолжать в том же духе.

— Я скажу вам: он сбежит из дому. — Не успели слова эти слететь с ее губ, как Джо уже пожалела о них.

Она ведь только хотела предостеречь мистера Лоуренса, что Лори больше не потерпит посягательств на его свободу и достоинство, и надеялась, что дед проявит в общении с внуком больше выдержки и снисходительности.

Кровь отхлынула от лица мистера Лоуренса, и он опустился на стул, метнув обеспокоенный взгляд на портрет красивого мужчины, висевший над столом. Это был отец Лори, сбежавший из дому еще в молодости и женившийся вопреки воле старика. Джо решила, что прошлое напомнило о себе с самой неприятной стороны, и пожалела о том, что сболтнула лишнее.

— Лори не сделает ничего подобного, если только окончательно не выйдет из себя. Он иногда лишь грозится это сделать, когда слишком устает от учебы. Иногда мне кажется, что я и сама не прочь выкинуть нечто подобное, особенно после того, как мне остригли волосы, так что, если вы когда-либо нас хватитесь, можете давать объявление о розыске двух мальчишек, направляющихся в Индию на каком-нибудь из кораблей.

Джо засмеялась, чтобы смягчить свои слова. На лице мистера Лоуренса отразилось облегчение: он явно принял ее слова за шутку.

— Ах ты, негодница! Да как ты смеешь мне об этом говорить? Где твое уважение к старшим, не говоря уже о хороших манерах? Господи, спаси и помилуй нас от таких вот мальчишек и девчонок! Сплошная головная боль. Тем не менее без вас жизнь стала бы невыносимой, — сказал мистер Лоуренс, ласково ущипнув Джо за щечку. — Сходи за этим мальчишкой и приведи его вниз, на обед. Скажи ему, что все в порядке, и посоветуй не разыгрывать трагедию перед дедом. Я этого не потерплю.

— Он не придет, сэр. Лори обиделся на вас, потому что вы ему не поверили, когда он сказал, что не может ничего вам рассказать. Полагаю, что, схватив его за шиворот, вы уязвили его самолюбие.

Джо попыталась напустить на себя жалостливый и несчастный вид, но, очевидно, не преуспела в этом, потому что мистер Лоуренс расхохотался, и девушка поняла, что этот день все-таки не пропал зря.

— Мне очень жаль, что я так поступил. Наверное, я должен быть благодарен Лори за то, что он не дал мне сдачи. Но какого черта он ожидал? — И на лице пожилого джентльмена проступил стыд за собственную резкость.

— На вашем месте я бы написала ему записку с извинениями, сэр. Лори заявляет, что не сойдет вниз, пока вы не попросите у него прощения, и поговаривает о Вашингтоне и тому подобных глупостях. Формальное извинение даст ему понять, что он вел себя недостойно, и восстановит между вами дружеские отношения. Попробуйте последовать моему совету. Лори любит хорошую шутку, а писать об этом лучше, чем говорить. А я отнесу записку наверх и потолкую с ним о его долге.

Мистер Лоуренс метнул на девушку острый взгляд, надел очки и медленно произнес:

— Ты коварна и хитра, но я не против, чтобы вы с Бет мной помыкали. Ладно, подай мне лист бумаги, и давай покончим с этими глупостями.

Записка была составлена в таких выражениях, которые один джентльмен использует в обращении к другому, после того как нанес ему серьезное оскорбление. Джо поцеловала мистера Лоуренса в лысину и побежала наверх, чтобы просунуть записку под дверь комнаты Лори. Через замочную скважину девушка посоветовала ему выказать уважение деду, проявить покорность и еще несколько отсутствующих добродетелей. Обнаружив, что дверь по-прежнему заперта, она предоставила записке сделать свое дело, а сама потихоньку направилась восвояси, но далеко уйти не успела — юный джентльмен съехал вниз по перилам и стал поджидать Джо внизу с самым добродетельным выражением лукавой физиономии.

— Джо, какая же ты молодец! Тебе, наверное, порядком досталось? — со смехом полюбопытствовал Лори.

— Нет, твой дед был довольно мягок.

— Ага! Я кругом влип. Даже ты отреклась от меня, и я уже готов был отправиться к дьяволу, — виноватым тоном произнес Лори.

— Не говори так, Тедди, сын мой. Переверни страницу и начни все заново.

— Я только и делаю, что переворачиваю страницы, но порчу их одну за другой, как свои школьные тетрадки. Наверное, этому не будет конца, — уныло заключил он.

— Иди съешь что-нибудь, тебе станет легче. Мужчины всегда брюзжат на голодный желудок. — И с этими словами Джо выскользнула за дверь.

— Вот очередной «ерлык» на «сильную половину», к которой я принадлежу, — проворчал Лори, цитируя Эми, и послушно отправился вкушать унижение в обществе своего деда, который весь день проявлял поистине христианскую кротость и неслыханное уважение к нему.

Все решили, что на этом инцидент исчерпан, и маленькая тучка развеялась без следа, но урон был уже нанесен, и, хотя остальные вскоре об этом забыли, Мег никак не могла выкинуть случившееся из головы. Вслух она никогда не упоминала об одном человеке, но часто думала о нем, причем чем дальше, тем больше. Однажды Джо, роясь в ящике ее стола в поисках марок, обнаружила клочок бумаги, на котором несколько раз было небрежно нацарапано: «Миссис Джон Брук». Застонав, она поспешила бросить бумагу в огонь, подозревая, что неудачная шутка Лори приблизила этот черный день.

25 Сэмюэл Джонсон (1709—1784) — английский поэт и литературный критик. Джеймс Босуэлл (1740—1795) — шотландский писатель и мемуарист. Его биографический роман «Сэмюэл Джонсон» считается одним из лучших образцов этого жанра.

26 «Расселас, принц Абиссинский» — философская повесть С. Джонсона.

Глава двадцать вторая

Недели, исполненные покоя и умиротворения, которые последовали за этими событиями, были похожи на солнце, выглянувшее после бури. Больные быстро шли на поправку, и мистер Марч уже поговаривал о том, что собирается вернуться домой в начале нового года. Вскоре Бет перебралась на диван, где лежала целыми днями. Поначалу она играла с кошками, а потом стала шить одежду для кукол — к несчастью, это занятие было надолго заброшено. Ее некогда быстрые ножки стали такими слабыми и неловкими, что Джо каждый день выносила сестру на руках подышать свежим воздухом. Мег с радостью пачкала свои белые ручки, готовя изысканные кушанья для «нашей любимицы», а Эми, верная рабыня кольца, отпраздновала свое возвращение, раздав сестрам столько своих сокровищ, сколько те согласились принять.

Приближалось Рождество. В доме, как всегда в это время, начали разыгрывать мистерии, и Джо частенько повергала семейство в шок, предлагая поучаствовать в совершенно невозможных или потрясающе нелепых церемониях, дабы нынешний праздник получился необычайно веселым. Лори, демонстрируя свойственное ему упрямство, готов был устроить фейерверк с шутихами и триумфальными арками, если бы только ему предоставили полную свободу действий. Впрочем, после многочисленных препирательств и насмешек неугомонная парочка поумерила свои амбиции и ходила по дому с унылыми лицами, но то, что это притворство, выдавали взрывы веселого смеха, которые раздавались, стоило им остаться друг с другом наедине.

Несколько дней необычайно мягкой погоды стали чудесным преддверием рождественских праздников. Ханна «нутром чуяла», что день будет необыкновенно погожим. Она доказала, что ее можно по праву считать провидицей, поскольку мистер Марч написал, что уже совсем скоро рассчитывает к ним присоединиться. Бет в то утро чувствовала себя на удивление хорошо, и ее, одетую в подаренное матерью ярко-красное длинное детское платье из суконной шерсти, поднесли к окну, чтобы она могла полюбоваться на сюрприз, приготовленный для нее Джо и Лори. Неугомонная парочка сполна оправдала свое прозвище. Подобно эльфам, друзья трудились всю ночь и все-таки смогли преподнести Бет этот забавный подарок. Они соорудили в саду огромную снежную бабу, настоящую королеву с венком из остролиста на голове. В одной руке она держала корзину с цветами и фруктами, в другой — большую связку нотных листов. На ледяных плечах покоился афганский плед, играя всеми цветами радуги, а изо рта вместо языка высовывался бумажный серпантин, на котором была начертана рождественская песенка.

БЕТ ОТ СНЕЖНОЙ БАБЫ

Господь благослови тебя, королева Бесс!

Пусть сгинут все тревоги

И на Рождество придут к тебе

Здоровье, мир и счастье.

Вот фрукты для нашей пчелки,

И цветы ей для красы,

И музыка для ее пианино,

И афганский ковер для пальчиков.

Портрет Джоанны,

Работы Рафаэля № 2,

Который долго трудился,

Чтобы добиться сходства.

Прими алую ленту, молю тебя,

Для хвоста мадам Урчалки,

И мороженое, сделанное руками милашки Мег,

Монблан в простом ведре.

Свою любовь наша семья

Сокрыла в моей груди,

Прими ее и альпийскую служанку

От Лори и от Джо.

Как смеялась Бет, когда увидела снежную бабу, как бегал взад-вперед Лори, чтобы принести все подарки, и какими нелепыми речами разразилась Джо, презентуя их!

— Я настолько переполнена счастьем, что, если бы еще и папа был здесь, оно перелилось бы через край, — сказала Бет, тихонько, с удовлетворением вздыхая, когда Джо перенесла ее обратно в кабинет, чтобы сестра могла немного прийти в себя и подкрепиться несколькими ягодами великолепного винограда, который прислала ей снежная баба.

— Я тоже, — призналась Джо, похлопывая себя по карману, где лежал томик с «Ундиной» и «Синтрамом», о котором она давно мечтала.

— А обо мне можно и не говорить! — эхом откликнулась Эми, сосредоточенно разглядывая подаренную ей матерью копию «Мадонны с младенцем» в прелестной рамочке.

— Присоединяюсь! — воскликнула Мег, разглаживая серебристые складки своего первого атласного платья, которое подарил ей мистер Лоуренс.

— Разве могу я что-нибудь возразить? — с благодарностью произнесла миссис Марч, переводя взгляд с письма супруга на улыбающееся лицо Бет, и ее рука ласково коснулась броши, выполненной из седых и золотистых, каштановых и темно-русых волос, которую девочки только что прикрепили ей на грудь.

В нашем приземленном мире, как ни странно, чудеса время от времени все-таки случаются, и сознавать это очень приятно. Уже через каких-нибудь полчаса после того, как все они чуть ли не хором заявили, что переполнены счастьем, настал черед этой самой последней капли. Дверь тихонько приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова Лори. Впрочем, с таким же успехом он мог бы совершить и сальто-мортале или испустить индейский боевой клич. Его лицо было взволнованным, а голос предательски дрожал от радости. Все присутствующие вскочили на ноги, словно ужаленные, хотя юноша, с трудом переводя дух, всего лишь произнес:

— А вот и еще один рождественский подарок для семейства Марчей!

Прежде чем эти слова успели слететь с его губ, неведомая сила рывком отстранила Лори в сторону, и на его месте появился высокий мужчина, до самых глаз закутанный шарфом и опирающийся на руку еще одного высокого мужчины, который попытался сказать что-то и не смог. Разумеется, в комнате произошла немая сцена: на несколько мгновений все застыли, как будто потеряв рассудок. На их глазах творились поистине невероятные вещи, а никто так и не произнес ни слова.

Мистер Марч утонул в любящих объятиях. Джо едва не упала в обморок, и Лори пришлось приводить ее в чувство. Как явствовало из путаных объяснений мистера Брука, он поцеловал Мег совершенно случайно. А Эми, будущая знаменитая художница, исполненная чувства собственного достоинства, свалилась на пол с табуретки и, не давая себе труда подняться, обвила обеими руками сапоги отца и расплакалась самым трогательным образом. Миссис Марч первой пришла в себя и предостерегающим жестом воздела руку:

— Тише! Не забывайте о Бет.

Но было уже поздно. Дверь кабинета распахнулась настежь, и на пороге появилась маленькая фигурка в длинном красном платье. Радость придала ей сил, и Бет бросилась в распахнутые объятия отца. Не стоит обращать внимание на то, что случилось потом. Любящие сердца переполнились слезами, которые смыли горечь прошлого, оставив после себя одну лишь бесконечную сладость настоящего.

Увы, в финале исполненной драматизма сцены прозвучал громкий смех. Из-за двери появилась Ханна, проливающая слезы над жирной индейкой, поднос с которой она, выбегая из кухни, забыла оставить на столе. Когда же веселье несколько поутихло, миссис Марч рассыпалась в благодарностях перед мистером Бруком, за то что он столь беззаветно ухаживал за ее супругом. При этом молодой человек вдруг вспомнил, что мистеру Марчу нужен отдых, и, схватив в охапку Лори, стремительно удалился вместе с ним. Двум больным было велено немедленно отдыхать, и они уселись вместе в одно кресло и затеяли оживленный разговор.

Мистер Марч рассказывал о том, как ему хотелось сделать своим домашним сюрприз, и, когда наступила хорошая погода, врач позволил ему ею воспользоваться; о том, как преданно ухаживал за ним Брук, который на поверку оказался весьма достойным молодым человеком. По какой причине мистер Марч именно в этом месте выдержал паузу и, посмотрев на Мег, которая яростно ворошила угли в очаге, перевел взгляд на жену, выразительно приподняв брови, я предоставляю вам судить самостоятельно. Как и о том, почему миссис Марч едва заметно кивнула ему и поинтересовалась, довольно неожиданно, не хочет ли он есть. Джо заметила, как они переглянулись, и сразу же поняла, что это означает. С унылым видом девушка отправилась за вином и крепким мясным бульоном, с грохотом захлопнув за собой дверь и недовольно бормоча себе под нос:

— Ненавижу достойных молодых людей, особенно с карими глазами!

Такого рождественского обеда, как в тот день, у них никогда еще не было. Надо было видеть эту жирную индейку, которую Ханна подала на стол, фаршированную, с коричневой корочкой, украшенную зеленью! Как, впрочем, и сливовый пудинг, который таял во рту, и желейные конфеты, которыми объедалась Эми, будто муха, угодившая в горшочек с медом. Словом, все были счастливы, что стало просто невероятной удачей. Ханна сказала:

— Я настолько растерялась, мэм, что просто диву даюсь, как не поджарила пудинг и не напихала в индейку изюм, не говоря уже о том, что едва не обернула ее полотенцем.

С ними обедали мистер Лоуренс с внуком и мистер Брук, на которого Джо, к вящему изумлению Лори, поглядывала с нескрываемым негодованием. Во главе стола стояли два мягких кресла, в коих восседали Бет и отец, скромно угощавшиеся птицей и фруктами. Собравшиеся пили за их здоровье, рассказывали забавные истории, пели песни, «предавались воспоминаниям», как выражаются старики, в общем, наслаждались от души. Кто-то даже предложил покататься на санках, но девочки наотрез отказались хоть ненадолго расставаться с отцом, поэтому гости откланялись пораньше, и, когда за окном начали сгущаться сумерки, счастливое семейство собралось у очага, в котором весело потрескивал огонь.

— Всего какой-нибудь год назад мы жаловались на то, что предстоящее Рождество будет скучным. Помните? — спросила Джо, нарушая недолгое молчание, возникшее после продолжительного и оживленного разговора.

— В целом год выдался приятным! — сказала Мег, с улыбкой глядя на огонь и поздравляя себя с тем, что достойно вела себя в присутствии мистера Брука.

— А мне кажется, что он был довольно-таки тяжелым, — возразила Эми, задумчиво глядя на отблески огня, играющие на ее колечке.

— Я рада тому, что он закончился, потому что ты к нам вернулся, — прошептала Бет отцу, сидя у него на коленях.

— Да, мои маленькие пилигримы, дорога выдалась нелегкой, особенно ее завершение. Но вы держались храбро, и, я полагаю, тяжелая ноша вскоре упадет с ваших плеч, — сказал мистер Марч, с отцовским удовлетворением глядя на четыре юных личика.

— Откуда ты знаешь? Это мама тебе сказала? — осведомилась Джо.

— Кое-что, но не все. Соломинка показывает, куда дует ветер, и сегодня я сделал несколько открытий.

— Расскажи нам о них! — воскликнула Мег, сидевшая рядом с отцом.

— Изволь. Вот первое. — С этими слова он взял ладошку, лежавшую на подлокотнике его кресла, и показал на огрубевший указательный палец, ожог на тыльной стороне ладони и две или три мозоли. — Я помню времена, когда эта рука была белой и гладкой, а ты думала лишь о том, как бы сохранить ее такой. Она была тогда очень красивой, но мне эта ручка гораздо больше нравится такой, как сейчас, ибо в этих отметинах я вижу целую историю. Ожог был жертвой тщеславию, огрубевшая ладошка заработала не только мозоли, но и кое-что еще, и я уверен, что вещи, сшитые вот этими пальчиками, прослужат долго, поскольку в стежки была вложена душа. Мег, дорогая моя, женскую сноровку, которая делает дом счастливым, я ценю больше, чем белые ручки светской модницы. И теперь я с гордостью пожимаю эту славную, трудолюбивую ладошку и надеюсь, что мне не придется очень скоро с ней расстаться.

Если Мег мечтала о награде за долгие часы кропотливого, нелегкого труда, то получила ее сейчас в полной мере — в сердечном пожатии отцовской руки и одобрительной улыбке, которой он ее одарил.

— А как насчет Джо? Прошу тебя, скажи и ей что-нибудь хорошее. Она старалась изо всех сил и была очень, очень добра ко мне, — прошептала Бет на ухо отцу.

Он засмеялся, глядя на высокую девушку, сидевшую напротив. На ее лице было написано непривычно мягкое выражение.

— Несмотря на курчавый ежик, я вижу перед собой не «мальчишку Джо», с которым расстался год назад, — сказал мистер Марч. — Я вижу молодую леди, которая закалывает булавками отложной воротник, аккуратно завязывает шнурки, не свистит, не употребляет вульгарных словечек и не валяется на ковре, как любила когда-то. Сейчас ее личико выглядит худеньким и бледным, в глазах застыли тревога и ожидание, но мне нравится смотреть на него, ибо оно стало нежнее, а голос — мягче. Она больше не скачет, а двигается не спеша, и по-матерински заботится об одной маленькой особе. Меня это восхищает. Должен признаться, что в какой-то степени я скучаю по своей шумной дочери, но если ее место заняла сильная, всегда готовая прийти на помощь женщина с добрым сердцем, я буду вполне удовлетворен. Не знаю, действительно ли стрижка укротила нашу бунтарку, зато уверен, что во всем Вашингтоне не найдется столько красивых вещей, которые могли бы заменить мне те двадцать пять долларов, что передала для меня моя славная девочка.

Глаза Джо на мгновение затуманились, а осунувшееся личико порозовело — она с благодарностью приняла отцовскую похвалу, сознавая, что заслужила ее.

— А теперь Бет, — предложила Эми, которой не терпелось узнать что-нибудь хорошее о себе, но она готова была подождать.

— От Бет осталось так мало, что я боюсь, как бы она совсем не потерялась, хоть и стала уже не такой застенчивой, как раньше, — с улыбкой начал отец. Но, вдруг вспомнив о том, что едва не потерял ее, он крепче прижал Бет к себе и сказал, почти касаясь ее щеки своей: — Ты жива и здорова, малышка Бет, и, даст Бог, я сумею уберечь тебя от невзгод.

После недолгого молчания он перевел взгляд на Эми, сидевшую на низенькой скамеечке у его ног, и сказал, ласково погладив ее по блестящим волосам:

— Я заметил, что моя Эми весь день безропотно выполняла мамины поручения, вечером уступила Мег свое место за столом и вообще терпеливо и добродушно ухаживала за всеми. А еще я заметил, что она перестала капризничать и смотреться в зеркало, а об очень симпатичном колечке, которое появилось у нее на пальчике, даже не заикнулась, из чего я делаю вывод, что она научилась думать о других больше, чем о себе, и решила попытаться вылепить собственный характер столь же бережно и осторожно, как и глиняные фигурки, которые выходят из-под ее ловких пальчиков. Надо ли говорить, что я рад этому? Я очень горжусь сотворенной ею искусной статуэткой, но любимой дочерью, обладающей талантом делать более радостной жизнь других людей, да и свою тоже, я горжусь неизмеримо больше.

— А ты о чем думаешь, Бет? — спросила Джо после того, как Эми поблагодарила отца и рассказала ему историю своего колечка.

— Сегодня в «Путешествии пилигрима» я прочла о том, как после многих невзгод Христианин и Уповающий набрели на чудесный зеленый луг, где круглый год цветут лилии, и там они хорошенько отдохнули, совсем как мы сейчас, перед тем как отправиться в заключительный этап своих странствий, — ответила Бет и, выскользнув из отцовских объятий, подошла к своему инструменту. — Думаю, сейчас самое время спеть, и я хочу оказаться на своем прежнем месте. Я попытаюсь исполнить песенку пастушка, которую услышали пилигримы. Музыку я написала сама, специально для папы, потому что ему понравились эти стихи.

Усевшись за свое любимое маленькое пианино, Бет мягко коснулась клавиш и сладким голоском, который они уже не надеялись когда-либо услышать, под собственный аккомпанемент запела необычный гимн, как нельзя лучше ей подходивший.

Кто низко стоит, не страшится паденья;

Чей скромен удел, тому гордость чужда;

Тому, кто смирен, незнакомы сомненья;

Господь проводник ему будет всегда.

Господь мой, доволен я тем, что имею,

И, много иль мало дано мне судьбой,

Я в мире земном ни о чем не жалею,

Лишь те, кто доволен, пребудут с тобой.

Для них, бескорыстных, простых пилигримов

Богатство — лишь бремя, что их тяготит,

Не может пленить их вся роскошь, что зрима,

Их Царство Господне блаженством манит 27.

27 Перевод М. Батищевой. (Примеч. пер.)

Глава двадцать третья

На следующий день мать и дочери, подобно пчелам, вьющимся вокруг своей королевы, суетились возле мистера Марча, позабыв обо всем на свете. Они любовались своим новым пациентом, угождали ему и, затаив дыхание, прислушивались к его словам. Он сидел в глубоком кресле подле дивана, на котором лежала Бет. Остальные девочки расположились вокруг них. Ханна время от времени просовывала голову в дверь, чтобы «хоть одним глазком взглянуть на дорогого хозяина», и, казалось, им больше ничего не было нужно для счастья. Впрочем, кое-чего все-таки не хватало, и взрослые вполне отдавали себе в этом отчет, хоть вслух никто из них в этом бы не признался. Мистер и миссис Марч обменивались встревоженными взглядами, украдкой посматривая на Мег. Джо, необычайно серьезная, грозила кулаком забытому в коридоре зонтику мистера Брука. Мег была рассеянной, застенчивой и молчаливой. Она вздрагивала при звуках, напоминавших звон дверного колокольчика, и краснела, когда произносили имя «Джон». Эми заявила:

— Похоже, все чего-то ждут и никак не могут успокоиться. Это странно, поскольку папа благополучно вернулся домой.

А Бет невинно осведомилась, отчего это их соседи против своего обыкновения не заглядывают к ним в гости.

Правда, днем к ним забежал Лори, но, увидев Мег у окна, повел себя как плохой драматический актер — упал на колено прямо в снег, ударил себя в грудь, вцепился себе в волосы и с мольбой прижал руки к груди, как будто прося о пощаде. А когда Мег посоветовала ему вести себя прилично и вообще отправляться домой, он утер воображаемые слезы носовым платком и свернул за угол нетвердой походкой, словно был охвачен отчаянием.

— Что вообразил себе этот шут? — смеясь, поинтересовалась Мег, делая вид, будто ничего не понимает.

— Он показывает, как совсем скоро будет вести себя твой Джон. Трогательно, не правда ли? — с презрением бросила Джо.

— Не называй его моим, это неприлично и неправильно. — Но голос Мег дрогнул, как будто ей было приятно говорить об этом человеке. — И, пожалуйста, не приставай ко мне, Джо. Я уже говорила тебе, что не питаю к мистеру Бруку никаких особенных чувств, и мне нечего добавить. Будет лучше, если все мы останемся друзьями и будем жить, как раньше.

— Это невозможно, ты сама это понимаешь. После выходки Лори ты и ко мне относишься по-другому. Я это вижу, и мама тоже. Ты совсем не такая, как прежде, и все больше от меня отдаляешься. Я не собираюсь досаждать тебе и приму неизбежное, как и подобает, но мне хочется, чтобы все наконец устроилось. Я терпеть не могу ждать, так что, если ты намерена выскочить замуж, поспеши, и пусть все побыстрее закончится, — с раздражением произнесла Джо.

— Я не могу ничего сказать, пока он не заговорит первым, а он не станет этого делать, потому что папа заявил, что я еще слишком молода, — начала Мег, склонившись над своим рукодельем.

На ее губах заиграла лукавая улыбка, позволявшая предположить, что в этом вопросе она не совсем согласна с отцом.

— Если мистер Брук действительно сделает тебе предложение, ты не будешь знать, что ответить, а заплачешь или покраснеешь, или попросту уступишь ему, вместо того чтобы сказать твердое и решительное «нет».

— Я не настолько глупа или слаба, как ты думаешь. Я знаю, что ответить, потому что все спланировала заранее, и врасплох меня не застанешь. Никогда нельзя с точностью предугадать, что случится, поэтому я предпочитаю быть готовой к любым неожиданностям.

Глядя на Мег, Джо не смогла сдержать улыбку — слишком уж важный вид напустила на себя сестра. Правда, он нисколько ее не портил, как и жаркий румянец, заигравший на ее щеках.

— Не могла бы ты просветить меня насчет того, что именно собираешься сказать? — невольно проникшись уважением к Мег, осведомилась Джо.

— Охотно. Тебе уже шестнадцать, и ты достаточно взрослая для того, чтобы стать моей конфиденткой. И, как знать, может, тебе и самой вскоре пригодится мой опыт в таких делах.

— Спасибо, но мне это ни к чему. Наблюдать со стороны за тем, как люди флиртуют и ухаживают друг за другом, забавно, не скрою, но я бы чувствовала себя круглой дурой, если бы сама стала проделывать нечто подобное, — отозвалась Джо, у которой одна только мысль об этом вызвала нешуточное беспокойство.

— Думаю, что ты изменишь свое мнение. Особенно если в твоей жизни появится человек, который понравится тебе и ответит взаимностью на твои чувства. — Мег словно разговаривала сама с собой, поглядывая на тропинку, по которой в летних сумерках частенько прогуливались влюбленные.

— Я думала, ты собиралась просветить меня по поводу того, что ему скажешь, — произнесла Джо, возвращая сестру с небес на землю.

— Знаешь, я произнесу, спокойно и решительно: «Благодарю вас, мистер Брук, вы очень добры, но мой папа прав: я еще слишком молода, чтобы принимать на себя какие-либо обязательства, поэтому, прошу вас, не надо больше ничего говорить. Давайте просто останемся друзьями».

— Гм. Знаешь, а это довольно жестко! Впрочем, я не верю, что ты отважишься это произнести, да и мистер Брук не удовлетворится этим и не отстанет от тебя. А если он станет вести себя так же, как отвергнутые влюбленные в романах, ты, скорее всего, сдашься, чтобы не ранить его чувства.

— Нет, не сдамся. Я скажу ему, что все уже для себя решила, после чего с достоинством выйду из комнаты.

С этими словами Мег поднялась на ноги и уже готова была продемонстрировать сестре, как именно это сделает, но вдруг шаги в коридоре заставили ее вернуться на прежнее место и она принялась орудовать иголкой с такой быстротой, словно от этого зависела ее жизнь. Столь неожиданная перемена в поведении Мег заставила Джо насмешливо фыркнуть. После того как раздался робкий стук в дверь, она отворила — с таким выражением, которое можно было назвать каким угодно, только не приветливым.

— Добрый день. Я пришел забрать свой зонтик… то есть узнать, как здоровье вашего батюшки, — произнес мистер Брук и смутился, переводя взгляд с одного красноречивого лица на другое.

— Очень хорошо, спасибо. Он стоит на подставке. Сейчас я принесу его и сообщу ему о вашем приходе. — Безукоризненно совместив в одном ответе и отца, и зонтик, Джо выскользнула из комнаты, предоставив Мег возможность произнести отрепетированную речь и с достоинством удалиться.

Но не успела младшая сестра перешагнуть порог, как старшая бочком направилась к двери, испуганно бормоча:

— Мама будет рада вас видеть. Присаживайтесь, прошу вас, я сейчас ее позову.

— Не уходите. Или вы боитесь меня, Маргарет? — И на лице мистера Брука отразилась такая боль, что девушка сочла, что повела себя очень грубо.

Покраснев до корней мелко завитых волос (он еще ни разу не называл ее «Маргарет»), она вдруг с удивлением отметила, что ее имя в его устах прозвучало совершенно естественно и даже очень мило. Стремясь во что бы то ни стало явить дружелюбие и продемонстрировать, что его присутствие ничуть ее не стесняет, Мег доверчиво протянула гостю руку и с благодарностью проговорила:

— Как я могу вас бояться? Ведь вы были так добры к моему отцу. Напротив, мне бы хотелось поблагодарить вас…

— Хотите я подскажу вам, как вы можете это сделать? — спросил мистер Брук и торопливо взял ее маленькую ладошку в свои, глядя на Мег сверху вниз с такой любовью, что ее сердечко затрепетало. Ей отчаянно захотелось одновременно и убежать как можно быстрее, и остаться и выслушать его.

— О нет, прошу вас, не надо! — пролепетала Мег, пытаясь отнять свою руку, и на лице у нее, противореча ее собственным словам, проступил страх.

— Я не причиню вам зла. Я всего лишь хочу знать, что хоть немного вам небезразличен, Мег. Я ведь так сильно вас люблю, дорогая, — с нежностью добавил мистер Брук.

Наступил самый подходящий момент для спокойной и решительной отповеди, но Мег так и не отважилась ее произнести. Забыв все до последнего слова, она понуро опустила голову и прошептала:

— Я не знаю… — так тихо, что Джону пришлось наклониться, чтобы расслышать этот глупый ответ.

Похоже, он решил, что оно того стоило, потому что улыбнулся, словно был вполне удовлетворен услышанным, с благодарностью сжал пухленькую ладошку и проговорил самым убедительным тоном, на какой только был способен:

— Не попробуете ли вы это узнать? Для меня это очень важно. Я решительно не способен взяться за работу, не зная, ждет ли меня в конце концов награда.

— Я слишком молода, — запинаясь, пролепетала Мег, спрашивая себя, отчего это она так взволнована, и в то же время получая от удовольствие от происходящего.

— Я подожду, а вы тем временем, быть может, сумеете меня полюбить. Это ведь не будет для вас слишком уж трудно, дорогая?

— Нет, если я сама этого захочу. Но…

— Очень вас прошу об этом, Мег! Я бы с радостью вам помог. Ведь это намного легче, чем выучить немецкий, — прервал ее Джон, завладевая второй ладошкой, и теперь Мег не могла спрятать лицо, когда он наклонился, чтобы заглянуть в него.

В его голосе прозвучала мольба, но, украдкой метнув на него взгляд, Мег увидела, что его глаза светятся нежностью и весельем, а на губах играет довольная улыбка человека, не сомневающегося в успехе. Это рассердило и уязвило ее. На ум девушке пришли дурацкие уроки кокетства, преподанные ей Анни Моффат, и внезапно в Мег проснулась и завладела всем ее существом жажда власти, которая спит в душе даже самых лучших маленьких женщин. Ее охватило незнакомое доселе возбуждение, и, не зная, как себя вести, девушка поддалась внезапному капризу и, отнимая у мистера Брука обе руки, с раздражением произнесла:

— А вот и не хочу. А теперь, прошу вас, оставьте меня!

Бедный мистер Брук выглядел так, словно воздушный замок любви, который он уже успел выстроить, обрушился ему на голову, поскольку он еще ни разу не видел Мег в таком настроении и это порядком его озадачило.

— Вы и вправду хотите, чтобы я ушел? — с тревогой спросил молодой человек, направляясь вслед за Мег, когда она зашагала прочь.

— Да, хочу. И вообще, я не желаю думать о таких вещах. Папа говорит, что я не должна этого делать, что мне еще слишком рано выходить замуж, и я с ним согласна.

— Я могу надеяться, что вы когда-нибудь передумаете? Я буду ждать и не стану докучать вам. Не играйте со мной, Мег. Я и не подозревал, что вы на это способны.

— Не думайте обо мне. Так будет лучше для всех, — отрезала Мег, ощущая озорное удовлетворение оттого, что испытывает терпение своего возлюбленного, а заодно и свою власть над ним.

А он вдруг помрачнел, и его чело покрылось смертельной бледностью. Мистер Брук приобрел сходство с романтическими героями, которых обожала Мег, но при этом не стал ни хлопать себя по лбу, ни метаться по комнате, как делали они. Он просто стоял и смотрел на нее с такой печалью и тоской, что, несмотря на всю ее решимость, сердечко девушки дрогнуло. Даже боюсь предположить, что случилось бы дальше, если бы в этот момент в комнату, прихрамывая, не вошла тетушка Марч.

Пожилая леди не смогла устоять перед искушением повидать племянника — во время прогулки она встретила Лори и, узнав о приезде мистера Марча, приказала немедленно везти себя к нему. Вся семья была чем-то занята в задней части дома, и потому тетушка вошла никем не замеченной, надеясь застать хозяев врасплох. Задуманное удалось ей в полной мере. Мег испуганно вздрогнула, как будто увидела привидение, а мистер Брук торопливо направился в соседнюю комнату, служившую кабинетом.

— Боже мой, что все это значит? — вскричала пожилая дама, с негодованием стуча по полу тростью и переводя взгляд с побледневшего молодого джентльмена на раскрасневшуюся юную леди.

— Это папин друг! Вы появились так неожиданно, тетя… — запинаясь, пробормотала Мег, сознавая, что сейчас ей предстоит выслушать очередную нотацию.

— Я это заметила, — парировала тетушка Марч, опускаясь в кресло. — Но что же такого сказал тебе папин друг, из-за чего ты покраснела, как пион? Здесь что-то нечисто, и я требую, чтобы ты мне все рассказала, — заявила она, сопровождая свои слова властным постукиванием.

— Мы всего лишь разговаривали. Мистер Брук пришел за своим зонтом, — пустилась в объяснения Мег, отчаянно желая, чтобы мистер Брук вместе со своим зонтом поскорее убрался из их дома.

— Брук? Учитель мальчишки Лоуренса? А! Теперь понимаю. Мне все известно. Однажды Джо по ошибке прочла мне весьма интересный отрывок из письма твоего отца, и я заставила ее все мне рассказать. Ты ведь не сделала глупость, не приняла его предложение, дитя мое?

— Тише, тетя! Он может услышать. Быть может, мне все-таки позвать маму? — с беспокойством произнесла Мег.

— Немного позже. У меня есть что тебе сказать — я не желаю потом терзаться угрызениями совести. Скажи мне, ты действительно намерена выскочить замуж за этого Кука? Если да, то ты не получишь от меня ни пенни. Не забывай об этом и будь благоразумна, — властно изрекла пожилая дама.

Следует отметить, что тетушка Марч в совершенстве владела искусством пробуждать дух противоречия даже у самых мягких людей, от чего получала огромное удовольствие. Даже у лучших из нас таится в душе толика упрямства, особенно если мы молоды и влюблены. Если бы тетушка Марч вздумала умолять Мег принять предложение Джона Брука, та, пожалуй, заявила бы, что и слышать об этом не желает. Но поскольку ей было приказано забыть о нем, она тут же решила, что поступит наоборот. Симпатия к этому молодому человеку и собственное упрямство помогли Мег принять это решение, и, уже пребывая в изрядном волнении, девушка с необычайным жаром ответила пожилой даме:

— Я сама решу, за кого мне выходить замуж, тетя Марч, а вы можете оставить свои деньги кому пожелаете.

— Скажите пожалуйста! Вот, значит, как ты восприняла мой совет? Ничего, ты еще пожалеешь об этом, и весьма скоро, когда поймешь, что такое рай в шалаше. Тебя ожидает горькое разочарование.

— Едва ли я буду более несчастной, чем некоторые люди, живущие в больших особняках, — огрызнулась Мег.

Тетушка Марч нацепила на нос очки и окинула девушку долгим взглядом — она впервые видела племянницу в таком настроении. А Мег сама себя не узнавала. Она чувствовала себя такой храброй и независимой, что с радостью встала на защиту Джона и своего права его любить, если ей придет в голову такая блажь. Пожилая дама поняла, что погорячилась, поэтому, выдержав небольшую паузу, смягчилась и начала снова:

— Мег, дорогая моя, будь благоразумна и послушай моего совета. Я желаю тебе только добра и вовсе не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь, совершив ошибку в самом начале. Ты должна удачно выйти замуж — этим ты поможешь своей семье. Твой долг состоит в том, чтобы заключить выгодный брак, и тебе следует уяснить это как можно скорее.

— Папа с мамой так не думают. Им нравится Джон, хоть он и беден.

— У твоих родителей, моя дорогая, ума не больше, чем у пары новорожденных младенцев.

— Чему я очень рада, — упрямо стояла на своем Мег.

Тетушка Марч пропустила ее возражения мимо ушей и продолжила читать нотацию:

— Этот Рук беден как церковная мышь и богатых родственников у него нет, не так ли?

— Да. Зато у него есть много верных друзей.

— На одной дружеской поддержке далеко не уедешь. Попробуй сама и убедишься: друзья моментально к тебе охладеют. И к делу твой Бук пока что тоже не приставлен, верно?

— Еще нет. Но мистер Лоуренс обещал ему помочь.

— Все это ненадежно. Джеймс Лоуренс — старик со странностями, и на него нельзя полагаться. Итак, ты намерена выйти замуж за мужчину без денег, без места и своего дела и станешь работать еще больше, чем сейчас, в то время как можешь жить припеваючи до конца своих дней, если только послушаешь моего совета. Я считала тебя куда более здравомыслящей особой, Мег.

— Я не встречу более достойного человека, даже если прожду еще полжизни! Джон — славный и умный, у него куча талантов, он хочет и умеет работать, он — энергичный и храбрый. Его все любят и уважают, и мне приятно думать, что он любит меня, несмотря на то что я бедна, слишком молода и глупа, — пылко заявила Мег, раскрасневшись от негодования, отчего стала еще красивее.

— Он знает, что у тебя есть богатые родственники, дитя мое. Именно этим и объясняются его ухаживания, как мне представляется.

— Тетя Марч, как вы смеете это утверждать? Джон выше мелочных расчетов! Я не стану вас слушать, если вы и дальше продолжите в том же духе! — возмущенно вскричала девушка, забыв обо всем, кроме несправедливых подозрений пожилой леди. — Мой Джон никогда не вступит в брак ради денег, так же, как и я. Мы готовы работать и ждать. Я не боюсь бедности, потому что до сих пор была счастлива, и с ним меня тоже ждет счастье, ведь он меня любит, и я…

Мег вдруг оборвала себя на полуслове, внезапно вспомнив, что она ведь еще ничего не решила и прогнала «своего Джона». И не исключено, что сейчас он слышит ее непоследовательные заявления.

Тетушка Марч тем временем не на шутку рассердилась. Она уже давно решила удачно выдать замуж свою красивую племянницу, да и в выражении счастливого юного лица прочла нечто такое, отчего на душе у нее вдруг стало холодно и тоскливо.

— Что ж, в таком случае я умываю руки! Ты ведешь себя как капризное дитя и из-за своей глупости потеряешь куда больше, чем предполагаешь. Нет, я не стану тебя останавливать. Ты меня разочаровала, и у меня пропало всякое желание видеться с твоим отцом. Когда выйдешь замуж, можешь не рассчитывать что-нибудь от меня получить. Пусть о тебе заботятся друзья твоего мистера Бука. Ты мне больше не интересна.

И, с грохотом захлопнув дверь у Мег перед носом, тетушка Марч отбыла в расстроенных чувствах восвояси. Похоже, она забрала с собой мужество племянницы. Мег, оставшись одна, не знала, что ей делать — плакать или смеяться. Но прежде чем она успела принять решение, рядом с ней оказался мистер Брук и выпалил на одном дыхании:

— Я стал невольным свидетелем вашего разговора, Мег. Благодарю вас за то, что заступились за меня, а тетушку Марч — за то, что она доказала: я вам хотя бы немного, но небезразличен.

— Я даже не представляла насколько, пока она не начала вас оскорблять, — произнесла Мег.

— И потому мне совсем необязательно уходить. Я могу остаться и насладиться своим счастьем, не правда ли, моя дорогая?

Нашей героине представился еще один шанс произнести исполненную достоинства речь и громко хлопнуть дверью, но мысль об этом даже не пришла ей в голову. Мег навеки опозорила себя в глазах Джо, смиренно прошептав:

— Да, Джон, — и прижалась лицом к жилетке мистера Брука.

Через пятнадцать минут после того, как ушла тетушка Марч, Джо тихо спустилась на первый этаж и приостановилась у дверей гостиной. Не услышав ни звука, она кивнула и удовлетворенно улыбнулась, сказав себе: «Мег его отправила не солоно хлебавши, как мы и договаривались. Итак, дело сделано. Сейчас я войду, выслушаю эту занимательную историю, и мы вместе над ней посмеемся».

Но бедняжке Джо так и не представилось возможности посмеяться от души. Она застыла на пороге, зачарованная зрелищем, которое предстало ее глазам. От удивления у нее широко открылся рот. Рассчитывая восторжествовать над поверженным врагом и похвалить решительную, энергичную сестру за то, что она прогнала прочь незадачливого возлюбленного, Джо испытала настоящее потрясение, увидев, как вышеупомянутый враг в свободной позе восседает на диване, а ее решительная, энергичная сестра уютно устроилась у него на коленях, и на лице у нее написано выражение блаженства и покорности. Джо сдавленно ахнула, как будто на нее внезапно опрокинулось ведро ледяной воды — от столь неожиданного поворота событий у нее перехватило дыхание. Странный звук заставил влюбленных голубков обернуться и взглянуть на Джо. Мег тут же вскочила на ноги с гордым и одновременно застенчивым видом, а «этот мужчина», как величала его Джо, без малейшего стеснения рассмеялся и хладнокровно заявил, целуя изумленную девушку:

— Сестрица Джо, поздравьте нас!

Это было уже слишком: к уязвленной гордости добавилось оскорбление. Джо, нелепо взмахнув руками, исчезла, не проронив ни слова. Взбежав наверх, она перепугала больных, ворвавшись в комнату с трагическим воплем:

— Кто-нибудь, быстро вниз! Джон Брук ведет себя ужасно, а Мег это нравится!

Мистер и миссис Марч поспешили спуститься в гостиную, а Джо, бросившись на постель, разразилась гневным плачем и бессвязными криками, пересказывая ужасные новости Бет и Эми. Младшие девочки, однако, сочли это событие вполне ожидаемым, так что Джо не нашла у них сочувствия и отправилась на чердак в поисках уединения, где и принялась изливать свою душевную боль крысам.

Никто так и не узнал, что произошло в тот день в гостиной, кроме того, что там состоялся долгий разговор и тихоня мистер Брук, добиваясь благосклонности своей возлюбленной и ее родителей, поразил присутствующих своим самообладанием и красноречием. Он посвятил их в свои планы и убедил устроить все сообразно его желаниям.

Звонок к чаю прозвенел еще до того, как молодой человек закончил описывать рай, который намеревался создать для Мег. Гость с гордостью повел возлюбленную на ужин, причем оба выглядели такими счастливыми, что у Джо не хватило духу и дальше ревновать или обижаться. Обожание Джона и достоинство, с которым держалась Мег, произвели неизгладимое впечатление на Эми, Бет лучезарно улыбалась им издалека, а мистер и миссис Марч обозревали молодую пару с таким ласковым удовлетворением, что даже слепому стало ясно: тетушка Марч была права, когда назвала их обоих «несмышлеными младенцами».

Аппетита ни у кого не было, зато все выглядели совершенно счастливыми, и старая комната заиграла новыми красками и озарилась необыкновенным светом: в ней родилась новая романтическая история этого семейства.

— Теперь-то ты не станешь утверждать, что в жизни не бывает приятных событий, правда, Мег? — сказала Эми, пытаясь решить, как именно она разместит влюбленных на картине, эскиз которой собиралась набросать.

— Конечно, не стану. Сколько всего произошло с тех пор, как я произнесла эти слова! Кажется, минул уже целый год, — отозвалась Мег, паря на крыльях неземного блаженства, с высоты которого ей не было решительно никакого дела до таких приземленных понятий, как хлеб насущный.

— Как говорят, нет худа без добра, и я склонна полагать, что долгожданные перемены к лучшему все-таки начались, — сказала миссис Марч. — В большинстве семей случаются такие вот года, полные чрезвычайных событий. Не миновала чаша сия и нас, но все закончилось на мажорной ноте.

— Надеюсь, будущий год закончится еще лучше, — пробормотала Джо, которой было странно и непривычно видеть Мег, поглощенную совершеннейшим незнакомцем.

Джо немногих удостаивала искренней любви и очень боялась лишиться их привязанности.

— А я надеюсь, что третий год, считая от нынешнего, закончится еще удачнее. Думаю, так оно и будет, если мне удастся осуществить свои планы, — сказал мистер Брук, улыбаясь Мег с таким видом, словно для него отныне не существовало ничего невозможного.

— Не кажется ли вам, что ждать придется очень долго? — полюбопытствовала Эми, которой не терпелось побывать на свадьбе.

— Мне предстоит еще очень многому научиться, так что, по моему мнению, это весьма короткий срок, — ответила Мег, и на ее лице проступила ранее невиданная милая серьезность.

— Тебе придется лишь ждать, остальное я сделаю сам, — заявил Джон, начав свои труды с того, что поднял с пола салфетку Мег.

Увидев выражение его лица, Джо лишь с изумлением покачала головой, но потом, услышав стук входной двери, с облегчением проворчала себе под нос:

— А вот и Лори. Теперь хоть с кем-то можно будет поговорить о чем-нибудь интересном.

Однако ее ожидало горькое разочарование. Лори вошел в гостиную с важным видом, в прекрасном расположении духа, с большим букетом для «будущей миссис Джон Брук». Юноша явно пребывал в заблуждении, думая, что вся эта история стала возможной исключительно благодаря его умелому руководству.

— Я знал, что Брук своего добьется: так бывает всегда, стоит ему только захотеть, — заявил Лори, вручив влюбленным букет и сопроводив его наилучшими пожеланиями.

— Премного благодарен за подобную рекомендацию. Я принимаю ее в качестве благоприятного предзнаменования и приглашаю тебя на нашу свадьбу, — ответил мистер Брук, пребывавший в мире со всем человечеством в целом и со своим изобретательным учеником в частности.

— Я приеду на нее даже с другого конца света: ради того, чтобы увидеть выражение лица Джо, стоит совершить даже самое длительное путешествие.

— А вы что-то не выглядите радостной, мэм. В чем дело? — осведомился Лори, направляясь вслед за подругой в уголок гостиной, когда все остальные устремились навстречу прибывшему мистеру Лоуренсу.

— Я не одобряю этот брак, но решила смириться с неизбежным и потому не скажу ни слова против, — мрачно отозвалась Джо. — Ты не представляешь, как тяжело мне расставаться с Мег, — дрогнувшим голосом добавила она.

— Однако ты ведь не расстаешься с ней; просто, кроме всех вас, у Мег будет еще и Брук, — сказал Лори, пытаясь ее утешить.

— Так, как раньше, не будет уже никогда. Я потеряла свою самую любимую подругу, — вздохнула Джо.

— Зато у тебя есть я. Да, многое мне не по плечу, но я всегда буду рядом с тобой, Джо, до самого последнего дня. Клянусь честью! — И Лори говорил вполне серьезно.

— Я знаю и очень тебе за это благодарна. Ты всегда умеешь поддержать и утешить меня, Тедди, — отозвалась Джо, горячо пожимая юноше руку.

— Ну а теперь перестань хмуриться, будь хорошим мальчиком. Пойми: все в порядке. Мег счастлива, Брук будет пылинки с нее сдувать и немедленно примется за работу. Мой дедушка поможет ему устроиться. Будет здорово наблюдать за тем, как Мег обзаведется собственным маленьким домиком. После ее отъезда мы как следует повеселимся. К тому времени я уже окончу колледж и мы с тобой отправимся в заграничное путешествие. Неужели такая перспектива тебя не радует?

— В общем, да, но кто знает, что произойдет через три года? — задумчиво протянула Джо.

— Это правда. А тебе не хочется заглянуть в будущее и узнать, что с нами станется? Я бы, например, согласился, — сказал Лори.

— А я — нет, потому что боюсь увидеть что-нибудь печальное. Кроме того, все сейчас очень счастливы. Не думаю, что в будущем мы сможем стать еще счастливее.

Джо медленно обвела комнату взглядом, и ее лицо просветлело, потому что картину, представшую ее взору, иначе как приятной нельзя было назвать.

Отец и мать сидели рядышком, заново переживая первую главу романтической истории, которая началась для них двадцать с лишним лет тому назад. Эми рисовала влюбленных, которые уединились в собственном волшебном мирке, и его свет коснулся их лиц благословением, которое маленькая художница пока что не могла запечатлеть на бумаге. Бет лежала на диване, радостно щебеча о чем-то со своим старым другом, а он держал ее маленькую ручку так, как будто чувствовал, что эта девочка способна увлечь его за собой на ту безмятежную тропу, по которой шла сама.

Джо полулежала в низком кресле. На лице у нее застыло строгое выражение, которое необыкновенно ей шло. Лори, опираясь на спинку ее кресла, так что его подбородок оказался на одном уровне с ее кудрявой головкой, по-дружески улыбался и кивал ей, глядя в зеркало, отражавшее их обоих.

Итак, настало время опустить занавес. А поднимется ли он снова и узнает ли читатель, как сложились судьбы Мег, Джо, Бет и Эми, зависит от приема, который будет оказан первому акту этой семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

Часть вторая

Хорошие жены

Глава двадцать четвертая

Для того чтобы мы могли продолжить повествование и со спокойным сердцем отправиться на свадьбу Мег, пожалуй, стоит упомянуть кое-какие сплетни о Марчах. Но прежде позвольте мне сделать небольшое примечание. Если кто-то из представителей старшего поколения сочтет, что в моей истории слишком много говорится о любви, что, боюсь, вполне справедливо (того, что подобное замечание может высказать молодежь, я совершенно не опасаюсь), мне остается лишь согласиться с миссис Марч, заметившей:

— А чего еще можно ожидать, когда у тебя в доме растут четыре здоровые и веселые девочки, а по соседству живет очаровательный юный сосед?

За три минувших года в спокойной, тихой жизни семейства Марчей не произошло кардинальных перемен. Война закончилась, и мистер Марч вернулся домой. Он читал книги и беседовал с немногочисленными прихожанами, для которых стал пастором душ не только по должности, но и по призванию — спокойный и рассудительный человек, умудренный жизненным опытом (который в любом случае лучше книжного), из тех, чье милосердие позволяет им называть всех людей «братьями», а набожность определяет характер, придавая ему внутреннее благородство и красоту.

Эти черты, несмотря на его бедность, честность и прямоту, лишившие мистера Марча возможности преуспеть в делах мирских и суетных, привлекли к нему множество самых разных людей, заслуживающих восхищения. Это произошло вполне естественно — так распустившийся цветок привлекает пчел, и так же естественно мистер Марч дарил людям мед, в котором за пятьдесят лет суровой жизни не обнаружилось ни капли горечи. Искренние юноши увидели, что седовласый схоласт молод душой, как и они сами. Заботливые (и обремененные заботами) женщины безоглядно поверяли мистеру Марчу свои сомнения, уверенные в том, что встретят у него понимание и сочувствие, а также получат мудрый совет. Грешники признавались в своих проступках чистому сердцем пастору, получая взамен спасение души. Талантливые мужчины обретали в его лице единомышленника. Амбициозные люди вдруг замечали отблеск устремлений гораздо благороднее тех, что обуревали их самих. Все те, кто был поглощен мирской суетой, признавались, что верования мистера Марча представлялись им прекрасными и справедливыми, пусть даже и «не приносящими выгоды».

Посторонний наблюдатель мог бы счесть, что пять энергичных женщин самостоятельно правят своим домом, и в чем-то он, несомненно, был бы прав, но скромный теолог, окруженный книгами, по-прежнему оставался главой и совестью этого семейства, якорем и утешителем, ибо именно к нему в тяжелые минуты обращались постоянно занятые и обремененные хлопотами женщины, видя в нем, в самом сокровенном смысле этих вечных слов, мужа и отца.

Сердца девочек были открыты матери, души — отцу, и обоим родителям, что жили и трудились ради них, дочери дарили любовь, которая лишь крепла с возрастом и связывала их надежными узами, которые были сильнее смерти.

Миссис Марч сохранила прежнюю живость, хоть с тех пор, когда мы виделись с ней в последний раз, в волосах у нее прибавилось сединок. Сейчас она настолько погрузилась в заботы, связанные с Мег, что раненым «мальчикам» и солдатским вдовам явно недоставало ее визитов.

Джон Брук на протяжении года исполнял свой воинский долг, как и подобает мужчине. Он был ранен и отправлен домой. Брук не получил ни наград, ни повышения в звании, хотя честно их заслужил, поскольку с готовностью рискнул всем, что у него было, а ведь жизнь и любовь в расцвете сил представляют собой наивысшую ценность. Без особых угрызений совести смирившись со своей отставкой, он вскоре окреп, приступил к делам и стал зарабатывать деньги на домик для Мег. Обладая здравым смыслом и независимым характером, Брук отказался от щедрых предложений мистера Лоуренса и согласился занять место счетовода, решив, что лучше начать с честно заработанного жалованья, чем рисковать, занимая деньги.

Мег много трудилась, набираясь опыта в ведении домашнего хозяйства, а заодно и становилась все более женственной и красивой, поскольку любовь — лучший помощник в этом благородном деле. Она по-прежнему лелеяла свои девические надежды, испытывая при этом некоторое разочарование оттого, что ее новая жизнь началась так скромно. Нед Моффат недавно женился на Салли Гардинер, и Мег не могла не восхищаться их шикарным особняком и экипажем, многочисленными подарками и блестящими нарядами, втайне мечтая о таких же. Но каким-то образом зависть и неудовлетворенность тут же исчезали, когда девушка думала о том, сколько терпения, любви и труда Джон вложил в их маленький домик, и, когда они в сумерках обсуждали свои планы, будущее неизменно представлялось Мег таким прекрасным и ярким, что она тут же забывала о блеске и роскоши Салли, искренне считая себя самой богатой и счастливой девушкой во всем подлунном мире.

Джо больше не работала у тетушки Марч. Пожилая дама прониклась такой симпатией к Эми, что уговорила ее стать своей компаньонкой, подкупив уроками рисования у одного из лучших преподавателей. Ради этого Эми готова была терпеть общество и гораздо более строгой госпожи. Итак, утро самой младшей из сестер принадлежало долгу, полдень — удовольствиям, и у нее все шло как нельзя лучше. Тем временем Джо полностью посвятила себя литературе и заботам о Бет, чье здоровье все еще было слабым и хрупким, несмотря на то что скарлатина давно осталась в прошлом. Уже не прикованная к постели смертельно опасной болезнью, но так и не ставшая прежней розовощекой девочкой, коей она была еще совсем недавно, Бет умудрялась сохранять в душе надежду и безмятежность. Она потихоньку занималась однообразными, скучными домашними делами, которые так любила, оставаясь общим другом и ангелом-хранителем домашнего очага — так было всегда, еще задолго до того, как те, кто любил ее сильнее всех на свете, осознали эту простую истину.

«Орел с распростертыми крыльями» платил Джо по доллару за колонку «всякой ерунды», как называла она свою писанину. Девушка чувствовала себя состоятельной особой и прилежно кропала свои маленькие любовные истории. Но ее амбициозная натура не могла этим удовлетвориться. Джо вынашивала великие планы, и в старой духовке на чердаке постепенно росла стопка исчерканных, покрытых кляксами листов, коим суждено было в один прекрасный день вписать имя «Марч» в скрижали истории.

Лори, по настоянию деда поступивший в колледж, теперь грыз гранит науки с ни к чему не обязывающей легкостью, приводившей в восторг даже его самого. Всеобщий любимец, ставший таковым благодаря богатству, хорошим манерам, выдающимся способностям и доброму сердцу (из-за которого Лори вечно попадал в неприятности, пытаясь выручить из беды других), он, скорее всего, подобно многим другим многообещающим юношам, не избежал бы опасности превратиться в избалованного повесу, не обладай он талисманом против зла в виде воспоминаний о добром старом джентльмене, которому был обязан своими успехами, о славной женщине, заботившейся о нем как о собственном сыне, и, наконец (но отнюдь не в последнюю очередь), в виде осознания того простого факта, что четыре невинные девушки от всего сердца любили его, восхищались им и верили в него.

Поскольку ничто человеческое Лори было не чуждо, он резвился и флиртовал, одевался щеголем, увлекался греблей и боксом, как того требовала студенческая мода, едко подшучивал над другими и сносил такие же ответные шутки, и не единожды ему грозило отчисление. Но, поскольку все его выходки имели причиной лишь живой нрав и любовь к веселому времяпрепровождению, юноша неизменно умудрялся выбираться сухим из воды, прибегая к откровенному признанию, смиренному раскаянию или искусству убеждения, которым владел в совершенстве. Собственно говоря, Лори даже гордился тем, что ходит по лезвию ножа, и обожал щекотать нервы сестрам Марч своими письменными отчетами о победах над злобными преподавателями, почтенными профессорами и поверженными врагами. «Наши ребята» стали былинными героями в глазах девочек, которым никогда не надоедало читать об их похождениях. Сестрам Марч довольно часто удавалось полюбоваться улыбками этих великих современников, когда Лори привозил кого-нибудь из них к себе домой на каникулы.

Эми столь высокая честь пришлась по вкусу. В их обществе она была первой красавицей, поскольку рано ощутила в себе дар очаровывать и пленять, коим в достатке наделила ее природа, и научилась им пользоваться. Мег была слишком увлечена своим Джоном, чтобы обращать внимание на другие «венцы творения», а Бет оставалась чересчур застенчивой: она отваживалась лишь на то, что подглядывать за ними в щелочку, спрашивая себя, как это у Эми хватает нахальства ими помыкать. Джо чувствовала себя в мужской компании как рыба в воде, обнаружив, что ей трудно удержаться от того, чтобы не подражать манерам, речам и поступкам джентльменов, — их поведение представлялось ей куда более естественным, нежели нормы приличия, предписанные юным дамам. Джо пользовалась у друзей Лори огромной популярностью, но в нее никто не влюблялся, в то время как лишь очень немногим удавалось не поддаться очарованию Эми…

Раз уж мы заговорили о сантиментах, то вполне естественно будет упомянуть и «Голубиное гнездышко». Таково было название выкрашенного в коричневый цвет маленького домика, который мистер Брук подготовил в качестве нового жилища для Мег. Окрестил его так Лори, заявив, что название как нельзя лучше подходит нежным влюбленным, которые «ведут себя словно бриллиантовые полосатые горлинки — раскрывают клювики и воркуют». Домик был совсем крошечным, с небольшим садом и лужайкой размером с носовой платок. Здесь Мег собиралась устроить фонтан, посадить кусты и разбить клумбы, но пока что фонтан олицетворяла видавшая виды урна, очень похожая на прохудившееся помойное ведро, растения были представлены несколькими молоденькими лиственницами, которые еще не решили, то ли им жить дальше, то ли умереть, а будущие цветочные клумбы были обозначены многочисленными колышками, воткнутыми в землю в тех местах, куда были брошены семена.

Однако внутреннее убранство домика было очаровательным, и счастливая невеста не обнаружила ни одного недостатка, начиная от чердака и заканчивая погребом. Да, коридор оказался настолько узким, что им оставалось только радоваться, что у них нет пианино, поскольку затащить его в дом было бы решительно невозможно, столовая была такой маленькой, что, когда там собиралось шесть человек, казалась переполненной, а черная лестница выглядела так, как будто была построена специально, чтобы ронять предметы домашнего обихода в яму с углем. Но, если привыкнуть к этим маленьким недостаткам, о чем-то большем нечего было и мечтать.

При меблировке руководствовались здравым смыслом и хорошим вкусом, так что результат получился вполне удовлетворительным. Здесь не было и в помине столов с мраморными крышками, зеркал во весь рост или кружевных занавесочек, зато наличествовала простая изящная мебель, множество книг, пара отличных картин, жардиньерка в эркерном окне и стоящие там и сям сделанные руками друзей безделушки, которые казались хозяевам еще милее оттого, что были вручены от чистого сердца.

Не думаю, что паросское псише, подаренное Лори, утратило хотя бы толику своего очарования оттого, что Джон сам соорудил подставку, на которой оно покоилось, или что обойщик сумел бы развесить занавески из простого муслина хоть чуточку изящнее, чем это сделала Эми, руководствуясь своим художественным вкусом, или что какая-либо кладовая была укомплектована лучше, чем та, в которой Джо с матерью разместили немногочисленные коробки и бочонки, и я совершенно уверена в том, что новая чистенькая кухня просто не могла бы выглядеть аккуратнее и уютнее. Ханна лично расставила в ней все кастрюльки и сковородки, передвигая их по десять раз с места на место, пока не добилась нужного эффекта, и сложила дрова в очаге так, чтобы в нем можно было развести огонь «тотчас же, едва миз Брук переступит порог». Сомневаюсь, что какая-либо молодая матрона начинала самостоятельную семейную жизнь, располагая бóльшим количеством тряпок, прихваток и мешочков с лоскутками, поскольку Бет заготовила их столько, что всего этого должно было бы хватить до серебряной свадьбы. Кроме этого, благодаря ей у Мег было три разновидности полотенец исключительно для вытирания посуды.

Люди, которые запросто покупают все эти вещи в магазинах, даже не подозревают о том, чего они лишены, ибо даже самые обычные домашние дела обретают особый смысл, если их выполняют любящие руки. В своем маленьком гнездышке Мег обнаружила этому массу доказательств, начиная от кухонной скалки и заканчивая серебряной вазой, стоявшей на столе в гостиной, где все дышало любовью и заботливой предусмотрительностью.

Какое счастливое будущее планировали для себя влюбленные, какие торжественные походы за покупками придумывали, какие смешные ошибки совершали и какими взрывами смеха приветствовали нелепые подарки Лори! Этот молодой джентльмен, уже оканчивавший колледж, оставался таким же бесшабашным мальчишкой, как и прежде. Его последним чудачеством стали новые и весьма полезные предметы домашнего обихода, которые он привозил Марчам каждую неделю. Недавно, например, он приволок целую связку замечательных прищепок для белья, которыми ничего нельзя было прищепить, терку для мускатных орехов, которая развалилась на части при первом же применении, прибор для чистки ножей, перепортивший все ножи до единого, механическую щетку, которая изумительно срезала ворс с ковра, оставляя на нем грязь и мусор, облегчающее стирку мыло, которое ничего не стирало, но разъедало кожу на руках, вечный клей, ничего не склеивающий, зато намертво прилипавший к пальцам обманутого покупателя, и всевозможные жестяные изделия, начиная с игрушечной копилки для лишних пенни и заканчивая замечательным бойлером, моющим посуду паром и грозящим при этом взорваться.

Тщетно Мег умоляла Лори остановиться. Джон лишь смеялся над ним, а Джо называла Лори «мистером Ку-ку». Им овладела навязчивая идея: он решил, что должен прославить изобретательность янки и снабдить своих друзей чудесами инженерной мысли. Словом, каждую неделю их ждало что-нибудь новенькое.

Наконец все было готово к переезду. Эми даже подобрала мыло разных цветов — в тон обоев, а Бет накрыла стол для первого приема пищи.

— Ну, теперь ты довольна? Чувствуешь ли ты себя здесь как дома и сможешь ли быть счастлива? — поинтересовалась миссис Марч, когда они с Мег рука об руку прогуливались по ее будущим владениям (именно сегодня мать и дочь трогательно старались держаться вместе).

— Да, мама, благодаря всем вам я очень довольна и так счастлива, что не могу передать, — ответила Мег, устремив на мать взгляд, который был красноречивее слов.

— Вот если бы у нее была еще служанка или две, — обронила Эми, выходя из гостиной, в которой пыталась решить, где будет лучше смотреться бронзовый Меркурий — на этажерке или на каминной полке.

— Мы с мамой уже говорили об этом. Учитывая то, что Лотти будет помогать мне по хозяйству и ходить за покупками, работы у меня останется ровно столько, чтобы я не обленилась окончательно или не заскучала по дому, — безмятежно отозвалась Мег.

— У Салли Моффат четверо слуг… — начала было Эми.

— Если и у Мег их будет четверо, то они просто не поместятся в доме и хозяин с хозяйкой вынуждены будут разбить палатку в саду, — вставила Джо, которая, облачившись в огромный голубой передник, наводила последний блеск на дверные ручки.

— Салли вышла замуж за богатого человека, и несколько служанок полагаются ей по статусу. Мег и Джон начинают совместную жизнь скромно, но я уверена в том, что счастья в их маленьком домике будет ничуть не меньше. Юные девушки, такие как Мег, совершают ошибки, когда им больше нечем заняться, кроме как примерять наряды, раздавать распоряжения и сплетничать. Когда я вышла замуж, мне очень хотелось, чтобы мои новые платья поскорее износились или порвались, тогда я могла бы с удовольствием их починить, потому что я смертельно устала украшать вышивкой свои носовые платки.

— А почему ты не пошла на кухню, чтобы приготовить какую-нибудь похлебку, как делает Салли, когда ей становится скучно, хоть у нее ничего не получается и слуги только смеются над ней? — спросила Мег.

— Спустя некоторое время я таки отправилась на кухню, но не для того, чтобы развлечься. Я решила научиться кое-чему у Ханны, чтобы слуги надо мной не смеялись. Поначалу это была лишь игра, но пришло время, когда я обрадовалась тому, что обладаю не только желанием, но и умением приготовить для моих маленьких девочек вкусную еду, и сама управляюсь по хозяйству, ведь мы больше не могли позволить себе содержать целый штат слуг. Ты оказалась совсем в другом положении, Мег, но те уроки, которые ты сейчас усвоишь, пригодятся тебе, когда Джон станет богаче. Хозяйка дома, каким бы роскошным он ни был, должна знать, как содержать его в порядке, если она хочет, чтобы ей служили честно.

— Я тоже так думаю, мама, — сказала Мег, внимательно выслушав эту небольшую лекцию (даже лучшие из женщин готовы часами рассуждать на всеобъемлющую тему ведения домашнего хозяйства).

— Это место в моем кукольном домике нравится мне больше всего, — призналась Мег немного погодя, когда они поднялись наверх и она заглянула в свой битком набитый бельевой шкаф.

Здесь хозяйничала Бет, раскладывая снежно-белые стопки по полкам и любуясь строгим порядком. Слова Мег заставили всех троих рассмеяться, поскольку в их семье подшучивали над этим предметом мебели. Дело в том, что, пригрозив Мег лишить ее наследства, тетушка Марч оказалась в затруднительном положении. Со временем ее гнев поутих и она уже начала жалеть о своей несдержанности. Но поскольку старушка никогда не нарушала своих обещаний, ей пришлось изрядно поломать голову, чтобы придумать, как обойти его, сохранив при этом лицо. В конце концов в голове у тетушки Марч родился план, который вполне ее удовлетворил. Миссис Кэррол, мама Флоренс, получила задание купить, сшить и украсить вензелями большое количество постельного и столового белья, после чего должна была отправить его в качестве презента от своего имени, что и было сделано. Впрочем, вскоре тайна выплыла наружу и стала предметом шуток в семье Марчей, поскольку тетушка Марч упорно делала вид, будто она тут решительно ни при чем, настаивая, что отдает Мег лишь свои старинные жемчуга, давно обещанные той из девочек, которая первой выйдет замуж.

— У тебя есть вкус и талант к ведению домашнего хозяйства, чему я очень рада. Когда-то у меня была молодая подруга, имевшая в своем распоряжении всего шесть простыней, зато у нее были чаши для ополаскивания пальцев, что вполне ее устраивало, — заметила миссис Марч, похлопывая ладонью по стопке скатертей из камчатного полотна и чисто по-женски наслаждаясь их изысканностью.

— А у меня нет ни одной чаши, зато белья хватит до конца моих дней, как уверяет Ханна. — Мег выглядела весьма довольной, для чего у нее были все основания.

Высокий плечистый молодой человек с коротко подстриженными волосами, в широкополой фетровой шляпе, похожей на тазик, и в пальто нараспашку, быстро шагая по дороге, подошел к изгороди и перелез через нее, не давая себе труда открыть калитку, после чего направился к миссис Марч, раскинув руки в стороны:

— А вот и я, матушка! Да, все в порядке.

Последние слова были ответом на невысказанный вопрос в глазах женщины. Молодой человек встретился с ней взглядом, и маленькая церемония завершилась как обычно — материнским поцелуем.

— Для миссис Джон Брук, с наилучшими пожеланиями и поздравлениями от изготовителя. Приветствую, Бет! Джо, рад тебя видеть. Эми, для незамужней леди ты просто неприлично хороша.

С этими словами Лори протянул Мег пакет из коричневой бумаги, дернул Бет за ленту для волос, окинул выразительным взглядом фартук Джо и прикрыл глаза ладонью, показывая, что он ошеломлен красотой Эми, после чего обменялся рукопожатием с присутствующими, и все заговорили разом.

— А где Джон? — с тревогой осведомилась Мег.

— Отстал, чтобы уладить последние формальности, мэм.

— Кто выиграл последний матч, Тедди? — полюбопытствовала Джо, сохранившая, несмотря на свои девятнадцать лет, интерес к сугубо мужским видам спорта.

— Мы, разумеется. Жаль, что тебя там не было.

— Как поживает очаровательная мисс Рэндал? — многозначительно улыбнулась Эми.

— Она жестока, как никогда. Разве ты не видишь, что я чахну на глазах? — И Лори ударил себя кулаком в грудь, подавив мелодраматический вздох.

— Это что, шутка? Мег, открой это, и давай посмотрим, что там, — сказала Бет, с любопытством разглядывая сверток.

— Эту штуку весьма полезно иметь в доме на случай пожара или воров, — пояснил Лори, когда на свет под дружный смех девочек была извлечена колотушка ночного сторожа.

— Если Джона не окажется дома, а тебе станет страшно, Мег, просто высунь ее из окна и помаши ею, и вся округа моментально проснется. Славная штучка, не так ли? — И Лори продемонстрировал работу своего инструмента, отчего женщины дружно заткнули уши пальцами.

— И это ваша благодарность? Кстати, хорошо, что вспомнил — можете сказать спасибо Ханне за то, что она спасла ваш свадебный торт от гибели. Я заметил, как его заносили к вам в дом, и, если бы она грудью не встала на защиту торта, я бы непременно отщипнул кусочек, уж очень соблазнительно он выглядел.

— Похоже, ты никогда не повзрослеешь, Лори, — материнским тоном заметила Мег.

— Я стараюсь изо всех сил, мэм, но стать выше, скорее всего, уже не смогу, поскольку шесть футов — это тот максимум, коего может достичь мужчина в наш век упадка и вырождения, — ответствовал молодой джентльмен, головой достающий до небольшой люстры на потолке. — Полагаю, вкушать мирскую пищу в этом нарядном кукольном домике было бы святотатством, и, поскольку я умираю от голода, предлагаю объявить заседание закрытым.

— Мы с мамой подождем Джона. Нам надо сделать кое-какие последние приготовления, — сказала Мег и поспешно удалилась.

— А мы с Бет идем к Кэти Браун за цветами для завтрашней церемонии, — добавила Эми, водружая шляпку на свои живописные кудряшки и любуясь произведенным эффектом.

— Пойдем со мной, Джо. Ты же не бросишь меня одного? Я так устал, что не дойду до дому без посторонней помощи. Нет-нет, не снимай фартука, он очень тебе идет, — попросил Лори, но Джо уже сунула этот предмет одежды в один из своих вместительных карманов и протянула измученному другу руку.

— Послушай, Тедди, я хотела серьезно поговорить с тобой по поводу завтрашнего дня, — начала Джо, когда они вдвоем зашагали прочь. — Ты должен пообещать мне, что будешь вести себя прилично и не станешь выкидывать свои излюбленные фокусы.

— Можешь быть в этом уверена.

— Не смеши нас, когда мы должны будем сохранять серьезность.

— Я буду нем как рыба. Впрочем, это по твоей части.

— А еще я очень прошу тебя не смотреть на меня во время церемонии, иначе я расхохочусь.

— Ты меня не увидишь, потому что будешь реветь так сильно, что ничего не разглядишь в густом тумане.

— Я плáчу, только если у меня большое горе.

— Например, когда кто-нибудь из парней уезжает на учебу в колледж, да? — со смехом предположил Лори.

— Не будь самодовольным павлином! Я всего лишь чуть-чуть похныкала, чтобы составить компанию девочкам.

— Вот именно. Слушай, Джо, а как там мой дедуля? Приветлив и добр?

— Очень. А что, ты опять влип в неприятности и хочешь знать, как он к этому отнесется? — довольно-таки резко осведомилась Джо.

— Джо, неужели ты думаешь, что я мог бы посмотреть твоей матери в глаза и сказать: «Все в порядке», если бы дела обстояли иначе? — И Лори с видом оскорбленного достоинства застыл на месте.

— Нет, не думаю.

— Тогда отбрось свои подозрения. Мне всего лишь нужны деньги, — смягчившись, сказал молодой человек и зашагал дальше.

— Ты много тратишь, Тедди.

— Господь с тобой, это не я их трачу, они сами тратятся, а потом заканчиваются, так что я и опомниться не успеваю.

— Ты настолько щедр и добросердечен, что одалживаешь деньги всем подряд. Мы слышали о Хеншоу и обо всем, что ты для него сделал. Если ты всегда будешь тратить деньги таким образом, никто не посмеет тебя в этом обвинить, — с теплотой в голосе произнесла Джо.

— Да ладно тебе, он раздул из мухи слона. Ты ведь не хотела бы, чтобы этот славный парнишка загнал себя на работе только потому, что некому было прийти ему на помощь? А ведь он один стоит дюжины таких лентяев, как я.

— Конечно, не хотела бы. Но я не понимаю, для чего тебе семнадцать жилетов, куча шейных платков и шляп? Я-то думала, что дендизм для тебя — пройденный этап, но время от времени он неизменно прорывается наружу. Сейчас в моде настоящее уродство: голова как скребок, тесный сюртук, похожий на смирительную рубашку, оранжевые перчатки и башмаки с квадратными носами на толстой подошве. Если бы это стоило дешево, я бы слова тебе не сказала, но ведь это обходится в кучу денег, что решительно мне не нравится.

Лори запрокинул голову и громко расхохотался, отчего его шляпа свалилась на землю, и Джо без раздумий наступила на нее. Это дало молодому человеку возможность разразиться прочувствованной речью о преимуществах нарочито безвкусного наряда. Затем Лори сложил смятый головной убор и сунул его в карман.

— Не читай мне нотаций, Джо, очень тебя прошу! Мне и так досталось на этой неделе, так что дома я хочу отдохнуть и развлечься. Можешь не волноваться, завтра я оденусь как следует, чего бы мне это ни стоило, и порадую друзей своим внешним видом.

— Я оставлю тебя в покое, когда ты отрастишь волосы подлиннее. Я не утонченная аристократка, но совершенно не желаю, чтобы меня видели в обществе человека, который похож на молодого боксера-профессионала, — суровым тоном заявила Джо.

— Столь непритязательный вид облегчает учебу, — парировал Лори, которого уж никак нельзя было обвинить в тщеславии: он добровольно пожертвовал своей симпатичной кудрявой шевелюрой ради короткой и жесткой щетины.

— Кстати, Джо. Сдается мне, малыш Паркер сходит с ума по Эми и близок к отчаянию. Он только о ней и говорит, пишет стихи и грезит наяву. Пожалуй, лучше ему задавить свою маленькую страсть в зародыше, а? — после недолгого молчания доверительным тоном старшего брата произнес Лори.

— Конечно. Нам только очередной свадьбы не хватало! Боже милосердный, и о чем только думают эти дети? — спросила Джо с таким видом, словно Эми и малыш Паркер были несмышлеными младенцами.

— Дети быстро взрослеют, и я не знаю, к чему мы придем, мэм. Ты совсем еще ребенок, Джо, но скоро придет и твой черед, а мы останемся горевать с разбитыми сердцами, — сказал Лори, сокрушенно качая головой.

— Не волнуйся, у меня скверный характер, и никто не захочет на мне жениться. И слава богу, потому что в семье обязательно должна быть старая дева.

— Да уж, ты не даешь никому даже малейшего шанса, — сказал Лори, украдкой покосившись на девушку, и румянец на его загорелом лице отчего-то стал ярче. — Ты не позволяешь людям увидеть, какая ты на самом деле, а если какой-нибудь чудак случайно поймет это и не сумеет скрыть от тебя, что ты ему нравишься, обходишься с ним, как миссис Гаммидж 28 со своим возлюбленным — окатываешь его ледяной водой и выпускаешь колючки, чтобы никто не смел даже взглянуть на тебя.

— Мне не по душе такие вещи. А еще я слишком занята, чтобы забивать себе голову всякой ерундой. Кроме того, я думаю, что разбивать семьи таким вот способом — это ужасно. И вообще, хватит об этом болтать. Свадьба Мег вскружила всем нам головы, мы только и делаем, что разговариваем о любви и прочих глупостях. Не хочу сердиться и портить себе настроение, так что давай сменим тему. — Джо и впрямь выглядела так, словно готова была окатить собеседника ведром ледяной воды.

Какие бы чувства Лори при этом ни испытывал, он не дал им выхода. Вместо этого молодой человек протяжно присвистнул и огорошил подругу ужасающим пророчеством, расставаясь с ней у калитки:

— Помяни мое слово, Джо, ты — следующая.

28 Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим».

Глава двадцать пятая

На следующее утро июньские розы, которые росли у крыльца, проснулись яркими и свежими, от всего сердца радуясь безоблачному небу и солнечному свету, как и подобает маленьким дружелюбным соседям. Раскрасневшись от сдерживаемого волнения, они покачивались на ветру, перешептываясь о том, что видели. Кое-кому из них удалось заглянуть в окна столовой, где был накрыт праздничный стол, другие вскарабкались повыше и кивками и улыбками приветствовали сестер, наряжавших невесту, третьи доброжелательно махали головками тем, кто сбивался с ног, пробегая с поручениями по саду, крыльцу и коридору, но все розы, от самого яркого распустившегося цветка до последнего бледного бутона, своей красотой и благоуханием воздавали должное кроткой хозяйке, которая так долго любила их и ухаживала за ними.

Мег и сама походила на розу, ибо все лучшее в ее душе и сердце отразилось в этот день у нее на лице, отчего оно стало еще красивее и нежнее, мягко светясь очарованием, более изысканным, чем самая яркая красота. Девушка наотрез отказалась примерить атлас, кружева и флердоранж.

— Мне не нужна пышная модная свадьба, я хочу видеть вокруг себя только тех, кого люблю, и быть для них такой же, как всегда.

И потому Мег сшила свадебное платье сама, вкладывая в него робкие надежды и невинные романтические чаяния своего девичьего сердечка. Сестры заплели ее роскошные волосы в косы, и единственным украшением, которое она себе позволила, были ландыши, которые «ее Джон» предпочитал остальным цветам.

— Ты и впрямь выглядишь как наша прежняя дорогая Мег, только намного красивее и милее, и я бы с радостью заключила тебя в объятия, если бы не боялась помять твое платье! — воскликнула Эми, с восторгом оглядывая сестру после того, как все хлопоты остались позади.

— В таком случае я вполне довольна. Но прошу вас, не стесняйтесь, обнимайте и целуйте меня, не обращая внимания на мое платье. Я хочу, чтобы сегодня на нем появилось побольше складок такого рода. — И Мег раскрыла объятия сестрам, которые на миг прильнули к ней с ангельски-восторженными лицами, справедливо полагая, что новая любовь не отменяет прежних привязанностей.

— Теперь я должна повязать Джону шейный платок, а потом несколько минут тихонько посижу с папой в его кабинете. — И Мег сбежала вниз, чтобы исполнить эти скромные церемонии, после чего стала тенью ходить по всему дому за миссис Марч, сознавая, что, несмотря на улыбку на родном лице, в материнском сердце втайне поселилась грусть оттого, что первая птичка выпорхнула из семейного гнездышка.

Младшие девочки наводили последний лоск на собственные скромные наряды, а мне, пожалуй, пришло время поведать читателю о переменах, произошедших за минувшие годы в их внешности, ибо сейчас все три выглядели куда лучше прежнего.

Угловатые черты Джо смягчились, и она научилась держаться если не с изяществом, то с непринужденной легкостью. Ее короткие жесткие кудряшки превратились в густые завитки, гораздо больше подходившие маленькой головке, венчавшей высокую фигурку. На загорелых щеках играл яркий румянец, в глазах зажегся мягкий свет, а с острого язычка слетали отныне только нежные слова.

Бет подросла, стала стройной и изысканно-бледной, но была еще тише и незаметнее, чем прежде. Прекрасные добрые глаза были огромными, но в них появилось выражение, заставляющее постороннего наблюдателя печалиться. Это боль напоминала о себе, добавляя юному личику трогательное терпение, но Бет редко жаловалась и всегда с надеждой говорила о том, что «скоро ей станет лучше».

Эми с полным на то основанием считалась «прелестным цветком семьи Марч», ибо в свои шестнадцать лет уже выглядела и вела себя как взрослая женщина. Ее нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова, но она обладала тем неуловимым, неописуемым обаянием, которое принято называть изяществом. Оно сквозило в очертаниях ее фигурки, в форме и движении рук, в шорохе платья, в водопаде волос — бессознательное, но гармоничное, и столь же привлекательное, как и самая броская красота. Форма носа по-прежнему вызывала у Эми тайное беспокойство (ее профиль так и не стал греческим), как и рот, слишком широкий, и решительно очерченный подбородок. Впрочем, эти черты лица и создавали ее образ, хоть Эми и не понимала этого, утешаясь тем, что у нее изумительно светлая кожа, ярко-голубые глаза и золотистые кудряшки.

Все три девочки надели свои лучшие летние платья из тонкой серебристо-серой ткани, прикололи ярко-алые розы на грудь и украсили ими прически. Невинные девушки со свежими лицами и полными надежд сердцами, казалось, приостановились на мгновение в своей напряженной жизни, чтобы мечтательно прочесть самую очаровательную главу в блистательном романе женственности.

Свадебное торжество вовсе не предусматривало пышной церемонии, все должно было пройти мило и просто, по-домашнему. Тетушка Марч сразу же по прибытии была шокирована тем, что навстречу ей выбежала сама невеста и пригласила ее в дом. Жених прикреплял свалившуюся на пол гирлянду, а отец-священник бодро поднимался по лестнице со строгим выражением лица и парой бутылок вина под мышками.

— Ради бога, что здесь происходит? — вскричала пожилая леди, опускаясь на приготовленное для нее почетное место и с шорохом расправляя складки платья из лавандового муара. — Дитя мое, тебе нельзя показываться на люди вплоть до последней минуты!

— Я не манекен в витрине, тетя. Никто не придет, чтобы поглазеть на меня, раскритиковать мое платье или подсчитать стоимость моего свадебного ленча. Я слишком счастлива, чтобы беспокоиться о том, кто что скажет или подумает. Моя маленькая свадьба пройдет именно так, как я хочу. Джон, дорогой, вот твой молоток. — И Мег отошла, дабы помочь «этому мужчине» в его крайне неподобающем, по мнению тетушки, занятии.

Мистер Брук даже не снизошел до того, чтобы сказать невесте «спасибо!», но, наклоняясь за лишенным малейшей романтики инструментом, поцеловал ее, причем с таким пылом и огнем во взгляде, что тетушка Марч тут же полезла за носовым платком, дабы вытереть влагу, выступившую на ее зорких, хоть и старых глазах.

Грохот, крик и смех Лори, сопровождающиеся неуместным воплем «Черт побери! Джо снова опрокинула торт!», стали причиной суматохи, которая еще не улеглась к тому моменту, когда прибыла стайка кузин. Как говорила Бет, будучи совсем еще маленькой, «гости пожаловали».

— Не позволяй этому юному гиганту приближаться ко мне. Его присутствие беспокоит меня больше, чем туча москитов, — прошептала тетушка Марч, обращаясь к Эми и глядя на то, как комнаты заполняются гостями. Черноволосая голова Лори возвышалась над остальными.

— Он пообещал сегодня вести себя прилично, и, вообще, Лори может быть очень галантным, если захочет, — отозвалась Эми и скользнула в сторону, дабы предупредить Геркулеса о затаившемся драконе.

Это предостережение подвигло Лори окружить пожилую даму такой любовью и заботой, что она просто растаяла.

Свадебной процессии как таковой не было, но в комнате внезапно воцарилась тишина, когда мистер Марч и молодая пара заняли свои места под зеленой аркой. Мать и сестры придвинулись друг к другу, словно не желая расставаться с Мег. Отцовский голос несколько раз прерывался, что лишь придало церемонии очарования и торжественности. Рука жениха заметно подрагивала, и никто не расслышал его ответов. Но Мег взглянула ему прямо в глаза и проговорила: «Да, согласна!» — и в ее лице и голосе было такое трепетное доверие, что материнское сердце возрадовалось, а тетушка Марч громко всхлипнула.

Джо не плакала, хоть и с трудом сдерживала слезы — от столь постыдной слабости ее удерживало осознание того, что Лори пристально смотрит на нее. В его лукавых черных глазах веселье смешивалось с нежностью. Бет уткнулась носом в плечо матери, а вот Эми грациозно застыла, словно статуя, и солнечный луч шаловливо упал ей на лоб, позолотив цветок у нее в волосах.

Боюсь, это было не совсем уместно, но, едва успев обвенчаться, Мег воскликнула: «Первый поцелуй — мамочке!» — и, повернувшись, от всего сердца поцеловала миссис Марч. На протяжении следующих пятнадцати минут она еще сильнее стала походить на розу, ибо все присутствующие в полной мере воспользовались своими привилегиями, начиная от мистера Лоуренса и заканчивая Ханной. Верная служанка, голову которой украшала устрашающая, изумительная в своей неповторимой сложности прическа, набросилась на Мег в коридоре и, смеясь и плача, запричитала:

— Благослови тебя Господь, дорогуша, сто раз подряд! Торт ничуточки не пострадал, да и все остальное выглядит прекрасно.

После этого сообщения лица гостей просветлели, и они один за другим стали желать новобрачным всего самого лучшего, или, во всяком случае, попытались это сделать, что также помогло разрядить атмосферу, ибо, когда на сердце легко, смех всегда готов сорваться с губ и поправить дело. Церемонии вручения подарков предусмотрено не было (они и так уже разместились в маленьком домике), как и изысканного завтрака — гостям предложили обильный ленч, подав торт и фрукты, украшенные цветами. Мистер Лоуренс и тетушка Марч пожали плечами и улыбнулись друг другу, когда выяснилось, что единственным нектаром, который три Гебы разносили по кругу, были вода, лимонад и кофе. За столом царило молчание, пока Лори, настоявший на том, что будет лично прислуживать новобрачной, не появился перед ней с озадаченным выражением лица и с нагруженным подносом в руках.

— Неужели Джо случайно разбила все бутылки? — прошептал он. — Еще сегодня утром я видел несколько из них. Или же мне просто померещилось?

— Нет, твой дедушка любезно предложил нам свое лучшее вино, и тетя Марч тоже прислала несколько бутылок, но папа отложил часть для Бет, а остальное отправил в «Солдатский дом». Ты же знаешь, он считает, что вино следует употреблять только во время болезни, а мама говорит, что ни она сама, ни ее дочери никогда не предложат его молодым людям.

Мег говорила совершенно серьезно и ожидала, что Лори нахмурится или рассмеется, но он не сделал ни того, ни другого. Метнув на нее быстрый взгляд, он вдруг порывисто выпалил:

— Согласен! Мне уже доводилось видеть, сколько вреда от этого бывает, и потому я хотел бы, чтобы и другие женщины думали так же.

— Надеюсь, не собственный опыт сделал тебя таким мудрым? — в голосе Мег послышалась тревога.

— Нет, клянусь честью! Но не надо думать обо мне слишком уж хорошо. Просто вино не входит в число моих соблазнов. Я вырос там, где оно распространено так же, как вода, и почти так же безвредно, и потому я к нему равнодушен, но, когда его предлагает тебе красивая девушка, отказываться как-то не принято.

— Однако ты откажешься, хотя бы ради других, если уж не ради себя самого. Пожалуйста, Лори, пообещай, дай мне еще один повод назвать этот день счастливейшим в моей жизни.

Это требование, столь внезапное и суровое, заставило молодого человека на миг заколебаться, поскольку сносить насмешки иногда бывает труднее, чем жертвовать собой. Мег знала, что если он даст слово, то сдержит его, чего бы это ему ни стоило, и, чувствуя свою власть, воспользовалась ею чисто по-женски, пусть и для блага своего друга. Она молча смотрела на Лори, но выражение ее лица было красноречивее слов — написанное на нем счастье и легкая улыбка означали: «Сегодня никто ни в чем не посмеет мне отказать».

Лори уж точно не мог бы этого сделать. Улыбнувшись в ответ, он протянул Мег руку и с жаром воскликнул:

— Обещаю, миссис Брук!

— Я очень-очень-очень тебе благодарна.

— А я хочу выпить за твою решимость, Тедди! — воскликнула Джо, окрестив его брызгами лимонада из своего бокала и одарив радостной, сияющей улыбкой.

Итак, тост был произнесен, обещание дано и сдержано, несмотря на многочисленные искушения, ибо девушки, обладая врожденной мудростью, воспользовались подходящим моментом, дабы оказать своему другу услугу, за которую он остался им благодарен на всю жизнь.

После ленча гости разбрелись по двое и по трое по дому и саду, наслаждаясь солнечным теплом внутри и снаружи. Мег и Джон как раз остановились посреди клочка травы, когда Лори вдруг охватил приступ вдохновения, и он внес завершающие штрихи в эту необычную свадьбу.

— Все женатые и замужние гости берутся за руки и танцуют вокруг новоиспеченных мужа и жены, как это делают в Германии, а мы, холостяки и старые девы, скачем попарно вне круга! — крикнул Лори и, подхватив Эми, с таким заразительным весельем и ловкостью двинулся по тропинке, что остальные без возражений последовали его примеру.

Мистер и миссис Марч, тетя и дядя Кэррол первыми пустились в пляс, остальные вскоре к ним присоединились. Салли Моффат, после недолгого колебания перебросив шлейф через руку, увлекла Неда в круг. Но коронный номер исполнили мистер Лоуренс и тетушка Марч: когда величественный пожилой джентльмен скользящим шагом подошел к почтенной старушке, приглашая ее на танец, она сунула трость под мышку и резво присоединилась к остальным, кружащимся в танце вокруг новобрачных, а молодые люди порхали по саду, словно бабочки в летний зной.

Запыхавшись, танцоры остановились, и импровизированный бал подошел к концу. Вскоре гости начали расходиться.

— От чистого сердца желаю тебе всего самого доброго, дорогая, но думаю, что ты пожалеешь о своем выборе, — сказала тетя Марч, обращаясь к Мег, после чего добавила, глядя на ее молодого мужа: — Вам досталось настоящее сокровище, молодой человек, вы должны быть его достойны.

— Это самая замечательная свадьба из всех, Нед, на которых мне довелось побывать, но я не понимаю почему, ведь она начисто лишена роскоши и шика, — заметила миссис Моффат, обращаясь к супругу, когда они укатили прочь в своем экипаже.

— Лори, мальчик мой, если тебе тоже когда-нибудь захочется выкинуть нечто подобное, пригласи одну из этих маленьких девочек себе в помощь, и тогда я буду вполне удовлетворен, — заявил мистер Лоуренс, опускаясь в свое глубокое уютное кресло, дабы отдохнуть после утренних увеселений.

— Сделаю все, что в моих силах, чтобы исполнить ваше пожелание, сэр, — почтительно отозвался Лори в крайне несвойственной ему манере, осторожно вынимая из петлицы розу, которую вставила туда Джо.

Маленький домик новобрачных находился неподалеку от жилища Марчей, и свое свадебное путешествие Мег совершила, неспешно прогулявшись с Джоном от старого дома к новому. Когда она сошла по лестнице вниз в наряде из серой с перламутровым отливом ткани и соломенной шляпке с белыми лентами, домашние обступили ее, чтобы попрощаться, причем с такой лаской и нежностью, как будто Мег собиралась в кругосветное турне.

— Мамочка, пожалуйста, не думай, что я забуду о тебе или стану любить тебя меньше оттого, что полюбила Джона, — сказала Мег, крепко обнимая мать, и ее глаза наполнились слезами. — Я буду приходить сюда каждый день, папа, и рассчитываю сохранить свое место в ваших сердцах, несмотря на то что вышла замуж. Бет станет часто меня навещать, да и остальные девочки будут забегать время от времени, чтобы посмеяться над моими попытками управиться с новым домом. Спасибо вам всем за такой счастливый день! До свидания, до свидания!

Они стояли и смотрели ей вслед, и их лица светились любовью, надеждой и нежной гордостью. Мег уходила, опираясь на руку мужа и прижимая к груди букеты. Июньское солнце освещало ее радостное, счастливое лицо — вот так и началась ее замужняя жизнь.

Глава двадцать шестая

Людям нужно много времени, чтобы понять разницу между талантом и гением, особенно когда речь идет о молодых амбициозных мужчинах и женщинах. Осознание этого различия пришло к Эми после многочисленных злоключений, ибо, ошибочно приняв энтузиазм за вдохновение, она с безрассудством молодости перебрала все известные направления в искусстве. На долгое время в лепке «куличиков» наступил перерыв, и Эми начала с увлечением рисовать пером и тушью, в чем выказала столько вкуса и умения, что ее произведения оказались равно приятными для взора и прибыльными для кошелька. Но ее глаза стали быстро уставать, и это заставило девушку отказаться от пера и туши. Тогда Эми совершила смелый рывок, стремясь достигнуть вершин в выжигании по дереву.

Пока длилась эта попытка, вся семья Марчей жила в постоянном страхе, ожидая пожара, поскольку в любое время суток в доме преобладал запах жженого дерева, из сарая и чердака с пугающей частотой вырывались клубы дыма, повсюду в беспорядке валялись раскаленные докрасна приборы для выжигания, а Ханна не ложилась спать, не поставив у своих дверей ведро с водой и колокольчик. На обратной стороне доски для разделки теста появился смело набросанный профиль Рафаэля, а на днище пивного бочонка — бог виноделия Бахус. Крышку коробки с сахаром украсил поющий ангел, а попытки изобразить Ромео и Джульетту некоторое время исправно снабжали Ханну растопкой для очага.

Переход от огня к маслу для обожженных пальцев выглядел вполне естественно, и Эми с неизменным задором взялась писать масляными красками. Приятель-художник снабдил ее отложенными за ненадобностью палитрами, кистями и цветными тюбиками, и девушка принялась творить, создавая такие пасторали и морские пейзажи, которых никогда не видывали ни на суше, ни на море. Монстры в виде овец непременно заняли бы призовые места на выставке животноводства, а опасный крен кораблей вызвал бы приступ морской болезни даже у самого привычного к качке зрителя, если бы тот не скончался прежде от гомерического хохота, видя полное пренебрежение всеми известными правилами судостроения и оснастки. Смуглые мальчики и темноглазые Мадонны, глядящие на вас из угла студии, были подражанием Мурильо. Маслянистые коричневые тени на лицах, написанных мертвенно-бледными случайными мазками, напоминали о Рембрандте, полногрудые дамы и страдающие водянкой младенцы — о Рубенсе. Тернер проявлялся в голубой грозе, оранжевых молниях, коричневом дожде и пурпурных облаках, с кляксами цвета подгнивших томатов в середине композиции, что могло символизировать солнце или бакен, рубаху или королевскую мантию — насколько хватало воображения у зрителя.

Затем пришла очередь портретов, написанных углем, и дом украсили изображения членов семейства. Они выглядели болезненными и были перепачканы, как будто только что вылезли из ямы с углем. Карандашные штрихи смягчили их нездоровье, и они чуточку окрепли. Сходство было довольно заметным: было признано, что волосы Эми, нос Джо, губы Мег и глаза Лори «совсем как настоящие». За сим Эми вернулась к глине и гипсу, и наводящие ужас слепки ее знакомых затаились по углам дома и вываливались из шкафов на головы его неосторожным обитателям. Дети всевозможными способами приглашались играть роль моделей, и в конце концов бессвязные рассказы Эми о ее таинственных проделках привели к тому, что за ней закрепилась репутация людоедки. Все это весьма неожиданно завершилось инцидентом, вследствие чего ее пыл угас окончательно.

Поскольку прочие модели отказались иметь с ней дело, Эми решила сделать слепок собственной прелестной ножки, и в один прекрасный день члены семьи Марч услышали громкий стук и дикие вопли. Бросившись на крик, они увидели, как юное дарование скачет вокруг сарая. Одна нога Эми была погружена в ведро с гипсовым раствором, который застыл неожиданно быстро. С некоторым трудом и опасностью для здоровья юную скульпторшу удалось освободить. Джо, орудуя ножом, не сумела сдержать смех и поранила бедную ножку, надолго оставив память об этом творческом эксперименте.

После этого случая Эми на некоторое время угомонилась. Но затем желание делать зарисовки с натуры отправило ее в поисках живописных пейзажей на реку, в поля и леса, а также к вдохновляющим развалинам. Невозможно подсчитать, сколько раз она простуживалась, сидя на сырой траве, дабы запечатлеть «восхитительную композицию», состоящую из валуна, пня, гриба и сломанного стебля коровяка, или «божественное скопление облаков», которые по окончании очередного творческого приступа напоминали бесформенную груду тюфяков. Не боясь испортить цвет лица, Эми каталась на лодке по реке в середине лета с намерением изучить игру света и тени, и заработала мимические морщинки на переносице, определяя «точки перспективы», или как там правильно называется процедура «прищуривания и прицеливания».

Если гений означает бесконечное терпение, как утверждает Микеланджело, Эми и впрямь могла бы в каком-то смысле претендовать на это звание, поскольку, несмотря на все препоны, неудачи и разочарования, не бросала своего увлечения, твердо веря, что со временем сумеет произвести на свет нечто такое, что можно будет назвать «образцом высокого искусства».

При этом она училась, развлекалась и получала от этого удовольствие, поскольку решила, даже если ей не удастся прославиться в качестве великой художницы, стать привлекательной и образованной женщиной. Здесь девушка преуспела куда больше, поскольку принадлежала к числу тех счастливиц, кому от природы даровано умение нравиться, повсюду заводить друзей и принимать жизнь так легко и с достоинством, что менее одаренные души склонны полагать, будто такие, как Эми, рождены под счастливой звездой. Ее любили все без исключения, поскольку среди ее добродетелей числилось и чувство такта. Она обладала инстинктивным пониманием того, что хорошо и прилично, всегда говорила каждому именно то, что от нее хотели услышать, совершала именно те поступки, которые были наиболее уместными, и при этом отличалась такой невозмутимостью, что ее сестры говорили: «Если Эми неожиданно попадет к королевскому двору, она и тогда будет знать, как себя вести».

Одной из слабостей Эми было желание вращаться в «избранном обществе», при этом она не совсем представляла себе, что это в действительности означает. Деньги, положение, внешний лоск и элегантные манеры казались ей очень желанными, и девушке хотелось, чтобы ее относили к числу тех, кто обладает всем этим. Нередко Эми принимала фальшь за чистую монету и восхищалась тем, что на самом деле не заслуживало восхищения. Никогда не забывая о том, что по рождению она дворянка, девушка старалась развить свои аристократические вкусы и чувства, чтобы при первой же возможности быть готовой занять место, с которого судьба пока что ее оттеснила.

«Миледи», как величали ее друзья, искренне желала стать настоящей дамой и в душе действительно была таковой, но ей еще предстояло усвоить, что за деньги нельзя купить утонченность, титул не всегда сопровождается благородством, а хорошее воспитание неизбежно проявится независимо от материального положения.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, мама, — сказала однажды Эми, с важным видом входя в комнату.

— Да, маленькая моя, о каком же? — ответствовала мать, в глазах которой величавая юная леди по-прежнему оставалась ребенком.

— На следующей неделе в нашем художественном классе состоится последнее занятие, и, прежде чем мы с девочками расстанемся на лето, я хочу на один день пригласить их к нам. Они умирают от желания взглянуть на речку, зарисовать разрушенный мост и скопировать несколько вещей, которые видели в моем альбоме. Девочки были так добры ко мне, и я благодарна им за это: они богаты, а я — бедна, но они не обращают на это внимания.

— А почему они должны вести себя иначе? — спросила миссис Марч «с видом Марии Терезии» 29, как называли это выражение девочки.

— Ты прекрасно знаешь, что такие вещи почти всегда имеют значение, поэтому не надо топорщить перышки, словно курочка-наседка, цыплят которой клюют другие птички, посмелее и понаглее. Если помнишь, гадкий утенок в конце концов превратился в лебедя. — С этими словами Эми улыбнулась, и в ее улыбке не было горечи, поскольку она обладала жизнерадостным нравом и всегда надеялась на лучшее.

Миссис Марч рассмеялась (ее материнская гордость была успокоена) и поинтересовалась:

— Итак, моя лебедушка, каков же твой план?

— Я хотела бы пригласить девочек на ленч на будущей неделе, чтобы потом отвезти их в те места, на которые они хотят взглянуть, а после, быть может, прокатиться по реке на лодке и устроить небольшой художественный праздник.

— Что ж, по-моему, это вполне осуществимо. Что бы ты хотела подать на ленч? Пирог, сэндвичи, фрукты и кофе — полагаю, этого будет вполне достаточно?

— О боже, конечно нет! Нам понадобятся холодный язык и цыплята, французский шоколад и еще мороженое. Девочки привыкли к таким яствам, и я хочу, чтобы мой ленч был элегантным, пусть даже я сама зарабатываю себе на жизнь.

— И скольких же юных дам ты намерена пригласить? — перестав улыбаться, осведомилась мать.

— В классе нас двенадцать или четырнадцать, но, думаю, придут не все.

— Господи помилуй, дитя мое, тебе придется нанять омнибус, чтобы возить их по окрестностям!

— Мама, что ты такое говоришь? Скорее всего, придут всего шесть или восемь девочек, так что я вполне обойдусь открытой коляской и «шерри-бренди» (так Ханна именовала конный шарабан).

— Все это будет дорого стоить, Эми.

— Не очень. Я уже подсчитала расходы и за все заплачу сама.

— А не кажется ли тебе, дорогая, что раз девочки уже привыкли к таким вещам, то все самое лучшее, что мы им подадим, нисколько их не удивит, а вот что-нибудь попроще станет для них приятным сюрпризом? Да и нам будет легче — не придется покупать или брать на время то, чего у нас нет, и при этом не нужно будет изображать стиль жизни, несообразный с нашими обстоятельствами.

— Если я не смогу устроить все так, как хочу, тогда вообще не стоит огород городить. Я знаю, что смогу все прекрасно организовать, если только ты и сестры немножко мне поможете. Я не понимаю, в чем проблема, ведь за все плачу´ я, — произнесла Эми с решительностью, которая при дальнейшем сопротивлении грозила обернуться упрямством.

Миссис Марч прекрасно знала, что опыт — лучший учитель, и при первой же возможности предоставляла своим детям самостоятельно усвоить уроки, которые она бы с радостью облегчила для них, если бы девочки не противились ее советам всеми возможными способами.

— Очень хорошо, Эми. Раз уж ты все для себя решила и полагаешь, что со всем справишься, не расходуя чрезмерно деньги, время и душевные силы, я не стану возражать. Побеседуй об этом с сестрами, и, о чем бы вы ни договорились, я постараюсь тебе помочь.

— Спасибо, мама, ты всегда так добра ко мне!

И Эми отправилась к сестрам, дабы изложить им свой план. Мег сразу же согласилась, пообещав свое содействие, и предложила Эми располагать всем, что у нее есть, начиная с маленького домика и заканчивая лучшими ложечками для соли. А вот Джо лишь недовольно нахмурилась и поначалу отнеслась к этой затее неодобрительно.

— С какой стати ты будешь тратить свои деньги, беспокоить семью и переворачивать все вверх дном ради кучки девчонок, которым нет до тебя никакого дела? Я думала, что у тебя достанет гордости и здравого смысла не раболепствовать перед скучными особами только потому, что они носят французские туфельки и ездят в двухместных закрытых каретах, — заявила Джо, которую оторвали от сочинения трагической кульминации очередного романа, и потому она была совсем не расположена обсуждать такие мероприятия.

— Ни перед кем я не раболепствую, а покровительство ненавижу так же, как и ты! — сердито огрызнулась Эми, поскольку сестры по-прежнему не находили взаимопонимания в этом вопросе. — Эти девочки дружат со мной, а я — с ними, они добры и тактичны, а многие еще и талантливы, так что оставь эти разговоры о модных забавах. Это тебе все равно, любят тебя или нет, ты не желаешь вращаться в хорошем обществе и совершенствовать свои манеры и вкусы. А для меня это важно, и я намерена воспользоваться для этого любым шансом, который мне представится. Ты можешь идти по жизни, растопырив локти и задрав кверху нос, и называть это независимостью, если тебе угодно. Но я пойду другим путем.

Когда Эми переставала сдерживаться и давала волю своему языку, она обычно становилась весьма красноречивой. К тому же она призывала на помощь здравый смысл, тогда как Джо доводила любовь к свободе и ненависть к условностям до такой степени, что обычно проигрывала в спорах. Эми так удачно изобразила то, как Джо представляла себе независимость, что обе дружно расхохотались, и беседа приобрела миролюбивый характер. Словом, вышло так, что, пусть и не сразу, Джо согласилась принести в жертву целый день, а заодно и помочь сестре в этом, как она выразилась, «дурацком предприятии».

Приглашения были разосланы, почти все — приняты. Великое событие было назначено на следующий понедельник. Ханна открыто выражала недовольство, поскольку ее планы были нарушены, и предсказывала, что «гладить и стирать придется второпях, да и все остальное пойдет наперекосяк». Это обстоятельство стало препятствием для главной движущей силы домашней машинерии и оказало дурное влияние на весь концерн, но Эми не зря избрала своим девизом Nil desperandum — «Никогда не отчаивайся»: решив что-нибудь, она воплощала задуманное в жизнь, невзирая на препоны.

Нужно начать с того, что стряпня Ханны оказалась неудачной. Цыпленок получился жестким, язык — чересчур соленым, а шоколад не желал вспениваться, как полагается. Затем выяснилось, что торт и мороженое стоят дороже, чем Эми рассчитывала, так же как и аренда открытой коляски. Да и прочие расходы, казавшиеся поначалу пустяковыми, вдруг стали нарастать как снежный ком. Бет простудилась и слегла. К Мег ни с того ни с сего вдруг пожаловало столько визитеров, что она вынуждена была остаться дома, а Джо пребывала в такой рассеянности, что битье посуды и прочие промахи оказались непривычно многочисленными, серьезными и крайне досадными.

Кроме того, было оговорено, что, если погода в понедельник будет пасмурной и дождливой, молодые леди перенесут визит на вторник, и это обстоятельство привело Ханну и Джо в сильнейшее раздражение.

В понедельник утром наблюдалась переменная облачность, что порой куда хуже проливного дождя. Потом, как назло, начал моросить мелкий дождик, затем выглянуло солнышко, следом за этим поднялся ветер — словом, небеса никак не могли принять решение. Так продолжалось до тех пор, пока стало поздно колебаться и раздумывать. Эми встала на рассвете и разбудила сестер. Она поторапливала их с завтраком, чтобы успеть привести дом в порядок. Гостиная показалась ей необычайно неопрятной, но, не вздыхая о том, что она была не в силах исправить, Эми искусно показала лицом товар, коим располагала: расставила стулья так, чтобы скрыть потертости на ковре, и замаскировала пятна на стенах с помощью скульптур, создававших в комнате художественную атмосферу. Этому способствовали и красивые вазы с цветами, которые Джо повсюду расставила.

Ленч выглядел потрясающе. Глядя на него, Эми понадеялась, что и на вкус он будет отличным и что взятые напрокат бокалы, тарелки и столовое серебро благополучно вернутся к своим хозяевам.

Обещанные экипажи вот-вот должны были прибыть, Мег и мама уже готовы были разносить еду и напитки. Бет помогала на кухне Ханне. Джо пообещала, что будет веселой и остроумной, несмотря на рассеянность, головную боль и решительное неодобрение этой затеи. И когда Эми, уже изрядно уставшая, стала переодеваться, она подбадривала себя предвкушением счастливого момента, когда ленч благополучно завершится и она поедет со своими подругами на прогулку в «шерри-бренди» к ожидающим их живописным пейзажам.

А потом потянулись долгие часы ожидания. Эми бродила от гостиной к крыльцу и обратно. Общественное мнение было переменчивым, как флюгер. Сильный дождь, который начался в одиннадцать часов, явно остудил пыл юных дам, которые должны были прибыть к двенадцати.

Никто так и не приехал, и в два часа утомленное семейство Марч уселось на солнышке, выглянувшем из-за туч, и принялось поглощать приготовленные на ленч яства, дабы ничего не пропало.

— Но уж сегодня-то погода не вызывает сомнений. Девочки непременно приедут, и нам надо пошевеливаться, чтобы быть готовыми встретить их как полагается, — заявила Эми на следующее утро, когда ее разбудило солнце.

Ее голос прозвучал отрывисто и уверенно, но в глубине души девушка уже жалела о том, что заикнулась о вторнике, поскольку ее интерес к прогулке, подобно праздничному торту, несколько зачерствел.

— Я не смог достать лобстеров, поэтому вам придется обойтись без салата, — сообщил мистер Марч, входя в дом получасом позже с выражением безнадежности на лице.

— В таком случае возьми курятину, Эми. Мясо, конечно, жестковато, но в салате этого не будет заметно, — посоветовала миссис Марч.

— Ханна на минутку оставила курятину на кухонном столе, и котята ее стащили. Мне очень жаль, мамочка, — виновато произнесла Бет, до сих пор покровительствовавшая кошкам.

— В таком случае мне нужен лобстер, ведь одного языка будет мало, — решительно произнесла Эми.

— Может, я съезжу в город и привезу его? — с великодушием мученика предложила Джо.

— Ты принесешь его домой, даже не обернув бумагой, прямо под мышкой, просто чтобы позлить меня. Я съезжу за ним сама, — отозвалась Эми, настроение которой стремительно ухудшалось.

Спрятав лицо под густой вуалью и вооружившись изящной дорожной корзинкой, она отбыла на поиски лобстера, справедливо полагая, что прогулка на свежем воздухе немного успокоит ее и поможет подготовиться к тяготам наступающего дня. После некоторой задержки Эми все же удалось приобрести главную цель своей поездки. Девушка купила также бутылочку приправы и отправилась в обратный пусть, весьма довольная своей предусмотрительностью.

Поскольку в омнибусе был всего один пассажир — сонная пожилая леди, — Эми сунула вуаль в карман и решила скрасить дорожную скуку подсчетами, дабы выяснить, на что ушли все ее деньги. Она так увлеклась сражением с непокорными цифрами, что не заметила, как в салон вскочил еще один пассажир, причем прямо на ходу, и встрепенулась только тогда, когда услышал мужской голос, произнесший:

— Доброе утро, мисс Марч.

Подняв голову, Эми увидела перед собой одного из самых элегантных друзей Лори по колледжу. Страстно желая, чтобы он вышел раньше нее, Эми притворилась, будто корзинка, стоящая у ее ног, ей не принадлежит, и, поздравив себя с тем, что надела сегодня новое дорожное платье, ответила на приветствие молодого человека с обычной мягкостью и изяществом.

Вскоре они уже оживленно болтали, ведь главная причина для беспокойства исчезла — Эми осторожно выяснила, что джентльмен выходит первым, и обрушила на него поток красноречия в свойственном ей высоком стиле. Пожилая леди встала с места и направилась к выходу. Ковыляя к двери, она опрокинула корзинку, и — о ужас! — оттуда во всей своей вульгарной красе вывалился лобстер, представ пред ясны очи высокородного наследника Тюдоров.

— Клянусь Юпитером, она забыла свой обед! — вскричал ничего не подозревающий юноша, заталкивая своей тростью ярко-красного монстра обратно в корзинку и готовясь протянуть ее старушке.

— Прошу вас, не надо… Это мой лобстер, — пробормотала Эми, лицо которой цветом могло бы соперничать с панцирем обитателя морских глубин.

— В самом деле? Прошу прощения. Необычайно крупный экземпляр, не так ли? — сказал Тюдор, сохраняя присутствие духа, что делало честь его манерам.

Эми моментально пришла в себя. Она смело водрузила корзинку на сиденье и, смеясь, спросила:

— Не хотите ли отведать салата, на который пойдет этот лобстер, и познакомиться с очаровательными юными леди, которые должны его съесть?

Это был исключительно ловкий ход с ее стороны, поскольку задел две главные слабости мужской натуры. Лобстер был мгновенно окружен ореолом приятных воспоминаний, а любопытство, навеянное фразой об «очаровательных юных леди», отвлекло юношу от комического происшествия.

«Полагаю, он расскажет обо всем Лори и они от души посмеются, но ведь я этого не услышу, и это не может меня не утешать», — подумала Эми, когда Тюдор отвесил ей поклон и вышел.

Дома она не стала рассказывать об этой встрече (хотя и обнаружила, что приправа из опрокинутой корзинки пролилась на ее новое платье, испортив его) и молча продолжила приготовления, которые теперь досаждали ей сильнее прежнего. К двенадцати часам все вновь было готово. Чувствуя, что соседи проявляют к ее передвижениям нездоровый интерес, Эми пожелала вытравить из памяти воспоминания о вчерашней неудаче, затмив их сегодняшним грандиозным успехом, и потому заказала «шерри-бренди» и с величественным видом покатила на станцию, дабы встретить своих гостей и сопроводить их на банкет.

— А, я слышу стук колес. Они уже едут! Я выйду на крыльцо и встречу их. Надо же проявить гостеприимство, чтобы бедное дитя наконец-то как следует отдохнуло после всех этих треволнений, — сказала миссис Марч и тут же подкрепила свои слова делом.

Но вскоре она вернулась в дом с изумленным выражением лица: в огромном экипаже сидели лишь Эми и еще одна девочка, затерявшаяся в его просторном чреве.

— Бет, беги и помоги Ханне убрать со стола половину приборов! Это будет верхом идиотизма, если мы поставим ленч на двенадцать персон перед одной-единственной гостьей! — воскликнула Джо, спеша на кухню. Она была слишком возбуждена для того, чтобы остановиться и как следует посмеяться.

Эми шагнула через порог. Она была спокойна и восхитительно любезна со своей единственной гостьей, исполнившей данное обещание. Остальные члены семейства, не лишенные актерского дара, сыграли свои роли так же хорошо, и мисс Элиотт сочла их весьма забавными, поскольку сдержать веселье, охватившее их, Марчи все же не смогли. Ленч был благополучно съеден, после чего гостья посетила художественную студию и сад и приняла участие в жаркой дискуссии об искусстве. Эми заказала легкую двухместную коляску с откидным верхом (увы, надобность в элегантном «шерри-бренди» отпала) и катала подругу по окрестностям до самого заката, а затем «вечеринка завершилась».

Когда Эми вернулась домой, усталая, но, как всегда, собранная и спокойная, она заметила, что следы недавнего пиршества исчезли, а у Джо предательски подрагивают уголки губ.

— Погода выдалась замечательной для прогулки в экипаже, дорогая, — обронила ее мать столь уважительным тоном, словно перед ней было двенадцать гостей.

— Мисс Элиотт — славная девушка. Полагаю, ей у нас понравилось, — с неожиданной теплотой заметила Бет.

— Ты не могла бы отрезать мне кусочек торта? — совершенно серьезно попросила Мег. — Сегодня у меня гости, а испечь такую вкуснятину я не сумею.

— Забирай весь. Я — единственная здесь, кто любит сладкое, но этот торт успеет заплесневеть, прежде чем я его съем, — ответила Эми, со вздохом вспоминая об обильных припасах, сделанных ради такого случая. И чем все закончилось?

— Жаль, что с нами нет Лори. Он бы нам помог, — начала было Джо, когда они в очередной раз приступили к мороженому и салату.

Предостерегающий взгляд матери заставил ее воздержаться от дальнейших замечаний, и семья Марчей поглощала лакомства в героическом молчании, пока отец не взял на себя смелость заметить:

— Салат был одним из любимых блюд в античном мире, и даже… — Но тут, к вящему удивлению просвещенного джентльмена, его рассказ был прерван дружным взрывом смеха.

— Уложите остатки еды в корзину и отправьте их Хуммелям. Немцы любят такие блюда, а меня от них уже тошнит. Да и вы не должны лопнуть от обжорства из-за того, что я оказалась такой дурочкой! — воскликнула Эми, утирая слезы.

— Я думала, что умру, когда увидела, как вы вдвоем восседаете в этой громыхающей повозке, словно два маленьких ядрышка в огромной ореховой скорлупе, а на крыльце вас поджидает мама, готовая принять многочисленную компанию, — вздохнула Джо, с трудом приходя в себя от смеха.

— Мне очень жаль, что ты расстроилась, дорогая, — с сочувствием сказала миссис Марч, — но мы сделали все, что в наших силах, чтобы тебе угодить.

— Я всем довольна. Я исполнила задуманное, и не моя вина, что мой план провалился. Что ж, мне остается утешаться этим, — дрожащим голоском проговорила Эми. — Я очень признательна всем вам за то, что вы мне помогли, и буду признательна еще больше, если вы хотя бы месяц не станете об этом вспоминать.

Никто не вспоминал об этом событии несколько месяцев кряду, но при слове «празднество» у всех на лицах появлялись улыбки, а на день рождения Эми Лори подарил ей брелок для часов в виде крошечного нежно-розового лобстера.

29 Мария Терезия (1717—1780) — австрийская эрцгерцогиня из династии Габсбургов.

Глава двадцать седьмая

Надо сказать, что фортуна неожиданно улыбнулась Джо, подкинув ей несколько приятных финансовых сюрпризов. Не то чтобы это было море золота, но я сомневаюсь, что даже полмиллиона сделали бы ее счастливее, чем та маленькая сумма, которая перепала ей столь своевременно.

Раз в несколько недель Джо запиралась у себя на чердаке, надевала «писательский костюм» и «падала в водоворот», как она сама выражалась, вкладывая в написание очередного романа всю душу. Девушка не знала покоя, пока он не был закончен. Ее «писательский костюм» состоял из черного шерстяного передника, о который она без церемоний вытирала перо, и шапочки из такого же материала, украшенной ярко-красным бантом. Когда все было готово к действию, Джо прятала под ней завязанные узлом волосы. Эта шапочка служила знаком для остальных членов семейства, и те старались держаться на расстоянии и лишь изредка просовывали головы в дверь, чтобы с невинным видом осведомиться: «Гений погружен в работу, Джо?» Впрочем, иногда задавать вопросы было необязательно, достаточно было лишь взглянуть на шапочку и сделать соответствующие выводы. Если упомянутый предмет одежды был надвинут на лоб, это означало, что работа в разгаре. В наиболее напряженные моменты шапочка залихватски сдвигалась набекрень, а когда автора охватывало отчаяние, ее срывали с головы и в ярости швыряли на пол. В такие моменты любопытствующие тихонько удалялись, и лишь когда красный бант вновь красовался над высоким лбом, члены семьи осмеливались потревожить Джо.

Она ни в коем случае не считала себя гением, но, когда на нее снисходило писательское вдохновение, отдавалась ему целиком и полностью, не обращая внимания на нужду, заботу и плохую погоду. Счастливая в своем неведении, девушка пребывала в воображаемом мире, где у нее было множество друзей, почти столь же настоящих и дорогих ей, как и в реальности. Сон бежал от нее, еда оставалась нетронутой, дни и ночи становились слишком короткими, и Джо в полной мере наслаждалась счастьем, которое испытывала только в такие минуты, отчего они становились еще более ценными, пусть даже порой и не приносили иного результата. Прилив божественного вдохновения обыкновенно продолжался неделю или две, после чего Джо выныривала из «водоворота», голодная, сонная и злая или подавленная.

Она как раз приходила в себя после одного из таких приступов, когда ее убедили сопровождать мисс Крокер на публичную лекцию, и в награду за проявленную доброту девушку посетила новая идея. Это был научно-популярный курс, посвященный египетским пирамидам, и Джо про себя подивилась выбору темы для такой аудитории, но потом решила, что вселенское зло будет предотвращено, а отчаянная нужда побеждена, если к немеркнущей славе фараонов приобщатся слушатели, все мысли которых — о ценах на уголь и муку и которым на протяжении отпущенной им жизни приходится разгадывать загадки гораздо сложнее тех, что таил в себе Сфинкс.

Они пришли на лекцию заранее, и, пока мисс Крокер довязывала пятку чулка, Джо принялась разглядывать тех, кто занял места на одной скамье с ними. Слева от нее расположились две матроны с большими лбами и соответствующими шляпками. Дамы обсуждали движение за права женщин и вязали кружева. За ними сидела парочка влюбленных, простодушно державшихся за руки. Чуть дальше устроилась старая дева; она с серьезным видом поглощала мятные конфеты, доставая их из бумажного кулька. Пожилой джентльмен рядом с ней уже успел погрузиться в дрему, прикрыв лицо желтым платком. Единственным соседом Джо справа оказался студиозус, увлеченно читавший газету.

Это было иллюстрированное периодическое издание, и Джо стала рассматривать одну из картинок, спрашивая себя, какие непреодолимые обстоятельства свели вместе индейца в боевой раскраске, падающего в пропасть вместе с волком, собирающимся вцепиться ему в горло, двух взбешенных молодых джентльменов с неестественно маленькими ногами и большими глазами, дерущихся на ножах поблизости, и растрепанную девицу, с воплями убегающую прочь на заднем плане. Юноша уже собирался перевернуть страницу, но, заметив интерес Джо, с добродушным видом предложил ей половину газеты, просто спросив:

— Хочешь почитать? Классная история.

Джо с улыбкой взяла страницу (она по-прежнему симпатизировала мальчишкам) и вскоре вновь оказалась в привычном лабиринте любви, тайн и убийств — рассказ принадлежал к той категории легкого чтива, где чувства ушли на каникулы и, когда автору отказывает воображение, какая-нибудь грандиозная катастрофа сокращает количество драматических персонажей ровно наполовину, а вторая половина радуется этому.

— Здорово, да? — спросил юноша, видя, что Джо пробежала глазами последний абзац.

— Думаю, что мы с тобой написали бы ничуть не хуже, если бы только захотели, — отозвалась девушка, изумляясь тому, что он восхищается подобной макулатурой.

— Тогда я счел бы себя везунчиком. Говорят, она недурно зарабатывает на таких вот историях. — И он ткнул пальцем в имя автора — миссис С.Л.Е.Н.Г. Нортбери, красующееся под названием рассказа.

— Ты ее знаешь? — с внезапно проснувшимся интересом спросила Джо.

— Нет, но я читал все ее рассказы, а еще знаком с одним малым, который работает в конторе, где печатается эта газета.

— Говоришь, такими рассказами она недурно зарабатывает себе на жизнь? — И Джо с куда большим уважением взглянула на иллюстрацию с возбужденной группой и восклицательные знаки, густо усеивавшие страницу.

— Еще бы! Она знает, что именно нравится публике, и ей хорошо за это платят.

Тут началась лекция, но Джо почти ничего не запомнила, потому что, пока профессор Сендз монотонно вещал что-то о Бельцони 30, Хеопсе, скарабеях и иероглифах, украдкой записала адрес издательства, приняв смелое решение попытать счастья и заработать целую сотню долларов, предлагаемую за самую сенсационную историю. К тому времени как лекция завершилась и аудитория проснулась, Джо уже заложила фундамент своего будущего богатства (отнюдь не первого, которое было добыто с помощью пера и чернил) и с головой погрузилась в сюжетные хитросплетения своего нового произведения, мучительно раздумывая над тем, должна ли дуэль состояться до бегства влюбленных или же после убийства.

Дома Джо никому не стала рассказывать о своем плане, но на следующий день принялась за дело, чем изрядно обеспокоила мать, которая неизменно тревожилась, когда «гений погружался в работу». Джо еще никогда не писала в таком жанре, довольствуясь скромными любовными историями для «Орла с распростертыми крыльями». Но сейчас ее собственный опыт и те образчики печатного творчества, которые она читала, несомненно, весьма ей пригодились, поскольку давали представление о требуемом драматическом эффекте, равно как и подсказывали сюжет, язык и антураж. В ее произведении было ровно столько безрассудства и отчаяния, сколько могло породить ее ограниченное знакомство с этими неуютными эмоциями. Избрав местом действия Лиссабон, Джо закончила повествование землетрясением. Рукопись была отправлена тайком, а к ней было приложено письмо, в коем скромно говорилось: если рассказ не получит первую премию, на что автор, в общем-то, и не рассчитывает, он будет рад получить за него любую сумму, которую издатель сочтет приемлемой.

Шесть недель — долгий срок, который кажется еще длиннее, если приходится хранить свою тайну, но Джо с честью выдержала это испытание, хоть уже и начала терять надежду когда-либо увидеть свою рукопись снова. И наконец пришло письмо. Когда Джо получила его, у нее перехватило дыхание. Она вскрыла конверт, и ей на колени выпал чек на сто долларов. Несколько мгновений девушка смотрела на него с таким видом, словно увидела перед собой змею, а затем прочла письмо и расплакалась. Если бы обходительный джентльмен, написавший эту записку, узнал, какое счастье он ей доставил, полагаю, все свое свободное время он посвятил бы рассылке корреспонденции. Для Джо письмо представляло бóльшую ценность, чем деньги, ибо подбадривало ее и внушало надежду. После долгих лет литературного труда ей было приятно сознавать, что она все-таки чему-то научилась, пусть даже речь шла всего лишь о «сенсационном романе».

Свет еще не видывал более гордых женщин. Собравшись с мыслями, Джо взбудоражила членов семьи, появившись перед ними с письмом в одной руке и чеком в другой, после чего провозгласила, что завоевала первый приз. Разумеется, Марчи устроили праздник, а когда вышла газета, прочли произведение Джо и принялись хвалить его на все лады. Лишь отец, сказав, что язык произведения хорош, тема свежа, чувства персонажей искренни, а сюжет держит в напряжении, все же покачал головой и проговорил в своей наивной, «не от мира сего» манере:

— Ты можешь писать намного лучше, Джо. Тебе следует метить высоко и не обращать внимания на деньги.

— А я думаю, что деньги здесь — главное. Как ты намерена поступить со своим гонораром? — поинтересовалась Эми, с благоговением глядя на узкую полоску бумаги.

— Отправлю Бет и маму на морской курорт на пару месяцев, — тут же ответила Джо.

К морю они действительно поехали, правда, после бурной дискуссии, и хотя Бет вернулась отнюдь не такой пухленькой и розовощекой, как можно было бы ожидать, ей стало лучше, а мама уверяла, что после этой поездки помолодела на десять лет.

Итак, Джо осталась вполне довольна вложением своих призовых денег и с радостью и нетерпением снова взялась за работу, горя желанием заработать еще несколько восхитительных чеков.

В том году ее мечта действительно осуществилась, и девушка начала чувствовать себя важной персоной, ведь благодаря магии ее пера «ерунда» превратилась в жизненные блага для ее родных. Успех «Дочери герцога» позволил оплатить счет мяснику, «Призрачная рука» постелила на пол новый ковер, а «Проклятие Ковентри» стало для Марчей благословением, снабдив их новыми платьями и продуктами.

Благополучие — явление крайне желательное само по себе, но и у бедности есть своя солнечная сторона, и даже превратности судьбы способны доставить искреннее удовольствие, если для их преодоления вы достойно работаете головой или руками, а вдохновению, вызванному необходимостью, мы обязаны доброй половиной прекрасных и полезных открытий. Джо сполна наслаждалась всем этим, перестав завидовать девочкам из богатых семей, и утешалась осознанием того, что отныне способна сама себя содержать и ей не надо обращаться за помощью к родителям.

Ее произведения не пользовались бешеной популярностью, но нашли своих читателей, и, вдохновленная таким успехом, девушка решила с помощью пера и чернил завоевать себе славу и состояние. Переписав свой роман в четвертый раз, Джо прочла его близким друзьям, после чего со страхом и душевным трепетом отправила троим издателям и наконец получила возможность продать его, при условии, что сократит текст на треть и уберет те части, кои вызывали у нее особенное восхищение.

— Теперь я должна буду либо сунуть рукопись обратно в духовку, чтобы она и дальше там плесневела, либо издать ее за свой счет, либо же сократить текст, чтобы угодить покупателям и получить за роман хотя бы то, что мне предлагают. Слава — это, конечно, весьма приятно, но наличные — гораздо полезнее, и потому я хочу знать, что вы об этом думаете, — начала Джо, созвав семейный совет.

— Не уродуй свою книгу, девочка моя, ведь в ней сокрыто больше, чем ты видишь сейчас, да и основная мысль хорошо проработана. Лучше подожди и позволь роману дозреть, — таков был совет отца.

Он действительно использовал на практике то, что проповедовал, на протяжении тридцати лет терпеливо ожидая, чтобы наконец-то пожать плоды своих трудов, но не спешил собирать их даже теперь, когда они стали сочными.

— А мне кажется, что для Джо будет полезно пройти это испытание, — возразила миссис Марч. — Критика — лучшая проверка работы подобного рода. Она продемонстрирует и неожиданные достоинства романа, и его недостатки, а заодно и поможет в следующий раз написать лучше. Мы слишком пристрастны, и потому похвала или хула посторонних в этом случае окажется куда полезнее, даже если Джо получит мало денег.

— Да, — сказала Джо, сосредоточенно нахмурившись, отчего ее брови сошлись на переносице, — в самую точку. Я слишком долго возилась с рукописью и теперь просто не могу решить — хорошая она, плохая или так себе. Было бы славно, если бы на нее взглянули непредвзято рассудительные люди, а потом сообщили бы мне свое мнение.

— А я бы не стала убирать из романа ни слова. Этим ты только его испортишь. Интерес представляют мысли героев, а не их поступки. К тому же все окончательно запутается, если ты не объяснишь, что за чем следует… — заявила Мег, твердо уверовавшая в то, что видит перед собой лучший роман из всех когда-либо написанных.

— Но ведь мистер Аллен пишет: «Уберите объяснения, сделайте текст кратким и драматичным; пусть главные герои сами расскажут свою историю», — перебила сестру Джо, взяв в руки письмо издателя.

— Сделай так, как он говорит. Он знает, что продается на рынке, а мы — нет. Напиши хорошую популярную книгу и выручи за нее столько денег, сколько сможешь. А потом, когда ты создашь себе имя, сможешь постепенно ввести в свои романы философов и метафизиков, — посоветовала Эми, придерживавшаяся исключительно практического взгляда на вещи.

— Ну, — со смехом возразила Джо, — если мои герои — философы и метафизики, то в этом нет моей вины. Я не разбираюсь в подобных вопросах, разве что слушаю, что иногда говорит папа. Но если некоторые из его идей переплетаются с моей любовной лирикой — тем лучше для меня. Ну, Бет, а ты что скажешь?

— Я бы хотела увидеть твой роман напечатанным, и поскорее, — с улыбкой ответила Бет.

Она ничего к этому не добавила, но ударение, сделанное на последнем слове, было несомненным, как и выражение печали в ее глазах, так и не лишившихся детской непосредственности. Сердце Джо на миг замерло, охваченное суеверным ужасом, и она приняла решение: роман должен быть напечатан в ближайшее время.

Итак, со спартанской твердостью молодой автор разложила своего первенца на столе и, словно людоед, принялась безжалостно его кромсать. В надежде сделать всем приятное Джо последовала полученным советам, но, подобно старику с осликом из знаменитой сказки, в результате не сумела угодить никому.

Отцу понравился метафизический уклон, который проявился в романе как-то исподволь, и потому Джо решила его оставить, хотя и сомневалась в правильности своего поступка. Мать сочла, что рукопись грешит чересчур пространными описаниями. Их пришлось удалить, но вместе с ними исчезли и многие связующие звенья. Мег восхищалась трагическими сценами, и потому Джо нагромождала страдания, дабы угодить сестре, а вот Эми возражала против юмора, и Джо, исходя из лучших побуждений, выбросила из текста все веселые сценки, оживлявшие мрачный характер персонажей. А затем, чтобы довершить начатое, она сократила текст на треть и, словно птичку из клетки, отправила бедный маленький роман в большой и шумный мир.

Ее произведение было напечатано, и Джо получила за него три сотни долларов, а также полагающуюся порцию хвалы и критики, причем в гораздо большем количестве, чем ожидала, что повергло молодую писательницу в растерянность, от которой она не сразу оправилась.

— Ты говорила, мама, что критика мне поможет. Но разве это возможно? Она настолько противоречива, что мне даже непонятно, написала ли я многообещающий роман или нарушила все десять заповедей! — вскричала бедная Джо, переворачивая целую груду писем, прочтение которых наполнило ее сначала радостью и гордостью, а потом — гневом и раздражением. — Вот, например, один человек пишет: «Исключительная книга, полная правды жизни, красоты и честности».

— «Настоящее отдохновение для души, чистое и здоровое», — продолжала озадаченная писательница. — А вот что говорит следующий: «Концепция этой книги исключительно дурна, а сама она полна жутких фантазий, спиритуалистических идей и фальшивых персонажей». Но поскольку я вообще не строила никаких концепций, в спиритуализм не верю, а своих героев взяла из жизни, то не понимаю, как этот критик может быть прав. А вот что пишет еще один: «Это — один из лучших американских романов за последние годы». Еще бы мне этого не знать! Но вот очередной рецензент уверяет: «Хотя и самобытная, написанная с большой силой и чувством, эта книга очень опасна». Да неужели? Одни смеются над ней, другие перехваливают, и почти все утверждают, что я изложила глубокую концепцию, тогда как на деле я написала этот роман исключительно ради удовольствия и денег. Да, надо было мне напечатать роман целиком, без сокращений. Меня поняли неправильно, и это мне очень не нравится.

Ее семья и друзья не скупились на слова поддержки и одобрения. Тем не менее это было нелегкое время для впечатлительной и пылкой Джо, которая хотела сделать как лучше, а в результате получилось очень плохо. Впрочем, это все же пошло ей на пользу: люди, чье мнение действительно имело для нее значение, подвергли ее критике, которая является наилучшим учителем для автора, и, когда первая боль разочарования миновала, Джо уже могла посмеяться над своей бедной маленькой книжкой, но по-прежнему верила в нее, чувствуя, что стала умнее и сильнее именно благодаря встряске, которую получила.

— Поскольку я не гений, как Китс 31, это меня не убьет, — упрямо заявила она. — К тому же я могу теперь повеселиться от души, поскольку сцены, которые я списала с реальной жизни, объявлены нелепыми и невозможными, а те, что я выдумала, названы «очаровательно естественными, тонкими и правдивыми». Что ж, придется довольствоваться тем, что есть, а когда буду готова, я сяду и напишу новый роман.

30 Джованни Батиста Бельцони (1778—1823) — знаменитый итальянский путешественник и археолог, проводивший раскопки в Египте.

31 Джон Китс (1795—1821) — английский поэт-романтик. По мнению современников, причиной его ранней смерти стали нападки критиков.

Глава двадцать восьмая

Подобно большинству других молодых замужних дам, Мег начала свою семейную жизнь с намерения стать образцовой домохозяйкой. Дома Джона всегда должен ждать рай на земле; он неизменно должен видеть ее улыбающееся лицо, сытно питаться и не знать, что такое оторванные пуговицы. В свою работу она вкладывала столько любви и жизнерадостной энергии, что просто не могла не преуспеть, несмотря на некоторые препоны. Их рай не был мирным и безмятежным, поскольку маленькая женщина чрезмерно суетилась, желая угодить, и носилась по дому, как истая Марта 32, обремененная многочисленными заботами. Иногда Мег настолько уставала, что у нее не оставалось сил даже на то, чтобы улыбнуться. После многочисленных изысканных блюд у Джона расстроилось пищеварение, и он неблагодарно потребовал простой пищи. Что же до пуговиц, Мег не уставала удивляться, куда же они деваются. Она качала головой, поражаясь мужской бестолковости, и даже грозилась заставить Джона пришивать их самостоятельно, дабы посмотреть, выдержит ли его работа нетерпеливое, неловкое прикосновение его пальцев.

Они были очень счастливы и сохранили свое счастье даже после того, как обнаружили, что на одной любви далеко не уедешь. Джон открыл для себя, что очарование Мег не поблекло оттого, что она с улыбкой смотрит на него поверх кофейника. Да и Мег выяснила, что ежедневное расставание не утратило своей прелести оттого, что поцелуй супруга сопровождался нежным вопросом: «Что прислать на обед, дорогая, — телятину или баранину?» Их маленький домик перестал походить на разукрашенную беседку и превратился в обычное жилище, и молодожены вскоре поняли, что такая перемена — только к лучшему. Поначалу они увлеченно играли в домашнее хозяйство и радовались как дети. Затем Джон постепенно охладел к этому и занялся бизнесом, чувствуя на своих плечах ответственность за семью, а Мег отложила в сторону льняные платья, надела большой фартук и принялась за работу, как уже было сказано выше, с усердием, которому недоставало благоразумия.

Пока длилось это увлечение кулинарией, молодая женщина от корки до корки проштудировала «Книгу рецептов» миссис Корнелиус, словно это был сборник математических задач, и решала возникающие проблемы с подобающим терпением и вниманием. Иногда они с Джоном не справлялись с большим количеством приготовленных блюд, и тогда на помощь приглашались Марчи, а иногда Лотти, нагруженная корзинкой с результатами неудачных экспериментов, тайком отправлялась к маленьким Хуммелям, чтобы накормить вечно голодную детвору.

Вечер, проведенный вместе с мужем над бухгалтерскими книгами, обычно приводил к временному спаду кулинарного энтузиазма, за которым следовал приступ бережливости, и тогда бедолаге Джону приходилось довольствоваться хлебным пудингом, мелко нарезанным мясом с овощами и подогретым кофе, что несказанно его огорчало, хоть он и сносил подобные тяготы с терпением, достойным всяческой похвалы. Однако прежде чем была найдена золотая середина, Мег добавила к своему домашнему имуществу то, без чего недолго обходятся молодые пары — первую семейную ссору.

Желая увидеть свою кладовую до отказа забитой домашними заготовками, молодая женщина решила самостоятельно сварить смородиновый джем. Джону приказано было заказать на дом около дюжины небольших горшков и определенное количество сахара, поскольку смородина уже поспела и ее следовало немедленно собрать. Джон твердо был уверен в том, что его жене любая задача по плечу, и испытывал естественную гордость за ее умения. Он решил удовлетворить ее просьбу, для того чтобы их первый и пока что единственный урожай ягод был подготовлен к зиме в самой приятной для употребления форме.

Итак, к ним на дом прибыли четыре дюжины восхитительных горшочков, полбочонка сахара и маленький мальчик, который и должен был собирать смородину вместе с Мег. Спрятав под чепчик свои чудесные волосы, закатав рукава до локтей и надев клетчатый передник, который выглядел весьма кокетливо, молодая жена приступила к работе, не сомневаясь в успехе, ибо разве не видела она, как то же самое сотни раз проделывала Ханна?

Выстроившиеся в несколько рядов горшки поначалу повергли Мег в легкое изумление своим количеством, но Джон так сильно любил джем, а аккуратные маленькие горшочки так славно смотрелись бы на верхней полке у них в кладовой, что молодая женщина решила заполнить их все и целый день собирала, варила и процеживала ягоды. Она сделала все, что было в ее силах, даже обратилась за советом к миссис Корнелиус. Мег не могла понять, что такого делала Ханна и о чем забыла она сама. Она перекипятила ягоды, еще раз добавила сахару и вновь процедила то, что получилось, вот только неприятная на вид масса никак не походила на джем.

Мег вдруг охватило желание сбегать в родительский дом, прямо так, в фартуке и чепчике, и попросить мать о помощи, но они с Джоном договорились, что никогда не станут докучать кому-либо своими заботами и ссорами. Они еще посмеялись над последним словом, как будто мысль, на которую оно наталкивало, была самой что ни на есть нелепой, но старались не нарушать данного обещания и, если можно было обойтись без посторонней помощи, обходились без нее. Никто не лез к ним с советами, поскольку миссис Марч полностью одобряла их решение. Итак, весь этот жаркий летний день Мег в одиночку сражалась с засахаренными ягодами и лишь в пять пополудни присела передохнуть в своей кухне, где все было перевернуто вверх дном, сцепила в замок перепачканные несостоявшимся джемом руки и зарыдала.

Следует отметить, что в первые дни семейной жизни Мег частенько повторяла:

— Мой муж в любое время может привести друга к нам домой. Я всегда буду готова к встрече гостя. Не воспоследует никакой суматохи, никакого скандала, никакого неудобства — моего мужа будет ждать уютный дом, приветливая жена и хороший обед. Джон, дорогой, даже не думай спрашивать у меня разрешения, приглашай кого хочешь и не сомневайся: я встречу вас, как полагается.

Прекрасные, трогательные речи, не правда ли? Джон светился от гордости, слушая их, и наверняка думал, как же ему повезло с такой покладистой женой. Но хотя время от времени у них и бывали гости, они никогда не являлись незваными, и вплоть до этого момента Мег так и не представилось возможности отличиться. В нашей жизни такое случается сплошь и рядом, в этом есть некая неизбежность. Ей можно удивляться, о ней можно сожалеть, но нам остается лишь принять ее со смирением.

Если Джон не забыл о джеме, то с его стороны было непростительно выбрать именно этот день изо всех дней в году, чтобы неожиданно привести друга на обед. Поздравляя себя с тем, что еще утром была заказана замечательная трапеза, и будучи совершенно уверенным в том, что она будет подана минута в минуту, Джон с восторгом предвкушал очаровательный эффект, который будет произведен, когда его красавица-жена выбежит ему навстречу. Он препроводил своего друга к семейному особняку, лучась довольством молодого хозяина и мужа.

Наш несовершенный мир полон разочарований, что и обнаружил Джон, достигнув «Голубиного гнездышка». Входная дверь обыкновенно была гостеприимно распахнута. Сейчас же она была не только закрыта, но и заперта на замок, а вчерашняя грязь по-прежнему «украшала» ступеньки крыльца. Окна гостиной тоже были закрыты, занавески на них опущены. Его красавицы-жены, в белом платье, с очаровательным бантом в волосах, сидящей с шитьем на веранде, нигде не было видно; ясноглазая хозяйка дома не приветствовала их гостя с застенчивой улыбкой. Вокруг не было ни души, за исключением мальчугана (который на первый взгляд казался окровавленным), спавшего под кустами черной смородины.

— Боюсь, произошло нечто непредвиденное. Проходи в сад, Скотт, и подожди меня там, а я разыщу миссис Брук, — сказал Джон, встревоженный тишиной и безлюдьем.

Он поспешил за угол дома, ведомый резким запахом жженого сахара, и мистер Скотт осторожно последовал за ним, с любопытством поглядывая по сторонам. Когда Брук исчез, гость тактично остановился на некотором отдалении, но при этом мог все видеть и слышать и, будучи холостяком, получил от происходящего огромное удовольствие.

На кухне царили хаос и отчаяние. Первая партия джема сочилась из горшочков, вторая растеклась по полу, а третья весело подгорала на плите. Лотти с тевтонской флегматичностью поедала хлеб, запивая его напитком из черной смородины, поскольку джем до сих пор пребывал в безнадежно жидком состоянии, в то время как миссис Брук, закрыв лицо фартуком, заливалась горькими слезами.

— Моя дорогая девочка, что случилось? — вскричал Джон, врываясь на кухню.

Ему уже мерещились обожженные руки и неожиданное известие о смертельной болезни, а еще его снедал тайный ужас при мысли о госте, оставшемся в саду.

— Ох, Джон, я так устала! Мне очень жарко! А еще я зла и раздосадована! Я варила джем, пока окончательно не выбилась из сил. Помоги мне, пожалуйста, иначе я умру! — И измученная домохозяйка бросилась мужу на грудь, сладостно приветствуя его — во всех смыслах этого выражения, ибо ее передник прошел крещение джемом одновременно с полом.

— Что тебя беспокоит, дорогая? Неужели случилось что-нибудь ужасное? — спросил встревоженный Джон, нежно целуя жену в макушку, прикрытую сдвинутым набекрень маленьким чепчиком.

— Да! — в отчаянии всхлипнула Мег.

— Расскажи мне поскорее. Только не плачь. Я могу вынести все, кроме твоих слез. Выкладывай, любимая.

— Джем… джем не хочет густеть. А я не знаю, что делать!

Джон Брук расхохотался так, как никогда больше не осмеливался, и Скотт, с иронией следящий за происходящим, невольно улыбнулся, услышав этот заливистый смех, который для бедной Мег стал последней каплей.

— И это все? Выплесни его за окошко и забудь об этом. Если хочешь, я куплю тебе целую кварту джема, только, ради бога, прекрати истерику. Я привел на обед Джека Скотта и…

Джон оборвал себя на полуслове, потому что Мег оттолкнула его и, трагически заламывая руки, упала на стул, воскликнув тоном, в котором смешались негодование, упрек и разочарование:

— Ты привел гостя, когда в доме творится невесть что! Джон Брук, как ты мог так поступить?

— Тише, он в саду! Я совсем забыл об этом чертовом джеме, но теперь уже ничего не поделаешь, — зашептал Джон, окидывая встревоженным взглядом кухню.

— Ты должен был предупредить меня хотя бы сегодня утром, а еще ты должен был помнить, что я буду занята, — обиженно заявила Мег; даже бриллиантовые горлицы могут больно клюнуть, если их рассердить.

— Сегодня утром я об этом еще не знал, а известить тебя у меня не было возможности, потому что я встретил Скотта уже по дороге домой. Вообще-то мне и в голову не пришло просить у тебя позволения, ведь ты всегда говорила, что я волен поступать, как мне заблагорассудится. Я еще ни разу не приглашал гостей, и будь я проклят, если когда-нибудь снова на это отважусь! — добавил расстроенный Джон.

— Очень на это надеюсь! Уведи его немедленно. Я не могу его принять. К тому же у нас нет обеда.

— Мне это нравится! А куда подевались говядина и овощи, которые я прислал, и обещанный тобой пудинг? — вскричал Джон, устремляясь к кладовке.

— У меня не было времени что-нибудь приготовить. Я собиралась пообедать у мамы. Мне очень жаль, но я была занята. — И Мег снова разрыдалась.

Джон отличался мягким характером, но при этом он оставался человеком, более того — мужчиной и, придя домой после тяжелого рабочего дня, усталый, голодный и полный надежд, никак не рассчитывал застать там хаос, пустой стол и раздраженную супругу, что отнюдь не способствует отдохновению души и тела. Тем не менее он сумел сдержаться, и, скорее всего, маленькие тучки рассеялись бы без следа, если бы не одно-единственное неосторожное слово.

— Да, признаю, неловко получилось, но, если ты мне поможешь, все еще можно исправить. Не плачь, дорогая, соберись хоть немножко и приготовь нам что-нибудь перекусить. Мы оба голодны как волки, так что не будем особо привередничать. Дай нам холодного мяса и хлеба с сыром. Мы не станем требовать еще и джема.

Джон хотел всего лишь невинно пошутить, но последнее слово определило его судьбу. Мег сочла, что с его стороны было слишком жестоко намекать на ее постыдную неудачу, и чаша ее терпения переполнилась.

— Сам выпутывайся из этого неловкого положения, как сочтешь нужным. Я слишком устала, чтобы еще и «собираться» для кого бы то ни было. Как это похоже на мужчин — предложить гостю кость и вульгарный хлеб с сыром за компанию. В моем доме я не потерплю ничего подобного! Отведи своего Скотта к моей маме, скажи ему, что я уехала, заболела, умерла. Я не стану принимать его, а вы вдвоем, если хотите, можете вдоволь посмеяться надо мной и моим джемом. Больше ты здесь ничего не получишь. — Выразив таким образом свое негодование, Мег отшвырнула передник и стремительно покинула поле брани, дабы предаться отчаянию в уединении своей комнаты.

Что эти два чудовища делали в ее отсутствие, она так и не узнала, но мистера Скотта «к маме» никто не водил. Сойдя вниз после их ухода, Мег обнаружила следы ленча, которые наполнили ее сердце ужасом. Лотти доложила ей, что мужчины «ели много и громко смеялись, а потом хозяин приказал выбросить всю эту сладкую гадость, а горшки убрать с глаз долой».

Мег очень хотелось кинуться к матери и пожаловаться на мужа, но чувство стыда за собственные недостатки и верность Джону, «который может быть жесток, но об этом никто не должен знать», остановили ее. После небольшой уборки она принарядилась и села ждать Джона, собираясь даровать ему прощение.

К несчастью, он не явился, ибо случившееся предстало перед ним в совершенно ином свете. В разговоре со Скоттом Джон по мере сил постарался свести все к шутке, извинился за свою маленькую жену и проявил себя таким гостеприимным хозяином, что его друг пришел от их импровизированного обеда в восторг и пообещал прийти еще. Вот только Джон изрядно разозлился, хоть и не показал этого. Он полагал, что Мег подвела его в трудную минуту. «Нечестно уверять мужчину, что он может приводить друзей домой в любое время, а когда я поймал ее на слове, она взяла да и вспылила, причем еще и обвинила меня, бросив в беде, чтобы мой друг смеялся надо мной или жалел меня. Нет, так не пойдет! И Мег должна это понять».

Во время импровизированного обеда Джон кипел от негодования, но потом, когда суматоха улеглась и он, проводив Скотта, отправился домой, его сердце смягчилось. «Бедненькая моя! Неудивительно, что она расплакалась, изо всех сил стараясь мне угодить. Да, Мег была неправа, но ведь она еще так молода. Я должен проявить терпение и научить ее». Он надеялся, что его жена не пошла к матери — Джон ненавидел, когда сплетничали и вмешивались в его личные дела. На мгновение мысль об этом вновь заставила его ощетиниться, но потом опасение, что Мег слезами доведет себя до беды, заставило его сердце смягчиться, и он ускорил шаг, решив сохранять спокойствие, однако при этом проявить твердость, да, твердость, и указать супруге, в чем именно она нарушила свой долг перед ним.

Мег тоже решила быть «спокойной, но твердой», а также дать Джону понять, в чем состоит его долг. Ей отчаянно хотелось выбежать ему навстречу и попросить прощения, чтобы он поцеловал и утешил ее, но она, разумеется, не сделала ничего подобного и, увидев, что Джон возвращается, начала что-то мурлыкать себе под нос, сидя в кресле-качалке и не выпуская из рук шитье, словно светская дама у себя в гостиной.

Джон был слегка разочарован тем, что его нежная Ниоба его не встречает, но, решив, что его достоинство требует, дабы она извинилась первой, не стал ничего говорить, преспокойно перешагнул порог и, только улегшись на софу, отпустил крайне уместное замечание:

— Скоро новолуние, моя дорогая.

— Ничего не имею против, — таким же небрежным тоном отозвалась Мег.

На еще несколько столь же нейтральных реплик мистера Брука последовали равнодушные ответы миссис Брук, после чего беседа окончательно прервалась. Джон подсел к окну, развернул газету и углубился в чтение. Мег подошла к другому окну и села шить возле него с таким видом, словно новые домашние тапочки занимали ее больше всего на свете. Супруги хранили молчание, выглядели «спокойными и твердыми» и чувствовали себя ужасно неловко.

«Боже мой, — думала Мег, — замужество — нелегкое испытание, которое требует не только любви, но и бесконечного терпения. Так говорит мама». Воспоминание о матери вызвало в памяти и другие советы миссис Марч, данные уже давно и встреченные громкими протестами.

«Джон — хороший человек, но и у него есть недостатки, и ты должна научиться видеть их и мириться с ними, не забывая о том, что и ты не лишена слабостей. Он очень решителен, но при этом никогда не станет упрямиться, если ты будешь ласково взывать к его благоразумию, а не станешь безрассудно настаивать на своем. Джон педант и никогда не лжет — похвальное качество, хоть ты и называешь его придирой. Никогда не обманывай его ни взглядом, ни словом, Мег, и он даст тебе уверенность, которой ты заслуживаешь, поддержку, в которой ты нуждаешься. Он горяч, но не так, как мы — бурная вспышка, и на этом все заканчивается, — нет, Джон способен на сильный, неугасимый гнев, который редко воспламеняется, но который трудно погасить. Будь осторожна, очень осторожна, чтобы не направить этот гнев против себя, поскольку мир и счастье в вашем доме зависят от того, сумеешь ли ты сохранить уважение мужа. Следи за собой. Первой проси прощения, даже если вы оба неправы, и старайся избегать мелких ссор, недопонимания и резких фраз, которые так часто влекут за собой горькие сожаления и несчастья».

Эти слова всплыли в памяти у Мег, когда она сидела и шила у окна, в которое заглядывало заходящее солнце. Это была их первая серьезная размолвка с Джоном. Собственные поспешные речи теперь представлялись ей глупыми и злыми, а собственный гнев — каким-то детским, и мысли о том, что бедному Джону пришлось пережить эту ужасную сцену, заставили ее сердце растаять. Мег взглянула на мужа со слезами на глазах, но он их не увидел. Отложив в сторону шитье, молодая женщина поднялась на ноги, думая: «Я первая скажу: “Прости меня!”» — но он, похоже, не услышал ее шагов. Она очень медленно направилась к Джону через комнату. Справиться с гордостью было очень нелегко. Мег остановилась рядом с мужем, но он даже не повернул головы. На миг ей показалось, что она все-таки не сможет сделать того, что задумала, но затем ей в голову пришла мысль: «Это только начало. Я сделаю первый шаг, чтобы потом мне не в чем было себя упрекнуть», — и, наклонившись, она нежно поцеловала мужа в лоб. Разумеется, все получилось как нельзя лучше. Покаянный поцелуй оказался лучше тысячи слов. Джон в мгновение ока усадил жену себе на колени и ласково проговорил:

— С моей стороны было дурно смеяться над бедными маленькими горшочками для джема. Прости меня, дорогая. Это больше никогда не повторится!

Но это повторилось, и не раз, только теперь они смеялись уже вдвоем, уверяя друг друга, что это был самый вкусный джем, который они когда-либо варили, поскольку в маленьких горшочках было заключено их семейное счастье.

Вскоре Мег отправила мистеру Скотту приглашение на обед и угостила его изысканной трапезой. Женщина, которая встречала его на пороге, была совсем не похожа на выжатый лимон. Напротив, Мег была исключительно весела и элегантна и показала себя очаровательной хозяйкой, так что мистер Скотт даже заявил Джону, что ему чертовски повезло, и всю дорогу домой размышлял о тяготах холостяцкой жизни, кивая головой в такт своим мыслям.

Осенью на Мег свалились новые испытания. Салли Моффат возобновила их дружбу и частенько забегала в маленький домик, чтобы поделиться последними сплетнями или пригласить «бедняжку» погостить в их большом особняке. Ее внимание было приятно Мег, ведь в ненастную погоду она нередко чувствовала себя одинокой. Дома у родителей все были заняты, Джон работал до позднего вечера, и ей ничего не оставалось, кроме как шить, читать или маяться бездельем. Поэтому было вполне естественно, что Мег стала тоже заглядывать к Салли в гости, чтобы поболтать.

При виде ее красивых нарядов Мег захотелось обзавестись такими же, и она вновь стала жалеть себя, ибо ее мечты оставались несбыточными. Салли была очень добра и нередко предлагала ей в подарок желанные пустячки, но Мег неизменно отказывалась, зная, что Джону это не понравится. Однако потом глупенькая маленькая женщина все-таки не удержалась и сделала то, что не понравилось ее мужу еще сильнее.

Ей было известно, сколько зарабатывает ее супруг, и Мег было приятно сознавать, что он доверяет ей, причем не только свое счастье, но и кое-что еще, что некоторые мужчины ценят куда дороже — собственные деньги. Она знала, где они лежат, и всегда могла взять оттуда столько, сколько ей нужно. Единственное, о чем просил ее Джон— вести учет каждого пенни, раз в месяц оплачивать счета и не забывать о том, что она — жена небогатого мужчины.

До сих пор Мег справлялась с этой задачей вполне успешно, была бережливой и аккуратной, содержала свои счетные книги в полном порядке и без всякого страха каждый месяц предъявляла их ему. Но этой осенью в их с Джоном рай пробрался змей-искуситель, соблазнивший ее, как случилось со многими современными Евами, но не яблоком, а платьем.

Мег очень не любила, когда ее жалели и заставляли чувствовать себя нищенкой. Это неизменно вызывало у нее раздражение, в чем она, правда, стыдилась признаваться даже самой себе, и время от времени пыталась утешиться тем, что покупала себе какой-нибудь красивый пустячок, чтобы Салли не думала, будто она вынуждена экономить каждый пенни. После этого Мег всегда терзалась угрызениями совести, ибо красивые вещи не были предметами первой необходимости, но ведь они стоили так мало, так что об этом можно было не беспокоиться. Однако постепенно мелочей становилось все больше, и во время походов по магазинам Мег больше не была пассивной зрительницей.

На самом деле эти мелочи стоили не так уж мало, и, подводя баланс в конце месяца, она вдруг устрашилась получившейся суммы. В этом месяце Джон был занят и счета оплачивала Мег. В следующем месяце он уезжал, зато потом собирался подвести итоги, о чем она не забывала ни на минуту. За несколько дней до этого Мег совершила ужасный поступок, и теперь это камнем лежало у нее на сердце.

Салли покупала атласные платья, и Мег тоже мечтала о новом наряде, каком-нибудь симпатичном платье для вечеринок, ведь ее черное атласное платье выглядело таким заурядным, а вечерние платья из тонкой ткани подходят только юным девушкам. Тетушка Марч обычно дарила племянницам на Новый год по двадцать пять долларов, но до этого события оставался еще целый месяц, а чудесный отрез фиолетового атласа можно было купить со скидкой прямо сейчас, да и деньги у Мег были, если только она осмелится их взять. Джон всегда говорил: то, что принадлежит ему, принадлежит и ей. Но согласится ли он истратить не только будущие двадцать пять долларов, но и еще столько же из домашних фондов? Это был вопрос из вопросов. Салли настойчиво советовала подруге не раздумывать, даже предложила ссудить ее нужной суммой и с самыми лучшими намерениями сыграла роль искусительницы. И Мег не устояла. В этот недобрый час продавец поднял переливающееся, чудесное полотно на вытянутых руках и сказал:

— Это очень дешево, уверяю вас, мэм.

Мег ответила:

— Я возьму его, — и атлас был отмерен и оплачен.

Салли пришла в восторг, а сама Мег рассмеялась так, словно здесь и впрямь не о чем было говорить. Подруги покинули магазин. Но у Мег почему-то возникло такое чувство, будто она совершила кражу и теперь ее преследует полиция.

Вернувшись домой, она попыталась унять свою растревоженную совесть, разложив на столе чудесный атлас, но сейчас он почему-то выглядел уже не таким блестящим. Мег казалось, что на каждой его складке намертво отпечатались слова «пятьдесят долларов». Она свернула отрез, но он не давал ей покоя, причем не волновал восхитительным предвкушением нового платья, а преследовал, словно призрак глупости, забыть о которой будет нелегко.

Когда вечером Джон достал свои счетные книги, у Мег упало сердце, и впервые за их совместную жизнь она испугалась мужа. Его добрые карие глаза казались ей суровыми, и, хотя он был необычайно весел, ей чудилось, будто ее обман уже раскрыт, просто Джон не хочет, чтобы она об этом догадалась. Все счета по хозяйству были оплачены, все книги пребывали в полном порядке. Джон похвалил жену и уже собирался открыть свой старый блокнот, который они называли «банком», но тут Мег, прекрасно зная, что он почти пуст, остановила руку мужа и испуганно проговорила:

— Ты еще не видел книгу моих личных расходов.

Джон никогда не просил показать ее ему, но Мег сама всегда настаивала на этом, неизменно забавляясь его изумлением при виде того, какие странные вещи женщины считают необходимыми. Ей нравилось, когда он пытался угадать, что такое «оторочка», или яростно требовал объяснить ему, зачем нужна вязаная кофта в обтяжку, или изумленно интересовался, как может маленькая штучка, состоящая из трех бутонов розы, клочка бархата и пары тесемок, называться шляпкой и стоить шесть долларов. В тот вечер Джон предвкушал, как начнет сейчас подвергать сомнению ее цифры и делать вид, будто шокирован ее экстравагантностью, как нередко случалось, поскольку на самом деле он гордился благоразумием своей супруги.

Маленькая книжица была медленно извлечена на свет и положена на стол. Мег встала за спинкой его стула под предлогом того, что ей хочется разгладить морщинки на усталом лбу Джона, и, стоя там, заговорила, чувствуя, как ее все сильнее охватывает паника:

— Джон, дорогой, мне стыдно показывать тебе эту книгу, потому что в последнее время я вела себя крайне безрассудно. Видишь ли, я часто бываю на людях, и потому мне нужны наряды, и Салли посоветовала мне его купить. Я послушалась. Деньги, которые я получу на Новый год, частично покроют растрату. Я сожалею о том, что совершила эту покупку, но знаю: ты не станешь меня ругать.

Джон рассмеялся и привлек Мег к себе, заставив ее выйти вперед и повернуться к нему лицом, после чего добродушно произнес:

— Не прячься. Я не стану поднимать на тебя руку, даже если ты приобрела пару очаровательных ботинок. Я горжусь ножками своей жены и отнюдь не возражаю, чтобы она заплатила восемь или даже девять долларов за ботинки, если они хорошенькие, конечно.

Это был один из последних «пустячков», приобретенных Мег, и, когда Джон говорил, его взгляд упал на эту статью расходов. «Господи, что же он скажет, когда дойдет до этих ужасных пятидесяти долларов?» — с содроганием подумала Мег.

— Это хуже, чем ботинки. Это атласное платье, — со спокойствием отчаяния сказала она, потому что хотела, чтобы все поскорее закончилось.

— Итак, дорогая, каков же общий итог, как говорит мистер Манталини?

Это было совсем не похоже на ее Джона, и Мег знала, что сейчас он смотрит на нее прямо и с доверием. Вплоть до сегодняшнего дня она была готова ответить ему таким же откровенным взглядом. Мег перевернула страницу и отвернулась, указывая на сумму, которая и без пятидесяти долларов выглядела неважно, но после последней покупки превратилась в поистине ужасающую. На мгновение в комнате воцарилась тишина, а потом Джон медленно проговорил — и Мег почувствовала, каких усилий ему стоило скрыть неудовольствие:

— Ну, я не думаю, что пятьдесят долларов — так уж много за платье, учитывая оборки и прочие штуки, которые нужны, чтобы оно выглядело как полагается.

— Оно еще не сшито и не оторочено, — тихонько вздохнула Мег, поскольку мысль о том, во что обойдется пошив этого платья, ошеломила ее.

— Двадцать пять ярдов атласа достаточно для того, чтобы закутать в них одну маленькую женщину с ног до головы, но я не сомневаюсь, что в этом платье моя жена будет выглядеть так же элегантно, как и супруга Неда Моффата, — сухо заметил Джон.

— Я знаю, что ты сердишься, Джон, но я не нарочно, честное слово. Я не собиралась сорить твоими деньгами и никак не думала, что эти мелочи обойдутся в такую сумму. Мне трудно устоять, когда я вижу, как Салли преспокойно покупает все, что ей нужно, и жалеет меня, потому я что не могу позволить себе то же самое. Я стараюсь довольствоваться малым, но это нелегко, и я устала быть бедной.

Последние слова были сказаны совсем негромко, и Мег не думала, что Джон их услышит, но он услышал, и они больно ранили его, поскольку ради жены он во многом себе отказывал. Не успела эта фраза сорваться с ее губ, как молодая женщина уже готова была откусить себе язык. Джон оттолкнул от себя книги, встал и с дрожью в голосе проговорил:

— Вот этого я и боялся. Я делаю все, что могу, Мег.

Если бы он отругал ее или даже схватил за плечи и встряхнул, то и тогда бы ее сердце не отозвалось такой болью на несколько простых слов. Подбежав к мужу, Мег крепко обняла его, и из ее глаз полились слезы раскаяния.

— Ох, Джон, дорогой, добрый мой труженик! Я вовсе не то хотела сказать! Это было жестоко, несправедливо, неблагодарно с моей стороны. Как у меня язык повернулся? Ох, как же это вышло?

Джон повел себя очень великодушно и с готовностью простил ее, ни словом не упрекнув, но Мег знала: ее поступок и слова не скоро будут забыты. Перед алтарем она обещала любить этого человека в радости и в горе, а потом, став его женой, упрекнула в бедности, да еще после того, как столь беззаботно истратила его сбережения. Это было ужасно. Но хуже всего было то, что после этого Джон вел себя так, будто ничего не случилось, разве что стал задерживаться допоздна в городе, а потом еще и работал по ночам. Мег засыпала одна, вся в слезах. Целую неделю ее мучила совесть, да так, что она едва не заболела, а известие о том, что Джон отказался от нового пальто, повергло ее в такую пучину отчаяния, что на нее было жалко смотреть. На ее удивленный вопрос о причинах такого решения он просто ответил:

— Я не могу позволить его себе, дорогая.

Мег ничего не сказала, но спустя несколько минут Джон обнаружил ее в коридоре. Уткнувшись лицом в его старое пальто, она рыдала так, словно у нее сердце разрывалось от горя.

В тот вечер у них состоялся долгий разговор, и Мег научилась любить своего мужа еще сильнее за его бедность, которая сделала из него мужчину, дала ему силы и мужество идти своим путем, а заодно и научила нежности и терпению, дабы прощать и утешать тех, кого он любил.

На следующий день, спрятав свою гордость в карман, Мег отправилась к Салли и рассказала ей правду, попросив в качестве одолжения купить у нее этот злосчастный атлас. Доброжелательная миссис Моффат охотно пошла подруге навстречу, и у нее хватило такта не предлагать Мег тут же забрать атлас обратно в качестве подарка.

Затем Мег заказала на дом пальто для мужа и, когда Джон вернулся с работы, надела его и поинтересовалась, как ему нравится ее новое атласное платье. Легко можно себе представить, какой он дал ответ, как принял этот презент и какие благословенные события за этим воспоследовали. Джон стал приходить домой пораньше, Мег более не страдала от одиночества. На следующее утро пальто надел очень счастливый супруг, а вечером его сняла с него преданная маленькая жена.

Все шло своим чередом, и в середине лета Мег ожидало новое испытание, самое важное и радостное в жизни каждой женщины.

Однажды субботним утром на кухню дома «Голубиное гнездышко» прошмыгнул Лори. На его лице было написано радостное ожидание. Его встретил звон литавр: Ханна хлопнула в ладоши, держа в одной руке кастрюлю, а в другой — крышку от нее.

— А где же маленькая мамочка? Где вообще все? Почему вы не сообщили мне обо всем раньше, еще до того, как я приехал домой? — громким шепотом начал Лори.

— Счастлива, как королева, дорогой мой! Они все собрались наверху и только что не молятся на нее. Мы не хотели, чтобы тут разбушевался ураган. А теперь ступай в гостиную, я пришлю их к тебе, — несколько туманно ответила Ханна и исчезла, весело посмеиваясь.

Вскоре появилась Джо, гордо держа в руках большую подушку, на которой покоился фланелевый сверток. Лицо у нее было строгим, но глаза сверкали, да и в голосе, когда она заговорила, проскальзывали нотки прежде незнакомых Лори сдерживаемых эмоций.

— Закрой глаза и вытяни руки, — приказала она.

Лори тут же попятился в угол и спрятал руки за спину.

— Нет уж, благодарю покорно. Лучше не надо. Я уроню его, можешь не сомневаться.

— В таком случае ты не увидишь моего племянника, — решительно произнесла Джо и развернулась, делая вид, что собирается уходить.

— Хорошо, хорошо! Но, если что-нибудь случится, виновата будешь ты. — И, повинуясь полученному распоряжению, молодой человек зажмурился и почувствовал, как ему вкладывают что-то в руки.

В следующий миг взрыв смеха столпившихся вокруг него Джо, Эми, миссис Марч, Ханны и Джона заставил Лори распахнуть глаза и он обнаружил, что держит на руках двух младенцев вместо одного.

Неудивительно, что все покатывались со смеху — выражение его лица могло рассмешить любого. Словно окаменев, Лори переводил взгляд с невинных младенцев на радостные физиономии свидетелей этой сцены с таким унынием и страхом, что у Джо подогнулись колени, и она уселась на пол, корчась от хохота.

— Близнецы, клянусь Юпитером! — только и смог выдавить Лори, после чего, обернувшись к женщинам, с мольбой взглянул на них (при этом у него был умилительно-жалостливый вид) и добавил: — Кто-нибудь, заберите их у меня поскорее! Если я сейчас рассмеюсь, то непременно их уроню.

Джо спасла близнецов и принялась расхаживать по комнате взад-вперед, держа на каждой руке по ребенку, как будто была уже посвящена в таинства деторождения. Лори смеялся до тех пор, пока у него по щекам не потекли слезы.

— Это лучшая шутка года, верно? Я бы ни за что не предупредила тебя, потому что хотела удивить, и теперь льщу себе мыслью, что мне это удалось, — сказала Джо, когда к ней вернулась способность говорить.

— Я еще никогда в жизни не был так потрясен. Ну разве это не здорово? Это мальчики? А как вы собираетесь их назвать? Дайте-ка мне еще раз на них взглянуть. Помоги мне, Джо, потому что двое — это слишком много для меня, — отозвался Лори.

Глядя на младенцев, он напоминал огромного добродушного ньюфаундленда, взирающего сверху вниз на парочку новорожденных котят.

— Это мальчик и девочка. Красавчики, не правда ли? — ответил гордый папаша, с сияющей улыбкой глядя на красные сморщенные личики малышей, словно это были неоперившиеся ангелочки.

— Самые замечательные дети, которых я когда-либо видел. А кто из них кто? — И Лори склонился над малышами, будто колодезный журавль, дабы рассмотреть чудо-детенышей получше.

— Эми повязала мальчика голубой ленточкой, а девочку — розовой, по французской моде, чтобы их можно было различить. Кроме того, у одного малыша голубые глаза, а у другого — карие. Поцелуй их, дядюшка Тедди, — коварно предложила насмешница Джо.

— Боюсь, им это не понравится, — начал было Лори с несвойственной ему робостью.

— Разумеется, понравится. Они уже привыкли к подобному обращению. Немедленно облобызайте их, сэр! — скомандовала Джо, боясь, что он предложит взамен поцеловать кого-нибудь другого.

Лори смешно вытянул губы и робко клюнул каждого младенца в крошечную щечку, что вызвало очередной взрыв смеха у взрослых и плача — у близнецов.

— Ну вот, так я и знал! Ага, вот этот — мальчик. Он брыкается и машет ручонками, сжатыми в кулачки, как взрослый. Ну-ка, молодой Бруки, врежь мне хорошенько! — вскричал Лори, подставляя лицо под тычки крошечных кулачков.

— Мы назовем его Джоном Лоуренсом, а девочку — Маргарет, в честь мамы и бабушки. Мы будем звать ее Дейзи, чтобы не путать с Мег, а мальчика — Джеком, пока не подберем ему имечко получше, — сообщила Эми, явно примерявшая на себя роль тетки.

— Назовите его Демиджон, сокращенно Деми, — предложил Лори.

— Дейзи и Деми, как раз то, что нужно! Я так и знала, что Тедди что-нибудь придумает! — воскликнула Джо, радостно хлопая в ладоши.

На сей раз Тедди действительно не оплошал, и младенцы оставались Дейзи и Деми вплоть до конца главы.

32 Персонаж романа В. Скотта «Роб Рой».

Глава двадцать девятая

–Идем, Джо. Нам пора.

— Куда?

— Ты что, уже забыла, что обещала составить мне компанию? Я должна нанести сегодня полдюжины визитов.

— Я совершила в своей жизни множество необдуманных и глупых поступков, но все же не настолько сошла с ума, чтобы обещать нанести шесть визитов за один день, в то время как даже один-единственный выбивает меня из колеи на целую неделю.

— Да, ты мне обещала. Мы с тобой заключили сделку. Я должна была закончить для тебя карандашный набросок портрета Бет, а ты обещала выйти со мной в свет, чтобы навестить наших соседей.

— По условиям сделки, которые я всегда выполняю, погода должна быть хорошей, Шейлок 33. А сейчас на востоке собираются тучи, и поэтому я никуда не пойду.

— Это отговорки. День выдался замечательный, дождем и не пахнет, а ты гордишься тем, что всегда держишь слово. Так что прояви благородство: сходи со мной, исполни свой долг, и я не побеспокою тебя еще шесть месяцев.

В эту самую минуту Джо занималась шитьем. Она была главным поставщиком манто для всей семьи и обоснованно ставила себе это в заслугу, поскольку иглой владела ничуть не хуже, чем пером. Ей очень не нравилось, что ее отрывали от шитья накануне первой примерки, для того чтобы она отправилась с визитами в лучшем платье в теплый июльский день. Джо ненавидела «визиты вежливости» и всячески их избегала, до тех пор пока Эми не принуждала ее к этому, прибегнув к сделке или взятке. Поскольку деваться было некуда, Джо с вызовом щелкнула ножницами и сдалась: отложила работу в сторону, обреченно вздохнув, взяла свою шляпку и перчатки и заявила Эми, что готова.

— Джо Марч, своим упрямством ты и святого доведешь до греха! Надеюсь, ты не намерена отправляться с визитом в таком виде? — вскричала Эми, с изумлением глядя на сестру.

— Почему нет? Я выгляжу опрятно, чувствую себя хорошо, и мое платье как нельзя лучше подходит для прогулки в жаркий день. А если кому-то мой наряд важнее меня самой, то я не желаю их видеть. Зато ты можешь принарядиться за нас обеих и выглядеть так элегантно, как тебе заблагорассудится. Тебе нравится выглядеть утонченной красавицей, а мне — нет, к тому же оборки мне только мешают.

— О боже! — вздохнула Эми. — Теперь ты заупрямилась. Ты сведешь меня с ума, прежде чем я смогу уговорить тебя одеться как полагается. Что ж, придется смириться с тем, что никакого удовольствия от этой прогулки я не получу, но это — наш долг перед обществом, и исполнить его, кроме тебя и меня, больше некому. Я готова сделать для тебя все что угодно, Джо, если только ты оденешься прилично и пойдешь со мной. Ты прекрасно умеешь поддерживать разговор, выглядишь как настоящая аристократка, если только возьмешь за труд привести себя в порядок, и держишься выше всяких похвал, так что я горжусь тобой. Мне страшно идти одной, поэтому давай пойдем вместе и ты за мной присмотришь.

— Ты маленькая хитрюга, можешь веревки вить из своей старшей сестры! Нет, надо же такое придумать! Я — аристократка, а ты боишься наносить визиты в одиночку! Даже не знаю, что из этого представляется мне более абсурдным. Что ж, если надо, я пойду с тобой и сделаю все, что от меня зависит. Ты назначаешься командующим экспедицией, а я буду слепо тебе повиноваться. Такой вариант тебя устроит? — осведомилась Джо, явив неожиданный переход от ослиного упрямства к телячьей покорности.

— Ты ангел! А теперь надевай все самое лучшее, и я расскажу тебе, как нужно вести себя, чтобы произвести благоприятное впечатление. Я хочу, чтобы ты понравилась людям, и это непременно случится, если ты приложишь хотя бы капельку усилий. А теперь причешись и прикрепи розу к шляпке. Тебе это будет к лицу. А то в своем простом костюме ты выглядишь слишком уж мрачно. Возьми светлые перчатки и вышитый носовой платок. Мы заглянем к Мег и возьмем у нее белый зонтик, тогда я смогу одолжить тебе свой, перламутровый.

Одеваясь, Эми отдавала приказания, и Джо молча ей повиновалась, лишь вздохнула в знак протеста, натягивая новый костюм из органди. Завязав ленты на шляпке в безупречный бант, она хмуро уставилась на себя в зеркало. После, яростно сражаясь с булавками, она приколола воротник и недовольно поморщилась, встряхнув носовым платком, вышивка на котором казалась ей такой же оскорбительной, как и предстоящая миссия. В конце концов Джо сунула руки в тесные перчатки, украшенные тремя пуговицами и кисточкой, и, обернувшись к Эми, изобразила на лице тупое самодовольство и смиренно проговорила:

— Я чувствую себя ужасно, но, если ты сочтешь меня презентабельной, я умру от счастья.

— Ты выглядишь вполне удовлетворительно. А теперь медленно повернись и дай мне взглянуть на тебя повнимательнее.

Джо покрутилась на месте. Эми поправила кое-что тут и там, после чего отступила на шаг, склонив голову к плечу, и милостиво изрекла:

— Пожалуй, сойдет. Твоя голова выглядит идеально — о большем я не могла бы и мечтать: эта белая шляпка с розочкой просто очаровательна. А теперь расправь плечи и держи руки свободно, даже если перчатки тебе жмут. Знаешь, Джо, ты можешь сделать еще кое-что — набросить на плечи шаль. Мне не стоит этого делать, но на тебе она смотрится прекрасно, и я очень рада тому, что тетя Марч подарила тебе эту прелестную вещицу. Эта шаль простая, но симпатичная, а эти складки — просто загляденье. Ну-ка, взгляни — шов на моей пелерине находится строго по центру? Ровно ли я приподняла подол платья? Мне хочется выставить напоказ свои башмачки, потому что ножки у меня красивые, в отличие от носа.

— Ты — само очарование, на тебя всегда приятно смотреть, — сказала Джо, с видом знатока глядя на голубое перо в светлых волосах. — Так что же мне нужно сделать, мадам, — вывалять свое платье в пыли или поддернуть его?

— Приподнимай подол во время ходьбы, а когда войдешь в дом — отпусти. Летящий стиль — это твое, ты должна учиться изящно поправлять юбки. Кстати, одну манжету ты застегнула не до конца, исправь это немедленно! Твой облик никогда не обретет завершенности, если ты не научишься обращать внимание на такие мелочи, ведь из них и складывается общее впечатление.

Джо вздохнула и принялась торопливо расстегивать пуговицы на перчатке, чтобы застегнуть манжету.

Наконец обе сестры были готовы и вышли из дому, «хорошенькие как картинки», по выражению Ханны, высунувшейся из окна второго этажа, чтобы помахать им вслед.

— Итак, Джо, дорогая моя, Честеры считают себя светскими людьми, и потому я хочу, чтобы ты не ударила перед ними в грязь лицом. Постарайся не отпускать резких замечаний и не совершай странных поступков, хорошо? Сохраняй спокойствие, невозмутимость и молчание, это вполне безопасно и к лицу леди. Пятнадцать минут ты как-нибудь продержишься, — сказала Эми, когда они подошли к первому месту назначения, прежде позаимствовав белый зонтик у Мег, которая осмотрела их с ног до головы, держа на каждой руке по ребенку.

— Дай подумать. Спокойствие, невозмутимость и молчание — да, я смогу это пообещать. Мне уже доводилось играть роль чопорной молодой леди на сцене, а теперь я опробую ее в реальной жизни. У меня недюжинный актерский талант, в чем ты сама скоро убедишься, а потому не волнуйся, дитя мое.

На лице у Эми отразилось облегчение, но коварная Джо поймала ее на слове. Во время визита она сидела, изящно сложив руки на коленях и элегантно расправив каждую складку на юбке, спокойная, как летнее море, невозмутимая, как снежный сугроб, и молчаливая, как сфинкс. Напрасно миссис Честер несколько раз упомянула о ее «очаровательном романе», а юные дочери хозяйки наперебой предлагали самые разные темы для разговора — вечеринки, пикники, оперу и модные новинки. Ответом на каждую их реплику была улыбка, поклон и целомудренное «да» или «нет», за которыми наступало ледяное молчание. Напрасно Эми телеграфировала сестре глазами: «Поддерживай разговор», пыталась вовлечь ее в беседу и тихонько толкала ногой под столом. Джо вела себя так, словно ничего не замечала; ее манеры можно было бы описать словами, которыми поэт охарактеризовал черты лица Мод 34 — до отвращения правильные и восхитительно никчемные.

— Что за высокомерная и неинтересная особа эта старшая мисс Марч! — прозвучала громкая ремарка одной из леди, когда за гостьями закрылась дверь.

Джо тихонько хихикала, шагая по коридору, а вот Эми негодовала из-за того, что ее инструкции пропали втуне, и вполне естественно возложила всю вину на Джо.

— Как ты могла понять меня столь превратно? Я всего лишь имела в виду, что ты должна вести себя сдержанно и с достоинством, а ты разыграла из себя каменную деву. У Лэмбов постарайся быть общительнее. Посплетничай с другими девушками, выкажи интерес к нарядам и флирту, да и ко всему прочему, о чем зайдет речь. Лэмбы вращаются в высшем обществе. Они могут быть нам полезны, и мне очень хочется произвести на них хорошее впечатление.

— Я буду вести себя примерно. Стану сплетничать и смеяться, а также ужасаться и приходить в восторг от любого пустяка, как это делаешь ты. Мне нравится такая манера поведения, и я постараюсь предстать перед Лэмбами в образе «очаровательной девушки». Думаю, у меня все получится, потому что за образец я возьму Мэй Честер, только в улучшенном варианте. Спорим, что Лэмбы скажут: «Какое бойкое и очаровательное создание эта Джо Марч!»

Эми встревожилась, для чего у нее имелись все основания: когда Джо начинала резвиться, никто не знал, чем все это может обернуться. На младшую сестру больно было смотреть, когда она увидела, как Джо ворвалась в очередную гостиную, шумно облобызала присутствующих юных леди, одарила лучезарной улыбкой молодых джентльменов и присоединилась к общей беседе с жаром, который изрядно позабавил бы постороннего наблюдателя. Вниманием Эми тем временем завладела миссис Лэмб, у которой она числилась в любимицах, и девушке пришлось выслушать долгий и нудный отчет о последнем недомогании мисс Лукреции. А в это время рядом изнывали трое восхитительных молодых джентльменов, ожидающих удобного момента, чтобы кавалерийским наскоком ошеломить и спасти прекрасную даму. В этом положении Эми не могла контролировать Джо, в которую, казалось, сам бес вселился. Она была не менее словоохотливой, чем хозяйка дома. Вокруг Джо собралась целая толпа, и Эми напрягала слух, чтобы понять, что же там происходит — долетавшие до нее отдельные слова наполняли ее душу любопытством, а взрывы смеха усиливали желание присоединиться к общему веселью. Можно представить, какие страдания она испытывала, когда до нее доносились такие обрывки разговоров:

— Она великолепно ездит верхом. Кто ее этому научил?

— Никто. Садиться на лошадь, держать поводья и сохранять равновесие она научилась с помощью старого седла, привязанного к ветке дерева. Теперь она может скакать на любой лошади, потому что страх ей неведом. Знакомый конюх за небольшую плату позволяет ей кататься верхом, ведь она прекрасно обучает лошадей ходить под дамским седлом. У нее обнаружился настоящий талант, и я часто говорю ей: если все остальные ее начинания потерпят неудачу, она сможет стать берейтором 35 и этим недурно зарабатывать себе на жизнь.

Выслушав столь ужасающую речь, Эми вынуждена была сделать над собой усилие, чтобы сдержаться (ведь у читателя наверняка уже сложилось впечатление о ней как о порывистой, импульсивной юной леди). Но что ей оставалось делать? Пожилая дама вовсе не собиралась умолкать. Задолго до того, как ее рассказ все-таки подошел к концу, Джо продолжила свои смешные откровения, бесстрашно совершая все новые оплошности.

— Да, в тот день Эми была в отчаянии, поскольку хороших коней разобрали, а из трех оставшихся один хромал, второй был слеп, а третий оказался таким норовистым, что его легче было накормить землей, чем заставить сдвинуться с места. Прекрасное животное для приятной неторопливой прогулки, не так ли?

— И кого же она выбрала? — со смехом поинтересовался один из джентльменов, явно заинтригованный рассказом.

— Никого. Эми услышала, что в фермерском доме над рекой есть одна лошадка, и, хотя никогда не ездила на ней, решила попробовать свои силы. Животное оказалось красивым и горячим. Поначалу на Эми было жалко смотреть. Привести жеребца под седло было некому, и ей пришлось самой подойти к нему. Бедняжка, она перебралась в лодке на другой берег, после чего водрузила седло себе на голову и в таком виде прошагала к амбару, к вящему изумлению старика-фермера!

— И что же, она все-таки проехалась верхом?

— Разумеется, причем получила от этого массу удовольствия. Я-то полагала, что домой ее доставят по кусочкам, но Эми замечательно справилась с этим жеребцом.

— Вот что я называю отвагой! — И молодой мистер Лэмб посмотрел на Эми с одобрением, спрашивая себя, что такого могла сказать его матушка, из-за чего девушка раскраснелась как маков цвет и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Мгновением позже краска на лице Эми стала еще гуще, а чувство неловкости лишь усилилось: беседа совершила неожиданный поворот и коснулась платьев. Одна из юных леди поинтересовалась у Джо, где она раздобыла очаровательную коричневую шляпу, в которой была на пикнике, и простушка Джо, вместо того чтобы назвать лавку, где был куплен головной убор два года тому назад, ответила с совершенно излишней откровенностью:

— А, ее выкрасила Эми. Подобные тона не встречаются в продаже, потому мы и раскрашиваем свои шляпы в те цвета, которые нам нравятся. Замечательно иметь сестру-художницу!

— Подумать только, какая прелесть! — вскричала юная мисс Лэмб, сочтя Джо чрезвычайно забавной.

— Это еще пустяки по сравнению с некоторыми выходками Эми. Этот ребенок способен на все что угодно. Вот, например, она пожелала надеть на вечеринку к Салли синие ботинки и потому взяла да и раскрасила свои поношенные белые, отчего они стали совсем как атласные, — сказала Джо с несомненной гордостью за сестру, чем привела Эми в такое негодование, что та готова была швырнуть в нее футляр для визитных карточек.

— Вчера мы прочли ваш рассказ, и он нам очень понравился, — заявила старшая мисс Лэмб, желая сделать комплимент известной писательнице, которая, следует признать, в этот момент нисколько не походила на таковую.

Любое упоминание о ее «трудах» неизменно повергало Джо в дурное расположение духа: она либо становилась чопорной, напуская на себя вид оскорбленного достоинства, либо же попросту резко меняла тему, совсем как сейчас:

— Очень жаль, что вы не нашли для чтения ничего получше. Я пишу эту чепуху, потому что она хорошо продается и нравится простым людям. Вы собираетесь этой зимой в Нью-Йорк?

Поскольку мисс Лэмб сказала, что рассказ ей понравился, ответ Джо едва ли можно было назвать лестным или вежливым. Не успела она договорить, как тут же поняла, что совершила ошибку, но, не желая усугублять свою вину, вдруг вспомнила, что должна первой положить конец затянувшемуся визиту, и претворила свое намерение в жизнь с такой внезапной решимостью, что у трех ее собеседниц слова замерли на губах.

— Эми, нам пора. До свидания, дорогие мои, непременно приезжайте к нам в гости. Мы будем с нетерпением ожидать вашего визита. Вас, мистер Лэмб, я приглашать не осмеливаюсь, но, если вы все-таки заглянете к нам, не думаю, что у меня достанет духу выставить вас за порог.

Джо так удачно спародировала отрывистую и небрежную манеру Мэй Честер, что Эми постаралась покинуть дом Лэмбов как можно быстрее, не зная, то ли плакать, то ли смеяться.

— Ну как, хорошо я выступила? — осведомилась у нее Джо с довольным видом, когда они зашагали прочь.

— Хуже и быть не может, — последовал сокрушительный ответ. — Что на тебя нашло? С чего вдруг ты понесла всю эту чушь о моем седле, шляпках, ботинках и прочем?

— Видишь ли, это смешно, да и людям интересно было послушать. Они знают, что мы бедны, поэтому нам незачем притворяться, будто у нас есть грумы и мы покупаем по три-четыре шляпки за сезон, да и все прочее достается нам так же легко и просто, как им.

— Вовсе необязательно рассказывать всем и каждому о наших маленьких хитростях или выставлять напоказ нашу бедность. У тебя нет ни капли гордости, и ты никогда не поймешь, когда нужно держать язык за зубами, а когда — давать ему волю, — в отчаянии проговорила Эми.

Бедная Джо смешалась и молча почесывала кончик носа уголком своего накрахмаленного платочка, словно исполняя епитимью за свои прегрешения.

— И как же я должна вести себя здесь? — полюбопытствовала она, когда они подошли к третьему особняку.

— Так, как тебе будет угодно. Я умываю руки, — коротко бросила в ответ Эми.

— В таком случае я буду развлекаться. Мальчики уже дома, и потому нам будет весело. Господь свидетель, мне нужна передышка, поскольку утонченность дурно сказывается на моем здоровье, — огрызнулась Джо, раздосадованная собственной неловкостью и неспособностью вести себя в соответствии с правилами хорошего тона.

Горячий прием, оказанный им тремя взрослыми юношами и несколькими симпатичными детьми, быстро успокоил ее уязвленное самолюбие. Оставив Эми развлекать хозяйку и мистера Тюдора, который нанес визит одновременно с сестрами Марч, Джо целиком и полностью посвятила себя общению с молодежью, и это стало для нее глотком свежего воздуха. Она с подкупающим вниманием выслушала рассказы об учебе в колледже, без возражений приласкала пойнтеров и пуделей, с готовностью согласилась с тем, что «Том Браун — славный малый» 36, невзирая на неподходящую форму похвалы, а когда один из юношей предложил взглянуть на его черепаший садок, с радостью согласилась. Видя это, почтенная хозяйка дома одарила девушку ласковой улыбкой, поправляя головной убор, подвергшийся разрушительному воздействию ее пылких объятий, по-медвежьи неуклюжих, зато сердечных, и это было для женщины гораздо важнее изысканной прически, сотворенной руками вдохновенной француженки.

Бросив сестру на произвол судьбы, Эми тоже не теряла времени даром и развлекалась от души. Дядя мистера Тюдора женился на англичанке, которая приходилась дальней родственницей настоящему лорду, и Эми прониклась большим уважением ко всему семейству, поскольку, несмотря на свое американское происхождение и воспитание, с величайшим душевным трепетом относилась к титулам, которые не дают покоя даже лучшим из нас — я имею в виду ту потаенную, глубоко укоренившуюся приверженность к королям, которая заставляет волноваться даже самую демократическую нацию на земле при виде парнишки с соломенными волосами, в жилах которого течет монаршая кровь, как случилось несколько лет тому назад, и свидетельствует о любви, которую юная страна испытывает к древней державе, подобно тому, как взрослый сын преклоняется перед своей старенькой властной матерью, державшей его подле себя так долго, как только это было возможно, и отпустившей, когда он взбунтовался, хорошенько побранив напоследок. Но даже удовольствие, которое получала Эми от разговора с дальними родственниками британских аристократов, не позволило ей забыть о времени. Когда минуло положенное количество минут, она с неохотой оторвалась от этого изысканного общества и стала озираться по сторонам в поисках Джо, всей душой уповая на то, что ее неисправимая сестра не оказалась в двусмысленном положении, которое бросит тень на почтенное имя Марчей.

Все могло быть гораздо хуже, хоть Эми сочла, что и так вышло довольно плохо. Оказалось, что Джо сидит на траве в окружении стайки мальчишек, на юбке ее выходного костюма разлеглась собака с грязными лапами, а сама она рассказывает восторженно внимающей аудитории об одной из выходок Лори. Один из малышей тыкал в черепах любимым зонтиком Эми, другой ел имбирный пряник, рассыпая крошки прямо на лучшую шляпку Джо, а третий играл в мяч, надев ее перчатки. Впрочем, все явно пребывали в прекрасном настроении и получали от происходящего массу удовольствия. Когда Джо, собираясь откланяться, собрала свою пострадавшую собственность, ее эскорт не пожелал с ней расставаться и стал умолять прийти еще:

— Было так весело послушать о проделках Лори!

— Славные ребята, верно? После общения с ними я вновь почувствовала себя молодой, — сообщила Джо, не спеша шагая прочь и заложив руки за спину, отчасти в силу привычки, отчасти — из желания утаить от глаз Эми испорченный зонтик.

— Почему ты избегаешь мистера Тюдора? — поинтересовалась младшая сестра, благоразумно воздерживаясь от упреков.

— Просто он мне не нравится. Манерничает, унижает своих сестер, доставляет беспокойство своему отцу и неуважительно отзывается о собственной матери. Лори говорит, что он — легкомысленный повеса. Я не считаю мистера Тюдора желательным знакомством и потому оставила его в покое.

— По крайней мере, ты могла бы быть с ним повежливее. Но ты удостоила его лишь холодного кивка. Зато при виде Томми Чемберлена поклонилась и расплылась в улыбке, а ведь его отец держит бакалейную лавку. Вот если бы ты поменяла местами кивок и поклон, это было бы правильно, — с упреком заявила Эми.

— Нет, не было бы, — возразила Джо. — Я не люблю Тюдора, не уважаю его и не восхищаюсь им, пусть даже племянница племянника дяди его деда приходится дальней родственницей лорду. А вот Томми беден, застенчив, добр и очень умен. К нему я отношусь хорошо, и мне нравится демонстрировать это, потому что он — джентльмен, несмотря на то что заворачивает товары в пакеты из коричневой бумаги.

— С тобой бесполезно спорить… — начала было Эми.

— Совершенно верно, моя дорогая, — перебила ее Джо, — поэтому давай не будем ссориться и оставим у Кингов визитную карточку. Похоже, их нет дома, за что я им искренне признательна.

После того как семейный футляр для визитных карточек выполнил свой долг, девушки зашагали дальше. Джо вознесла очередную благодарственную молитву, когда, подойдя к пятому дому, они с сестрой услышали, что молодые леди заняты.

— А теперь давай пойдем домой и забудем о тетушке Марч, хотя бы на сегодня. Мы можем заглянуть к ней в любое другое время. Мне очень жаль, что нам пришлось тащиться сюда по такой жаре, да еще при полном параде.

— Говори за себя, пожалуйста. Тетушке Марч нравится, когда мы оказываем ей уважение, надевая свои лучшие платья для того, чтобы нанести ей визит вежливости. Нам это ничего не стоит, а ей доставляет удовольствие. К тому же я не думаю, что твой наряд пострадает от этого сильнее, чем когда по нему топчутся грязные собаки и назойливые мальчишки. Ну-ка, наклонись, чтобы я могла стряхнуть крошки с твоей шляпки.

— Какая ты добрая, Эми! — воскликнула Джо, переводя исполненный раскаяния взгляд со своего пострадавшего наряда на платье сестры, которое по-прежнему оставалось свежим и безупречно чистым. — Хотела бы я уметь так же легко делать людям приятное. Нет, я думаю о них, но это требует столько времени, и потому я жду возможности оказать большую услугу, а мелкие попросту упускаю из виду, хотя именно они являются наиболее важными, как мне представляется.

Эми тут же смягчилась и улыбнулась, а затем произнесла наставительным тоном:

— Женщины должны уметь нравиться всем, особенно бедные, поскольку у них нет иного способа отплатить за доброту. Если ты не будешь забывать об этом и станешь практиковать подобный подход, то добьешься большей популярности, чем я, потому что ты глубже и интереснее меня.

— Я — старушка со странностями, и навсегда останусь такой, но при этом готова признать твою правоту, вот только мне легче рискнуть ради кого-то жизнью, нежели улыбаться ему, когда мне этого не хочется. Какое несчастье — иметь столь сильные предубеждения, ты не находишь?

— Еще большее несчастье не уметь их скрывать. Готова признать, что Тюдор мне нравится ничуть не больше, чем тебе, но мне совсем необязательно высказывать ему это в глаза. Как, кстати, и тебе. Не стоит хмуриться и держаться неприветливо только потому, что он не всегда ведет себя как подобает.

— Но я полагаю, что девушки должны всем своим видом показывать, когда они не одобряют поведения молодых людей, а как еще они могут сделать это, если не с помощью манер? Нотации ни к чему хорошему не приведут — к несчастью, я убедилась в этом на собственном опыте, с тех пор как познакомилась с Тедди. Однако существует масса ненавязчивых способов повлиять на него, не говоря ни слова, и я полагаю, мы должны по возможности проделывать то же самое и с остальными.

— Тедди — замечательный юноша, но по нему нельзя судить обо всех, — заявила Эми таким убежденным тоном, что «замечательный юноша» наверняка бы содрогнулся, если бы это услышал. — Будь мы писаными красавицами или состоятельными и знатными особами, мы, пожалуй, еще могли бы позволить себе быть разборчивыми, но хмуро взирать на одних молодых людей только потому, что мы не одобряем их поведения, и улыбаться другим по причине прямо противоположной абсолютно недопустимо, ибо нас сочтут пуританками или странными особами.

— Значит, по-твоему, мы должны мириться с людьми, которых презираем, и тем, что они творят, только потому, что мы не красавицы и не миллионерши? Какая извращенная у тебя мораль.

— Не могу с тобой не согласиться. Вот только мир устроен именно так, и люди, которые идут ему наперекор, лишь выставляют себя на посмешище из-за своих тщетных усилий. Я не люблю реформаторов и от всей души надеюсь, что ты не станешь одним из них.

— А мне они нравятся, и я с радостью к ним присоединюсь, если смогу, потому что мир без них не выживет, хоть и смеется над ними. Здесь мы с тобой не придем к общему мнению, ибо ты солидарна со старым поколением, а я — с новым. Ты добьешься успеха, а я стану получать удовольствие от жизни. Пожалуй, я предпочту травлю и резкие замечания.

— Ладно, а теперь возьми себя в руки и постарайся не тревожить тетушку Марч своими новыми идеями.

— Хорошо, постараюсь. Но почему-то в ее присутствии меня все время тянет удариться в откровенность и высказать какое-нибудь революционное мнение. Видно, такова уж моя судьба, и я ничего не могу с этим поделать.

Они застали тетушку Марч в обществе тети Кэррол, причем те вели какую-то чрезвычайно интересную дискуссию, но при появлении девушек тут же ее прервали, обменявшись весьма выразительными взглядами, свидетельствовавшими о том, что беседовали они как раз о своих племянницах. Джо пребывала не в лучшем расположении духа, и к ней вернулась язвительность, а вот Эми, добродетельно исполнявшая свой долг, сохраняла полнейшее самообладание и старалась угодить всем, являя собой образчик ангельского терпения. Обе тетки тотчас подметили это и наперебой принялись называть ее «дорогой», а после ухода сестер дружно заметили, что «это дитя умнеет на глазах».

— Ты собираешься помогать в обустройстве ярмарки, дорогая? — осведомилась миссис Кэррол у Эми, когда та уселась рядом с ней с доверчивым видом, который так нравится пожилым людям в молодежи.

— Да, тетя. Миссис Честер уже спрашивала меня об этом, и я согласилась обслуживать покупателей за одним из столиков, поскольку мне нечего предложить, кроме своего свободного времени.

— А я — нет, — решительно заявила Джо. — Ненавижу, когда ко мне относятся покровительственно, ведь Честеры уверены, что оказывают нам величайшее одолжение, позволяя помогать во время их аристократической ярмарки. Просто удивительно, что ты согласилась, Эми, ведь Честерам нужно лишь, чтобы ты на них работала.

— А я и готова работать. Ведь это нужно не только Честерам, но и бывшим заключенным, и я считаю, что со стороны устроителей было очень любезно предложить мне поучаствовать в этом мероприятии. А чужое покровительство меня ничуть не беспокоит, если все это делается с добрыми намерениями.

— Совершенно правильно и очень достойно. Мне нравится твой настрой, моя дорогая. Приятно помогать людям, которые ценят наши усилия. В отличие от некоторых, что весьма досадно, — заметила тетя Марч, глядя поверх очков на Джо, которая сидела в сторонке с самым что ни на есть замкнутым видом.

Знай Джо о том, какое великое счастье поджидает одну из них, она тотчас превратилась бы в ангела, но, к сожалению, в груди нет окон, сквозь которые можно было бы увидеть, что происходит в сердцах наших друзей. Пожалуй, это и к лучшему, но иногда знать об этом бывает просто необходимо, хотя бы ради экономии времени и сил. Своими следующими словами Джо лишила себя нескольких лет удовольствия, получив при этом наглядный урок, как важно иногда уметь держать язык за зубами.

— Я не люблю, когда мне делают одолжение, это угнетает меня и заставляет чувствовать себя рабыней. Я бы предпочла всего добиваться самостоятельно и сохранять независимость.

— Гм! — Тетя Кэррол негромко кашлянула, метнув многозначительный взгляд на тетушку Марч.

— Что я тебе говорила? — отозвалась та, решительно кивнув в ответ.

Пребывая в благословенном неведении относительно того, что она только что натворила, Джо задрала нос с видом разрушительницы устоев, который никак нельзя было счесть милым и привлекательным.

— Ты говоришь по-французски, дорогая? — осведомилась миссис Кэррол у Эми, накрыв ладонью ее ручку.

— Довольно неплохо, и все благодаря тете Марч, которая позволяет Эстер разговаривать со мной так часто, как я захочу, — ответила Эми, метнув на тетку благодарный взгляд. Та ответила ласковой улыбкой.

— А как обстоят дела с французским у тебя? — поинтересовалась миссис Кэррол у Джо.

— Не знаю ни словечка. Я настолько глупа, что не способна чему-либо учиться, а французский вообще ненавижу, он какой-то скользкий и дурацкий, — последовал бесцеремонный ответ.

Пожилые дамы снова обменялись взглядами, и тетушка Марч сказала Эми:

— Ты здорова, не правда ли, дорогая? У тебя с глазами ведь все в порядке?

— Да, благодарю вас, мэм. Я чувствую себя превосходно и будущей зимой намерена хорошенько поработать, чтобы подготовиться к поездке в Рим, где я мечтаю побывать.

— Умница! Ты заслужила эту поездку, и я уверена, что однажды твоя мечта непременно сбудется, — заявила тетушка Марч и одобрительно потрепала Эми по голове, когда та наклонилась, чтобы поднять ее клубок.

— Ворчунья, закрой замок, сиди у огня и вяжи чулок! — разразился вдруг пронзительным криком Полли, сидевший на спинке тетушкиного кресла.

Наклонившись, он так смешно, с нахальным любопытством заглянул в лицо Джо, что не рассмеяться было невозможно.

— Какая наблюдательная птица, — заметила одна из пожилых леди.

— Пойдем прогуляемся, дорогая? — продолжал надрываться Полли, подкрадываясь к буфету — птица явно была намерена поживиться кусочком сахара.

— Благодарю, я так и сделаю. Идем, Эми. — И Джо положила конец визиту, более чем когда-либо уверенная в том, что светские посиделки наносят непоправимый вред ее здоровью.

Прощаясь, она совершенно по-мужски пожала руки тетушкам, а вот Эми расцеловала их обеих, и девушки откланялись, оставив после себя впечатление тени и солнечного света. Когда они скрылись из виду, тетушка Марч заметила:

— Займись этим, Мэри. Деньги я дам.

На что тетя Кэррол решительно ответила:

— Непременно, если только ее родители не станут возражать.

33 Ростовщик, персонаж пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».

34 Героиня одноименной поэмы А. Теннисона.

35 Объездчик верховых лошадей.

36 Герой популярных книг для юношества, написанных Т. Хьюджесом.

Глава тридцатая

Ярмарка-распродажа, которую устраивала миссис Честер, была событием настолько выдающимся, что местные молодые леди считали для себя большой честью получить приглашение поработать за одним из прилавков и потому проявляли к ней повышенный интерес. Эми была приглашена, а Джо — нет, к счастью для всех заинтересованных сторон, поскольку в этот период жизни ее обуяло стремление к независимости и дух противоречия. Ей пришлось набить немало шишек, прежде чем она научилась держаться легко и естественно. Посему «высокомерная и неинтересная особа» получила решительную отставку, а вот талант и вкус Эми были оценены по достоинству: ей предложили занять место за столиком, на котором были выставлены произведения искусства, и она из кожи вон лезла, дабы оправдать оказанную честь.

Все шло гладко, и только накануне открытия благотворительной ярмарки случилась одна из тех маленьких стычек, избежать которых практически невозможно, если двадцать пять женщин, молодых и пожилых, каждая со своим самолюбием и предрассудками, пытаются работать вместе.

Мэй Честер завидовала Эми, ибо последняя пользовалась большей популярностью, нежели она сама, и как раз в это время случилось несколько пустяков, которые обострили это чувство. Изящные картины Эми, написанные пером и тушью, полностью затмили вазы, раскрашенные Мэй, — первая причина для неприязни. Сердцеед Тюдор на последней вечеринке танцевал с Эми целых четыре раза, а с Мэй — всего один, что стало причиной номер два. Но главным источником раздражения, вызвавшим настоящую бурю в душе у Мэй и ставшим поводом для недружелюбного поведения, оказался слух, который нашептал на ушко мисс Честер кто-то из «доброжелательниц», мол, девчонки Марч потешались над ней у Лэмбов. В этом была повинна Джо — это ее озорное подражание не осталось неузнанным, и Лэмбы, которые любили повеселиться, сделали шутку достоянием общественности. Впрочем, сами виновницы ни сном ни духом об этом не ведали, и потому легко можно представить себе смятение, охватившее Эми вечером накануне благотворительной ярмарки. Девушка наводила последний глянец на свой премиленький стол, когда миссис Честер (которая, разумеется, с негодованием отнеслась к насмешкам над собственной дочерью) подошла к ней и вкрадчиво проговорила, сопроводив свои слова холодным взглядом:

— Дорогая, мне стало известно, что молодые леди возражают против того, чтобы я отдавала этот столик кому-то, кроме своих девочек. А поскольку он является самым заметным и, по общему мнению, самым привлекательным, а мои дочери — главные устроители ярмарки, будет лучше, если это место займут они. Мне очень жаль, но я знаю, что ты искренне заинтересована в успехе нашего дела и не станешь обращать внимание на небольшое разочарование. Если хочешь, можешь занять другой столик.

Миссис Честер предполагала, что легко произнесет эту маленькую речь, но, когда дошло до дела, вдруг обнаружила, что не может говорить естественно и ей неловко смотреть в глаза Эми, полные обиды и удивления.

Эми поняла, что за этим кроется что-то еще, но не могла взять в толк, что именно, и, уязвленная, негромко осведомилась, демонстрируя досаду:

— Быть может, вы предпочтете, чтобы я вообще не участвовала в ярмарке?

— Прошу тебя, дорогая, не обижайся. Все это продиктовано исключительно целесообразностью. Видишь ли, мои девочки возьмут руководство ярмаркой на себя, что вполне естественно, и этот столик станет для них самым подходящим местом. Я полагаю, что ты вполне могла бы его занять, и очень благодарна тебе за усилия, которые ты приложила, чтобы сделать его таким красивым, но, разумеется, всем нам приходится жертвовать личными интересами. А я уж позабочусь, чтобы ты получила хороший прилавок где-нибудь в другом месте. Что скажешь насчет цветочного столика? Его оформляли маленькие девочки, но им не хватило фантазии. А вот ты вполне сможешь сделать его очаровательным. Тебе, должно быть, известно, что цветочные прилавки всегда пользуются повышенным вниманием.

— Особенно у джентльменов, — добавила Мэй, метнув на соперницу такой взгляд, что Эми моментально догадалась по крайней мере об одной причине, по которой вдруг впала в немилость.

Ее лицо залила краска гнева, но больше Эми ничем не показала, что ее задел этот сарказм, и с неожиданным смирением ответила:

— Как вам будет угодно, миссис Честер. Я готова немедленно уйти отсюда и занять место за цветочным столиком, если таково ваше желание.

— Можешь расставить свои работы на новом столике, если хочешь, — начала было Мэй, терзаясь угрызениями совести при виде красивых полочек и подставок, разрисованных раковин и причудливых цветных рисунков, которые искусно расположила Эми.

Сейчас мисс Честер действовала из лучших побуждений, но Эми поняла ее превратно и быстро ответила:

— Да, конечно, если они вам мешают, — и как попало смахнула свои поделки в подставленный подол передника, после чего удалилась, справедливо полагая, что лично ей и ее произведениям искусства было нанесено смертельное оскорбление.

— Она разозлилась. О боже, я уже жалею, что попросила тебя поговорить с ней, мама! — призналась Мэй, в отчаянии глядя на опустевший столик.

— Девичьи ссоры длятся недолго, — возразила миссис Честер, устыдившись своей роли в этом конфликте, для чего у нее были все основания.

Маленькие девочки приветствовали Эми с восторгом. Оказанный ей сердечный прием отчасти успокоил уязвленное самолюбие, и она вновь принялась за работу, намереваясь преуспеть теперь уже в цветочных композициях, если уж ей не удалось добиться успеха на художественном поприще. Но, казалось, сама судьба ополчилась против нее.

Было уже поздно, и Эми устала. Все были заняты своими делами и не могли ей помочь. Маленькие девочки ей скорее мешали, поскольку суетились и трещали как сороки, внося лишь ненужное смятение своими безыскусными попытками поддерживать безупречный порядок. Хвойная арка никак не желала стоять ровно и кренилась то в одну, то в другую сторону, грозя рухнуть Эми на голову, после того как подвесные корзинки были заполнены цветами. На лучшие керамические изделия попали брызги воды, оставив светло-коричневые слезинки на щеке у Купидона. Она наставила синяков на руках, орудуя молотком, и простудилась на сквозняке; ее душа была переполнена опасениями по поводу завтрашнего дня. Каждая читательница, которой довелось пережить нечто подобное, наверняка преисполнится к Эми сочувствия и непременно пожелает ей успеха в этом нелегком предприятии.

Когда вечером Эми рассказала о случившемся дома, ее история вызвала бурю негодования. Мать заявила, что это стыд и позор, но потом сказала, что Эми поступила правильно. Бет провозгласила, что ноги ее не будет на ярмарке, а Джо пожелала узнать, почему Эми не забрала с собой все свои чудесные поделки. Пусть бы тогда эти злые и коварные люди попробовали без нее обойтись!

— Даже если они — низкие и подлые, это вовсе не значит, что и я должна быть такой же. Я ненавижу подобное отношение, но, хоть и уверена, что имею полное право чувствовать себя оскорбленной, не намерена этого показывать. Это должно подействовать на них сильнее сердитых речей и поступков, продиктованных обидой, правда, мамочка?

— Мне нравится твой настрой, моя дорогая. Ответить поцелуем на удар всегда лучше, хотя сделать это иногда бывает нелегко, — ответила миссис Марч с видом человека, который на собственном опыте усвоил разницу между проповедью и ее применением на практике.

Несмотря на разнообразные и вполне естественные искушения вознегодовать и отплатить обидчикам той же монетой, на следующий день Эми старательно придерживалась принятого решения, вознамерившись покорить своего врага добротой. И начало было очень хорошим — благодаря молчаливому напоминанию, случившемуся неожиданно, но весьма кстати.

Когда тем утром Эми украшала свой столик, а маленькие девочки в вестибюле наполняли корзинки цветами, девушка взяла в руки свое любимое творение, небольшую книжку со старинной обложкой, которую ее отец обнаружил среди своих сокровищ, а юная художница создала на веленевой бумаге прекрасные иллюстрации к текстам. И вот, когда Эми с вполне простительной гордостью переворачивала страницы, украшенные прелестными рисунками, ее взгляд вдруг упал на одну строфу, заставившую девушку остановиться и задуматься. Обрамленные орнаментом в виде ярко-красных, голубых и золотистых завитков, на которых, среди шипов и цветов, виднелись маленькие добрые духи, там значились слова: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

«Я должна это сделать, но не могу», — подумала Эми, когда ее взгляд переместился с ярко раскрашенной страницы на безутешное личико Мэй, выглядывавшее из-за больших ваз, которые, впрочем, не могли заполнить пустоту, образовавшуюся после того, как Эми забрала свои прелестные поделки.

Эми постояла еще немного, перелистывая страницы, на каждой из которых был какой-нибудь благозвучный укор ревности и злопыхательству. Мы каждый день сталкиваемся с проповедями, которые преподносят нам священники на улице, в школе, на работе или дома. Даже стол на благотворительной распродаже может превратиться в кафедру, если он способен натолкнуть нас на добрые и полезные мысли, которые никогда не выйдут из моды. Эми прочла на этой страничке маленькую проповедь, а потом сделала то, на что решаются лишь немногие из нас: приняла эту проповедь близко к сердцу и тут же воплотила этот призыв в жизнь.

Столик Мэй окружило несколько девушек. Они восхищались красивыми предметами, выставленными на продажу, и обсуждали произошедшие перемены. Девушки старались говорить тихо, но Эми догадывалась, что речь идет о ней: подруги Мэй выслушали лишь одну сторону и сделали соответствующие выводы. Это было не особенно приятно, но Эми вдруг овладела жажда всепрощения, а вскоре представился случай его проявить. Она услышала, как Мэй с горечью произнесла:

— Жаль, что времени изготовить новые поделки уже не осталось, а заполнять столик всякими безделушками я не хочу. Раньше прилавок выглядел завершенным. А теперь он безнадежно испорчен.

— Мне кажется, Эми вернет все обратно, если ты ее об этом попросишь, — предположил кто-то.

— Да у меня после такого скандала язык не повернется ее об этом просить, — начала было Мэй, но не договорила, потому что с другого конца зала раздался исполненный дружелюбия голос Эми:

— Ты можешь получить поделки обратно, если хочешь, причем просить меня об этом совсем не обязательно. Я как раз подумала о том, чтобы вернуть их тебе, ведь они больше подходят твоему столику, чем моему. Возьми их, пожалуйста, и прости меня за то, что я так поспешно унесла их вчера вечером.

С этими словами Эми вернула свои поделки на прежнее место, кивнула девушкам, улыбнулась и поспешила прочь, чувствуя, что совершить доброе дело куда легче, чем слушать, как тебя за него благодарят.

— Это очень мило с ее стороны, не правда ли?! — воскликнула одна из девушек.

Что ответила Мэй, Эми не расслышала, зато еще одна молодая леди, чье настроение явно скисло после приготовления лимонада, подхватила с неприятным смешком:

— Очень мило, поскольку Эми знает, что не продаст их за своим столиком.

А вот это был удар ниже пояса. Идя на маленькие жертвы, нам хочется, чтобы их по крайней мере оценили по достоинству, и на миг Эми пожалела о своем поступке, сознавая тем не менее, что добродетель отнюдь не всегда не нуждается в вознаграждении. Но, несмотря ни на что, вскоре она обнаружила, что настроение у нее начало стремительно улучшаться. Столик под ее умелыми руками преобразился, да и девочки были очень добры. Один-единственный маленький поступок чудесным образом оживил атмосферу и развеял тучи.

День выдался очень долгим и нелегким. Все это время Эми сидела за столиком, часто — в полном одиночестве, поскольку маленькие девочки вскоре дезертировали. Немногие посетители изъявляли желание покупать цветы летом, и ее букеты поникли задолго до наступления вечера.

Художественный столик оказался самым привлекательным в комнате. Весь день вокруг него толпились люди, и посыльные без конца бегали взад-вперед с важными лицами, гремя ящичками для сбора пожертвований. Эми частенько с сожалением поглядывала в ту сторону. Ей очень хотелось оказаться там, где она чувствовала бы себя как дома и была бы счастлива, а не сидеть в уголке, прозябая в одиночестве. Пожалуй, многие из нас не сочли бы подобное времяпрепровождение таким уж тягостным, но для красивой и жизнерадостной девушки это стало настоящей пыткой, а мысль о том, что ее увидят Лори и его друзья, лишь усугубила ее страдания.

Домой Эми вернулась только вечером и была такой бледной и тихой, что родные сразу же поняли, что денек для нее выдался нелегкий, пусть даже она не жаловалась и ни словом не обмолвилась о своем поступке. Мать угостила Эми лишней чашечкой крепкого подслащенного чая, Бет помогла младшей сестре одеться и сплела для нее очаровательный маленький венок, а Джо поразила все семейство, принарядившись с необычной тщательностью и туманно намекнув на то, что удача вновь поменяется кое с кем столиками.

— Прошу тебя, Джо, давай обойдемся без грубостей! Я больше не желаю скандалов, поэтому давай забудем обо всем. Веди себя прилично! — взмолилась Эми, уходя из дому с утра пораньше в надежде отыскать свежие цветы для своего бедного столика.

— Я всего лишь собираюсь покорить своим обаянием всех, кого знаю, а потом удержать их в твоем уголке как можно дольше. Тедди с приятелями мне помогут. Мы еще посмотрим, кто кого, — отозвалась Джо и перегнулась через калитку, высматривая Лори.

Вскоре в темноте послышалась знакомая поступь, и Джо выбежала навстречу юноше.

— Это ты, мой мальчик?

— Он самый, девочка моя! — И Лори взял Джо под руку с видом мужчины, чьи самые сокровенные желания только что сбылись.

— Ох, Тедди, знал бы ты, что у нас произошло! — И Джо со всем пылом любящей сестры поведала о злоключениях Эми.

— Скоро на ярмарку прикатят мои друзья, и пусть меня повесят, если я не заставлю их купить все цветы до единого, а после встать лагерем у столика Эми, — ответил Лори, с жаром поддержав предложение Джо.

— Эми говорит, что цветы уже завяли, а свежие могут и не успеть привезти вовремя. Мне не хотелось бы показаться чересчур подозрительной или несправедливой, но я ничуть не удивлюсь, если цветы вовсе не привезут. Когда люди начинают творить зло, им тяжело остановиться, — с отвращением произнесла Джо.

— Разве Хейз не отдал вам лучшие цветы из нашего сада? Я сам просил его об этом.

— Я не знала. Полагаю, он просто забыл об этом, а поскольку твой дедушка чувствовал себя неважно, я не стала его беспокоить и задавать ненужные вопросы, хотя и очень хотела.

— Джо, как ты могла подумать, что должна просить об этом? Эти цветы принадлежат тебе так же, как и мне. Разве мы не делим все поровну? — произнес Лори тоном, от которого Джо неизменно вставала на дыбы.

— Боже правый, надеюсь, что нет! Половина твоих вещей мне решительно не подходит. Но мы с тобой не можем стоять и флиртовать. Я должна помочь Эми, а ты ступай и приведи себя в порядок. Постарайся стать неотразимым. А если ты еще и будешь настолько любезен, что позволишь Хейзу отвезти в ратушу несколько симпатичных цветов, то я буду благословлять тебя до конца своих дней.

— А ты не могла бы сделать это сейчас? — осведомился Лори так многозначительно, что Джо в неподобающей спешке захлопнула калитку у него перед носом, а затем крикнула сквозь штакетник: — Ступай прочь, Тедди! Я занята.

Благодаря заговорщикам в тот вечер ситуация изменилась. Хейз прислал целое море цветов в роскошной корзине, которая стала центральным элементом и гвоздем программы. Затем прибыли Марчи всем семейством и Джо превзошла саму себя: люди не только подошли к столику Эми, но и остались возле него. Они смеялись шуткам Джо и восхищались вкусом Эми, явно получая удовольствие от их общества. Лори с друзьями галантно пришли девушкам на выручку: раскупили все цветы, после чего окружили столик, сделав этот уголок самым оживленным местом в зале. Эми наконец почувствовала себя в своей стихии. Она была очень благодарна друзьям и поражала окружающих своими живостью и изяществом, по некотором размышлении придя к справедливому заключению: добродетель не нуждается в вознаграждении.

Джо, как и обещала, вела себя примерно, и, пока Эми пребывала в счастливом окружении своего почетного караула, курсировала по залу, подбирая обрывки всевозможных сплетен, которые позволили ей понять, чем объясняется поведение Честеров. Девушка мысленно выругала себя за несдержанность и решила при первой же возможности исправить ситуацию. Кроме того, Джо узнала о благородном поступке сестры и сочла ее образцом великодушия.

Проходя мимо художественного столика, Джо окинула его взглядом в поисках работ сестры, но не увидела ни одной из них. «Скорее всего, их спрятали от греха подальше», — подумала девушка, всегда готовая простить собственные обиды, но яростно восстающая против любых оскорблений, нанесенных ее семье.

— Добрый вечер, мисс Джо. Как дела у Эми? — примирительным тоном поинтересовалась Мэй, которая хотела показать, что и она способна на великодушие.

— Продала все, что только можно, и теперь развлекается от души. Знаете, цветочный столик всегда пользуется популярностью, особенно у джентльменов.

Джо ничего не смогла с собой поделать и подпустила эту маленькую шпильку, но Мэй восприняла ее с таким смирением, что ее собеседница тут же пожалела о своих словах и принялась на все лады расхваливать огромные вазы, которые так и остались непроданными.

— А цветные рисунки Эми еще остались? Я хотела бы купить их для папы, — сказала Джо, которую очень беспокоила судьба работ ее сестры.

— Все, что сделано Эми, давным-давно продано. Я постаралась, чтобы ее работы увидели люди, которые разбираются в искусстве. Эти поделки принесли нам кругленькую сумму, — ответила Мэй, которая, подобно Эми, смогла преодолеть множество мелких искушений.

Джо, вне себя от радости, поспешила обратно, дабы поделиться с сестрой прекрасными новостями, и Эми была удивлена и тронута словами Мэй.

— А теперь, джентльмены, прошу вас исполнить свой долг перед другими столиками с тем же великодушием, которое вы выказали моему, и почтить особенным вниманием художественный прилавок, — сказала Эми, отдавая приказ «отряду Тедди», как называли между собой девушки его друзей по колледжу.

— «Не продешеви, Честер, выше цены!» — таков девиз этого столика, но вы должны исполнить свой долг, как и подобает мужчинам, и за свои деньги вы получите искусство во всех смыслах этого слова! — заявила неугомонная Джо, и верные бойцы приготовились выступить на поле битвы.

— Слушаю и повинуюсь. Но март все равно лучше мая, — сказал маленький Паркер, делая отчаянную попытку быть одновременно остроумным и вежливым, но Лори живо поставил его на место, заявив:

— Недурно, сын мой, для такого малыша! — и увел Паркера прочь, по-отечески гладя его по голове.

— Покупайте вазы, — шепнула Эми Лори, желая в очередной раз вызвать у своих врагов угрызения совести.

К полному восторгу Мэй, мистер Лоуренс не только приобрел вазы, но и стал расхаживать по залу, держа их под мышкой. Прочие джентльмены с такой же поспешностью обзавелись всевозможными хрупкими безделушками, после чего разбрелись по помещению, нагруженные восковыми свечами, разрисованными веерами, папками для бумаг и прочими столь же необходимыми и полезными в хозяйстве товарами.

Здесь же оказалась и тетя Кэррол, которая, выслушав историю, осталась ею весьма довольна и сказала что-то миссис Марч, стоявшей в уголке, отчего последняя просияла от удовольствия и стала наблюдать за Эми с выражением гордости, к которой примешивалась тревога; причину своего удовлетворения мать раскрыла лишь несколькими днями позже.

Благотворительная распродажа была объявлена успешной. Желая Эми спокойной ночи, Мэй не стала изливать свои чувства, лишь ласково поцеловала ее и сопроводила поцелуй взглядом, который говорил: «Прости и забудь». Эми осталась вполне удовлетворена, а вернувшись домой, обнаружила, что в гостиной на каминной полке выстроилось несколько ваз, в каждой из которых стоял большой букет цветов.

— Награда для великодушной Марч, — с поклоном провозгласил Лори.

— У тебя оказалось гораздо больше принципиальности, щедрости и благородства, чем я подозревала, Эми. Ты вела себя безупречно, за что я от всего сердца тебя уважаю, — сказала Джо с теплотой, когда они, обнявшись, сидели вместе поздно вечером.

— Да, как и все мы. А еще мы любим тебя за то, что ты нашла в себе силы простить своих обидчиков. Тебе наверняка было невероятно тяжело, ведь ты столько работала над тем, чтобы продать свои произведения искусства. Не думаю, что смогла бы проявить такую же доброту, как ты, — добавила Бет, голова которой уже лежала на подушке.

— Перестаньте, девочки, вы меня захвалите. Я всего лишь поступила так, как хотела, чтобы поступили со мной. Вы смеетесь, когда я говорю, что хочу стать настоящей леди, но я действительно имею в виду благородную даму с чуткой душой и изысканными манерами и стремлюсь к этому, как умею. Не знаю, какими словами объяснить вам то, что я чувствую, но мне хочется быть выше мелочных дрязг, глупостей и недостатков, которые губят многих женщин. Мне еще далеко до идеала, но я стараюсь изо всех сил и надеюсь когда-нибудь стать похожей на маму.

Эми говорила от чистого сердца, и Джо произнесла, крепко обняв ее:

— Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, и больше никогда не буду над тобой смеяться. Ты движешься к своей цели гораздо быстрее, чем думаешь, и я намерена брать у тебя уроки истинной вежливости, потому что мне представляется, что ты раскрыла ее секрет. Не сдавайся, дорогая, и однажды ты будешь вознаграждена. И никто не обрадуется этому больше, чем я.

Неделей позже Эми все-таки получила награду, но бедная Джо вдруг обнаружила, что ей трудно этому радоваться. От тети Кэррол пришло письмо, и лицо миссис Марч осветилось неудержимой радостью, когда она прочла его Джо и Бет — они оказались рядом и тоже пожелали узнать приятные вести.

— В будущем месяце тетя Кэррол едет за границу и хочет…

— Чтобы я поехала с ней! — выпалила Джо, в порыве неудержимого восторга вскакивая с кресла.

— Нет, дорогая, не ты, а Эми.

— Ой, мамочка! Эми еще слишком маленькая, и сейчас моя очередь. Я так давно ждала этого момента! Это пойдет мне на пользу, да и вообще, будет просто здорово. Я должна поехать с тетей Кэррол!

— Боюсь, что это невозможно, Джо. Тетя Кэррол совершенно определенно решила, что сопровождать ее будет Эми. Тетя оказывает нам большую услугу, и мы не можем требовать, чтобы она изменила свое решение.

— Так всегда! Эми достаются одни удовольствия, а мне — работа. Это нечестно, нечестно! — пылко вскричала Джо.

— Боюсь, отчасти ты сама в этом виновата, дорогая. Когда тетя Кэррол давеча разговаривала со мной, она с сожалением отозвалась о твоих чересчур непосредственных и порывистых манерах, равно как и о стремлении к независимости. Кстати, вот что она пишет по этому поводу, очевидно, цитируя тебя: «…Поначалу я собиралась пригласить Джо, но, поскольку одолжения угнетают ее и она ненавидит французский, я, пожалуй, не стану этого делать. Эми гораздо послушнее, она станет хорошей компаньонкой для Фло и с благодарностью примет любую помощь, которую мы готовы ей оказать».

— Ох, мой язык! Мой дурацкий язык! Почему я никак не могу научиться держать его за зубами? — простонала Джо, вспоминая собственные неосторожные слова, которые так дорого ей обошлись.

Выслушав объяснение, миссис Марч с сожалением заметила:

— Мне бы хотелось, чтобы поехала именно ты, но на сей раз на это нет никакой надежды, потому постарайся не падать духом и не испортить Эми удовольствие своими упреками или сожалением.

— Попробую, — проворчала Джо, смаргивая слезы и наклоняясь, чтобы поднять с пола корзинку, которую на радостях опрокинула. — Я возьму пример с Эми и постараюсь не только выглядеть довольной, но и действительно чувствовать себя таковой, не завидуя ее счастью. Но это будет нелегко, поскольку я ужасно расстроена. — И бедная Джо оросила несколькими горючими слезами маленькую подушечку для иголок, которую держала в руках.

— Джо, дорогая, я — эгоистка и не стану жалеть тебя, потому что рада, что ты никуда не едешь, — прошептала Бет, крепко обнимая сестру вместе с корзинкой и всем прочим.

На лице сестры отразилась такая любовь, что Джо невольно утешилась, несмотря на острое сожаление; ей хотелось надрать себе уши и смиренно умолять тетку Кэррол обременить ее подобным одолжением и посмотреть, с какой благодарностью она его примет.

К тому времени как Эми вернулась домой, Джо уже пришла в себя и смогла принять участие в семейных торжествах, быть может, и не от всей души, как обычно, но и без сетований и зависти к удаче Эми. Сама же юная леди восприняла известие с превеликой радостью, на мгновение даже онемев от восторга. И тем же вечером принялась сортировать свои краски и отбирать карандаши, предоставив остальным членам семьи, которые не были охвачены художественным экстазом так же сильно, как она, разбираться с такими мелочами, как одежда, деньги и паспорт.

— Для меня это не просто увеселительная поездка, девочки, — торжественно сообщила Эми сестрам, очищая свою лучшую палитру. — Она должна определить мою дальнейшую судьбу. Если у меня имеется хоть капля таланта, в Риме он непременно проявится и я обязательно совершу что-нибудь, чтобы это доказать.

— А вдруг у тебя его не окажется? — поинтересовалась Джо, которая, не поднимая покрасневших глаз, подшивала воротнички для Эми.

— Тогда, вернувшись домой, я стану зарабатывать на жизнь уроками рисования, — ответила наша честолюбивая особа с философским спокойствием.

Но при этом по ее лицу пробежала тень, и Эми принялась еще яростнее тереть палитру, словно давая понять, что будет сражаться до последнего, прежде чем оставит надежду.

— Ничего подобного. Ты же ненавидишь тяжелую работу. В Риме ты выйдешь замуж за какого-нибудь богача и вернешься домой, чтобы прозябать в роскоши до конца дней своих, — возразила Джо.

— Иногда твои предсказания сбываются, но не в этом случае. Знаешь, я бы, наверное, не отказалась, чтобы все случилось именно так, потому что если я сама не смогу стать художницей, то хотела бы помогать тем, у кого есть талант, — с улыбкой заметила Эми, как будто участь леди Баунтифул 37 устраивала ее гораздо больше, нежели судьба бедной учительницы рисования.

— Гм! — вздохнула Джо. — Если ты этого хочешь — значит, так оно и будет, ведь твои желания всегда сбываются, а вот мои — никогда.

— Ты хотела бы поехать в Европу? — спросила Эми, задумчиво касаясь кончика носа ножом, которым чистила палитру.

— Еще бы!

— Что ж, через годик-другой я пришлю за тобой и мы устроим раскопки на Форуме, чтобы осуществить планы, которые вынашивали столько лет.

— Благодарю. Я напомню тебе о твоем обещании, когда наступит этот благословенный день, если, конечно, это вообще когда-нибудь произойдет, — огрызнулась Джо, принимая туманное, но искреннее предложение сестры со всей возможной любезностью.

Времени на подготовку оставалось очень мало. Дом гудел, как растревоженный улей, до тех пор пока Эми не уехала. Джо до самой последней секунды держалась молодцом, а когда голубая лента растаяла вдали, вернулась в свое убежище, на чердак, и расплакалась. Она рыдала, пока у нее не иссякли слезы.

Точно так же Эми держала себя в руках до тех пор, пока пароход не отплыл от берега. Только когда матросы начали убирать сходни, до нее вдруг дошло, что вскоре целый океан будет простираться между ней и теми, кто любил ее сильнее всех. Она вцепилась в Лори, последнего из провожающих, и всхлипнула:

— Прошу тебя, позаботься о них ради меня! А если с ними что-нибудь случится…

— Обещаю, дорогая, если с ними что-нибудь случится, я приеду и утешу тебя, — прошептал Лори, который даже представить себе не мог, как скоро ему придется сдержать слово.

Итак, Эми отправилась открывать для себя Старый Свет, который всегда выглядит новым и прекрасным перед юными глазами, а ее отец и друг стояли на берегу и смотрели ей вслед, отчаянно надеясь, что на долю этой девочки с добрым сердцем выпадут лишь счастье и удача. Эми махала им рукой до тех пор, пока след корабля не растаял в блеске солнечных зайчиков, игравших на волнах.

37 Дама-благотворительница, персонаж пьесы Дж. Фаркера.

Глава тридцать первая

Лондон

Дорогие мои,

я действительно сижу у окна гостиницы «Бат», выходящего прямо на Пиккадилли. Нельзя сказать, что это такое уж бойкое место, но дядя уже останавливался здесь несколько лет тому назад и не желает подыскивать другой отель. Впрочем, мы не собираемся задерживаться тут надолго, так что все это не так уж важно. Мне здесь очень нравится! У меня не хватает слов, чтобы выразить восхищение, потому я процитирую отрывки из своего дневника, в который постоянно вношу еще и зарисовки.

Первое письмо я отправила вам из Галифакса, когда чувствовала себя неважно, но потом мне стало намного лучше, почти не тошнило, и я целые дни проводила на палубе в окружении приятных и забавных людей. Все были очень добры ко мне, особенно офицеры. Не смейся, Джо, джентльмены на борту корабля просто необходимы, хотя бы для того, чтобы держаться за них или позволять им ухаживать за собой, и, поскольку больше им делать решительно нечего, какое же это счастье — найти им полезное применение, иначе, боюсь, они задохнулись бы от табачного дыма.

Тетя и Фло всю дорогу чувствовали себя плохо и предпочитали оставаться в одиночестве, поэтому, сделав для них все, чтобы было в моих силах, я выходила наружу в поисках развлечений. Как славно прогуливаться по палубе! Какие великолепные закаты, какой вкусный воздух и красивые волны! Это почти так же здорово, как мчаться верхом на быстром скакуне. Очень жаль, что Бет нельзя было поехать со мной, для ее здоровья это было бы очень полезно. Что касается Джо, то она непременно вскарабкалась бы на самый верх и уселась на кливер грот-марса, или как там называется эта штука, подружилась бы с инженерами и кричала бы в капитанский рупор, да и вообще наверняка пребывала бы в полном восторге.

Да, путешествие на корабле было чудесным, но все-таки я была рада увидеть побережье Ирландии. Оно показалось мне очень красивым, зеленым и солнечным, с разбросанными тут и там коричневыми хижинами, живописными руинами на холмах, богатыми поместьями в долинах и оленями, пасущимися в парках. Было раннее утро, но я ничуточки не пожалела о том, что встала ни свет ни заря, чтобы на это взглянуть. В бухте было множество маленьких лодок и кораблей, береговая линия выглядела очень живописной, а над головой у меня раскинулось розовое небо. Я никогда не забуду этой картины.

В Квинстауне один из моих новых знакомых, мистер Леннокс, покинул нас, а когда я сказала что-то об озерах Килларни, он вздохнул и, глядя на меня, продекламировал:

О, слыхали ли вы о Кейт Корни,

Что живет на прекрасных Килларни?

Ее взгляд роковой унесет ваш покой,

Избегайте опасной Кейт Корни 38.

Какая глупость, не правда ли?

В Ливерпуле мы задержались всего на несколько часов. Город оказался шумным и грязным, и я ничуть не жалела, расставаясь с ним. Дядя ненадолго отлучился и купил пару лайковых перчаток, какие-то уродливые башмаки на толстой подошве и зонтик, а заодно и побрился по местной моде, оставив бачки, после чего начал утверждать, что стал похож на настоящего бритта. Но стоило ему остановиться, чтобы счистить грязь со своих башмаков, как маленький чистильщик сразу же понял, что перед ним американец, и с ухмылкой заявил: «Готово, сэр. Я начистил их так, как принято у янки», — чем поверг дядю в неимоверное изумление. Ах да, я же еще не рассказала вам, что натворил этот чудак Леннокс! Он подговорил своего друга Уорда, который ехал с нами дальше, заказать для меня букет, и первым, что я увидела в своей комнате, были чудесные цветы с карточкой, на которой было написано: «С наилучшими пожеланиями от Роберта Леннокса». Ну разве это не забавно, девочки? А что, мне нравится путешествовать.

Если не поспешу, то так никогда и не доберусь до Лондона. Дорога была похожа на прогулку по длинной картинной галерее, по обеим сторонам которой раскинулись чудесные пейзажи. Фермерские дома привели меня в восторг: крытые соломой, увитые плющом, с решетками на окнах и толстыми женщинами, стоявшими у дверей и державшими на руках розовощеких детишек. Домашний скот, стоявший по колено в клевере, выглядел гораздо спокойнее нашего, даже куры кудахтали как-то расслабленно-удовлетворенно, словно никогда ничего не пугались, в отличие от наших американских цыплят. Столь безупречных красок я еще не видела: изумрудная трава, ярко-синее небо, золотистая рожь и темные леса — словом, я не могла прийти в себя от восторга. Как, кстати, и Фло. Мы метались от одного окна к другому, пытаясь рассмотреть все в мельчайших подробностях, мчась на скорости шестьдесят миль в час. Тетя устала и прилегла, а дядя читал свой путеводитель и отказывался удивляться чему бы то ни было. Вот так мы и ехали — Эми, вскакивая на ноги: «Должно быть, это Кенилворт, вон то серое пятно среди деревьев!» Фло, подлетев к окну: «Какая прелесть! Мы обязательно должны как-нибудь там побывать, правда, папа?» Дядя, восторженно созерцающий свои башмаки: «Нет, дорогая, разве что тебе захочется пива, ведь это пивоварня».

Недолгая пауза, а потом Фло восклицает: «Глазам своим не верю! Да это же виселица, и какой-то человек поднимается на помост!» «Где? Где?» — пронзительно вскрикивает Эми, во все глаза глядя на два высоких столба с поперечной перекладиной и свисающими с нее цепями. «Это угольная копь», — замечает дядя и подмигивает. «А вон там лежит стадо барашков», — говорит Эми. «Смотри, папа, правда, они — премиленькие?» — восторженно подхватывает Фло. «Это гуси, юные леди», — возражает дядя таким тоном, что мы пристыженно умолкаем. Наконец Фло усаживается, чтобы насладиться «Похождениями капитана Кавендиша», и пейзаж оказывается в моем полном и единоличном распоряжении.

Разумеется, когда мы прибыли в Лондон, пошел дождь и мы ничего не увидели, кроме тумана и зонтов. Мы отдохнули, распаковали свои вещи и даже прошлись по магазинам в промежутках между ливнями. Тетя Мэри купила мне несколько обновок (я собиралась в такой спешке, что не взяла с собой и половины того, что было нужно): белую шляпку с голубым пером, муслиновое платье и самую очаровательную пелерину — вы такой еще не видели. Совершать покупки на Риджент-стрит — одно удовольствие. Дешевизна поразительная: прелестные ленты, например, стоят всего шесть пенсов за ярд. Я купила несколько про запас, но перчатки приобрету только в Париже. Я становлюсь похожа на элегантную и богатую особу, вы не находите?

Мы с Фло смеха ради заказали двухколесный экипаж, в котором кучер сидит сзади, и отправились на прогулку, пока тети и дяди не было дома; правда, потом мы узнали, что молодым леди не подобает ездить без сопровождающих. Но как же здорово это было! Когда мы забрались внутрь, кучер укрыл нам ноги деревянным фартуком, а потом погнал лошадей так быстро, что Фло испугалась и попросила меня сказать ему, чтобы он остановился. Но кучер сидел где-то наверху за нашими спинами, и потому я не смогла до него докричаться. Он не слышал меня и даже не увидел, как я раскрыла перед ним свой зонтик, и потому мы сидели, совершенно беспомощные, и только подпрыгивали на камнях, срезая повороты на головокружительной скорости. Наконец, когда меня уже охватило отчаяние, я заметила в крыше маленькую дверцу и, постучав в нее, увидела красный глаз. Пропитый голос осведомился:

— Что прикажете, мэм?

Я отдала распоряжение, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Кучер ответил:

— Слушаюсь, мэм! — и пустил лошадь шагом, словно на похоронах.

Я снова постучала и сказала:

— Чуточку быстрее.

И тогда он вновь понесся как угорелый. Нам с Фло пришлось смириться со своей судьбой.

Сегодня хорошая погода, и мы отправились в Гайд-парк, расположенный неподалеку, поскольку мы все-таки аристократы, хоть и не очень похожи на них внешне. Рядом с нами проживает герцог Девоншир. Я часто вижу, как его лакеи прохаживаются у задней калитки, да и дом герцога Веллингтона находится неподалеку. А какие виды я здесь наблюдала! Совсем как в «Панче». Тут на каждом шагу можно увидеть толстых леди, разъезжающих в красно-желтых каретах; их важные лакеи в атласных чулках и бархатных ливреях стоят на запятках, а кучера в напудренных париках сидят на козлах. Прогуливаются нарядные горничные с самыми розовощекими детишками, которых я когда-либо видела, полусонные симпатичные девицы, неторопливые денди в странноватых английских шляпах и лавандового цвета лайковых перчатках, а еще высоченные солдаты в коротких алых мундирах и бараньих шапках, сдвинутых набекрень; последние выглядят настолько забавно, что мне захотелось их зарисовать.

Роттен-Роу означает «Route de Roi», или «Королевская дорога», но сейчас это скорее школа верховой езды. Лошади здесь поистине великолепны. Мужчины, особенно грумы, ездят превосходно, а вот женщины сидят ровно и неподвижно, да еще подпрыгивают, что для нас кажется непривычным. Мне очень хотелось продемонстрировать им наш стремительный американский галоп, поскольку они лишь торжественно дефилируют легкой рысью взад и вперед в своих тесных нарядах и высоких шляпах, как будто куклы из игрушечного Ноева ковчега. Здесь все ездят верхом — пожилые мужчины, тучные дамы и маленькие дети, — а молодежь при этом еще и флиртует напропалую. Я сама видела, как парочки обменивались бутонами роз, которые принято носить в петлицах, и эта идея пришлась мне по душе.

После обеда мы ходили в Вестминстерское аббатство, но не ждите от меня описания, это невозможно, скажу только, что оно величественное и грандиозное! Сегодня же вечером мы идем на Фехтера, что станет достойным завершением самого счастливого дня в моей жизни.

Уже очень поздно, но я не смогу отправить письмо завтра утром, не рассказав вам о том, что случилось минувшим вечером. Как вы думаете, кто к нам пожаловал, когда мы пили чай? Английские друзья Лори, Фред и Франк Воэны! Я была так удивлена, что даже не узнала бы их, если бы не визитные карточки. Оба они превратились в высоких молодых людей с бакенбардами. Фред выглядит очень привлекательно, на английский лад, но Франк все равно его превзошел. Он лишь слегка прихрамывает и обходится без костылей. От Лори они узнали, что мы должны побывать в Лондоне, и пришли, чтобы пригласить нас в гости. Дядя, правда, отказался, зато мы с тетей и Фло нанесем Воэнам ответный визит, когда нам представится такая возможность. Молодые люди отправились с нами в театр, где мы прекрасно провели время. Франк уделял внимание Фло, а мы с Фредом говорили о прошлых, настоящих и будущих развлечениях с такой легкостью, словно знаем друг друга всю жизнь. Передайте Бет, что Франк о ней спрашивал и очень огорчился, узнав о ее недомогании. Фред рассмеялся, когда я заговорила о Джо, и попросил передать «наилучшие пожелания большой шляпе». Никто из них не забыл о Кэмп-Лоуренсе и о том, как весело нам там было. Кажется, с тех пор прошла целая вечность, не так ли?

Тетя уже третий раз стучит в стену, поэтому я должна заканчивать. Говоря по правде, я чувствую себя легкомысленной светской львицей, когда так поздно сижу за столом и пишу письмо. В моей комнате много красивых вещей, а в голове у меня смешались парки, театры, новые платья и галантные кавалеры, говорящие «Ах!» и подкручивающие светлые усики с истинно английским высокомерием. Я очень скучаю по всем вам и, несмотря на свою бестолковость, по-прежнему остаюсь любящей вас

Эми.

Париж

Дорогие мои девочки,

в своем последнем письме я рассказывала вам о визите в Лондон, о том, как добры были Воэны и какие славные вечеринки они для нас устраивали. Поездки в Хэмптон-корт и Кенсингтонский музей понравились мне больше всего остального, потому что в Хэмптоне я увидела картины Рафаэля, а в музее несколько залов целиком посвящены Тернеру, Лоуренсу, Рейнольдсу, Хогарту и другим великим мастерам. День, проведенный в Ричмонд-парке, оказался просто чудесным. Мы устроили настоящий английский пикник. Вокруг было столько роскошных дубов и оленей, что я не смогла зарисовать и половины. Кроме того, мы слышали пение соловья и видели, как взлетают в небо жаворонки. Благодаря Фреду и Франку мы подружились с Лондоном, и нам не хотелось оттуда уезжать, ведь, хоть англичане очень неохотно открывают свои сердца незнакомым людям, если вы сумели завоевать их расположение, их гостеприимство не знает границ. Будущей зимой Воэны надеются встретиться с нами в Риме, и я буду ужасно разочарована, если этого не случится. Мы с Грейс стали близкими подругами, а мальчики — славные ребята, особенно Фред.

Словом, едва мы успели обустроиться на новом месте, как Фред снова нанес нам визит. Он сообщил, что приехал домой на каникулы и теперь направляется в Швейцарию. Поначалу тетя отнеслась к нему настороженно, но он вел себя безупречно и она не нашла к чему придраться. Мы очень рады его приезду, поскольку по-французски Фред говорит свободно, будто на родном языке, и мне даже страшно представить, что бы мы без него делали. Дядя оказался неспособен связать даже пары слов и старается повсюду громко говорить по-английски, как будто от этого люди станут лучше его понимать. Тетино произношение оказалось весьма старомодным, а мы с Фло, хоть и льстили себе мыслью, будто знаем французский язык, выяснили, что это не так, и потому благодарны Фреду за то, что он «парлевукает» вместо нас, как выражается дядя.

Как здесь здорово! Мы с утра до вечера осматриваем местные достопримечательности и останавливаемся перекусить в забавных кафешках, где встречаем чудаковатых путешественников. Дождливые дни я провожу в Лувре, любуясь полотнами великих мастеров. Джо наверняка лишь презрительно наморщила бы нос, глядя на некоторые из лучших работ, ведь она равнодушна к изобразительному искусству, в отличие от меня, и по мере возможности я стараюсь развивать свои вкус и глаз. Куда больше Джо понравились бы некоторые вещи, принадлежавшие великим людям. Я видела серую шинель и треуголку Наполеона, его колыбель и старую зубную щетку, а также маленькую туфельку Марии-Антуанетты, кольцо Святого Дионисия, меч Карла Великого и множество других интересных предметов. По возвращении я буду говорить о них часами, а сейчас у меня просто нет времени на то, чтобы подробно их описать.

Пале-Рояль — волшебное место. Там столько замечательных украшений и прочих прелестных вещиц, что я просто схожу с ума оттого, что не могу все это купить. Фред хотел кое-что мне подарить, но, разумеется, я ему этого не позволила. Ну и, конечно, Булонский лес и Елисейские поля — это нечто особенное, tres magnifique. Несколько раз я видела членов монаршей семьи. Император оказался уродливым и злобным на вид. Императрица бледна и привлекательна, хотя и, на мой вкус, дурно одета — пурпурное платье, зеленая шляпка и желтые перчатки. Маленький Луи — симпатичный малыш, он все время болтал со своим гувернером и посылал воздушные поцелуи подданным, проезжая мимо в своем ландо, запряженном четверкой лошадей, с форейторами в атласных мундирах и конной стражей впереди и позади.

Мы часто гуляем в садах Тюильри; там очень красиво, но Люксембургский сад нравится мне больше. Пер-ла-Шез показался мне очень любопытным. Многие могилы там напоминают маленькие комнаты, и, заглянув внутрь, можно увидеть столик с портретами умерших, а также стулья для скорбящих, которые приходят отдать дань уважения покойным. Это так типично для французов!

Наши комнаты находятся на рю де Риволи, и, сидя на балконе, мы видим перед собой всю эту длинную красивую улицу. Она производит настолько приятное впечатление, что мы проводим там вечера, когда чувствуем себя слишком усталыми для того, чтобы выйти на прогулку. Надо признать, что Фред очень предприимчив, когда дело касается развлечений, да и вообще он самый приятный молодой человек, которого я знаю — за исключением Лори, который отличается несравненно бóльшим обаянием. Мне бы хотелось, чтобы у Фреда были темные волосы, ведь я недолюбливаю блондинов, однако Воэны очень богаты и происходят из прекрасной семьи, так что я не стану придираться к их светлым волосам, к тому же у меня самой волосы соломенного цвета.

На следующей неделе мы отправляемся в Германию и Швейцарию, и, поскольку ехать мы будем быстро, я смогу присылать вам лишь короткие письма. Впрочем, я веду дневник и пытаюсь «хорошо запомнить и в точности описать все, что вижу и чем восхищаюсь», как советовал мне папа. Для меня это станет отличной практикой, и дневник, вкупе с моими набросками, расскажет вам о нашем путешествии лучше, чем мои письменные экзерсисы.

Adieu, нежно вас обнимаю.

VOTRE AMIE 39

Гейдельберг

Моя дорогая мамочка,

у меня выдался часок отдыха перед отъездом в Берн, и я попытаюсь рассказать тебе о том, что случилось, поскольку, как ты вскоре сама убедишься, кое-что из этого имеет большое значение.

Путешествие вверх по Рейну было замечательным, я наслаждалась им от души. Достань старые папины путеводители и сама все прочти. У меня нет слов, чтобы описать эту красоту. В Кобленце мы чудесно провели время. Несколько студентов из Бонна, с которыми Фред свел знакомство на корабле, спели для нас серенаду. Ночь выдалась лунной, и около часа нас с Фло разбудила восхитительная музыка, зазвучавшая внизу. Мы сразу же вскочили с кроватей, подбежали к окнам и спрятались за занавесками. Осторожно выглядывая в щелочку, мы увидели, что внизу поют Фред со студентами. Я еще не встречала картины романтичнее: река, несколько лодок и катеров, большая крепость на другом берегу, брызги лунного света и музыка, способная растопить даже камень.

Когда молодые люди умолкли, мы бросили им несколько цветков и увидели, как Фред с приятелями сражаются за обладание ими. Затем молодые люди послали несколько воздушных поцелуев невидимым дамам и со смехом удалились — полагаю, чтобы выпить пива и покурить. На следующее утро Фред показал мне увядший цветок, который он хранил в кармане жилета; выглядел молодой человек при этом очень сентиментально. Я посмеялась над ним и сказала, что этот цветок бросила не я, а Фло, что, похоже, вызвало у него нешуточное раздражение: Фред выбросил его в окно и вновь превратился в благоразумного молодого человека. Боюсь, что с этим юношей мне еще придется хлебнуть горя, во всяком случае, похоже, что все к этому идет.

В купальнях Нассау было очень весело, как и в Баден-Бадене, где Фред проиграл немного денег, за что я его как следует выбранила. Он нуждается в том, чтобы кто-нибудь за ним присматривал, когда Франка нет рядом. Кейт однажды сказала, что надеется на скорую женитьбу Фреда, и я вполне согласна с ней в том, что это пойдет ему на пользу.

Франкфурт был великолепен. Я видела домик Гете, статую Шиллера и знаменитую «Ариадну» Даннекера 40. Она очень мила, но, пожалуй, я бы получила большее удовольствие от созерцания, если бы знала ее предысторию получше. Спрашивать кого-либо об этом мне не хотелось, поскольку все либо знали ее, либо делали вид, что знают. Жаль, что Джо ничего мне о ней не рассказывала. Пожалуй, мне следует больше читать, потому что, как оказалось, я решительно ничего не знаю, и это повергает меня в ужас.

А теперь я подошла к главному, потому что все произошло именно здесь, и Фред только что ушел. Он был так добр и весел, что мы все его полюбили. Но я и подумать не могла о чем-либо более серьезном, чем «дорожная» дружба, вплоть до той ночи с серенадой. С тех пор я начала подозревать, что прогулки под луной, беседы на балконе и ежедневные приключения для Фреда — не просто веселое времяпрепровождение. Честное слово, мама, я с ним не флиртовала: я помнила, что ты мне говорила, и старалась, как могла. Я ведь не виновата, что нравлюсь людям. Причем это получается как-то помимо моей воли, что меня изрядно беспокоит — словно мне нет дела до остальных. Джо утверждает, что у меня нет сердца. Сейчас я буквально вижу, как мама качает головой, а девочки говорят: «Ах, меркантильная маленькая негодница!» Но я уже приняла решение и, если Фред сделает мне предложение, приму его, хоть и не чувствую себя безумно влюбленной. Он мне нравится, и нам хорошо вместе. Он привлекателен, молод, достаточно умен и очень богат — гораздо богаче Лоуренсов. Не думаю, что семья Фреда станет возражать, да и я буду очень счастлива, поскольку все они — добрые, хорошо воспитанные, щедрые люди, и я им нравлюсь. Полагаю, Фреду, как старшему из близнецов, достанется поместье, причем великолепное! А еще городской дом в фешенебельном районе. Это здание не такое роскошное, как наши большие особняки, зато намного комфортабельнее и отличается солидной роскошью, которую так любят англичане. Она мне нравится, потому что настоящая. Я видела их посуду, фамильные драгоценности, старых слуг и картины, на которых изображено загородное поместье с парком, огромным домом, чудесными полями и великолепными лошадьми. В общем, мне нечего больше желать! И я скорее предпочту получить все это, нежели титул, о котором так грезят девушки, но за которым часто ничего нет. Быть может, я и впрямь корыстна, но я ненавижу бедность и не намерена терпеть ее ни минутой дольше, чем это необходимо. Хоть кто-нибудь из нас должен удачно выйти замуж! Мег этого не сумела, Джо не удастся, Бет еще рано об этом думать, так что остаюсь лишь я, и потому я должна все сделать правильно. Я бы ни за что не вышла замуж за мужчину, которого ненавижу или презираю, в этом ты можешь быть уверена. И хотя Фред — не мой рыцарь на белом коне, он все-таки неплохо подходит на эту роль, и со временем я смогу его полюбить, если он будет любить меня и позволит мне поступать так, как я захочу. Словом, я раздумывала над этим всю прошедшую неделю, потому что было решительно невозможно не заметить, что я нравлюсь Фреду. Он молчал о своих чувствах, зато его поступки говорили сами за себя. Фред никогда не приглашает на прогулку Фло и всегда пристраивается рядом со мной в экипаже, за столом или на променаде. Когда мы остаемся одни, на его лице отражается сентиментальная нежность, и он косо смотрит на любого, кто осмеливается со мной заговорить. Например, вчера за обедом какой-то австрийский офицер долго глядел на нас, а потом сказал своему другу, повесе-барону, что-то насчет «ein wonderschones Blondchen» 41. Фред взъярился, как лев, и принялся так яростно резать мясо на тарелке, что оно едва не упало на пол. Он совсем не похож на хладнокровных, чопорных англичан. Фред довольно вспыльчив, что объясняется доброй толикой шотландской крови, текущей в его жилах, о чем свидетельствуют его чудесные голубые глаза.

В общем, вчера вечером мы отправились в замок — все, кроме Фреда, который должен был встретить нас там после того, как заглянет на почту, чтобы получить письма до востребования. Мы славно провели время, гуляя среди развалин, заглянули в подземелье, где стоит чудовищных рамеров бочка, и прошлись по красивым садам, которые давным-давно курфюрст разбил для своей супруги-англичанки. Больше всего мне понравилась широкая терраса, ибо с нее открывался удивительнейший вид. Пока остальные осматривали комнаты, я сидела на ней, пытаясь зарисовать львиную голову из серого камня на стене, окруженную вьющимися алыми побегами. Мне вдруг показалось, что я попала в сказку. Я смотрела, как Неккар несет свои воды по долине, слушала мелодию, которую наигрывал внизу австрийский духовой оркестр, и ожидала появления своего возлюбленного, словно героиня какого-нибудь романа. У меня возникло ощущение, будто что-то должно произойти, и я была готова к этому. Нет, я не дрожала и у меня не пылало лицо. Я была совершенно спокойна и лишь самую чуточку взволнована.

Вскоре я услышала голос Фреда. Он торопливо вошел через большую арку, ища меня. Фред выглядел настолько обеспокоенным, что я тут же забыла все свои тревоги и спросила у него, что случилось. Он ответил, что только что получил письмо, в котором его умоляют срочно вернуться домой, потому что Франк сильно заболел. Следовательно, Фред уезжает уже сегодня ночным поездом и лишь забежал попрощаться. Мне стало очень жаль его, а потом и себя, но только на мгновение. Фред пожал мне руку и произнес таким тоном, что ошибиться в значении его слов было невозможно: «Я скоро вернусь. Вы ведь не забудете меня, Эми?»

Я не стала ничего обещать, но взглянула ему прямо в глаза, и, кажется, он остался вполне удовлетворен. У нас почти не было времени, мы успели лишь попрощаться и передать всем приветы. Через час Фред уехал, и теперь мы все по нему скучаем. Я знаю, что он хотел откровенно со мной поговорить, но, судя по его намекам, он пообещал отцу, что пока что не станет делать ничего такого, поскольку Фред — юноша импульсивный, а мистер Воэн-старший опасается невестки-иностранки. Вскоре мы с Фредом увидимся в Риме и тогда, если только я не передумаю, я отвечу ему: «Да, конечно», когда он спросит меня: «Ты согласна?»

Разумеется, все это — очень личное, но я хочу, мама, чтобы ты знала о том, что происходит. Не тревожься за меня, помни, что я — твоя «рассудительная Эми», и будь уверена в том, что я не совершу ни одного необдуманного или предосудительного поступка. Я с радостью выслушаю любые твои советы и даже воспользуюсь ими, если смогу. Мне очень хотелось бы увидеться с тобой, мамочка, и поговорить по душам. Люби меня и верь мне.

Всегда твоя Эми.

38 Перевод М. Батищевой.

39 Ваша подруга (франц.).

40 Иоганн Генрих фон Даннекер (1758—1841) — немецкий скульптор.

41 Чудесная девочка-блондинка (нем.).

Глава тридцать вторая

–Джо, меня очень тревожит Бет.

— И напрасно, мамочка. После того как у Мег появились малыши, Бет стала выглядеть гораздо лучше.

— Меня беспокоит не ее здоровье, а настроение. Я уверена: она что-то скрывает, и мне хотелось бы, чтобы ты выяснила, что именно.

— Что заставляет тебя так думать, мама?

— В последнее время Бет предпочитает находиться в одиночестве и, против обыкновения, намного реже разговаривает с отцом. Только вчера я застала ее плачущей над малышами. А когда Бет поет, она всегда выбирает грустные песни, и на лице у нее я время от времени подмечаю выражение, которого не понимаю. Это совсем не похоже на Бет, и потому я обеспокоена.

— А ты не спрашивала ее об этом?

— Пару раз попыталась, но Бет либо отвечает на мои вопросы уклончиво, либо впадает в такое отчаяние, что я отступаю. У меня нет привычки принуждать детей к откровенности, и редко приходится долго ожидать, чтобы они мне доверились.

С этими словами миссис Марч взглянула на Джо, но на лице дочери не было и следа тайного беспокойства о Бет. Продолжая ловко орудовать иголкой, девушка наконец проговорила:

— Думаю, что Бет взрослеет и начинает мечтать. Ее одолевают страхи, надежды и тревоги, и она сама не знает, откуда они взялись и чем их объяснить. Мама, Бет уже восемнадцать, но мы не замечаем этого и обращаемся с ней как с ребенком, забывая о том, что она стала женщиной.

— А ведь ты права. Господи милосердный, как быстро вы выросли! — с улыбкой ответила миссис Марч и вздохнула.

— Тут уж ничего не поделаешь, мамочка. Тебе придется смириться с беспокойством и позволить своим птенчикам выпорхнуть из гнезда, одному за другим. Я обещаю не улетать далеко, если это хоть как-то тебя успокоит.

— Для меня это станет большим утешением, Джо. Я всегда чувствую себя сильной, если ты дома, особенно теперь, когда Мег переехала. Бет слишком слаба, а Эми — слишком юна, чтобы на них можно было положиться. Когда нужно помочь, ты всегда рядом.

— Ну, ты же знаешь, я ничего не имею против тяжелой работы, к тому же в семье должен быть хотя бы один неудачник. Эми преуспевает в изящных искусствах, а я — нет, зато я чувствую себя в своей стихии, когда нужно почистить ковры или вылечить половину семьи. Эми добивается славы за рубежом, но, если что-то случается дома, я — именно та, кто тебе нужен.

— В таком случае я оставляю Бет на твое попечение: тебе она раскроет свое бедное нежное сердечко скорее, чем кому-либо еще. Будь очень добра с ней и не дай повода заподозрить, будто кто-то за ней наблюдает. Если Бет вновь станет сильной и жизнерадостной, мне больше нечего будет желать.

— Счастливая ты женщина! А вот у меня целая куча желаний.

— И каковы же они, моя дорогая?

— Сначала я разберусь с неприятностями Бет, а потом расскажу тебе о своих. Они не очень утомительны и потому могут подождать.

Джо вновь взялась за шитье, с умудренным видом кивнув головой, и мать поняла, что еще хотя бы некоторое время может быть спокойна на ее счет.

Не забывая о собственных проблемах, Джо исподволь наблюдала за Бет и строила догадки. По некотором размышлении она остановилась на одной, которая, похоже, объясняла произошедшие в сестре перемены. Незначительный эпизод дал Джо ниточку к разгадке, а живое воображение и любящее сердце довершили остальное.

Как-то в субботу после обеда, когда они с Бет остались наедине, Джо принялась усиленно делать вид, будто охвачена сочинительским пылом. Тем не менее, водя пером по бумаге, она одним глазом поглядывала на сестру, хранившую несвойственное ей молчание. Сидя у окна, Бет частенько роняла свою работу на колени и устало подпирала подбородок рукой, глядя на унылый осенний пейзаж за окном. Вдруг кто-то прошел внизу, насвистывая, словно черный дрозд, и до них донесся голос:

— Все в порядке. Приду сегодня вечером.

Бет вздрогнула, подалась вперед, улыбнулась и кивнула, глядя вслед невидимому прохожему до тех пор, пока его быстрые шаги не стихли вдали, после чего негромко сказала сама себе:

— Каким сильным, здоровым и счастливым выглядит этот милый юноша!

— Гм! — сказала Джо, по-прежнему не сводя глаз с сестры.

Румянец с лица Бет исчез так же быстро, как и появился, улыбка растаяла, и тут же на подоконник упала серебристая слезинка. Бет быстро смахнула ее, и Джо прочла на ее лице такую нежную и тихую печаль, что ее собственные глаза тоже наполнились слезами. Боясь себя выдать, старшая сестра поспешила выйти вон, пробормотав что-то насчет того, что ей нужна чистая бумага.

— Господи милосердный, Бет влюблена в Лори! — воскликнула Джо, усаживаясь на стул в своей комнате. Она побледнела, сделав это удивительное открытие. — Подумать только! Что скажет мама? Хотела бы я знать, взаимна ли ее… — Здесь Джо оборвала себя на полуслове и покраснела как маков цвет от неожиданно пришедшей ей в голову мысли. — Это будет просто ужасно, если Лори не полюбит ее в ответ. Он должен это сделать. Я его заставлю! — И она погрозила пальцем лукаво улыбавшемуся юноше, глядевшему на нее с портрета на стене. — Боже, события пустились вскачь. Не успела Мег выйти замуж, как уже стала мамой; Эми на всю катушку развлекается в Париже. А теперь еще и Бет влюбилась. Мне одной хватает здравого смысла не впутываться в подобные безобразия. — Джо на минуту задумалась, не сводя глаз с портрета, висящего на стене, а потом ее нахмуренное чело разгладилось и она заявила, решительно кивнув лицу напротив: — Нет уж, благодарю покорно, сэр. Вы, конечно, само обаяние, но постоянства у вас не больше, чем у флюгера. Посему можете больше не писать мне трогательных записочек и не улыбаться вкрадчиво, из этого все равно ничего хорошего не выйдет — я на ваши уловки не поддамся.

Она вздохнула и погрузилась в задумчивость, от которой очнулась только с наступлением сумерек. Джо сошла вниз, чтобы продолжить наблюдение, которое лишь подтвердило ее подозрения. Лори флиртовал с Эми и подшучивал над Джо, но с Бет неизменно вел себя ласково и нежно, впрочем, как и прочие. Поэтому никто и подумать не мог, что он дорожит ею больше остальных. И впрямь, в последнее время в семье Марчей крепло убеждение, что «наш мальчик» все сильнее влюбляется в Джо, которая, впрочем, и слышать ничего об этом не желала и чуть ли не с кулаками набрасывалась на всякого, кто осмеливался об этом заикнуться. Знай домашние о многочисленных нежных пассажах, задушенных на корню, они с огромным удовлетворением могли бы воскликнуть: «А что мы тебе говорили?!» Но Джо ненавидела «любезничание» и не допускала ничего подобного, шуткой или улыбкой реагируя на малейшие признаки надвигающейся опасности. Когда Лори поступил в колледж, он влюблялся примерно один раз в месяц, но это пламя было столь же слабым, сколь и недолгим, и ничем серьезным не грозило, к вящему изумлению Джо, которая с большим интересом следила за тем, как чередуются надежды, отчаяние и смирение, в которых он признавался ей во время еженедельного обмена новостями. Однако случались периоды, когда Лори переставал поклоняться многим алтарям и мрачно намекал на одну-единственную, но всепоглощающую страсть, а иногда и впадал в типично байроновскую меланхолию. В такие дни он старательно избегал сердечных тем, писал Джо полные философских размышлений письма, старательно принимался за учебу и заявлял, что намерен «предаться зубрежке» и окончить колледж во всем сиянии славы. Молодую леди это устраивало куда больше, нежели его сумеречные откровения, нежные пожатия руки и красноречивые взгляды, потому что у Джо разум развивался быстрее сердца, и она предпочитала вымышленных героев настоящим, ведь первых можно было запереть в духовке на чердаке, тогда как от вторых так просто не отделаться.

Таково было положение вещей, когда Джо сделала свое великое открытие. В тот вечер она следила за Лори так пристально, как никогда раньше. Не приди ей в голову эта новая мысль, она, пожалуй, не придала бы никакого значения тому, что Бет была необычайна тиха и молчалива, а Лори — очень добр с ней. Но, дав волю своей живой и необузданной фантазии, Джо позволила ей себя увлечь, и здравый смысл, и так изрядно ослабленный долговременными экзерсисами в написании любовных романов, не пришел ей на помощь. Бет, по своему обыкновению, лежала на диване, а Лори сидел рядом с ней на низком стульчике, развлекая ее всевозможными слухами. Бет всегда с нетерпением ждала этого еженедельного общения, и Лори никогда ее не разочаровывал. Но в тот вечер Джо показалось, что глаза Бет вглядываются в смуглое лицо юноши с особенным удовольствием и она с живейшим интересом слушает рассказ об игре в крикет, хотя фразы «попался на приманку», «выкатился за пределы» и «удар в три очка» оставались для нее такими же непонятными, как слова на санскрите. Кроме того, Джо вообразила (убедив себя в том, что действительно это видела), что манеры Лори преисполнились особенной нежности и он время от времени понижал голос, смеялся меньше обыкновенного, отличался некоторой рассеянностью и укрыл ноги Бет афганским пледом с усердием, граничащим с нежностью.

«Кто знает? Случались и куда более странные вещи, — думала Джо, расхаживая по комнате. — Если они действительно друг друга любят, Бет сделает из Лори настоящего ангела, а он обеспечит ей восхитительно легкую, приятную жизнь. Не думаю, что он способен устоять перед Бет, и я уверена, что все будет хорошо, если только мы, остальные, не будем им мешать».

Поскольку им и так никто не мешал, кроме нее, Джо решила, что должна как можно скорее избавить сестру и Лори от своего общества. Но куда же ей пойти? И вот, сгорая от желания принести жертву на алтарь сестринского обожания, она присела на минуточку, дабы решить этот немаловажный вопрос.

Старый диван был патриархом всех диванов — длинный, широкий, низкий, с множеством подушек. Он был слегка потрепан, в чем не было ничего удивительного, ибо девочки по очереди спали на нем, перелезали через его спинку, катались верхом на подлокотниках, устраивали под диваном зверинец, будучи детьми, и преклоняли усталые головы, мечтали и выслушивали любовные признания, став взрослыми. Они все любили его. Старый диван превратился в семейную реликвию, и его уголок давно стал излюбленным местом отдыха для Джо. Среди множества подушечек, украшавших освященное временем ложе, была одна, твердая и круглая, покрытая колючим конским волосом и снабженная с каждой стороны выпуклыми пуговками. Эта отталкивающая, непривлекательная подушка была личной собственностью Джо и использовалась в качестве защиты, баррикады или же средства против долгого сна.

Лори водил с этой подушкой давнее знакомство и имел все основания относиться к ней с глубоким отвращением, поскольку его частенько колотили ею в те времена, когда они с Джо еще позволяли себе подобные выходки. Теперь эта подушка отгораживала его от места, которое он любил больше всего — рядом с Джо в уголке дивана. Если «колбаска», как Лори называл эту подушку, стояла вертикально, это значило, что ему дозволялось подойти и отдохнуть, но если она лежала поперек дивана, горе мужчине, женщине или ребенку, который осмеливался ее потревожить! Тем вечером Джо забыла забаррикадировать свой уголок и не успела провести в нем и пяти минут, как рядом с ней устроилась широкоплечая фигура. Закинув руки на спинку дивана и вытянув перед собой длинные ноги, Лори воскликнул с удовлетворенным вздохом:

— Дешево и сердито!

— Изъясняйся по-человечески, — сердито бросила Джо, резким толчком кладя подушку поперек дивана.

Но было уже слишком поздно: места для нее не осталось, и, свалившись на пол, подушка исчезла самым загадочным образом.

— Перестань, Джо, не заводись. После того как прилежный студент всю неделю грыз гранит науки, он заслуживает ласкового обхождения.

— Пусть тебя приласкает Бет. Я занята.

— Нет, у меня не хватит совести ее побеспокоить. А вот тебе такие вещи нравятся, разве что ты вдруг потеряла к ним вкус. А? Неужели ты возненавидела своего парня и готова обстрелять его подушками?

Свет еще не слыхивал таких льстивых речей, как это трогательное воззвание, но Джо сурово осадила «своего парня», задав ему безжалостный вопрос:

— Сколько букетов ты отправил мисс Рэндал на этой неделе?

— Ни одного, клянусь честью. Она обручилась. Вот так.

— Что ж, я рада. Может, избавишься наконец от одной из своих дурацких причуд — посылать цветы и подарки девушкам, которые тебе глубоко безразличны, — с упреком произнесла Джо.

— Благоразумные девушки, которые мне глубоко небезразличны, не разрешают присылать им «цветы и подарки». Что же мне остается? Я должен дать выход своим чувствам.

— Мама не одобряет флирта даже понарошку, а ты — настоящий волокита, Тедди.

— Я отдал бы все на свете, если бы мог ответить: «Ты тоже». Но, поскольку это не так, я ограничусь тем, что скажу: я не вижу ничего дурного в этой маленькой приятной игре, если все стороны отдают себе отчет в том, что это — лишь игра.

— Что ж, она и впрямь выглядит приятной, вот только я никак не научусь в нее играть. Я пыталась это сделать, потому что человек испытывает чувство неловкости в компании, если не умеет делать то, чем заняты остальные, но особого успеха не добилась, — отозвалась Джо, забыв о том, что собиралась играть роль ментора.

— Бери уроки у Эми, у нее к этому настоящий талант.

— Да, у нее это получается просто блестяще, но при этом она никогда не заходит слишком далеко. Полагаю, для некоторых вполне естественно нравиться всем, не прилагая для этого никаких усилий, а другие постоянно говорят и делают все не так, как надо.

— А я рад, что ты не умеешь флиртовать. Ты не представляешь, как это здорово — встретить для разнообразия разумную, честную девушку, которая умеет быть веселой и доброй, не выставляя себя на посмешище. Между нами говоря, Джо, некоторые из моих знакомых девушек заходят так далеко, что мне становится за них стыдно. Нет, уверен, они не имеют в виду ничего дурного, но если бы они только знали, как отзываемся о них мы, мужчины, то немедленно взялись бы за ум.

— Девушки тоже любят поговорить, а поскольку язычки у них намного острее, то вам, ребята, достается по первое число, потому что на самом деле вы ничуть не лучше их. Если бы вы вели себя как полагается, девушки последовали бы вашему примеру, но, зная, что вам нравятся их глупости, они продолжают в том же духе, а вы же потом их еще и обвиняете.

— Много вы в этом понимаете, мэм, — тоном, исполненным глубочайшего превосходства, изрек Лори. — Нам не нравятся распутницы и кокетки, хотя иногда мы и притворяемся, будто это не так. Красивых и скромных девушек джентльмены никогда не обсуждают, разве что отзываются о них с уважением. Благословенна будь твоя невинная душа! Если бы ты хотя бы месяц побыла в моей шкуре, то повидала бы кое-что такое, что изрядно изумило бы тебя. Честное слово, когда я вижу одну из этих ветреных красоток, мне всегда хочется воскликнуть вместе с Петушком Робином 42: «Вон отсюда, позор тебе, бесстыжая непоседа!»

Было невозможно удержаться от смеха при виде забавного противоречия между рыцарским нежеланием Лори дурно отзываться о женщинах и его вполне естественным негодованием, которое вызывало в нем их недостойное поведение, многочисленные примеры которого предоставило ему высшее общество. Джо прекрасно знала, что многие светские матроны рассматривают «молодого Лоуренса» как чрезвычайно выгодную партию, что их дочки одаривают его благосклонными улыбками и что дамы всех возрастов бессовестно льстят ему, превращая тем самым в самодовольного хлыща; именно потому она ревниво наблюдала за Лори, боясь, что его избалуют, и именно потому обрадовалась куда сильнее, чем готова была признать, услышав, что он по-прежнему верит в существование скромных девушек. Снова перейдя на менторский тон, Джо сказала, понизив голос:

— Если ты хочешь дать выход своим чувствам, Тедди, ступай и посвяти себя одной из «красивых и скромных девушек», которых ты уважаешь, и не трать свое время на всяких глупышек.

— Ты действительно советуешь мне так поступить? — И Лори взглянул на Джо со странной смесью беспокойства и веселья.

— Да, советую, но при этом предлагаю подождать, пока ты не окончишь колледж и не встанешь на ноги. Сейчас ты еще не готов для… словом, для той, кем бы ни оказалась эта скромная девушка. — Джо явно смутилась, потому что едва не проболталась.

— Так и есть! — согласился Лори, и на его лице отобразилось смирение, что было на него не похоже.

Он опустил глаза и принялся рассеянно наматывать на палец тесемку от передника Джо.

«Господи милосердный, так не пойдет», — подумала Джо и добавила вслух:

— Сыграй и спой мне. Я так хочу послушать музыку, и мне нравится, как ты музицируешь.

— Благодарю покорно, но я бы предпочел остаться здесь.

— Здесь слишком мало места. Ступай и займись чем-нибудь полезным, поскольку ты слишком велик для того, чтобы быть просто украшением. Мне показалось или ты действительно не желаешь быть привязанным к женской юбке? — лукаво прищурилась Джо, цитируя его собственные слова.

— Это зависит от того, кто эту юбку носит! — И Лори с нахальным видом снова дернул за тесемку.

— Так ты идешь? — поинтересовалась Джо и потянулась за подушкой.

Лори тотчас же ретировался, и, едва зазвучали первые такты «Вверх летела шляпка красотки Данди», Джо тоже выскользнула из комнаты и не возвращалась до тех пор, пока молодой джентльмен не откланялся, обиженный до глубины души.

В ту ночь Джо долго не могла уснуть, а когда ее глаза наконец начали закрываться, она услышала приглушенный всхлип. Девушка бросилась к кровати Бет и встревоженно спросила:

— Что с тобой, дорогая?

— Я думала, ты уже спишь, — ответила Бет.

— Прежняя боль, родная?

— Нет, новая, но ее можно терпеть. — И Бет смахнула слезы с глаз.

— Расскажи мне о ней, и я попробую вылечить тебя, как делала это раньше.

— У тебя ничего не получится, потому что от нее нет лекарства. — Голос Бет сорвался, и, вцепившись в сестру обеими руками, она расплакалась так горько, что Джо не на шутку перепугалась.

— В чем дело? Может быть, позвать маму?

— Нет-нет, не надо, и вообще, не говори ей ничего. Сейчас мне станет лучше. Приляг рядышком и погладь меня по голове. Я буду тихонько лежать и скоро усну.

Джо повиновалась, но, когда рука ее принялась ласково гладить Бет по горячему лбу и влажным векам, ее сердце преисполнилось любви и тревоги. Ей очень хотелось поговорить с сестрой, но, несмотря на юный возраст, Джо уже успела усвоить, что сердца, как и цветы, не терпят грубого обращения и должны приоткрываться естественным путем. Поэтому, хоть она и была уверена, что знает причину новой боли Бет, Джо ограничилась тем, что ласково прошептала:

— Тебя что-нибудь беспокоит, родная?

— Да, Джо, — прозвучал ответ после долгой паузы.

— Быть может, тебе станет легче, если ты расскажешь мне об этом?

— Нет, не сейчас.

— В таком случае я ни о чем не буду тебя расспрашивать, просто помни, Бетти, что мама и Джо всегда будут рады выслушать тебя и помочь всем, чем смогут.

— Я знаю. И скоро расскажу тебе обо всем.

— Тебе стало легче?

— О да, намного. Ты всегда умеешь меня утешить, Джо.

— Спи, дорогая. Я побуду с тобой.

Они так и заснули, обнявшись, а утром Бет вновь стала прежней, ведь в восемнадцать лет ни голова, ни сердце долго не болят, а ласковое слово способно исцелить большинство недомоганий.

Но Джо уже приняла решение и, хорошенько его обдумав, через несколько дней во всем призналась матери.

— Ты давеча спрашивала, в чем заключаются мои желания. Я расскажу тебе об одном из них, мамочка, — начала она, когда они остались наедине. — Этой зимой я хочу куда-нибудь уехать.

— Но почему, Джо? — Мать резко вскинула голову, словно эти слова показались ей двусмысленными.

Не поднимая глаз от работы, Джо решительно произнесла:

— Мне нужно сменить обстановку. Я не нахожу себе места и хочу увидеть что-то новое, сделать и научиться чему-либо еще помимо того, что уже умею. Я слишком много раздумываю над собственными мелкими проблемами, мне нужна встряска, поэтому, если этой зимой без меня можно будет обойтись, я ненадолго уеду и попробую расправить крылья.

— И куда же ты хочешь уехать?

— В Нью-Йорк. Вчера мне в голову пришла отличная идея, и вот в чем она заключается. Если помнишь, миссис Кирк просила тебя порекомендовать ей какую-нибудь молодую особу, которая могла бы учить детей и умела бы при этом шить. Найти такую особу довольно нелегко, но думаю, что я смогу соответствовать этим требованиям, если постараюсь.

— Дорогая моя, ты хочешь уехать, чтобы стать прислугой в большом частном пансионе? — Миссис Марч смотрела на нее удивленно, но без неудовольствия.

— Это не совсем так, ведь миссис Кирк — твоя подруга. К тому же она добрейшая женщина, и я не сомневаюсь, что она постарается сделать мое пребывание там как можно приятнее. Ее семья живет отдельно от остальных, и там меня никто не знает. А даже если и знает, это не имеет никакого значения. Это честная работа, и я ее не стыжусь.

— Я тоже. Но как же твой писательский труд?

— Все, что ни делается, к лучшему. Я услышу и узнаю что-то новое, мне придут в голову свежие идеи, и даже если у меня будет мало свободного времени, я вернусь домой с массой нового материала для своих романов.

— Я в этом не сомневаюсь. Но только ли в этом заключаются причины столь неожиданной фантазии?

— Нет, мама.

— Могу я узнать об остальных?

Джо подняла голову и тут же опустила ее, а затем медленно проговорила, заливаясь румянцем:

— Быть может, это тщеславие и я не должна так говорить, но… боюсь… Лори чересчур мной увлекся.

— Значит, ты не испытываешь к нему такого же интереса, какой он начинает проявлять к тебе? — Когда миссис Марч задавала этот вопрос, на ее лице промелькнула обеспокоенность.

— Господи, конечно нет! Я люблю нашего мальчишку, как и раньше, и невероятно им горжусь, но что касается остального, об этом не может быть и речи.

— Я рада это слышать, Джо.

— Почему, скажи на милость?

— Потому что, дорогая, на мой взгляд, вы с Лори совершенно друг другу не подходите. Вы — хорошие друзья, ваши частые ссоры быстро гаснут, но, боюсь, вы бы оба взбунтовались, если бы оказались связаны друг с другом на всю жизнь. Вы слишком похожи, чересчур любите свободу, не говоря уже о том, что оба обладаете бурным нравом и сильной волей. Это помешало бы вам счастливо жить в браке, который, кроме любви, требует бесконечного терпения и умения прощать.

— Такое же ощущение возникло и у меня, хоть я и не сумела бы выразить его словами. Я рада, что ты думаешь, будто Лори лишь начинает испытывать ко мне определенный интерес. Мне было бы ужасно больно, если бы я сделала его несчастным. Но не могу же я полюбить старого друга исключительно из чувства благодарности?

— А ты уверена в его чувствах к тебе?

Румянец на щеках Джо стал жарче, и на ее лице появилось выражение, в котором смешались радость, гордость и боль, что часто случается с юными девушками, когда они говорят о своем первом поклоннике.

— Боюсь, что да, мама. Лори не сказал мне ничего определенного, зато его взгляды говорят о многом. Поэтому мне лучше уехать, пока он не отважился на большее.

— Я согласна с тобой, и если это можно будет устроить, ты уедешь.

Джо вздохнула с облегчением и после недолгого молчания с улыбкой сказала:

— Как удивится миссис Моффат твоим неумелым действиям и как обрадуется тому, что у Анни все еще остается надежда.

— Ах, Джо, поведение матерей может отличаться, но надежда у всех одна — видеть своих детей счастливыми. В случае с Мег моя мечта сбылась, и я вполне довольна ее успехами. Тебе же я предоставляю возможность наслаждаться свободой до тех пор, пока она тебе не надоест, потому что только тогда ты поймешь: в жизни есть вещи и поважнее. Сейчас моей главной заботой остается Эми, но ей поможет здравый смысл. Что же касается Бет, то здесь мои надежды не простираются дальше того, чтобы она была здорова. Кстати, за последние пару дней ее настроение явно улучшилось. Ты разговаривала с ней?

— Да. Она призналась мне, что ее что-то беспокоит, и пообещала вскоре рассказать, что именно. Я не стала настаивать, поскольку мне показалось, что я и так знаю причину. — И Джо поведала матери о своих догадках.

Миссис Марч лишь покачала головой, явно не слишком доверяя столь романтическому объяснению, но ее лицо оставалось серьезным, и она повторила, что Джо лучше на время уехать.

— Давай не будем ничего говорить Лори, пока все не устроится, а потом я сбегу, прежде чем он успеет прийти в себя и разыграть трагедию. Бет должна думать, что я уезжаю ради себя самой, чтобы сменить обстановку, потому что я не могу говорить с ней о Лори. Но после моего отъезда она сможет приласкать и утешить его, и этим излечить от романтических бредней. Лори уже много раз проходил через маленькие разочарования, ему это привычно, и скоро он справится со своим любовным томлением.

Джо и сама надеялась, что так оно и будет, но при этом ее не оставлял страх, что нынешнее «маленькое разочарование» окажется куда сильнее прежних и справиться со своим любовным томлением Лори будет не так-то легко.

План был обговорен и согласован на семейном совете. Миссис Кирк с радостью согласилась приютить у себя Джо и пообещала, что та будет чувствовать себя у нее как дома. Преподавание даст девушке возможность обрести независимость, да и свободное время, если у нее таковое останется, сможет приносить доход благодаря сочинительству, в то время как новые знакомства и впечатления, несомненно, скрасят ей жизнь и пойдут лишь на пользу. Подобная перспектива обрадовала Джо, и ей уже не терпелось поскорее уехать, поскольку домашнее гнездышко становилось слишком тесным для ее беспокойной натуры. Когда все было решено, девушка с внутренней дрожью рассказала обо всем Лори, но, к ее удивлению, он воспринял эту новость довольно спокойно. В последнее время он действительно стал серьезнее, хотя и сохранял прежнее обаяние, и, когда она в шутку обвинила его в том, что он начал новую страницу, юноша без улыбки ответил:

— Так и есть, и я намерен сделать все от меня зависящее, чтобы предыдущая страница оставалась перевернутой.

Джо испытала облегчение оттого, что очередной приступ добродетельности случился у него как нельзя кстати, и с легким сердцем стала готовиться к отъезду. Бет тоже приободрилась, и Джо надеялась, что поступает наилучшим для всех образом.

— Я хочу кое-что тебе поручить, — сказала она сестре в ночь перед отъездом.

— Ты имеешь в виду свои рукописи? — предположила Бет.

— Нет, своего мальчика. Будь добра и ласкова с ним, хорошо?

— Конечно. Но я не смогу заменить тебя, а Лори будет сильно по тебе скучать.

— Это ему не повредит. Помни: я поручаю его твоим заботам — ругай его, хвали и содержи в порядке.

— Ради тебя я постараюсь сделать все, что в моих силах, — пообещала Бет, спрашивая себя, отчего это сестра так странно на нее смотрит.

Прощаясь с Джо, Лори многозначительно прошептал:

— Все это напрасный труд, Джо. Я буду пристально за тобой наблюдать, поэтому следи за своими поступками, иначе я приеду и увезу тебя домой.

42 Герой популярных английских стихов для детей.

Глава тридцать третья

Нью-Йорк, ноябрь

Дорогие мамочка и Бет,

похоже, я напишу вам целый роман, поскольку у меня куча новостей, пусть я и не утонченная молодая леди, путешествующая по континенту. Когда доброе папино лицо скрылось из виду, мне стало немножко грустно и я уже готова была уронить капельку-другую соленой влаги, если бы в этот миг меня не отвлекла одна ирландская леди с четырьмя маленькими детьми, рыдающими взахлеб, и ради собственного спокойствия я принялась давать им имбирные орешки всякий раз, стоило малышам открыть рот, чтобы зареветь.

Вскоре выглянуло солнышко, и, сочтя это добрым знаком, я постаралась прогнать грусть и от всей души стала наслаждаться путешествием.

Миссис Кирк встретила меня так тепло, что я сразу же почувствовала себя как дома даже в этом большом здании, полном незнакомцев. Она выделила мне забавную комнатку под самой крышей, в мансарде, потому что другого свободного помещения у нее не было, но тут есть плита и хороший стол у окна, в которое всегда светит солнце, так что я могу сидеть за ним и писать, когда мне вздумается. Отличный вид на колокольню примирил меня с высокой лестницей, и моя берлога понравилась мне с первого взгляда. Детская, где мне предстоит давать уроки и шить, оказалась приятной комнатой, расположенной рядом с гостиной самой миссис Кирк. Две маленькие девочки — настоящие красавицы. Мне показалось, что они немного избалованы, но мы подружились, после того как я рассказала им историю о семи плохих поросятах, и теперь не сомневаюсь, что из меня получится идеальная гувернантка.

Есть я могу вместе с детьми, если предпочту их комнату большой общей столовой, и пока что я так и делаю, потому что в действительности стесняюсь и боюсь оконфузиться, хоть этому никто и не поверит.

— Ну вот, дорогая, устраивайся и чувствуй себя как дома, — по-матерински доброжелательно обратилась ко мне миссис Кирк. — Как ты легко можешь догадаться, у меня с утра до вечера нет ни одной свободной минутки, ведь у нас такая большая семья, и мне будет спокойнее, если я буду знать, что дети находятся под твоим присмотром. Двери моих комнат всегда открыты для тебя, и я постараюсь сделать твое жилище настолько уютным и удобным, насколько это возможно. В нашем доме найдется немало приятных собеседников, если тебе захочется пообщаться, а по вечерам ты всегда будешь свободна. Если что-нибудь пойдет не так, без стеснения обращайся ко мне. Постарайся быть счастлива. А, вот звонят к чаю. Мне надо снять головной убор. — И она торопливо удалилась, оставив меня обустраиваться в новом гнездышке.

Вскоре я сошла вниз. Спускаясь, я заметила кое-что, что мне очень понравилось. Лестничные пролеты в этом высоком доме очень длинные, и, остановившись на площадке третьего этажа и ожидая, пока маленькая служанка, сгибаясь под тяжестью своей ноши, пройдет мимо, я увидела, как шедший вслед за ней джентльмен взял у нее ведерко для угля, отнес его наверх и поставил на пол у двери, после чего удалился, ласково кивнув ей и сказав с иностранным акцентом: «Так пудет лучше. Твоя маленькая спина слишком юна для такой тяжести».

Он поступил очень благородно, не правда ли? Такие люди мне по душе, ведь, как говорит папа, характер проявляется в мелочах. Когда я тем же вечером рассказала об этом эпизоде миссис Кирк, она рассмеялась и сказала: «Должно быть, это профессор Байер, он всегда так поступает».

Миссис Кирк рассказала мне, что он приехал из Берлина. Это очень эрудированный и добрый человек, но при этом беден как церковная мышь и потому вынужден давать уроки, дабы содержать себя и двух маленьких сироток-племянников, которым он дает здесь образование в соответствии с пожеланиями своей сестры, вышедшей замуж за американца. Эта история, не слишком романтичная, заинтересовала меня, и я была рада услышать, что миссис Кирк предоставляет свою гостиную в распоряжение профессора — для того чтобы он мог заниматься с некоторыми его учениками. Детскую от этой комнаты отделяет лишь стеклянная дверь, и я хочу хорошенько рассмотреть мистера Байера, а потом напишу вам, как он выглядит. Ему уже почти сорок, так что можешь за меня не волноваться, мамочка.

После чая и шумной возни с маленькими девочками, которых мне в конце концов удалось уложить в постель, я взяла большую корзинку с принадлежностями для рукоделия и провела вечер, болтая со своей новой подругой. Я буду вести письмо-дневник и отправлять его вам раз в неделю, а на сегодня — спокойной вам ночи. Завтра ждите продолжения.

Вечер вторника

Утро в детской выдалось чрезвычайно оживленным: дети разошлись не на шутку, и я уже подумала, что неплохо было бы устроить им взбучку. Но потом добрый ангел напомнил мне о гимнастике, и я заставила своих подопечных упражняться до тех пор, пока они не взмолились о пощаде. Тогда они с радостью уселись и стали вести себя смирно. После обеда другая девушка увела их на прогулку, а я взялась за шитье, преисполненная добрых намерений, словно Мейбл 43. Я как раз благодарила свою счастливую звезду за то, что умею обметывать петли для пуговиц, когда дверь гостиной отворилась и кто-то, словно большой шмель, принялся напевать «Kennst Du Das Land» 44 Шуберта. Да, я повела себя предосудительно, но не смогла устоять перед искушением и, приподняв краешек занавески, закрывавшей стеклянную дверь, заглянула внутрь. Там был профессор Байер, и, пока он раскладывал свои книги, я сумела хорошенько его рассмотреть. Он настоящий тевтон — довольно-таки плотный, если не сказать толстый, с копной каштановых волос, окладистой бородой, крупным носом, самыми добрыми глазами, какие я когда-либо видела, и сочным баритоном, слушать который — одно удовольствие, особенно после нашей трескучей или невнятной американской болтовни. Одежда у него выцветшая и потрепанная, руки крупные, и во всем лице не нашлось ни одной привлекательной черты, если не считать великолепных зубов. Тем не менее он мне понравился, потому что череп у него правильной формы, сорочка сшита из дорогого материала, да и вообще, профессор выглядел как джентльмен, пусть даже на его сюртуке недоставало двух пуговиц, а на одном башмаке красовалась заплатка. Несмотря на веселенький мотивчик, который Байер мурлыкал себе под нос, он выглядел серьезным, пока не подошел к окну, чтобы повернуть гиацинты бутонами к солнцу, и не погладил кота, который отнесся к нему как к старому другу. Профессор улыбнулся, а когда раздался стук в дверь, крикнул громко и отрывисто:

— Войдите!

Я уже собиралась опустить занавеску, но тут увидела забавную малышку, прижимавшую к груди большую книгу, и решила понаблюдать, что будет дальше.

— Мине нужон Байел, — заявила девочка, со стуком кладя книгу на стол и бросаясь к профессору в объятия.

— И ты получишь своего Байера! Ну же, иди сюда и тай мне тебя опнять, Тина, — сказал он, со смехом подхватывая малышку на руки, а потом поднял ее так высоко, что ей пришлось наклониться, чтобы поцеловать его.

— А типерь я долшна учить улок, — произнесла забавная кроха.

Профессор посадил ее за стол, открыл толстенный словарь, который девочка приволокла с собой, и дал ей карандаш и бумагу. Она принялась выводить какие-то каракули, время от времени переворачивая страницы и водя своим маленьким пухлым пальчиком сверху вниз, как будто ища нужное слово, причем проделывала все это с таким сосредоточенным видом, что я едва не выдала себя, поперхнувшись смехом. Мистер Байер стоял рядом с девчушкой, поглаживая ее по голове с видом счастливого папаши, отчего я решила, что он действительно ее отец, хотя малышка походила скорее на француженку, чем на немку.

Тут в дверь снова постучали. При виде двух молодых леди я вернулась к своей работе, которой и занималась старательно, несмотря на шум и гам, доносившийся из-за двери. Одна из девушек все время фальшиво смеялась, кокетливо приговаривая: «Перестаньте же, профессор!» — а вторая говорила по-немецки с таким акцентом, что Байер наверняка с трудом сохранял серьезность.

Очевидно, обе девицы изрядно его раздражали: я несколько раз слышала, как он с нажимом повторял: «Нет, нет, не так, вы нефнимательно слушали, что я вам коворил», — а один раз даже раздался громкий стук, словно он с размаху швырнул свою книгу на стол, и профессор в отчаянии воскликнул: «Фу! Секодня плохой тень».

Бедняга! Я даже пожалела его, а после того, как девицы ушли, вновь выглянула из-за занавески, чтобы посмотреть, как он все это перенес. Байер, усталый и измученный, сидел, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, до тех пор, пока часы не пробили два пополудни. Тогда он вскочил на ноги, рассовал книги по карманам, как будто готовясь к очередному уроку, и, подхватив на руки малютку Тину, которая заснула на диване, осторожно вышел с ней из комнаты.

У меня сложилось впечатление, что профессору приходится нелегко. Миссис Кирк спросила, не спущусь ли я к ужину в пять часов, и, скучая по дому, я немного подумала и согласилась, просто чтобы посмотреть, что за люди оказались со мной под одной крышей.

Итак, я приняла респектабельный вид и попыталась проскользнуть в столовую незамеченной, за спиной миссис Кирк, но поскольку она — женщина низенькая, а я — высокого роста, мои потуги не привлекать к себе внимания пропали даром. Хозяйка усадила меня рядом с собой, и после того, как мое лицо перестало гореть, я набралась смелости и огляделась по сторонам. За длинным столом не было свободных мест; здесь собрались люди, которые пришли исключительно ради того, чтобы набить желудок, особенно джентльмены, которые ужинали словно по расписанию — вскакивали и исчезали, едва покончив с этим немаловажным делом. Здесь был обычный набор гостей: молодые мужчины, поглощенные собой; влюбленные, увлеченные друг другом; замужние дамы, наблюдающие за своими отпрысками, и пожилые джентльмены, которые любят поговорить о политике. Не думаю, что у меня найдется что-либо общее с кем-нибудь из них, за исключением одной хорошенькой незамужней леди, которая, судя по выражению ее лица, далеко не так проста.

В дальнем конце стола, на отшибе, сидел профессор Байер, громко отвечая на вопросы очень настырного, любознательного и совершенно глухого старого джентльмена, оказавшегося по одну его руку, и рассуждая на философские темы с французом, сидящим по другую. Будь здесь Эми, она бы повернулась к нему спиной, потому что я с сожалением вынуждена констатировать: профессор обладает отменным аппетитом и поглощал свой ужин в манере, которая наверняка привела бы в ужас «ее милость». Я же ничего не имею против, мне даже нравится, когда «люди получают удовольствие от еды», как говорит Ханна. Бедняге Байеру, наверное, требовалось много пищи телесной, дабы возместить затраты, которые он понес, весь день обучая грамоте идиотов.

Когда я после ужина поднималась к себе наверх, двое молодых людей как раз надевали шляпы перед зеркалом в холле, и я услышала, как один из них негромко поинтересовался у другого:

— Что это за новенькая девушка была сегодня за столом?

— Гувернантка или кто-то еще в этом роде.

— Какого же черта она сидела вместе с нами?

— Она приятельница хозяйки.

— Смазливая девица, но у нее нет стиля.

— Ни малейшего. Дай мне закурить, и пойдем.

Поначалу я разозлилась, а потом решила, что мне нет до них никакого дела. Профессия гувернантки ничем не хуже работы клерка, и даже если у меня нет стиля, зато наличествует здравый смысл, чего не скажешь об этих двух хлыщах, судя по их ремаркам. Молодые люди удалились, стуча подошвами и дымя при этом, как паровозы. Ненавижу заурядных личностей!

Четверг

Вчерашний день выдался тихим и спокойным: я учила детей, шила и занималась бумагомаранием в своей маленькой комнатке, которая кажется мне очень уютной, светлой и теплой. Я узнала кое-какие новости и познакомилась с профессором Байером. Судя по всему, Тина — дочь француженки, которая гладит белье в здешней прачечной. Малышка всем сердцем полюбила профессора и, когда он дома, следует за ним по пятам, как собачонка, что приводит его в полный восторг, поскольку он очень любит детей, хотя и «фолостяк», как он сам себя называет. Китти и Минни Кирк тоже очень привязаны к нему: они без конца твердят об играх, которые он придумывает, подарках, которые он приносит, и замечательных сказках, которые он рассказывает. Похоже, молодежь насмехается над ним, называя его Старым Фрицем, Пивом и Большой Медведицей 45 и отпуская всевозможные шуточки о его имени. Но миссис Кирк говорит, что профессор радуется этому, как мальчишка, и относится к поддразниваниям так добродушно, что его все любят, несмотря на то что он иностранец.

Незамужнюю даму зовут мисс Нортон. Она добра, образованна и богата. Сегодня за ужином она заговорила со мной (я снова спустилась к общему столу — мне нравится наблюдать за людьми), после чего пригласила подняться к ней в комнату. У нее есть большая коллекция отличных книг и картин. Мисс Нортон знакома с интересными людьми и кажется мне весьма дружелюбной особой. Я тоже постараюсь быть с ней любезной, ибо хочу попасть в хорошее общество, пусть даже оно и не такое, как то, что привлекает Эми.

Вчера вечером я как раз сидела в гостиной, когда туда вошел мистер Байер с газетами для миссис Кирк. Ее там не было, но Минни, маленькая мудрая женщина, очень мило представила меня ему:

— Это мамина подруга, мисс Марч.

— Да, а еще она веселая и мы ее очень любим, — добавила Китти, которую все считают enfant terrible, несносным ребенком.

Мы с профессором поклонились друг другу, а потом дружно рассмеялись, поскольку формальное представление и милое уточнение являли собой комический контраст.

— Ах да, я слышал, что эти негодницы изрядно вам тосаждают, миз Мартч. Если это случится еще раз, позовите меня, и я приду, — заявил Байер и грозно нахмурился.

Маленькие проказницы завизжали от восторга. Я пообещала, что так и сделаю, и профессор удалился, но, очевидно, я буду часто его видеть. Вот, например, сегодня, направляясь в город, я прошла мимо его двери и случайно задела ее своим зонтиком. Она распахнулась, и Байер появился на пороге в домашнем халате, с большим синим носком в одной руке и штопальной иглой — в другой. Похоже, он ничуть не устыдился своего занятия, потому что, когда я извинилась и поспешила дальше, помахал мне рукой, в которой держал носок, и произнес громко и жизнерадостно:

— Сегодня кароший тень для прогулки. Bon voyage, mademoiselle 46.

Я смеялась, спускаясь по лестнице, но, с другой стороны, мне стало немного жаль профессора, ведь он вынужден сам чинить свои вещи. Насколько мне известно, джентльмены из Германии любят вышивать, но штопанье носков — совсем другое дело, отнюдь не такое приятное.

В общем, не случилось ничего, о чем стоило бы написать, если не считать визита к мисс Нортон, комната которой полна красивых вещей, да и сама она кажется мне весьма очаровательной. Она продемонстрировала мне свои сокровища и спросила, не хочу ли я ходить вместе с ней на лекции и концерты, если они придутся мне по душе. Она произнесла это так, словно просила меня об одолжении, но я уверена, что миссис Кирк рассказала ей о нас и мисс Нортон поступила так из доброты ко мне. Я горда, как Люцифер, но покровительство таких людей не гнетет меня, и я принимаю его с благодарностью.

Когда я вернулась в детскую, из гостиной доносился шум. Я заглянула туда и обнаружила, что мистер Байер стоит на четвереньках, Тина сидит у него на спине, а Китти привязала ему на шею скакалку вместо уздечки. Минни тем временем кормила двух маленьких мальчишек печеньем с тмином, а они ревели и буянили в импровизированных клетках, сооруженных из стульев.

— Мы играем в зверинец, — пояснила Китти.

— А это мой слон! — добавила Тина, ухватив профессора за волосы.

— Мама разрешает нам делать все, что хочется, в субботу после обеда, когда к нам приходят Франц и Эмиль, не так ли, мистер Байер? — сказала Минни.

«Слон» принял сидячее положение и совершенно серьезно, так же как дети, заявил:

— Таю вам слово, что так оно и есть. А если мы слишком сильно шумим, вы толжны сказать: «Тише!», и мы постараемся угомониться.

Я пообещала, что так и сделаю, но дверь все-таки оставила открытой. Я получила большое удовольствие, наблюдая за ними. Давненько не видела такой славной и дружной возни. Профессор и дети играли в салочки и солдатиков, танцевали и пели, а когда за окнами начало темнеть, малыши дружно сгрудились на диване вокруг Байера и он принялся рассказывать им забавные сказки об аистах, сидящих на дымовых трубах, и о маленьких кобольдах 47, которые катаются на снежинках, пока те падают с неба. Мне вдруг захотелось, чтобы американцы были такими же простыми и естественными, как немцы.

Мне так нравится писать, что я могу заниматься этим бесконечно, и остановить меня могут лишь соображения экономического порядка, потому что, хотя я использую лишь тонкую бумагу и пишу убористым почерком, мне даже страшно представить, во сколько обойдутся марки для этого письма, ведь ему предстоит проделать такой долгий путь! Перешлите мне, пожалуйста, письма Эми, когда их прочтете. После ее великолепных посланий мои маленькие новости наверняка покажутся вам скучными, но я знаю, что вам понравится мое письмо. Как там Тедди, учится так усердно, что не может найти время, чтобы написать друзьям? Хорошенько позаботься о нем ради меня, Бет. Расскажи мне о близнецах и передай всем от меня привет и наилучшие пожелания. Всегда ваша Джо.

P. S. Перечитав свое письмо, я вдруг поняла, что оно написано совершенно «в духе Байера», но меня ведь всегда интересовали необычные люди, да и писать-то мне, собственно, больше не о чем. Благослови вас Господь!

Декабрь

Моя дорогая Бетси,

поскольку это письмо наверняка получится сумбурным, я адресую его тебе, чтобы оно тебя развлекло, а заодно и дало некоторое представление о моем житье-бытье; хоть оно и тихое, но временами бывает веселым и забавным! После того что Эми назвала бы «геркулановыми усилиями» в сфере умственного и душевного возделывания почвы, мои юные подопечные начали расти, пуская побеги, как мне бы того и хотелось. Разумеется, они не настолько интересны, как Тина и мальчики, но я честно исполняю свой долг по отношению к ним, и они меня любят. Франц и Эмиль — славные маленькие сорванцы, которые мне очень нравятся. Они чем-то похожи на меня: смешение тевтонского и американского характеров образует состояние постоянного брожения. В субботу после обеда наступает время безумств, независимо от того, находятся ли дети в доме или вне его. Если погода хорошая, они, подобно семинаристам, отправляются на прогулку, а мы с профессором стараемся присматривать за ними, чтобы сохранить хотя бы некое подобие порядка, и это бывает так здорово!

Мы с Байером давно уже стали добрыми друзьями, и я даже начала брать у него уроки. Откровенно говоря, это вышло как-то само собой, но было так забавно, что я должна рассказать тебе обо всем. Все началось с того, что миссис Кирк окликнула меня, когда я проходила мимо комнаты мистера Байера, в которой она производила нечто вроде таможенного досмотра.

— Тебе когда-нибудь приходилось видеть такую берлогу, дорогая? Пожалуйста, помоги мне расставить эти книги по местам. Я перевернула здесь все вверх дном, пытаясь понять, куда профессор подевал шесть новых носовых платков, которые я ему недавно подарила.

Я переступила порог и, пока мы с миссис Кирк наводили порядок, потихоньку огляделась по сторонам. Действительно, это была самая настоящая берлога. Повсюду валялись книги и бумаги. Сломанная пенковая трубка и старая флейта покоились на каминной полке, словно их отложили в сторону за ненадобностью. По подоконнику скакала, чирикая, какая-то облезлая птаха без хвоста, а на диванчике стояла коробка с белыми мышами. Среди рукописей валялись недоделанные лодки и обрывки веревок. У камина сушились грязные маленькие башмачки. Комната носила отпечаток любви к дорогим мальчишкам, ради которых профессор с радостью превратился в раба. После долгих поисков три платка все-таки были найдены: один накрывал птичью клетку, другой был заляпан чернилами, а третий обгорел до неузнаваемости — очевидно, его использовали вместо прихватки.

— Ну что ты с ним будешь делать? — добродушно рассмеялась миссис Кирк, убирая остатки платка в мешочек для обрезков. — Полагаю, остальные носовые платки профессор порвал на полосы и пустил на оснастку кораблей, а также на бинты и хвосты для воздушных змеев. Это ужасно, но у меня не хватает духу его выбранить. Он ведь такой рассеянный добряк и позволяет мальчишкам обращаться с ним без всякого уважения. Я согласилась стирать и штопать его вещи, но Байер забывает отдавать их мне, а я забываю их забирать, так что временами случается настоящий конфуз.

— Давайте я буду штопать его вещи, — предложила я. — Мне это нетрудно, а профессору совсем необязательно об этом знать. Я с удовольствием возьмусь за эту работу, ведь он так добр ко мне, всегда приносит мне письма и одалживает книги.

Итак, я привела вещи Байера в порядок, заштопала дыры на пятках его носков, которые он едва не испортил окончательно своей неумелой починкой. Об этом не было сказано ни слова, и я уже начала надеяться, что Байер ничего не узнает, как вдруг на прошлой неделе он застал меня за этим занятием. Слушая уроки, которые он давал остальным, я настолько увлеклась, что мне тоже захотелось учиться. Тина то и дело выбегала из комнаты, оставляя дверь открытой, и мне все было прекрасно слышно. Я как раз сидела возле двери, заканчивая штопать последний носок и пытаясь уразуметь, что же Байер сказал своей очередной ученице, которая, судя по всему, была так же глупа, как и я.

Девочка ушла, и я сочла, что профессор последовал ее примеру, поскольку в комнате воцарилась тишина. Я пыталась повторять спряжение глагола, совершенно по-дурацки раскачиваясь взад-вперед. Вдруг негромкие странные звуки заставили меня поднять голову, и я увидела, что рядом со мной стоит и тихонько смеется мистер Байер, одновременно делая знаки Тине не выдавать его.

— Итак, — сказал он, когда я замерла и уставилась на него как кролик на удава, — вы подсматриваете за мной, я подсматриваю за вами, и все это не то чтобы плохо, но, понимаете ли… я хочу спросить вас: вы желаете учить немецкий?

— Да, но вы ведь очень заняты, а я слишком глупа, чтобы учиться, — выпалила я, покраснев как маков цвет.

— Ничего! Время мы найдем, а способности у вас есть. Вечером я с удовольствием буду тавать вам уроки, потому что, видите ли, миз Мартч, я толжен выплатить вам толг. — И с этими словами профессор показал на мою работу.— «Да, — говорят друг другу добрые женщины, — этот старый глупец не догадается, что мы для него телаем, он не заметит, что на пятках у него больше нет тыр, он потумает, что у него вырастают новые пуговицы взамен утерянных, и пудет считать, что порванные шнурки связываются сами». А! Но у меня есть глаза, и я многое вижу. А еще у меня есть сертце, и я плагодарен вам за вашу доброту. Соглашайтесь на мое предложение, иначе я не позволю вам, словно тоброй фее, на меня работать.

Разумеется, после этих слов у меня не хватило духу ему отказать. Мне представилась блестящая возможность; я согласилась на эту сделку, и мы начали заниматься. Я взяла у профессора четыре урока, но потом застряла в болоте грамматики. Байер был со мной очень терпелив, но, должно быть, для него это стало настоящей мукой, и временами он поглядывал на меня с таким отчаянием, что я не знала, плакать мне или смеяться. Впрочем, я попробовала и то и другое, но, когда дело дошло до шмыганья носом, а потом и до слез, профессор попросту швырнул учебник грамматики на пол и выбежал из комнаты. Я почувствовала себя навеки опозоренной, но ни на миг не обвинила в случившемся его и уже стала собирать в кучу свои записи, намереваясь подняться наверх и хорошенько встряхнуться, но тут профессор вернулся, свежий и сияющий, словно я только что покрыла себя неувядаемой славой.

— А теперь мы попробуем по-тругому. Мы с вами пудем читать эти славные коротенькие сказки, а в ту скучную книгу заглядывать больше не станем: она отправится в угол за то, что причинила нам столько неприятностей.

Байер говорил очень ласково и с таким видом раскрыл передо мной сборник сказок Андерсена, что я пуще прежнего устыдилась своей бестолковости и взялась за урок с отчаянной решимостью, которая, похоже, несказанно его изумила. Я перестала робеть и корпела (не могу найти более подходящего слова) над чтением, спотыкаясь на длинных словах и произнося их по наитию.

Я старалась изо всех сил. Когда я закончила читать первую страницу и остановилась, чтобы перевести дух, профессор захлопал в ладоши и радостно воскликнул: «Das ist gut! Прекрасно! А теперь моя очередь. Подставляйте уши». И он принялся читать, громыхая своим звучным баритоном и произнося слова, что называется, с выражением, отчего слушать его было очень приятно. Сказка называлась «Стойкий оловянный солдатик». Она очень добрая, и я хохотала от души, хотя не поняла и половины из того, что он прочитал. Я ничего не могла с собой поделать, профессор был искренен, я — возбуждена, и вся эта сцена выглядела весьма комично.

После этого наши занятия пошли куда лучше, и теперь я читаю уже довольно хорошо, поскольку такой метод обучения подходит мне как нельзя лучше, да и грамматику с помощью сказок и стихов усваивать гораздо легче.

Мне очень нравятся наши занятия, да и Байер, похоже, от них еще не устал, что очень мило с его стороны, не правда ли? На Рождество я собираюсь сделать ему маленький подарок, поскольку предложить деньги за уроки не осмеливаюсь. Посоветуй мне что-нибудь хорошее, мамочка.

Я рада, что Лори счастлив и занят делами, что он бросил курить и снова отрастил волосы. Теперь ты сама видишь, что Бет управляется с ним куда лучше, чем я. Я нисколечко не ревную, дорогая, веди себя так, как считаешь нужным, только не идеализируй его. Боюсь, что не смогу любить его, как прежде, если он лишится последней капли озорства. Прочитай Лори отрывки из моих писем. У меня нет времени, чтобы много писать, и потому придется довольствоваться тем, что есть. Слава богу, что у Бет все в порядке.

Январь

Мои дорогие, поздравляю с Новым годом всех вас, разумеется, включая мистера Эл и одного молодого человека по имени Тедди. У меня нет слов, чтобы передать вам, сколько радости доставил мне ваш рождественский подарок! Я получила его вечером, когда уже потеряла всякую надежду. Ваше письмо пришло утром, но в нем о посылке не было ни слова; очевидно, вы хотели сделать мне сюрприз, но я была разочарована. У меня возникло ощущение, будто вы обо мне позабыли. После чаепития я поднялась к себе. Настроение у меня было подавленным, но, когда мне доставили большую, забрызганную грязью и изрядно поцарапанную посылку, я прижала ее к груди и пустилась в пляс по комнате. Она стала для меня словно глоток свежего воздуха и так ярко напомнила о доме, что я уселась прямо на пол и стала читать, смотреть, есть, плакать и смеяться одновременно, совершенно по-дурацки, как это со мной обычно и бывает.

Вы прислали мне именно то, что нужно, а оттого, что вещи сделаны вашими руками, а не куплены, они мне еще дороже. Новый «чернильный передник», сшитый Бет, просто великолепен, а коробка с имбирными пряниками, которые испекла Ханна, — чистое сокровище. Я обязательно буду носить фланелевое белье, что ты мне прислала, мамочка, и внимательно прочту книги, которые выбрал папа. Преогромное всем вам спасибо!

Кстати, раз уж мы заговорили о книгах, в этом смысле я чувствую себя настоящей богачкой — на Новый год мистер Байер подарил мне томик Шекспира. Профессор очень дорожил им, и я частенько восхищалась этим изданием, занимавшим в его коллекции почетное место — в одном ряду с Библией на немецком языке, Платоном, Гомером и Мильтоном, так что вы легко можете себе представить, какие чувства я испытала, когда Байер принес мне эту книгу и показал начертанное на ней мое имя, с припиской «От вашего друга Фридриха Байера».

«Вы часто коворили, что хотите иметь библиотеку. Вот, тарю вам тля нее первую книгу, потому что между этими крышками переплета (он имел в виду обложку) заключено множество книг. Прочтите ее внимательно, и она очень поможет вам. Изучение героев этой книги позволит вам понять мир и зарисовать его своим пером».

Я поблагодарила его от всего сердца и теперь говорю: «моя библиотека», как будто у меня собрана уже сотня томов. Раньше я и представить себе не могла, сколько всего сокрыто в творчестве Шекспира, но ведь тогда у меня не было и Байера, дабы растолковать все нюансы. Прошу вас, не смейтесь над его ужасным именем. Оно произносится не как «bear» или «beer», как частенько говорят американцы, а как нечто среднее — выговорить это способны только немцы. Я рада, что вам профессор тоже понравился, и надеюсь, что когда-нибудь вы с ним познакомитесь. Мама наверняка придет в восхищение от его доброго сердца, а папа — от его здравомыслия. Мне же нравятся оба эти качества, и я чрезвычайно довольна своим новым другом Фридрихом Байером.

У меня не так уж много денег, к тому же его вкусы мне неизвестны, поэтому я купила несколько безделушек, которые и расставила по всей его комнате, где он непременно — и неожиданно для себя! — на них наткнется. Надеюсь, что профессор сочтет их полезными, красивыми и забавными — новый чернильный прибор, маленькую вазу для цветов (у него всегда есть цветок или зеленая веточка в стакане — Байер говорит, что она помогает ему не засохнуть) и прихватку для кочерги, чтобы ему не приходилось всякий раз сжигать свой mouchoirs 48, как называет этот предмет Эми. Я сшила ее по образу и подобию тех, что придумывает Бет, в виде большой бабочки с толстым брюшком, черно-желтыми крыльями, усиками из камвольной шерсти и глазками-бусинками. Прихватка так понравилась профессору, что он тут же водрузил ее на каминную полку, как будто это произведение искусства, так что все мои труды в известном смысле пошли прахом. Несмотря на свою бедность, Байер не забыл ни о ком, даже о слугах и маленьких детях, и ни одна живая душа, включая француженку-прачку и мисс Нортон, не обошла его своим вниманием, чему я была очень рада.

В пансионе устроили настоящий бал-маскарад и весело встретили Новый год. Поначалу я не собиралась принимать в нем участие, поскольку у меня не было праздничного платья. Но в самую последнюю минуту миссис Кирк вспомнила о старом наряде из парчи, а мисс Нортон одолжила мне кружева и перья. Ну, я и нарядилась миссис Малапроп 49 и присоединилась к честной компании, надев маску. Никто меня не узнал: я постаралась изменить голос, а еще никто и представить себе не мог, что немногословная высокомерная мисс Марч (они считают меня чопорной и холодной, во всяком случае, большинство, и я действительно веду себя так со всеми этими повесами и ничтожествами) умеет танцевать и наряжаться, а еще способна «разразиться бессвязным набором звонких эпитафий, подобно аллегории на берегах Нила» 50.

Маскарад мне очень понравился, и видели бы вы их лица, когда я сняла маску! Я услышала, как один из молодых мужчин сказал другому, что всегда знал: я — актриса, и даже припомнил, будто видел меня на сцене в одном из небольших театров. Эта шутка наверняка понравится Мег.

Мистер Байер изображал Ника Боттома, а Тина стала Титанией 51, прелестной маленькой феей, которую он держал на руках. Танцевали они так, что «прямо пейзаж», как выразился бы Тедди.

В общем, Новый год я встретила очень весело, пусть это и было неожиданно для меня самой, и, обдумывая все случившееся у себя в комнате, решила, что добилась некоторых успехов, несмотря на свои многочисленные неудачи. Теперь я постоянно пребываю в приподнятом настроении, работаю с удовольствием и проявляю куда больший интерес к другим людям, чем раньше, что меня вполне устраивает. Да благословит вас всех Господь!

Всегда ваша Джо.

43 Имеется в виду героиня повести «Маленькая Мейбл. Подлинная история».

44 «Ты знаешь ли край…» (нем.)

45 Фамилия профессора созвучна с английскими словами bear (медведь) и beer (пиво).

46 Счастливого пути, мадемуазель (франц.).

47 В германской мифологии — нечистый дух, домовой.

48 Платок (франц.).

49 Персонаж комедии Р. Шеридана «Соперники».

50 Войдя в роль, Джо подобно своей героине путает слова.

51 Персонажи пьесы У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».

Глава тридцать четвертая

Хоть Джо и погрузилась с головой в работу, которая позволяла ей зарабатывать на хлеб, отчего тот становился только слаще, девушка по-прежнему находила время для литературного творчества. Цель, которую она перед собой поставила, выглядела вполне естественной для бедной и амбициозной особы, но средства, к которым она прибегла, дабы достичь ее, оказались не самыми лучшими. Джо увидела, что деньги дают власть, и потому решила, что должна разбогатеть, причем не только ради себя самой, но и для тех, кого любила больше жизни.

Мечта наполнить собственный дом всевозможными удобствами, дать Бет все, о чем та могла только мечтать, начиная от клубники зимой и заканчивая орга`ном, ездить за границу и всегда иметь больше, чем нужно для жизни, дабы заниматься благотворительностью — таков был воздушный замок Джо, который она возводила в своем воображении долгие годы.

Победа в конкурсе на лучший рассказ, казалось, открыла перед ней путь, который, пусть и с немалыми трудностями, мог привести к грандиозному успеху и обеспечить ей безбедное будущее. Но неудача с романом на какое-то время лишила Джо мужества, ведь общественное мнение — это великан, которому случалось напугать и гораздо более храбрых джеков, взбиравшихся по бобовым деревьям, высотой намного превосходившим то, которое было у нее. Подобно этому бессмертному герою, Джо решила сделать перерыв и отдохнуть, что, если только мне не изменяет память, привело к падению и обретению самого незначительного из сокровищ великана. Но воля к победе, заставлявшая девушку «подниматься и пробовать снова», была сильна в ней так же, как и в Джеке, поэтому на сей раз Джо стала карабкаться вверх с теневой стороны и завоевала еще несколько трофеев, но при этом едва не лишилась того, что было гораздо ценнее денежных призов.

Джо стала писать «сенсационные истории», поскольку в те темные века даже просвещенная Америка погрязла в чтении макулатуры. Не сказав никому ни слова, девушка состряпала «волнующую сказку» и смело отнесла ее мистеру Дэшвуду, издателю «Еженедельного вулкана». Она не читала «Заштопанного портного» 52, но инстинкт настоящей женщины подсказывал ей, что одежда оказывает на людей куда большее влияние, нежели сила духа или магия манер. Посему Джо облачилась во все самое лучшее, что у нее было, и, пытаясь убедить себя в том, что не волнуется и не нервничает, храбро преодолела два пролета темной и грязной лестницы и оказалась в захламленной комнате. Там в клубах сигарного дыма восседали три джентльмена, принявшие характерные позы, при которых каблуки оказываются выше шляпы (которые ни один из них не потрудился снять). Несколько обескураженная подобным приемом, Джо застыла на пороге, в смятении пролепетав:

— Прошу прощения. Я ищу редакцию «Еженедельного вулкана». Я хотела бы видеть мистера Дэшвуда.

Вниз опустилась пара самых высоких каблуков. Дымящий как паровоз джентльмен выпрямил торс и, аккуратно зажав в пальцах сигару, шагнул навстречу Джо и небрежно кивнул головой. По его сонной физиономии решительно ничего нельзя было прочесть. Решив приступить к делу, которое привело ее сюда, Джо предъявила ему свою рукопись и, отчаянно заливаясь румянцем при каждом слове, выпалила фрагменты небольшой речи, которую тщательно подготовила как раз для этого случая.

— Одна моя подруга попросила меня предложить… вашему вниманию… рассказ… в качестве эксперимента… Она хотела бы узнать ваше мнение… и с радостью готова написать еще что-нибудь, если вас это устроит.

Пока Джо краснела и заикалась, мистер Дэшвуд взял у нее рукопись и принялся перелистывать страницы довольно-таки грязными пальцами, окидывая аккуратно исписанные листы критическим взглядом.

— Это уже не первая попытка, как я понимаю? — осведомился он, заметив, что страницы пронумерованы, исписаны только с одной стороны и не перевязаны лентой, которая являлась верным признаком новичка.

— Да, сэр. У нее уже имеется некоторый опыт, она получила первый приз за рассказ в «Бларнистоунском баннере».

— Вот как? — И мистер Дэшвуд окинул Джо быстрым взглядом, не упустив из виду ни одной детали ее облика, начиная со шляпки и заканчивая пуговицами на башмаках. — Что ж, можете оставить рукопись, если хотите. В данный момент у нас столько материала, что мы не знаем, что с ним делать, но я просмотрю рукопись и дам вам ответ на будущей неделе.

Нет, Джо очень не хотелось расставаться со своей рукописью, потому что мистер Дэшвуд категорически ей не понравился, но, учитывая обстоятельства, девушке не оставалось ничего иного, кроме как поклониться и направиться прочь, выпрямившись во весь свой высокий рост и стараясь сохранять достоинство, как она поступала всегда, когда бывала раздражена или смущалась. В данный момент Джо испытывала оба эти чувства, поскольку, судя по многозначительным взглядам, коими обменялись джентльмены, ее маленькая хитрость насчет «подруги» была разгадана. Общий смех, вызванный замечанием редактора, которого она уже не расслышала, лишь огорчил ее еще сильнее. Девушка готова была пообещать себе, что больше никогда сюда не вернется. Она отправилась домой и, засев за шитье передников, стала яростно орудовать иглой. Впрочем, уже через пару часов Джо настолько успокоилась, что смогла посмеяться над собой и стала с нетерпением ожидать назначенного срока.

Когда она пришла к мистеру Дэшвуду в следующий раз, он был один, чему Джо несказанно обрадовалась. Редактор уже не выглядел таким сонным, как давеча, что вполне ее устраивало, и не был увлечен своей сигарой настолько, чтобы позабыть о хороших манерах, так что второе собеседование прошло гораздо приятнее первого.

— Мы примем вашу рукопись (издатели никогда не говорят «я»), если вы не возражаете против нескольких поправок. Текст слишком длинный, но, выбросив пассажи, которые я отметил, мы получим то, что нужно, — деловым тоном сообщил мистер Дэшвуд.

Джо едва узнала в груде бумаг свою рукопись. Страницы были смяты и исчерканы. Чувствуя себя, словно пациентка с тонкой душевной организацией, которой предлагают отрезать ножки ее новорожденному ребенку, дабы он мог уместиться в новую колыбельку, девушка взглянула на отмеченные пассажи и с удивлением обнаружила, что все рефлексии — которые она аккуратно вставила в текст для усиления романтических переживаний — были безжалостно вычеркнуты.

— Но, сэр, я полагала, что в каждой истории непременно должна присутствовать мораль, и потому сделала так, что некоторые из моих грешников раскаялись.

Серьезное выражение на лице мистера Дэшвуда сменилось улыбкой, ибо Джо уже забыла о «своей подруге» и заговорила так, как может говорить только автор.

— Понимаете, люди хотят развлекаться, а не выслушивать нотации. В наше время мораль уже не является ходовым товаром, — произнес он. Впрочем, это заявление было весьма спорным.

— Итак, вы полагаете, что, если я внесу предложенные изменения, моя рукопись вас устроит?

— Да, сюжет отличается новизной, к тому же он хорошо проработан. Язык тоже неплох, да и все остальное тоже, — последовал учтивый ответ мистера Дэшвуда.

— И что вы… то есть какое вознаграждение… — начала Джо, не представляя толком, как выразиться попонятнее.

— Ах да, за произведения такого рода мы платим от двадцати пяти до тридцати. Оплата после публикации, — добавил мистер Дэшвуд с таким видом, словно только что об этом вспомнил.

Что правда, то правда: пустяки такого рода частенько ускользают от внимания издателей.

— Очень хорошо, забирайте, — сказала Джо, с удовлетворенным видом протягивая ему рукопись, ибо после расценок «доллар за колонку» даже четвертной представлялся ей достойной оплатой.

— Должна ли я передать своей подруге, что вы возьмете и следующую ее рукопись, если она окажется лучше этой? — осведомилась Джо, не обратив внимания на свою оговорку, ибо успех вскружил ей голову.

— Сначала мы посмотрим на текст. Не могу обещать, что мы непременно его возьмем. Передайте своей подруге, пусть сделает рассказ коротким и пикантным, а на мораль не обращает внимания. Под каким именем она намерена это опубликовать? — Вопрос был задан небрежным тоном.

— Ни под каким, если вы не возражаете: она не хочет, чтобы ее имя появлялось в печати, а литературного псевдонима у нее нет, — ответила Джо и покраснела.

— Разумеется, как ей будет угодно. Рассказ выйдет на будущей неделе. Вы зайдете за деньгами или мне выслать их вам? — поинтересовался мистер Дэшвуд, обуреваемый вполне естественным желанием узнать, как зовут нового автора.

— Я зайду сама. Всего доброго, сэр.

После ухода Джо мистер Дэшвуд закинул ноги на стол и задумчиво произнес:

— Как всегда, бедная и гордая, но ничего, сойдет.

Следуя указаниям, полученным от мистера Дэшвуда, и взяв за образец произведения миссис Нортбери, Джо с головой окунулась в пенистое и неглубокое море сенсационно-приключенческой литературы, но благодаря спасательному кругу, брошенному ей другом, вынырнула без особых потерь для себя.

Подобно большинству начинающих авторов, в поисках главных героев и места действия она отправилась за границу, и на страницах ее романов появились итальянские бандиты, графы, цыгане, монахини и герцогини, исполнявшие свои роли с максимально возможной точностью и воодушевленным пафосом. Ее читательская аудитория не обращала внимания на такие мелочи, как грамматика, пунктуация и правдоподобие, и мистер Дэшвуд любезно позволил Джо заполнять колонки его издания за мизерную плату, не посчитав нужным сообщить ей, что причиной его «гостеприимства» стал тот факт, что один из его литературных поденщиков, получив более интересное предложение, подло бросил его в трудном положении.

Вскоре Джо по-настоящему увлеклась своей работой, и ее отощавший было кошелек стал постепенно обрастать жирком. Небольшой запас денежных средств, которые она копила, чтобы будущим летом отвезти Бет в горы, с каждой неделей пополнялся — медленно, но уверенно. Только одна мысль мешала Джо насладиться своим триумфом: она ни словом не обмолвилась о своем приработке домашним. У нее было стойкое ощущение, что отец и мать не одобрили бы ее занятия, и она решила сначала добиться своего, а уже потом попросить у них прощения. Сохранить свои дела в тайне было нетрудно, поскольку ее имя нигде не упоминалось. Мистер Дэшвуд, разумеется, довольно скоро его узнал, но пообещал Джо хранить молчание и даже, как это ни удивительно, сдержал слово.

Джо полагала, что не совершает ничего предосудительного, поскольку твердо решила не писать такого, за что ей впоследствии будет стыдно, и заглушала угрызения совести предвкушением счастливого момента, когда продемонстрирует домашним свои заработки и посмеется над своей столь тщательно оберегаемой тайной.

Но мистер Дэшвуд брал лишь те истории, которые щекотали нервы, а поскольку душевный трепет и волнение у читателя можно было вызвать, лишь глубоко ранив его душу, Джо приходилось смешивать в одном романе исторические факты и любовные потрясения, сушу и море, науку и искусство, полицейские отчеты и данные из архивов психиатрических лечебниц. Вскоре молодая писательница обнаружила, что ее прежний невинный жизненный опыт не может служить ей подспорьем в изучении трагической реальности, на которой зиждется современное общество, и потому, рассматривая этот вопрос как проблему, мешающую ей развивать собственный бизнес, Джо принялась восполнять недостаток знаний с типичной для нее энергией. Стремясь разыскать материал для своих рассказов, а также придумать оригинальный, нетривиальный сюжет, она просматривала газеты в поисках сведений о несчастных случаях и преступлениях. Джо возбуждала подозрения у сотрудников общественных библиотек, требуя предоставить ей материалы о ядах. Всматривалась в лица прохожих, изучая их характеры — хорошие, плохие или ничем не примечательные. Зарывалась в прах минувших веков, выискивая факты или выдумки столь древние, что они запросто могли бы сойти за свежие, и старательно знакомилась с человеческими слабостями, грехами и несчастьями, насколько позволяли ее ограниченные возможности. Джо убеждала себя в том, что процветает, но подсознательно начала осквернять основы своей женской натуры. Она находилась в дурном обществе, и, пусть и воображаемое, оно оказывало на нее соответствующее влияние, предлагая опасную, хоть и неосязаемую пищу для ее ума и фантазии, выметая цветы невинности из ее души и преждевременно знакомя ее с темной стороной жизни, что рано или поздно случается со всеми нами.

Джо начала скорее ощущать это, нежели сознательно отдавать себе в этом отчет, поскольку многократное описание чужих страстей вынудило ее обратить внимание на собственные переживания, то есть предаться нездоровой забаве, к которой цельные юные души не прибегают по доброй воле. Неправедные действия неизменно влекут за собой наказание, и Джо понесла его, когда более всего в нем нуждалась.

Не знаю, то ли чтение Шекспира помогло ей разобраться в человеческой природе, то ли врожденный женский инстинкт, испытывающий подсознательное влечение ко всему честному, храброму и сильному, но, наделяя своих героев всеми положительными качествами, какие только существуют под солнцем, Джо постепенно все лучше узнавала реального героя, который живо интересовал ее, несмотря на его недостатки. Во время одной из бесед мистер Байер посоветовал девушке в качестве достойной практики для начинающего писателя обратить пристальное внимание на простые, но очаровательные фигуры, если таковые встретятся ей на пути. Джо поймала его на слове и начала присматриваться к нему самому, что весьма удивило бы Байера, если бы он об этом узнал, поскольку достойный профессор отличался исключительной скромностью.

Поначалу Джо никак не могла уразуметь, за что его так все любят. Байер не был ни богат, ни знаменит, ни молод, ни привлекателен, его ни в коем случае нельзя было назвать очаровательным, импозантным или блистательным, но тем не менее он притягивал к себе взоры, словно ласковый огонь, и люди собирались вокруг него так же естественно, как и вокруг пылающего очага. Байер был беден, но при этом всегда отдавал частичку себя другим; он был чужаком, но все считали себя его друзьями; он был уже не молод, но бодр, как мальчишка; черты его лица были невзрачными, но многие полагали, что он красавец, и с готовностью прощали ему многочисленные маленькие странности.

Джо частенько наблюдала за ним, пытаясь докопаться до истоков его обаяния, и в конце концов решила, что все дело в его доброжелательности и мягкосердечии. Если у профессора случалась беда, то она «прятала голову под крыло». Он демонстрировал миру лишь свою солнечную сторону. Его лоб уже избороздили морщины, но время было милосердно к нему, наверняка помня о том, с какой добротой профессор привечал других. Симпатичные морщинки в углах его губ служили напоминанием о многочисленных добрых словах и взрывах веселого смеха, глаза никогда не были холодными и жесткими, а пожатие крупной ладони неизменно оставалось теплым, сильным и куда более выразительным, нежели самые искренние слова.

Даже одежда профессора, казалось, характеризовала щедрую натуру ее владельца. Она сидела на Байере мило и просто, и при этом выглядела так, словно ей нравится создавать для него комфорт. Объемный жилет предполагал наличие под ним большого сердца. Порыжевшее пальто имело весьма общительный вид, а обвисшие карманы со всей очевидностью доказывали, что маленькие детские ручонки часто ныряли в них пустыми, а выныривали полными. Даже башмаки профессора излучали добродушие, а воротнички никогда не были жесткими и не царапали шею, как у других людей.

«Вот оно!» — сказала себе Джо, уяснив наконец, что доброта по отношению к своему ближнему способна придать красоту и достоинство даже толстому учителю-немцу, который жадно проглатывал ужин, сам штопал себе носки и, вдобавок, был отягощен именем Байер.

Джо высоко ценила доброту и великодушие, но при этом обладала еще и типично женским уважением к интеллекту, и это маленькое открытие, которое она сделала насчет профессора, лишь укрепило ее мнение о нем. Байер никогда не рассказывал о себе, и никто даже не догадывался о том, что в своем родном городе он был почтенным, уважаемым человеком, пока к нему в гости не пожаловал соотечественник. Профессор предпочитал не распространяться о себе, но его гость в разговоре с мисс Нортон открыл один заслуживающий внимания факт. Джо узнала обо всем от нее, и это произвело на нее тем более неизгладимое впечатление, что Байер даже не заикнулся на эту тему. Джо обрадовалась, узнав, что в Берлине он носил почетное звание профессора, хотя в Америке подрабатывал всего лишь учителем иностранного языка, и от этого его простая, наполненная тяжелым трудом жизнь стала казаться ей приправленной легким привкусом романтики.

Еще одна особенность Байера, гораздо более значимая, чем интеллект, проявилась самым неожиданным образом. Мисс Нортон была вхожа в высшие слои общества, куда Джо не смогла бы попасть, если бы не знакомство с ней. Одинокая женщина проявила интерес к амбициозной девушке и ненавязчиво оказала множество одолжений и ей, и профессору. Однажды вечером мисс Нортон взяла их с собой на обед для избранных, устроенный в честь нескольких знаменитостей.

Джо отправилась на эту встречу, внутренне готовая в немом обожании склонить голову перед сильными мира сего, которыми она восхищалась издали со всем пылом юности. Но в тот вечер ее преклонению перед гениями был нанесен тяжелый удар, и ей понадобилось некоторое время, дабы оправиться после открытия, что великие люди в конце концов были всего лишь мужчинами и женщинами. Представьте себе разочарование Джо, когда, метнув обожающий взгляд на поэта, чьи строки наводили на мысль о бесплотном создании, питающемся «святым духом, огнем и росой», она увидела, как он с аппетитом поглощает ужин и его интеллигентное лицо раскраснелось. Отвернувшись от падшего кумира, девушка совершила и другие открытия, которые рассеяли ее романтические иллюзии. Великий романист метался между двумя графинами с регулярностью маятника; знаменитый богослов открыто флиртовал с одной из мадам де Сталь 53 современности, которая бросала злобные взгляды на очередную Коринну 54, которая добродушно посмеивалась над ней, после того как увела у нее из-под носа известного философа, неторопливо вкушавшего чай в духе Сэмюэля Джонсона и постепенно впадавшего в глубокую дрему, поскольку словоохотливость собеседницы не позволяла ему вставить ни словечка. Светила же мира науки, позабыв о моллюсках и ледниковых периодах, сплетничали об искусстве, не забывая воздавать должное устрицам и мороженому со свойственной им энергичностью; молодой музыкант, очаровавший город подобно второму Орфею, с жаром обсуждал достоинства лошадей; а присутствующий здесь представитель британской знати оказался самым что ни на есть заурядным человеком.

Не прошло и половины вечера, как Джо рассталась со всеми своими иллюзиями. Она присела в уголке, чтобы прийти в себя. Вскоре к ней присоединился мистер Байер, который явно чувствовал себя тут не в своей тарелке, а следом подтянулись и несколько философов, каждый из которых оседлал своего любимого конька, дабы провести в укромном уголке интеллектуальный турнир. Беседа очень быстро вышла за пределы понимания Джо, но девушка все равно наслаждалась ею, хотя Кант и Гегель оставались для нее неизвестными богами, субъективное и объективное — неведомыми понятиями, а единственным, что «эволюционировало из ее внутреннего сознания», стала жуткая головная боль, возникшая после того, как все закончилось. Постепенно на Джо снизошло понимание того, что мир был разобран по кирпичику, а затем собран заново и, по мнению участников беседы, на лучших, чем прежде, принципах, что религия вот-вот превратится в мыльный пузырь, а единственным богом во вселенной станет интеллект. Джо совершенно не разбиралась в метафизике и философии, но ее почему-то охватило возбуждение, наполовину приятное, наполовину болезненное, когда она вслушивалась в этот разговор, испытывая странное ощущение, как будто она перемещается во времени и пространстве, словно воздушный шарик, вырвавшийся из рук гуляющего на ярмарке.

Девушка огляделась по сторонам, чтобы понять, нравится ли происходящее профессору Байеру, и обнаружила, что он смотрит на нее с самым мрачным выражением лица, которое она когда-либо видела. Покачав головой, он поманил ее за собой, предлагая уйти, но в этот момент Джо была до глубины души очарована свободой спекулятивной философии и потому осталась сидеть, пытаясь уразуметь, на что же намерены полагаться эти мудрые джентльмены, после того как разрушат до основания прежние устои и верования.

Мистер Байер был чересчур застенчивым и робким человеком, для того чтобы навязывать свое мнение всем и каждому, но не потому, что у него его не было, а потому, что оно было слишком искренним и серьезным, чтобы выкладывать его второпях. Переводя взгляд с Джо на еще нескольких молодых людей, привлеченных блеском философской пиротехники, профессор свел брови на переносице, умирая от желания заговорить и боясь, что какая-нибудь легко воспламеняющаяся юная душа будет сбита с пути истинного шутихами, а потом, когда представление закончится, обнаружит, что у нее осталась лишь полая трубка или обожженная рука.

Он молчал, пока у него не лопнуло терпение. Когда у Байера поинтересовались его мнением, он вспыхнул праведным гневом и стал защищать религию — с красноречием, которое придало невыразимое очарование его ломаному английскому и сделало прекрасным его простоватое, невыразительное лицо. Профессору предстояло выдержать нелегкую битву, ведь мудрецы искусно аргументировали свои доводы, но он не собирался сдаваться без боя и сражался, как и подобает мужчине. И тут каким-то образом, слушая его, Джо вдруг поняла, что мир вновь стал прежним. Старые устои и верования, просуществовавшие так долго, были лучше новых. Господь вовсе не был слепой силой, а бессмертие оказалось не красивой сказкой, а благословенным фактом. Девушка вновь ощутила твердую почву под ногами, а когда мистер Байер умолк (его переговорили, но ни на йоту не смогли убедить в собственной неправоте), Джо захотелось захлопать в ладоши и поблагодарить его.

Она не сделала ни того, ни другого, но запомнила эту сцену и выразила профессору глубочайшее уважение, ибо понимала, каких усилий ему стоило заговорить здесь и сейчас; совесть не позволила ему промолчать. Джо начала понимать, что сила духа гораздо важнее, чем деньги, чин, интеллект или красота, а еще у нее сложилось впечатление, что если величие и заключается, как сказал какой-то умный человек, в истине, благоговении и доброй воле, то ее друг Фридрих Байер не только добр, но еще и велик.

Это убеждение крепло в ней день ото дня. Джо дорожила хорошим отношением профессора и стремилась завоевать его уважение, хотела быть достойной его дружбы и, когда это желание завладело ее существом, едва не потеряла все.

Скандал разразился из-за пустяка. Однажды вечером профессор пришел к Джо на очередной урок в бумажной треуголке, которую Тина напялила ему на голову, а он забыл снять.

«Совершенно очевидно, что он не посмотрел в зеркало перед тем, как сойти вниз», — с улыбкой подумала Джо, когда профессор поприветствовал ее своим обычным «Топрый вечер» и с серьезным видом опустился на стул, даже не подозревая о нелепом контрасте между целью его визита и внешним видом: он собирался прочесть ей «Смерть Валленштейна» 55.

Поначалу Джо ничего ему не сказала. Ей нравился его искренний, глубокий смех, который раздавался, когда случалось что-либо забавное, и она решила, что будет лучше, если Байер сам обо всем догадается, но в конце концов позабыла о своих благих намерениях: слушая, как немец читает Шиллера, можно забыть обо всем на свете. После чтения начался собственно урок, протекавший довольно-таки оживленно, и при виде бумажной треуголки в глазах девушки всякий раз вспыхивали веселые искорки. Профессор никак не мог взять в толк, что с ней происходит, и наконец прервал занятие, чтобы с легким удивлением осведомиться:

— Миз Мартч, что такого смешного вы нашли в лице своего учителя? Неужели вы настолько меня не уважаете, что позволяете себе потобное поведение?

— Как же я могу уважать вас, сэр, если вы забыли снять головной убор? — сказала Джо.

Поднеся руку к голове, рассеянный профессор невозмутимо нащупал и снял маленькую треуголку, некоторое время смотрел на нее, а потом запрокинул голову и расхохотался.

— А! Теперь понимаю. Это маленькая некодница Тина стелала из меня посмешище. В общем, это пустяки, но если урок пройдет плохо, то носить эту треуголку пудете вы.

Еще несколько минут они топтались на месте, потому что мистер Байер заметил картинку на шляпе и, развернув ее, с нескрываемым отвращением произнес:

— Котел бы я, чтобы такие газеты вообще не попадали в том. Детям нельзя на них смотреть, а молодым людям — их читать. Это плохо, и я не намерен терпеть тех, кто наносит этот вред.

Джо мельком покосилась на газетный лист и увидела веселенькую иллюстрацию, на которой были изображены лунатик, труп, разбойник и гадюка. Девушке не понравилось увиденное, но внезапный порыв, который заставил ее перевернуть страницу, был вызван не неудовольствием, а страхом: на мгновение Джо показалось, будто она держит в руках «Еженедельный вулкан». Однако это было не так, и паника постепенно улеглась, особенно после того как Джо вспомнила, что, даже окажись эта газета «Еженедельным вулканом», да еще и с одним из ее рассказов, под ним не было ее фамилии и он не мог ее скомпрометировать. Впрочем, она выдала себя именно испуганным взглядом и ярким румянцем: несмотря на то что профессор слыл рассеянным, он видел и подмечал куда больше, чем думали остальные. Он знал, что Джо пишет беллетристику, и не раз встречал ее в редакциях газет, но, поскольку сама она никогда не заговаривала об этом, Байер ни о чем ее не расспрашивал, хоть и испытывал сильное желание познакомиться с ее опусами. И только сейчас ему пришло в голову, что она занимается тем, в чем стыдится признаться, и это его изрядно обеспокоило. Профессор не стал говорить себе: «Меня это не касается. Я не имею права что-либо ей говорить», — как на его месте поступили бы многие. Он лишь вспомнил, что Джо молода и бедна, что она находится далеко от дома и лишена материнской любви и отцовской заботы, и подчинился порыву, столь же внезапному, сколь и естественному, — немедленно помочь ей, как будто она была щенком, тонущим в луже. Эти мысли в мгновение ока пронеслись в голове у Байера, и к тому времени, как страница была перевернута, а в иголку Джо вдета нитка, он проговорил вполне естественно, но при этом очень серьезно:

— Да, вы правильно сделали, ототвинув эту газету подальше. Не тумаю, что юные тевушки толжны видеть потобное. Кое-кому они нравятся, но я бы скорее тал своим тетям порох тля игры, чем эту гатость.

— Знаете, все не так плохо, как вам представляется. Иллюстрация, разумеется, дурацкая, но, если на такие вещи существует спрос, я не вижу особого вреда в том, чтобы их размещать. Многие уважаемые люди честно зарабатывают на том, что называют «сенсационными историями», — произнесла в свое оправдание Джо, так энергично расправляя сборки булавкой, что на ткани появилась целая череда маленьких разрезов.

— На ви´ски тоже есть спрос, но, тумаю, ни вы, ни я не захотели бы его продавать. Знай эти респектабельные люти о том, какой вред они приносят, они бы не утверждали, что честно зарапатывают сепе на жизнь. У них нет права потмешивать ят в летенцы, а потом позволять малышам их есть. Нет, они толжны немножечко тумать. Лучше мести грязь на улицах, чем телать что-либо потопное.

Мистер Байер сказал это с теплотой в голосе, а потом подошел к огню, комкая газету в руках. Джо сидела неподвижно. Она чувствовала себя так, словно сама оказалась на костре. Румянец не сходил у нее со щек еще долго после того, как треуголка обратилась сначала в пепел, а затем и в струйку дыма, вылетевшую в трубу.

— Я пы с утовольствием отправил все остальное вслет за ней, — пробормотал профессор с облегчением, возвращаясь к столу.

Джо вдруг подумала о том, какой замечательный костер получился бы из ее рукописей, хранившихся наверху, и в эту минуту деньги, заработанные таким нелегким трудом, показались ей тяжким бременем. Но потом она все-таки постаралась утешиться, сказав себе: «Мои рассказы совсем не такие, да, они глупые, но в них нет зла, и потому мне не о чем беспокоиться», — после чего, взяв в руки книгу и напустив на себя прилежный вид, осведомилась у Байера:

— Быть может, мы продолжим, сэр? Я обещаю быть послушной ученицей.

— Очень на это натеюсь, — последовал ответ, но профессор имел в виду куда больше, нежели она воображала, и серьезный, но добрый взгляд, которым он ее окинул, вызвал у Джо такое ощущение, как будто у нее на лбу крупными буквами было написано «Еженедельный вулкан».

Едва вернувшись к себе в комнату, девушка достала свои бумаги и внимательно перечитала все рассказы. Мистер Байер страдал близорукостью и потому изредка пользовался пенсне, и Джо однажды тоже его надела, улыбаясь при виде того, как увеличивается мелкий шрифт ее книги. Сейчас у нее вдруг возникло ощущение, будто она вооружилась моральным пенсне профессора: нелепые недостатки этих жалких историй бросились ей в глаза, наполнив ее душу отчаянием и тоской.

«Это же мусор, макулатура, и скоро все станет еще хуже, если я и дальше буду писать эти рассказы, каждый сенсационнее предыдущего. Я так слепо их строчила, причиняя вред себе и другим, и все из-за денег. Я ведь знаю, что это так, потому что не способна читать их, не стыдясь за себя. Что я стану делать, если эти рассказы увидят мои домашние или если они попадутся на глаза мистеру Байеру?»

При одной только мысли об этом Джо стало невыносимо жарко и душно, и она поспешила сунуть связку в печь; вскоре из трубы вырвались клубы дыма.

«Да, это самое подходящее место для такой легко воспламеняющейся ерунды. Лучше уж сжечь весь дом, чем позволить читателям подорваться на моих пороховых зарядах», — думала она, глядя, как вылетает в трубу «Демон юрского периода», яростно сверкая красными глазами.

Но когда от ее трехмесячной работы не осталось и следа, не считая горки пепла и стопки банкнот у нее на коленях, Джо спохватилась и села на пол, спрашивая себя, а что же ей делать со своим заработком.

«Думаю, что я еще не успела причинить никому особого вреда и могу оставить эти деньги у себя в качестве платы за потраченное время, — сказала она себе после долгих раздумий и нетерпеливо добавила: — Я почти жалею о том, что у меня есть совесть, это так неудобно. Если бы я не тревожилась из-за того, что должна поступать правильно, и не терзалась угрызениями совести, зная, что поступаю дурно, я бы жила в полном довольстве с собой. Иногда мне хочется, чтобы и отец с матерью не были столь щепетильными в подобных вопросах».

Ах, Джо, вместо того чтобы жалеть об этом, лучше поблагодари Господа за то, что отец и мать проявляют подобную щепетильность, и от всего сердца пожалей тех, у кого в жизни не было людей, оградивших их принципами, которые нетерпеливому юному уму могут показаться тюремными стенами, но на которых, как на надежном фундаменте, можно построить свой характер.

Джо больше не написала ни одной «сенсационной истории», решив, что деньги не стоят того, чтобы ради них идти на сделку с собственной совестью, зато ударилась в другую крайность, как всегда бывает с людьми ее склада, — прослушала курс миссис Шервуд, мисс Эджуорт и Ханны Мор, после чего написала рассказ, который правильнее было бы назвать эссе или проповедью, настолько невыносимо морализаторским он оказался.

У Джо с самого начала возникли определенные сомнения относительно своего опуса, поскольку ее живой фантазии и девичьей романтичности было тесно и скучно в рамках нового стиля: она чувствовала себя так, как будто надела громоздкий костюм прошлого века. Джо отправила сей дидактический бриллиант сразу в несколько изданий, но покупателя не нашла, после чего склонна была согласиться с мистером Дэшвудом в том, что мораль в наше время не пользуется спросом.

Тогда девушка попробовала себя в жанре детского рассказа, который легко смогла бы куда-нибудь пристроить, если бы не была столь корыстна, чтобы требовать за него презренный металл. Единственным человеком, предложившим ей сумму, которая могла бы оправдать затраченные усилия, оказался достопочтенный джентльмен, который считал своим долгом переделать мир по собственному образу и подобию. Но, как бы ни любила Джо писать для детей, она никак не могла заставить себя утверждать, что всех непослушных мальчиков поедают медведи или поднимают на рога взбесившиеся быки, причем только потому, что они не ходят в воскресную школу, а также не могла заявлять, что все хорошие детки, которые туда ходят, вознаграждаются всевозможными благами, начиная от позолоченных имбирных пряников и заканчивая эскортом ангелов, с пришепетыванием напевающих псалмы и проповеди, когда они покидают этот мир. В общем, из этих попыток ничего не вышло, и Джо, закупоривая свою чернильницу, сказала в порыве благодетельного смирения:

— Я ничего не знаю. Следует исправить это упущение, прежде чем я сделаю новую попытку, а тем временем мне придется «мести грязь на улицах», если уж больше я ни на что не гожусь. В конце концов, это будет честно. — Это решение доказывало, что второе падение с бобового дерева, по крайней мере, пошло ей на пользу.

Тем временем, несмотря на все эти перипетии, ее жизнь продолжалась как ни в чем не бывало, заполненная делами и почти лишенная ярких событий, и если Джо временами и выглядела грустной, этого не замечал никто, кроме профессора Байера. Но он следил за ней так ненавязчиво, что девушка даже не догадывалась, что он наблюдает за ней, дабы понять, услышала ли она его упреки и пошли ли они ей на пользу. Джо выдержала испытание, и профессор чувствовал себя вполне удовлетворенным, потому что, хотя они более не касались этой темы, он знал, что она перестала заниматься бумагомаранием. Он догадался об этом не только по тому, что со среднего пальца ее правой руки исчезли чернильные пятна, но еще и потому, что теперь все вечера Джо проводила внизу. Профессор перестал сталкиваться с ней в редакциях газет, и она стала учиться с некоторым даже ожесточенным упорством, что убедило его в том, что девушка решила занять свой ум если не чем-либо приятным, то, по крайней мере, полезным.

Байер помогал ей, как мог. Он вел себя как настоящий друг, и Джо была счастлива, ибо, пока ее перо прозябало в бездействии, она училась, и не только немецкому, закладывая фундамент для собственной «сенсационной истории».

Зима выдалась долгой и приятной. Джо пробыла у миссис Кирк дольше, чем намеревалась, и рассталась с ней только в июне. Когда девушке пришло время уезжать, все сожалели о расставании с ней. Дети были безутешны. Волосы мистера Байера торчали в разные стороны, поскольку он имел привычку ерошить их в трудную минуту.

— Етете томой? Да, вы счастливы — у вас есть том, куда можно вернуться, — сказал он, когда Джо сообщила ему о своем отъезде, и тихонько уселся в уголке, дергая себя за бороду, пока она принимала гостей накануне отъезда.

Джо уезжала рано утром и потому попрощалась со всеми еще с вечера. Когда настал черед профессора Байера, девушка ласково проговорила:

— Итак, сэр, вы ведь не забудете заглянуть к нам в гости, если будете в наших краях? В противном случае я никогда вас не прощу, ведь мне так хочется познакомить со своим другом всех моих родных.

— В самом теле? Я смогу к вам приехать? — спросил Байер, глядя на Джо сверху вниз с искренней радостью, которую она нечасто видела на его лице.

— Да, приезжайте в будущем месяце. К тому времени Лори закончит учебу, и выпускной в Кембридже станет для вас новым и интересным событием.

— Это и есть ваш лучший труг, о котором вы коворите? — изменившимся голосом осведомился профессор.

— Да, мой малыш Тедди. Я очень им горжусь и хотела бы, чтобы вы с ним подружились.

В этот миг Джо подняла голову, не думая ни о чем, кроме удовольствия, которое получит, познакомив их друг с другом. Но что-то в выражении лица мистера Байера вдруг напомнило ей о том, что Лори может стать для нее не просто «лучшим другом». Не желая, чтобы кто-нибудь об этом догадался, Джо вдруг отчаянно покраснела. Чем старательнее она делала вид, что это ничего не значит, тем ярче становился румянец, заливающий ее щеки. Девушка даже представить себе не могла, что было бы, если бы не Тина, сидевшая у нее на коленях. К счастью, малышка настолько расчувствовалась, что потянулась и обняла ее, и Джо спрятала лицо, уткнувшись носом в волосы девочки и надеясь, что профессор ничего не заметил. Но от него ничего не укрылось. На лице Байера обеспокоенность уступила место обычному выражению, когда он сердечно произнес:

— Поюсь, у меня не пудет тля этого времени. Но я желаю вашему тругу успехов, а вам — семейного счастья. Да благословит вас Господь! — С этими словами он крепко пожал Джо руку, посадил Тину на плечо и был таков.

Однако после того как мальчики улеглись спать, Байер долго сидел у камина с печатью усталости на лице и heimweh, тоской по дому, — в сердце. В какой-то момент, вспоминая о том, как Джо с нежным выражением держала малышку на коленях, профессор обхватил голову руками, вскочил на ноги и стал метаться по комнате, словно ища нечто такое, что никак не мог найти.

— Это не тля меня, я не толжен на это натеяться, — сказал он себе со вздохом, подозрительно напоминавшим мучительный стон.

Затем, словно упрекая себя за мечты, которым не суждено сбыться, но и избавиться от которых он не мог, Байер подошел к кровати и поцеловал две взлохмаченные головки, лежавшие на подушке, взял с полки свою пенковую трубку, которой давно уже не пользовался, и раскрыл томик любимого Платона.

Профессор сделал все, что было в его силах, и повел себя как и подобает мужчине, но не думаю, что пара сорванцов, трубка или даже пророк Платон стали бы для него достойной заменой собственной семьи.

Ранним утром следующего дня Байер приехал на вокзал, чтобы проводить Джо, и благодаря ему она отправилась в обратный путь с приятным воспоминанием о знакомом лице, улыбающемся ей на прощание, с букетиком фиалок и, что было наиболее приятно, со счастливой мыслью: «Ну вот, зима миновала, я не написала ни одного романа и не заработала состояния, зато обзавелась настоящим другом, которого постараюсь сохранить на всю оставшуюся жизнь».

52 Автобиографическое произведение Т. Карлейля.

53 Анна Луиза Жермена де Сталь (1766—1817) — французская писательница.

54 Героиня одноименного романа мадам де Сталь.

55 Часть трилогии Ф. Шиллера.

Глава тридцать пятая

Каковы бы ни были мотивы Лори, в этом году он учился с несомненным прилежанием, окончил колледж с отличием и держал речь на латыни «с изяществом Филиппа и красноречием Демосфена», как утверждали его друзья. Все они собрались здесь: его дед, который был очень горд, мистер и миссис Марч, Джон и Мег, Джо и Бет, и все выражали искреннее восхищение, которое выпускники принимали как должное, но которого потом не могли добиться от мира никакими новыми победами.

— Мне придется остаться на этот дурацкий ужин, но завтра я вернусь домой пораньше. Вы ведь придете меня встречать, как обычно, девочки? — осведомился Лори, усаживая сестер в экипаж по окончании торжеств.

Он сказал «девочки», хотя имел в виду Джо, поскольку она оставалась единственной, кто еще соблюдал старый обычай. У нее не хватило духу отказать своему блистательному, успешному мальчику, и потому она с теплотой ответила:

— Я приду, Тедди, независимо от того, какая будет погода, и стану маршировать впереди, играя на варгане «Приветствую тебя, герой, вернувшийся с победой!».

Лори поблагодарил ее взглядом, который поверг девушку в панику и заставил задуматься: «Господи, спаси и помилуй! Я ведь знаю, что он начнет этот разговор, и что я тогда буду делать?»

Но вечерние размышления и работа поутру несколько развеяли ее страхи. Решив, что она не настолько тщеславна, чтобы полагать, будто Лори непременно сделает ей предложение, в то время как она совершенно ясно дала ему понять, каким будет ее ответ, в назначенный час Джо вышла из дому. Она надеялась, что Тедди не сделает ничего такого, что заставит ее оскорбить его в лучших чувствах. Непродолжительный визит к Мег и общение с Дейзи и Демиджоном помогли Джо окончательно собраться с силами, но, увидев вдалеке рослую фигуру Лори, девушка вдруг испытала непреодолимое желание развернуться и убежать.

— Где же варган, Джо? — крикнул Лори, приблизившись.

— Забыла. — И Джо воспрянула духом, поскольку такое приветствие никак нельзя было назвать предвестником объяснения в любви.

В таких случаях она неизменно брала Лори под руку, но сейчас не стала этого делать, и молодой человек притворился, будто ничего не заметил, а это было дурным знаком. Он говорил на отвлеченные темы, пока они не свернули с дороги на узенькую тропинку, ведущую к их домам через небольшую рощицу. Здесь Лори замедлил шаг, как-то вдруг растерял все свое красноречие, и между ними повисло неловкое молчание. Чтобы спасти положение, Джо поспешно произнесла:

— Теперь тебе нужно как следует отдохнуть.

— Именно этим я и собираюсь заняться.

В его решительном тоне прозвучало нечто такое, из-за чего Джо вскинула на Лори глаза и обнаружила, что он смотрит на нее сверху вниз с выражением, которое дало ей понять: момент, которого она страшилась больше всего на свете, все-таки настал. Девушка выставила перед собой руку и взмолилась:

— Нет, Тедди! Прошу тебя, не надо!

— Нет, надо. Ты обязана меня выслушать. Не стоит откладывать этот разговор, Джо. Мы должны выяснить отношения, и чем раньше это произойдет, тем будет лучше для нас обоих, — ответил раскрасневшийся от волнения Лори.

— В таком случае говори, что хотел. Я тебя выслушаю, — отозвалась Джо с мужеством отчаяния.

Лори был молод и влюблен и действительно намеревался «выяснить отношения», и потому приступил к делу с характерной запальчивостью. Его голос время от времени срывался, хоть молодой человек и пытался держать себя в руках.

— Я полюбил тебя, Джо, как только увидел. Я ничего не мог с собой поделать, ты была так добра ко мне. Я пробовал выразить свои чувства, но ты мне этого не позволила. Но теперь я намерен заставить тебя выслушать меня и дать ответ, потому что дальше так продолжаться не может.

— Я хотела избавить тебя от этого объяснения. Думала, ты поймешь… — начала было Джо, наконец-то уразумев, что все оборачивается куда хуже, нежели она предполагала.

— Знаю. Но девушки — странные существа. Никогда нельзя быть уверенным в том, что именно они имеют в виду. Они говорят «нет», когда хотят сказать «да», и сводят мужчину с ума просто ради собственного удовольствия, — парировал Лори, закрепляясь на рубеже с помощью этого неоспоримого факта.

— Я не из таких. Мне никогда не хотелось, чтобы ты меня полюбил. Я даже уехала, чтобы удержать тебя от этого.

— Так я и думал. Это было совершенно в твоем духе, но, к сожалению, все было бесполезно. Я лишь полюбил тебя еще сильнее, стараясь изо всех сил тебе угодить. Я перестал играть на бильярде, отказался от всего, что тебе не нравилось, ждал и никогда не жаловался, потому что надеялся, что ты полюбишь меня, пусть даже я тебя и недостоин… — Здесь Лори поперхнулся словами и, чтобы справиться с волнением, обезглавил несколько лютиков, ожидая, когда к нему вернется дар речи.

— Это ты, ты слишком хорош для меня, и я так благодарна тебе, так горжусь тобой, так к тебе привязана, что не понимаю, почему не могу полюбить тебя так, как тебе этого хочется. Я пыталась, но ничего не могу с собой поделать, и я бы солгала, если бы сказала, что люблю тебя, когда на самом деле все совсем не так.

— Правда, Джо?

Лори вновь умолк. Он схватил ее за руки и замер, глядя на девушку с таким выражением, которое она не скоро смогла забыть.

— Правда, дорогой мой.

Они уже были в роще, возле ступенек, с помощью которых можно было перебраться через живую изгородь, и, когда последние слова неохотно слетели с губ Джо, Лори выпустил ее руки и отвернулся, словно для того, чтобы идти дальше, но сейчас, впервые в жизни, изгородь стала для него непреодолимой преградой. Молодой человек лишь уперся лбом в поросший мхом столб и замер. Джо не на шутку испугалась.

— Ох, Тедди, мне очень жаль, отчаянно жаль, и я убила бы себя, если бы от этого был какой-нибудь толк! Я бы очень хотела, чтобы ты не делал из этого трагедию, потому что я ничем не могу тебе помочь. Ты же знаешь, что нельзя заставить себя полюбить кого-либо, — неуклюже пустилась в объяснения полная раскаяния Джо и стала тихонько гладить Лори по плечу, вспоминая те давние времена, когда он утешал ее.

— Иногда такое случается, — донесся от столба приглушенный голос. — Но я уверен, что это неправильная любовь, и мне она не нужна, — прозвучал решительный ответ.

Воспоследовала долгая пауза. На берегу реки в ветвях ивы во все горло заливался черный дрозд, высокая трава шелестела под ветром. Наконец Джо собралась с силами и, присев на ступеньку, еле слышно произнесла:

— Лори, я хочу сказать тебе кое-что.

Он взглянул на нее так, как будто в него выстрелили в упор, запрокинул голову и в бешенстве крикнул:

— Не надо, Джо! Ничего не говори, я этого не вынесу!

— Не говорить о чем? — спросила она, удивляясь этому взрыву.

— Что ты любишь этого старика.

— Какого старика? — спросила Джо, думая, что Лори имеет в виду своего деда.

— Этого чертового профессора, о котором ты только и писала. Если ты сейчас скажешь, что любишь его, я сделаю что-нибудь ужасное.

Судя по виду Лори, он готов был сдержать свое слово. Молодой человек стиснул кулаки, его глаза сверкали гневом.

Джо хотела рассмеяться, но сдержалась и сказала со всей теплотой, на которую была способна (эта сцена взволновала и ее):

— Не сердись, Тедди! Он совсем не старый и не плохой, напротив — добрый и умный, и он стал моим лучшим другом… после тебя. Пожалуйста, не делай глупостей. Я хочу быть доброй, но разозлюсь, если ты станешь оскорблять профессора Байера. И у меня нет ни малейшего намерения влюбляться в него или в кого-либо еще.

— Но рано или поздно ты его полюбишь. Что тогда будет со мной?

— Ты тоже полюбишь другую девушку, как и подобает благоразумному мальчику, и забудешь обо всех этих неприятностях.

— Я не смогу полюбить другую и никогда не забуду тебя, Джо. Никогда! Никогда! — Лори топнул ногой, чтобы подчеркнуть свои страстные слова.

— Ну и что же мне делать? — вздохнула Джо, обнаружив, что чувствами управлять куда труднее, нежели она рассчитывала. — Ты пропустил мои слова мимо ушей. Сядь и выслушай меня. Я хочу поступить правильно и сделать тебя счастливым, — произнесла она, надеясь хотя бы немного образумить и успокоить его, что доказывало, как мало она разбирается в любви.

Узрев в ее последних словах лучик надежды, Лори бросился на траву у ног девушки, облокотился о нижнюю ступеньку и в ожидании повернулся к Джо.

Подобное поведение отнюдь не способствовало спокойным речам и ясным мыслям. Разве могла Джо произнести жестокие слова, глядя в глаза своему малышу, смотревшему на нее с обожанием? Его мокрые ресницы еще дрожали от невольных слез, вызванных ее жестокосердием. Джо нежно повернула его голову, заставляя смотреть в другую сторону и поглаживая волнистые волосы, которые Лори вновь отпустил ради нее — как трогательно это было!

— Я согласна с мамой: мы с тобой не подходим друг другу. Наша несдержанность и сильная воля сделают нас несчастными, если мы окажемся настолько глупыми, чтобы… — Джо умолкла, не в силах выговорить последнее слово, но Лори сделал это вместо нее, и на лице у него появилось выражение неземного блаженства.

— Пожениться? Нет, мы не будем ссориться! Если ты полюбишь меня, Джо, я стану святее папы римского и ты сможешь делать со мной все что угодно.

— Нет, не смогу. Я пыталась и потерпела неудачу, а потому не желаю рисковать нашим счастьем в таком серьезном эксперименте. Мы с тобой — не пара друг другу, и это никогда не изменится, поэтому давай останемся добрыми друзьями до конца наших дней и не будем совершать поспешных, необдуманных поступков.

— Нет, мы будем счастливы вместе, если только попытаемся, — упрямо возразил Лори.

— Прошу тебя, будь благоразумен, постарайся здраво взглянуть на вещи! — взмолилась Джо, испытывая растерянность.

— Я не желаю быть благоразумным. И не желаю здраво смотреть на вещи. Мне это не поможет, лишь станет еще тяжелее и хуже. Я не верю, что у тебя нет сердца.

— Мне бы хотелось, чтобы его не было.

Голос Джо дрогнул, и, сочтя это добрым знаком, Лори повернулся к ней и со всей убедительностью, на которую был способен, вкрадчиво проговорил:

— Не разочаровывай нас, дорогая! Все этого ожидают. Дедушка от всего сердца на это надеется, твои родные не станут возражать, а я не смогу без тебя жить. Скажи «да», и давай будем счастливы. Ну же, произнеси это!

Даже много месяцев спустя Джо спрашивала себя, как ей достало силы духа не отступиться от решения, которое она приняла, когда поняла, что не любит своего малыша и никогда не сможет полюбить. Ей пришлось очень нелегко, но она справилась с собой, сознавая, что скрывать правду бессмысленно и жестоко.

— Я не могу от чистого сердца сказать тебе «да», поэтому вообще ничего не буду говорить. Когда-нибудь ты поймешь, что я была права, и скажешь мне спасибо… — увещевающим тоном начала она.

— Будь я проклят, если это случится! — И Лори вскочил на ноги, пылая благородным гневом при одной мысли об этом.

— Нет, ты поймешь, обязательно поймешь! — настаивала Джо. — Вскоре ты придешь в себя, встретишь красивую и умную девушку, которая будет боготворить тебя и станет достойной хозяйкой в твоем доме. А я — простая, непритязательная, неуклюжая, странная, стареющая особа, и ты будешь меня стыдиться. Мы начнем ссориться — видишь, даже сейчас мы не можем удержаться от этого, — а еще я не люблю высший свет, а тебе он по душе. Ты возненавидишь мое бумагомарание, а я без него не смогу жить. Мы будем очень несчастны и начнем жалеть о том, что поженились. Все будет просто ужасно!

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Лори, которому едва хватило терпения дослушать до конца это мрачное пророчество.

— Больше ничего, кроме того, что я не думаю, что когда-либо выйду замуж. Мне и так хорошо, и я слишком люблю свободу, чтобы спешить отказаться от нее ради смертного мужчины.

— Мне это лучше знать! — перебил ее Лори. — Это сейчас ты так думаешь, но обязательно наступит время, когда ты проявишь к кому-нибудь интерес, а потом влюбишься в него без памяти и будешь готова ради него на все. Я уверен, что так оно и будет, потому что знаю тебя, вот только мне придется отойти в сторонку и наблюдать за этим.

И отчаявшийся влюбленный швырнул на землю свою шляпу. Этот жест мог бы показаться комичным, если бы лицо Лори не было исполнено трагизма.

— Да, я буду жить и умру ради него, если он появится на моем пути и заставит меня полюбить его несмотря ни на что. А ты должен делать все, что в твоих силах! — вскричала Джо, разозлившись наконец на бедного Тедди. — Я так стараюсь, но ты не желаешь проявлять благоразумие. С твоей стороны это чистой воды эгоизм — требовать от меня то, что я не могу тебе дать. Я всегда буду искренне к тебе привязана, буду даже любить тебя, но как друга, и никогда не выйду за тебя замуж. Чем раньше ты поверишь в это, тем будет лучше для нас обоих!

Эта речь произвела эффект разорвавшейся бомбы. Целую минуту Лори смотрел на девушку с таким выражением, словно не знал, что делать, а потом резко отвернулся и с горечью произнес:

— Когда-нибудь ты пожалеешь об этом, Джо.

— Куда ты собрался?! — воскликнула она.

Выражение его лица ее напугало.

— К дьяволу! — последовал «утешительный» ответ.

У Джо замерло сердце, когда Лори зашагал к реке; но нужно быть очень глупым и отчаявшимся, чтобы отправиться прямо в объятия смерти, а Лори был не из тех, кто падает духом из-за одного-единственного поражения. У него и в мыслях не было бросаться в реку. Слепой инстинкт привел его к лодке, в которую молодой человек швырнул свое пальто и шляпу, а потом сел на весла и принялся грести изо всех сил против течения, развив такую скорость, какой ему еще никогда не удавалось достичь во время регаты. Джо шумно выдохнула и расцепила судорожно сжатые руки, глядя, как бедный малый пытается обогнать несчастье, которое он нес в своем сердце.

— Это пойдет ему на пользу, и домой он вернется в таком трепетном, покаянном настроении, что я не рискну с ним увидеться, — сказала девушка, направляясь домой. Ее не покидало ощущение, будто она только что убила невинное существо и тут же закопала его, присыпав сверху листьями, и потому Джо добавила: — А теперь я должна повидать мистера Лоуренса и попросить его проявить доброту к моему бедному мальчику. Ох, как бы мне хотелось, чтобы Лори полюбил Бет! Быть может, когда-нибудь это произойдет, но я начинаю думать, что ошибалась. О боже! Как могут девушки мечтать о поклонниках и при этом им отказывать? По-моему, это ужасно.

Будучи уверенной в том, что никто не сможет сделать этого лучше нее, Джо направилась прямиком к мистеру Лоуренсу и храбро поведала ему невеселую историю, а потом так горько расплакалась над собственной бесчувственностью, что добрый пожилой джентльмен, хоть и был чрезвычайно разочарован, не отважился попрекнуть ее даже словом. Ему трудно было смириться с мыслью, что нашлась девушка, которая смогла устоять перед его внуком. Пожилой джентльмен надеялся, что Джо передумает, но при этом куда лучше нее понимал, что насильно мил не будешь, и потому лишь уныло покачал головой, решив увезти Лори от греха подальше, ибо его прощальные слова, брошенные в запальчивости, обеспокоили старика гораздо сильнее, чем он готов был признать.

Когда смертельно усталый, но спокойный Лори вернулся домой, дед встретил его так, словно не подозревал о случившемся, и на протяжении часа или двух вполне успешно поддерживал эту иллюзию. Но когда они вдвоем уселись в сумерках, которые раньше так любили, пожилому джентльмену было очень трудно поддерживать разговор, а молодому человеку — еще труднее выслушивать похвалы за успехи в учебе, кои теперь представлялись ему «бесплодными усилиями любви». Лори сдерживался, пока у него хватало сил, а потом сел за пианино и начал играть. Окна были открыты, и Джо, прогуливающаяся по саду с Бет, в кои-то веки поняла музыку лучше сестры. Лори играл «Патетическую сонату» Бетховена, причем так, как никогда раньше.

— Отличная вещь, прекрасное исполнение, но эта мелодия такая грустная, что мне хочется плакать. Сыграй что-нибудь веселое, мой мальчик, — сказал мистер Лоуренс, чье доброе старое сердце преисполнилось сочувствия к внуку; пожилому джентльмену очень хотелось его выразить, вот только он не знал как.

Лори заиграл какую-то живую мелодию. Он несколько минут барабанил по клавишам и, пожалуй, даже закончил бы на высокой ноте, если бы во время невольной паузы не услышал голос миссис Марч, донесшийся с соседнего участка:

— Джо, дорогая, иди сюда! Ты мне нужна.

А ведь именно эти слова страстно хотел сказать Лори, правда, вложив в них совсем иной смысл. Прислушиваясь, он сбился с ритма. Музыка оборвалась на неверно взятой ноте, и Лори замер в темноте.

— Нет, я больше этого не вынесу, — пробормотал пожилой джентльмен. Он с трудом поднялся из кресла, медленно подошел к пианино, бережно положил руки на широкие плечи внука и нежно сказал: — Я знаю, мой мальчик. Все знаю.

Поначалу ответа не было, а потом Лори резко бросил:

— И кто же тебе рассказал?

— Сама Джо.

— Значит, это действительно конец! — И Лори нетерпеливым движением сбросил руки деда со своих плеч, ибо, хоть он и был благодарен ему за сочувствие, гордость не позволяла молодому человеку принять чужую жалость.

— Не совсем. Сначала я скажу тебе кое-что, и вот тогда будет конец, — с непривычной мягкостью возразил мистер Лоуренс. — Наверное, тебе не хочется оставаться дома?

— Я не намерен убегать от какой-то девчонки. Джо не может помешать мне видеться с ней, и я буду оставаться рядом, до тех пор пока мне это не надоест, — с вызовом перебил его Лори.

— Только не в том случае, если ты — настоящий джентльмен. Я тоже разочарован, но девочка не виновата, и потому единственное, что тебе остается — на время уехать отсюда. Куда бы ты хотел направиться?

— Куда угодно. Теперь мне все равно. — И Лори рассмеялся с деланой беспечностью, больно ранившей его деда.

— Прими случившееся как мужчина и, ради бога, не делай глупостей, не принимай поспешных решений. Почему бы тебе не отправиться за границу, как ты и собирался, и не попытаться забыть обо всем?

— Не могу.

— Но ты ведь очень хотел там побывать, и я пообещал тебе, что, когда ты окончишь колледж, твоя мечта исполнится.

— Да, но я не собирался уезжать один! — И Лори бросился к двери с таким выражением лица, которое наверняка испугало бы старого джентльмена, если бы он его увидел.

— Я не прошу тебя уезжать в одиночку. Есть еще кое-кто, кто с радостью поедет с тобой хоть на край земли.

— И кто же это, сэр? — Молодой человек остановился на полпути.

— Я.

Лори стремительно вернулся к деду, протянул ему руку и хрипло проговорил:

— Я эгоистичная скотина, но… ты же понимаешь, дедушка…

— Господь свидетель, я все понимаю, потому что сам проходил через все это, когда был молод. И эта история с твоим отцом… А теперь, мой дорогой мальчик, присядь и выслушай мой план. Я уже все устроил, и мы можем немедленно его осуществить, — сказал мистер Лоуренс, не выпуская руки внука, словно боялся, что тот вырвется и убежит, как когда-то его отец.

— Да, сэр, и в чем же он состоит? — Лори послушно присел, но ни в голосе, ни в лице его не было любопытства.

— В Лондоне у меня есть одно предприятие, которое нуждается в руководителе. Я собирался доверить его тебе, но будет лучше, если я займусь этим сам, а здесь Брук прекрасно справится и без меня. Мои партнеры делают почти все, что нужно, я просто ждал, когда ты сможешь занять мое место, и потому теперь могу уехать в любое время.

— Но ты же не любишь путешествовать. Я не могу требовать этого от тебя в твоем возрасте, — начал Лори, который был благодарен деду за эту жертву, но тем не менее предпочел бы уехать один, если это так уж необходимо.

Однако пожилой джентльмен понимал это не хуже него самого и потому всеми силами пытался помешать внуку: настроение, в котором пребывал Лори, убедило его в том, что молодого человека ни в коем случае нельзя оставлять одного. И потому, сдержав вполне естественное сожаление о домашнем комфорте, от которого он отказывался по собственной воле, мистер Лоуренс уверенно проговорил:

— Господь с тобой, я еще не настолько немощен. Мысль о том, чтобы совершить поездку, мне по душе. Небольшое приключение пойдет мне на пользу, и мои старые кости ничуть не пострадают, ведь путешествовать в наше время так же удобно и безопасно, как сидеть в уютном кресле.

Лори поерзал на сиденье. Очевидно, оно не было таким уж уютным, или же ему просто не понравился план деда. Пожилой джентльмен поспешно добавил:

— Я вовсе не собираюсь быть тебе обузой. Я еду только потому, что думаю: тебе так будет лучше, чем если я останусь здесь. Я не собираюсь тенью следовать за тобой, напротив, ты можешь ехать, куда тебе заблагорассудится, а я буду развлекаться по-своему. У меня есть друзья в Лондоне и Париже, и я с радостью нанесу им визиты. А ты тем временем волен отправиться куда угодно, в Италию, Германию или Швейцарию, и наслаждаться картинами, музыкой или пейзажами, равно как и приключениями, милыми твоему сердцу.

И хотя Лори по-прежнему понимал, что его сердце безнадежно разбито, а мир превратился в пустынные дебри, при звуке некоторых слов, которые пожилой джентльмен искусно вплел в последнее предложение, разбитое сердце вдруг учащенно забилось, и перед внутренним взором молодого человека посреди пустыни возник зеленый оазис или даже два. Лори вздохнул и произнес безжизненным тоном:

— Как тебе будет угодно. Не имеет значения, куда я поеду и чем займусь.

— Зато для меня имеет. Не забывай об этом, мой мальчик. Я предоставляю тебе полную свободу, но рассчитываю, что ты ею воспользуешься. Пообещай мне это, Лори.

— Как тебе будет угодно.

«Хорошо, — подумал пожилой джентльмен. — Сейчас тебе все равно, но придет время, когда это обещание удержит тебя от глупостей, или я ничего не понимаю в людях».

Будучи человеком дела, мистер Лоуренс предпочитал ковать железо, пока оно горячо, и, прежде чем павший духом внук собрался с силами настолько, чтобы воспротивиться, они отправились в путь. Во время подготовки к отъезду Лори вел себя так, как обычно ведут себя молодые джентльмены в подобных случаях. У него случались перепады настроения, он то впадал в задумчивость, то становился раздражительным, потерял аппетит, перестал обращать внимание на свою внешность и много времени уделял игре на пианино. Лори избегал Джо, но утешался, глядя на нее из окна. Его трагическое лицо снилось ей по ночам, а днем давило чувством вины. В отличие от некоторых страдальцев Лори не заговаривал о своей неразделенной страсти, не позволяя никому, даже миссис Марч, утешать его и выражать сочувствие. В некотором смысле его друзья испытали облегчение, но несколько недель до отъезда превратились в настоящую пытку, и все радовались тому, что «дорогой мальчик уезжает, чтобы забыть о своих бедах, и вернется домой счастливым». Разумеется, подобные заблуждения вызывали у Лори лишь мрачную улыбку, но он хранил молчание с печальным видом человека, который знает, что его верность и любовь останутся неизменными.

Когда пришло время расставаться, Лори старался выглядеть бодрым, дабы скрыть чувства, которые имели склонность проявляться помимо его воли. Это деланое веселье никого не обмануло, но все притворялись, будто верят в него. Лори держался весьма достойно вплоть до той минуты, пока миссис Марч не поцеловала его, с материнской нежностью шепнув на ухо слова утешения. Тогда, понимая, что его силы на исходе, молодой человек поспешил обнять всех присутствующих, не забыв даже о вконец расстроенной Ханне, и сбежал по лестнице вниз, словно за ним гнались черти. Через минуту Джо последовала за ним, чтобы помахать ему вслед, если он оглянется. Лори действительно оглянулся, подошел к ней и обнял. Джо стояла на ступеньку выше его, и молодой человек взглянул на нее снизу вверх с такой мольбой, что его лицо показалось ей выразительным и жалким.

— Джо, ты по-прежнему не можешь меня полюбить?

— Тедди, дорогой, мне очень жаль, но нет!

На этом все и закончилось, если не считать недолгой паузы. Лори выпрямился, сказал: «Все в порядке, не обращай внимания», — и ушел, не произнеся больше ни слова. Увы, о том, чтобы все было в порядке, оставалось только мечтать, да и Джо не могла забыть о случившемся. В ту минуту, когда кудрявая голова Лори прижалась к ее груди (спустя несколько мгновений после ее жестокого ответа), девушка чувствовала себя так, словно вонзила кинжал в спину своему лучшему другу. Когда он ушел не оглядываясь, она поняла, что ее малыш Лори больше никогда к ней не вернется.

Глава тридцать шестая

Когда Джо вернулась домой, ее поразила перемена, случившаяся с Бет. Никто не предупредил ее об этом; казалось, никто ничего и не заметил, ведь все это происходило постепенно для тех, кто видел Бет каждый день, но для постороннего взгляда это было очевидно и тяжким грузом легло на сердце Джо, стоило ей увидеть лицо сестры. Оно не стало бледнее и лишь чуточку исхудало, но тем не менее обрело странную прозрачность, как будто живая плоть постепенно истончалась и сквозь нее проступало сияние хрупкой красоты смерти. Джо сразу же все поняла, но поначалу ничего никому не сказала, а вскоре первое впечатление утратило новизну. Бет казалась счастливой. Судя по всему, никто не сомневался в том, что ей стало лучше, и вскоре погруженная в заботы Джо позабыла о своих страхах.

Однако после отъезда Лори, когда в доме Марчей вновь воцарился покой, прежняя тревога вернулась и уже не отпускала Джо. Она призналась домашним в своих литературных грехах и получила прощение, но, продемонстрировав свои сбережения и предложив поездку в горы, получила отказ — Бет от всего сердца поблагодарила сестру, но попросила не увозить ее далеко от дома. Очередной визит на побережье устроит ее гораздо больше. Поскольку миссис Марч ни за что не соглашалась хотя бы на время расстаться с внуками, Джо решила сопровождать Бет сама. Она повезла сестру в тихое местечко, где та могла подолгу бывать на свежем воздухе, чтобы от морского бриза ее бледные щеки хоть немного разрумянились.

Этот курорт не был модным, но там было много приятных людей. Однако даже среди них девушки обзавелись лишь очень немногими друзьями, предпочитая довольствоваться обществом друг друга. Бет была слишком застенчива, чтобы блистать в обществе, а Джо — чересчур поглощена заботой о сестре, чтобы думать о чем-либо еще. Вот так и получилось, что они жили исключительно друг для друга, даже не подозревая об интересе, который вызывали у окружающих. Сочувственные взгляды провожали сестер, одну крепкую, другую хрупкую. Девушки все время находились вместе, как будто предчувствовали, что совсем скоро им предстоит долгая разлука.

Впрочем, обе догадывались о том, что их ждет, просто старались не говорить об этом. Слишком часто между нами и близкими возникает сдержанность, преодолеть которую очень нелегко. Джо казалось, что между ней и Бет выросла стена, но, когда протягивала руку, чтобы разрушить ее, молчание представлялось ей священным, и она ждала, когда Бет заговорит первой. Джо спрашивала себя, почему родители не замечают того, что видит она, хотя и была благодарна им за это, и во время отдыха, когда подкрадывающиеся со всех сторон тени стали для нее очевидными, ни словом не обмолвилась о них, полагая, что родные своими глазами увидят все, когда Бет вернется домой, и поймут, что ей не стало лучше. Куда сильнее Джо волновал вопрос о том, знает ли сама Бет жестокую правду и какие мысли бродят у нее в голове, когда она долгими часами лежит на теплых камнях, опустив голову ей на колени; Бет овевал благословенный ветерок, а морской прибой что-то тихонько нашептывал у ее ног.

Но однажды Бет призналась во всем сестре. Джо решила, что она спит. Бет лежала совершенно неподвижно, и, отложив в сторону книгу, старшая сестра с грустью смотрела на нее, пытаясь разглядеть признаки надежды в слабом румянце, окрасившем ее щеки. Однако Джо не находила того, что могло бы удовлетворить ее хотя бы отчасти. Щеки у Бет ввалились, а руки исхудали настолько, что не способны были удержать даже розовые ракушки, которые она собирала. И тогда Джо с новой остротой осознала, что сестра постепенно уходит от нее, и невольно прижала к груди самое бесценное сокровище, которым обладала. На мгновение ее глаза увлажнились, и она ничего не видела перед собой, но потом, когда туман рассеялся, оказалось, что Бет смотрит на нее с такой нежной грустью, что едва ли ей нужно было говорить:

— Джо, дорогая, я рада, что ты сама обо всем догадалась. Я хотела сказать тебе об этом, но не смогла.

Вместо ответа Джо лишь крепче прижалась щекой к щеке Бет и не уронила ни слезинки, поскольку в минуты сильного душевного волнения никогда не плакала. Сейчас она была более слабой из них, и Бет попыталась успокоить и поддержать ее, обняв обеими руками и нашептывая ей на ухо успокаивающие, ласковые слова:

— Я давно обо всем догадалась, родная, и уже свыклась с неизбежным. Постарайся это понять и не беспокойся обо мне. Так будет лучше для всех нас.

— Поэтому ты выглядела осенью такой несчастной, Бет? Ты уже тогда все поняла, просто никому ничего не говорила? — спросила Джо, отказываясь признавать, что так действительно лучше, и радуясь про себя тому, что Лори не имел к горестям ее сестры никакого отношения.

— Да, тогда я поняла, что надежды больше нет, но мне не хотелось признавать очевидное. Я пыталась убедить себя, что это — всего лишь моя болезненная фантазия, и не желала тревожить остальных. Но когда я увидела тебя, такую сильную, счастливую, полную планов на будущее, мне было трудно смириться с тем, что я уже никогда не стану похожей на тебя, и я почувствовала себя несчастной, Джо.

— Ох, Бет, и ты ничего мне не сказала, не дала возможности утешить и помочь тебе! Как ты могла отгородиться от меня и нести этот груз в одиночку?

В голосе Джо прозвучал нежный упрек. Ей было невыносимо больно думать о безнадежной борьбе, которую вела ее сестра, прощаясь со здоровьем, любовью и жизнью, покорно взвалив на себя этот крест.

— Наверное, это было неправильно, но я попыталась поступить так, как считала нужным. Я сама не была уверена до конца, никто ничего мне не говорил, и я надеялась, что ошибаюсь. С моей стороны было бы эгоистично вас пугать, в то время когда мама так тревожилась за Мег, а тут еще и Эми в отъезде, да и ты была так счастлива с Лори — по крайней мере, тогда я думала именно так.

— А я решила, что ты его любишь, Бет, и уехала, потому что не смогла полюбить его сама, — призналась Джо, радуясь возможности облегчить душу.

Бет настолько изумилась этому предположению, что Джо улыбнулась, несмотря на то что ее сердце разрывалось от боли, и мягко добавила:

— Значит, это не так, дорогая? А я-то боялась, что твое маленькое бедное сердечко все это время было переполнено любовью.

— О чем ты говоришь, Джо? Как я могла полюбить Лори, ведь все это время он думал только о тебе?! — воскликнула Бет, невинная, как дитя. — Я действительно люблю его всем сердцем. Он так добр ко мне, и разве может быть иначе? Но Лори навсегда останется для меня только братом. Надеюсь, когда-нибудь он станет им по-настоящему.

— Только не с моей помощью, — решительно заявила Джо. — Значит, для него осталась Эми. Они прекрасно подойдут друг другу, но сейчас мне как-то не до этого. Мне нет дела ни до кого, кроме тебя, Бет. Ты должна поправиться.

— Я очень, очень этого хочу! Но каждый день силы понемногу покидают меня, и я знаю, что здоровье никогда больше ко мне не вернется. Это как отлив, Джо. Когда он приходит на смену приливу, волна отступает медленно, но остановить ее нельзя.

— Ее нужно остановить! Твой отлив должен смениться приливом, потому что девятнадцать лет — это слишком мало, Бет. Я не могу тебя отпустить. Я буду работать, молиться и бороться за тебя. Я сумею тебя удержать, чего бы мне это ни стоило. Должен быть какой-то способ, ведь время еще не упущено безвозвратно. Господь не может быть настолько жесток, чтобы отнять тебя! — с вызовом воскликнула бедная Джо, поскольку была далеко не так религиозна, как Бет.

Простые искренние люди редко рассуждают о своей набожности. Она проявляется в их поступках, а не в словах, и имеет куда большее влияние, нежели нотации или торжественные заверения. Бет не смогла бы рационально объяснить свою веру, которая давала ей мужество и терпение безропотно прощаться с жизнью и спокойно ожидать прихода смерти. Подобно доверчивому ребенку, она не задавала вопросов, а целиком положилась на Господа и природу, наших отца и мать, будучи уверенной в том, что они, и только они, способны укрепить ее сердце и душу в этой и грядущей жизни. Бет не стала досаждать сестре праведными речами, а лишь еще сильнее полюбила ее за безграничную привязанность, цепляясь за простую человеческую любовь, с которой Отец не желает нас разлучать и посредством которой Он приближает нас к Себе. Бет не сказала: «Я радуюсь тому, что ухожу», — потому что жизнь была ей дорога. Она смогла лишь выдавить сквозь слезы:

— Я стараюсь не огорчаться, — и крепко обняла Джо, когда первая волна горечи с головой накрыла их обеих.

Понемногу Бет справилась с собой и спокойно осведомилась:

— Ты ведь расскажешь им обо всем, когда мы вернемся домой?

— Думаю, они поймут все без слов, — вздохнула Джо, которой казалось, что Бет меняется с каждым днем.

— Пожалуй, нет. Я слышала, что те, кто любит больше всего, последними замечают подобные перемены. И если они не увидят этого сами, ты расскажешь им обо всем вместо меня. Мне не нужны тайны, и лучше подготовить их заранее. У Мег есть Джон и малыши, которые смогут ее утешить, но ты должна будешь помочь маме и папе. Хорошо, Джо?

— Если смогу. Но понимаешь, Бет, я пока что не собираюсь сдаваться. Я готова поверить, что все это — лишь болезненные фантазии, и не позволю тебе думать, что это правда, — сказала Джо, пытаясь придать своему голосу хоть немного жизнерадостности.

Бет ненадолго задумалась, а потом, как всегда негромко, заметила:

— Я не знаю, как выразить свои мысли, и не отважилась бы заговорить об этом ни с кем, кроме тебя, Джо… Я всего лишь хочу сказать, что меня не покидает чувство, будто мне заранее было известно, что я не проживу долго на этом свете. Я ведь не похожа на вас: никогда не строила планов насчет того, чем буду заниматься, когда вырасту; никогда не мечтала о том, чтобы выйти замуж. Я даже не могла вообразить себя кем-либо еще, кроме маленькой глупенькой Бет, слоняющейся по дому и больше ни на что не способной. Я никогда не хотела уехать из дому, а теперь мне предстоит расстаться со всеми вами. Я не боюсь этого, но, похоже, буду скучать по тебе даже на небесах.

Джо не могла говорить, и несколько минут тишину нарушали лишь шорох ветра да шум прибоя. Над их головами пролетела белокрылая чайка, на серебристой грудке которой плясал солнечный зайчик. Бет проводила птицу взглядом, в котором таилась печаль. По пляжу прогуливалась маленькая серая песчанка; она что-то негромко щебетала, словно радуясь солнцу и морю. Птица подошла совсем близко к Бет, дружелюбно покосилась на нее и уселась на теплый камень, распушив мокрые перышки и, очевидно, чувствуя себя в безопасности. Бет улыбнулась и немного воспрянула духом, потому что крошечная птаха, похоже, предлагала ей дружбу и напоминала, что у девушки еще есть время, чтобы насладиться этим миром.

— Какая славная маленькая птичка! Смотри, Джо, она совсем ручная. Песчанки нравятся мне больше чаек. Они не такие дикие и красивые, но, судя по всему, счастливы. Доверчивые маленькие птахи… Прошлым летом я называла их «моими птичками», и мама сказала, что они напоминают ей меня — вечно занятые, неприметные создания, никогда не отдаляются от берега и чирикают свои радостные песенки. Ты — чайка, Джо, сильная и дикая, ты любишь шторм и ветер, залетаешь далеко в море и счастлива в своем одиночестве. Мег — ласковая горлица, а Эми похожа на жаворонка, о которых она так часто пишет: пытается подняться выше облаков, но неизменно возвращается в гнездо, из которого вылетела. Дорогая моя сестричка! Она полна амбиций, но сердце у нее доброе и нежное, и, как бы высоко Эми ни летала, она никогда не забудет о доме. Надеюсь, что я еще увижусь с ней, но ведь она так далеко…

— Эми приезжает весной, и я намерена сделать так, чтобы ты была готова встретить ее. К тому времени ты будешь здорова и на твоих щеках будет играть румянец, — сказала Джо, думая о том, что из всех перемен, произошедших с Бет, главная связана с ее речью: теперь она говорила без усилий и даже думала вслух, что было совсем не похоже на прежнюю, застенчивую Бет.

— Джо, дорогая, больше ни на что не надейся. Все равно это не приведет ни к чему хорошему. Я в этом уверена. Давай не будем грустить и порадуемся тому, что мы вместе. Нам будет хорошо вдвоем, поскольку мне не очень больно, и, если ты мне поможешь, отлив пройдет легко и незаметно.

Джо наклонилась, чтобы поцеловать лицо, исполненное безмятежного спокойствия, и с этим молчаливым поцелуем отдала сестре свою душу и тело.

Она оказалась права; когда они вернулись домой, в словах не было нужды: и отец, и мать отчетливо увидели то, чего в молитвах просили никогда не дать им увидеть. Устав после недолгого пути, Бет тут же отправилась в постель, заявив, что она очень рада вернуться домой, и Джо, сойдя вниз, поняла, что избавлена от нелегкой задачи говорить с родителями о тайне Бет. Отец стоял, упершись лбом в каминную полку, и даже не повернулся, когда дочь переступила порог, а вот мать протянула к ней руки, словно взывая о помощи, и Джо бросилась ей в объятия, чтобы утешить без слов.

Глава тридцать седьмая

Втри часа пополудни весь модный свет Ниццы можно было увидеть в очаровательном месте — на Promenade des Anglais. Широкая набережная, обсаженная пальмами, цветами и разными тропическими кустарниками, с одной стороны ограничивалась морем, а с другой — роскошной подъездной аллеей, вдоль которой выстроились отели и виллы, а за ними виднелись апельсиновые сады и холмы. Здесь можно встретить представителей любой нации, здесь говорят на разных языках, носят самые невероятные наряды и в солнечный день происходящее напоминает веселый карнавал. Высокомерные англичане, непоседливые французы, серьезные немцы, симпатичные испанцы, некрасивые русские, смиренные иудеи, непринужденные американцы — все они ездят, сидят или прогуливаются, обсуждая последние новости и критикуя какую-нибудь из пожаловавших на отдых знаменитостей — Ристори 56 или Диккенса, Виктора Эммануила 57 или королеву Сандвичевых островов. Экипажи тут столь же разнообразны, как и местное общество, и привлекают ничуть не меньше внимания, особенно низкие четырехместные ландо (которыми дамы правят самостоятельно), запряженные парой пони, с яркими сеточками, которые не позволяют каскадам пышных оборок перелиться через борта экипажа, и маленькими грумами, стоящими на запятках.

И вот на Рождество вдоль этой самой набережной, заложив руки за спину, неспешно прогуливался высокий молодой человек с отсутствующим выражением лица. Его можно было бы принять за итальянца, хотя одет он был как англичанин, а держался с независимым видом, как американец, — сочетание, заставлявшее дам провожать его одобрительными взглядами, а многочисленных денди в костюмах из черного бархата, с шейными розовыми платками и флердоранжем в петлицах пожимать плечами и завидовать его высокому росту. Здесь было множество премиленьких лиц, коими можно было восхищаться, но молодой человек не обращал на них никакого внимания, разве что время от времени поглядывал на какую-нибудь блондинку в голубом. В конце концов он остановился на перекрестке, словно был не в силах решить, куда ему направиться — то ли к публичному саду, чтобы послушать оркестр, то ли вдоль по пляжу в сторону Замкового холма. Но тут быстрый топот копыт заставил молодого человека вскинуть голову. По улице мчался один из маленьких экипажей, в котором не было никого, кроме какой-то леди. Она была молода, светловолоса и одета в голубое платье. Молодой человек некоторое время смотрел на нее. Вдруг его лицо просветлело, и, размахивая шляпой, как мальчишка, он устремился ей навстречу.

— Ах, Лори, это и в самом деле ты? Я уже думала, что ты никогда не приедешь! — воскликнула Эми, выпуская поводья и протягивая ему обе руки, чем изрядно шокировала французскую маман, которая поспешила увести прочь свою дочку, дабы та не была потрясена чересчур свободными манерами этих «чокнутых англичан».

— Мне пришлось задержаться в дороге, но я же обещал провести Рождество с тобой, и вот я здесь.

— Как поживает твой дедушка? Когда ты приехал? И где остановился?

— Очень хорошо… вчера вечером… в «Шовене». Я заезжал к тебе в гостиницу, но тебя не оказалось на месте.

— Мне столько нужно тебе рассказать, что я не знаю, с чего начать! Залезай, чтобы мы могли поговорить без помех. Я как раз собиралась прокатиться, и мне позарез нужна компания. Фло отдыхает — набирается сил для вечерних увеселений.

— А что будет сегодня вечером, бал?

— Да, рождественский бал в нашей гостинице. Здесь остановилось много американцев, и они выступают организаторами. Ты же пойдешь с нами, не правда ли? Тетя будет в восторге.

— Благодарю. Куда теперь? — осведомился Лори, откидываясь на спинку сиденья и складывая руки на груди.

Его положение как нельзя лучше устраивало Эми, которая предпочитала править сама — вид голубых вожжей на спинах белых пони и гибкого хлыста доставлял ей бесконечное удовольствие.

— Сначала я еду к банкирам за письмами, а потом — к Замковому холму. Оттуда открывается чудесный вид, а еще мне нравится кормить павлинов. Ты бывал там когда-нибудь?

— Да, частенько, правда, много лет тому назад, но не прочь освежить воспоминания.

— А теперь расскажи мне о себе. Последний раз я получала вести о тебе от твоего дедушки: он написал, что ожидает твоей весточки из Берлина.

— Да, я провел там месяц, а потом присоединился к дедушке в Париже, где он остановился на зиму. У него там друзья, которые его развлекают, а я приезжаю и уезжаю, так что мы с ним ладим как нельзя лучше.

— Да уж, вы заключили взаимовыгодный договор, — заметила Эми, которой показалось, что в манерах Лори чего-то недостает, вот только она никак не могла понять, чего именно.

— Видишь ли, мой дедушка очень не любит путешествовать, а я терпеть не могу сидеть на месте, так что мы не причиняем друг другу никаких хлопот. Я часто бываю с ним, ему нравятся мои приключения, а мне по душе то, что кто-то рад меня видеть, когда я возвращаюсь из странствий. Старая грязная дыра, не так ли? — добавил Лори, с отвращением глядя на бульвар, когда они ехали к площади Наполеона по старому городу.

— Грязь очень живописна, поэтому я ничуть против нее не возражаю. Река и холмы просто великолепны, а эти узкие переулочки приводят меня в восторг. А теперь нам придется подождать, когда пройдет вон та процессия. Она направляется в церковь Святого Иоанна.

Пока Лори безучастно наблюдал за священниками, шествовавшими под своими балдахинами, монахинями под белыми вуалями и монахами в голубом, распевающими на ходу псалмы, Эми смотрела на него, испытывая робость, которая была непонятна ей самой. Лори изменился: она не могла разглядеть прежнего веселого мальчишку в угрюмом молодом человеке, сидевшем рядом с ней. Ей показалось, что он стал еще красивее; да, его внешность изменилась к лучшему, но теперь, когда румянец, вызванный радостью встречи с ней, исчез, Лори выглядел усталым и безразличным — не больным и не то чтобы несчастным, но казался гораздо старше и серьезнее, чем могли его сделать пару лет благополучной жизни. Эми не могла понять причины, а задавать вопросы не осмеливалась, и потому лишь покачала головой и коснулась вожжами своих пони, когда процессия свернула под арки моста Пальони и скрылась в церкви.

— Que pensez-vous? 58 — спросила девушка, чтобы освежить свой французский, который стал гораздо лучше, если уж не качественно, то количественно, с тех пор, как она приехала за границу.

— Я думаю, что мадемуазель с толком воспользовалась отведенным ей временем и результат получился просто очаровательным, — ответил Лори, с восхищенным видом прижимая руку к сердцу и кланяясь.

Эми покраснела, но почему-то комплимент не доставил ей такого же удовольствия, как те грубоватые, резкие фразы, которыми Лори осыпа`л ее дома, прогуливаясь вместе с ней по случаю какого-нибудь праздника и уверяя ее, что она — «славная и восхитительная», и сопровождая свои слова сердечной улыбкой и одобрительным поглаживанием по голове. Его новый тон не понравился Эми, ибо показался ей равнодушным, несмотря на то что сопровождался пылким взглядом.

«Если Лори и дальше будет меняться именно так, то я бы предпочла, чтобы он оставался мальчишкой», — подумала Эми, испытывая странное чувство дискомфорта и разочарования, но стараясь держаться непринужденно и весело.

У Авигдора она получила драгоценные письма из дома и, передав вожжи Лори, с удовольствием стала их читать, пока они петляли по тенистой дороге меж зеленых изгородей, где чайные розы цвели так же сочно и пышно, как в июне.

— Мама пишет, что Бет очень плоха. Я часто думаю, что мне надо бы вернуться домой, но они все говорят мне: «Оставайся!» Вот я и остаюсь, потому что второго такого шанса у меня не будет, — сказала Эми, всю веселость которой как рукой сняло.

— Думаю, что здесь ты права. Дома ты ничем не сможешь помочь, а твоим родным будет спокойнее, если они будут знать, что ты здорова и счастлива и отлично проводишь время, моя дорогая.

С этими словами Лори чуточку придвинулся к Эми. Теперь он стал больше похож на себя прежнего, и страх, который иногда камнем ложился на сердце девушки, стал немного слабее, потому что взгляд Лори, его поведение и это братское «моя дорогая», похоже, убедили ее в том, что если она попадет в неприятности, то не останется с ними один на один в чужой стране. Вскоре она рассмеялась и показала молодому человеку набросок: Джо в своем «писательском костюме», с бантом, строго сидящим на шапочке, и словами, вылетающими у нее изо рта: «Гений погружен в работу!»

Лори улыбнулся, взял у нее рисунок и сунул его в нагрудный карман сюртука, под предлогом того, «чтобы он не улетел», после чего с интересом прослушал письмо, которое прочла ему Эми.

— Для меня это будет самое обычное Рождество: утром подарки, после полудня — ты и письма, а вечером — бал, — сказала Эми, когда они вышли из экипажа посреди развалин старого форта и их со всех сторон окружила стая роскошных павлинов, привычно ожидавших, чтобы их покормили.

Эми стояла на склоне, бросая крошки восхитительно красивым птицам, а Лори смотрел на нее так же, как она совсем недавно смотрела на него, с естественным любопытством желая понять, какие изменения произвели в ней время и разлука. Он не обнаружил ничего, что могло бы обескуражить или разочаровать его, зато увидел много такого, чем можно было бы восхищаться, потому что, если не принимать во внимание некоторую аффектацию речи и манер, Эми была такой же легкой на подъем и грациозной, с непременной «добавкой» чего-то неуловимого в одежде и поведении, что мы называем элегантностью. Всегда чересчур взрослая для своего возраста, она приобрела уверенность, проявлявшуюся в ее осанке и суждениях, благодаря чему казалась куда более опытной светской особой, нежели была на самом деле. Но прежняя детская капризность то и дело давала о себе знать. Стальная воля по-прежнему оставалась непоколебимой, а природную откровенность еще не испортил заграничный лоск.

Глядя на Эми, которая кормила павлинов, Лори не успел подумать всего того, что здесь написано, но увидел достаточно, чтобы заинтересоваться ею, и сберег в памяти чудесную картинку: улыбающаяся девушка, залитая лучами солнечного света, изящно оттенявшими цвет ее платья, свежий румянец щек, золотистый блеск волос — заметная и даже выдающаяся фигура на фоне приятного глазу пейзажа.

Когда же они поднялись на каменное плато, венчавшее холм, Эми помахала Лори рукой, словно приглашая его на свое излюбленное место, и сказала, показывая то в одну, то в другую сторону:

— А ты помнишь кафедральный собор и Корсо, рыбаков, вытаскивающих свои сети из гавани и чудесную дорогу на Вилла-Франка, башню Шуберта, расположенную прямо под ней, и, главное, крохотную точку на горизонте, о которой говорят, что это Корсика?

— Отчего же, помню. Тут ничего не изменилось, — без всякого энтузиазма ответил Лори.

— Чего бы только ни отдала Джо, чтобы своими глазами взглянуть на эту точку на горизонте! — сказала Эми, пребывая в приподнятом настроении и явно желая развеселить своего спутника.

Но он ограничился тем, что сказал:

— Да, — после чего повернулся и, напрягая зрение, стал смотреть на маленький остров, который напомнил ему о любви — узурпаторе гораздо более могущественном, нежели сам Наполеон.

— Хорошенько рассмотри этот остров ради Джо, а потом расскажи мне, чем занимался все это время, — сказала Эми и села, устраиваясь поудобнее и готовясь к долгому разговору.

Но девушка не получила желаемого, ибо, хотя Лори и присоединился к ней и отвечал на ее вопросы легко и свободно, она смогла выяснить лишь, что он странствует по континенту и уже побывал в Греции. Итак, проведя в легкой беседе почти час, они поехали обратно, и, засвидетельствовав свое почтение миссис Кэррол, Лори откланялся, пообещав вернуться вечером.

Следует заметить, что этим вечером Эми прихорашивалась еще более тщательно, чем обычно. Время и разлука оказали на молодых людей неизбежное влияние. Эми увидела своего старого друга в новом свете, не как «нашего мальчугана», а как приятного, симпатичного молодого человека, которому она совершенно сознательно хотела понравиться. Девушка прекрасно знала свои сильные стороны и умела подчеркнуть их со вкусом и умением, что является настоящей удачей для бедной и красивой женщины.

Тарлатан и тонкая шелковая сеточка для вуалеток стоили в Ницце дешево, и потому по торжественным случаям Эми облачалась в наряды из этих тканей, после чего, следуя разумной английской моде, требовавшей от юных девушек одеваться просто, украшала свое платье небольшими букетиками цветов, кое-какими безделушками и прочими изящными средствами, кои не отличались дороговизной, зато были очень эффектны. Следует признать, что художница иногда брала в Эми верх над женщиной, и тогда она прибегала к старинным прическам, скульптурным позам и классическим драпировкам. Но, увы и ах, у каждого из нас есть свои маленькие слабости, и мы легко прощаем подобное поведение молодежи, которая радует наш глаз своей миловидностью, а сердце — безыскусным тщеславием.

«Я хочу, чтобы Лори нашел, что я хорошо выгляжу, и рассказал об этом дома», — сказала себе Эми, надевая старое платье Фло из белого атласа и покрывая его облаком свежей кисеи под названием «иллюзион», из которой ее белые плечи и златовласая головка представали во всем великолепии. У девушки достало здравого смысла оставить свои волосы в покое, после того как густые кудри были собраны в тяжелый узел на затылке, как у Гебы.

«Такая прическа сейчас не в моде, но она мне идет, а я не могу позволить себе выглядеть как огородное пугало», — отшучивалась Эми, когда ей советовали завить волосы в локоны, взбить их или заплести в косы, как того требовала последняя мода.

Не имея в своем распоряжении достаточного количества изысканных украшений, Эми приколола к юбке гроздья розовой азалии, а белые плечи обвила нежными плетями виноградной лозы. Вспомнив о том, как когда-то перекрашивала ботинки, она с удовольствием взглянула на свои белые атласные туфельки и плавным шагом прошлась по комнате, в гордом одиночестве любуясь своими аристократическими ножками.

— Новый веер безукоризненно подходит к моим цветам, перчатки — к медальону, а настоящее кружево на тетином платке придает законченный вид всему моему облику. Ах, будь у меня классические нос и губы, я была бы совершенно счастлива! — сказала Эми, окидывая себя критическим взглядом и держа в каждой руке по свече.

Несмотря на некоторые недостатки внешности, девушка выглядела необычайно веселой и изящной, скользящим шагом удаляясь прочь. Она редко бегала, полагая, что это не соответствует ее стилю, поскольку Эми отличалась высоким ростом и величественность Юноны шла ей куда больше, нежели шаловливая резвость.

В ожидании Лори девушка прошлась взад и вперед по длинному салону, а один раз даже остановилась под канделябром, свет которого прекрасно оттенял ее волосы, но тут же передумала и отправилась в дальний конец комнаты, словно устыдившись своего девичьего желания с первого взгляда произвести благоприятное впечатление. Так уж получилось, что ничего лучшего она не смогла бы придумать. Лори вошел тихо и незаметно, и Эми не услышала его шагов. Она стояла у дальнего окна, в пол-оборота к нему, придерживая одной рукой подол. Ее стройная белая фигурка на фоне красных портьер выглядела очень эффектно, словно удачно установленная статуя.

— Добрый вечер, Диана! — сказал Лори с несомненным удовольствием, которое Эми так приятно было видеть в его глазах.

— Добрый вечер, Аполлон! — улыбнулась она в ответ, потому что и он выглядел необычайно изящно, и мысль о том, что она войдет в бальный зал, опираясь на руку столь элегантного мужчины, заставила девушку от всего сердца пожалеть четырех невзрачных мисс Дэвис.

— Вот цветы. Я подобрал их сам, вспомнив о том, что ты никогда не любила, как выражается Ханна, «набирать букет», — сказал Лори, протягивая Эми небольшой букетик в серебряном браслете, о котором она давно мечтала, проходя каждый день мимо витрин «Кардильи».

— Как это мило с твоей стороны! — с благодарностью улыбнулась девушка. — Если бы я знала, что ты сегодня приедешь, я бы тоже приготовила тебе подарок, хотя, боюсь, он получился бы не таким красивым.

— Благодарю. Увы, он не совсем такой, каким должен быть, но от одного твоего присутствия стал лучше, — добавил Лори, когда Эми застегнула браслет на запястье.

— Прошу тебя, не надо!

— Я думал, что подобные вещи тебе нравятся.

— Только не от тебя. В твоем исполнении комплименты звучат неестественно, и поэтому я предпочитаю твою прежнюю прямоту.

— Рад это слышать, — отозвался Лори, и на его лице отразилось облегчение.

Он помог Эми застегнуть перчатки и осведомился, не сбился ли набок его галстук — совсем как тогда, когда они дома вместе собирались на вечеринки.

Компания в длинной столовой оказалась именно такой, какую не встретишь больше нигде, кроме как на континенте. Гостеприимные американцы пригласили к себе всех, кого знали в Ницце, и, не страдая предрассудками насчет титулов, приберегли на закуску нескольких знаменитостей, дабы придать блеска своему рождественскому балу.

Русский князь снизошел до того, чтобы посидеть часок в уголке и поболтать с крупной дамой, одетой в стиле матери Гамлета — в черный бархат с жемчужной уздой под подбородком. Польский граф в зрелом возрасте восемнадцати лет целиком и полностью посвятил себя дамам, которые объявили его «душкой», а какая-то тевтонская «его светлость», явившись на ужин в гордом одиночестве, бродила по залу, стараясь оставаться незамеченной и выискивая, кому бы отдать предпочтение. Личный секретарь барона Ротшильда, иудей с крупным носом и в тесных башмаках, взирал на мир с дружелюбной улыбкой, как будто имя его хозяина осенило его золотым нимбом. Толстый француз, знавший императора, прибыл, чтобы удовлетворить свою страсть к танцам, а леди «де» Джонс, британская матрона, украсила сцену своим маленьким семейством из восьми персон. Разумеется, здесь было множество легконогих американок с визгливыми голосами, привлекательных, но вялых англичанок, как две капли воды похожих друг на друга, и несколько невзрачных, но пикантных французских мадемуазель, а также обычный набор путешествующих молодых джентльменов, уже развлекавшихся вовсю, в то время как мамаши всех национальностей выстроились вдоль стен и ласково улыбались им, когда они танцевали с их дочерьми.

Любая юная девушка легко представит себе состояние, в котором пребывала Эми, «выйдя на сцену» в сопровождении Лори. Она знала, что выглядит хорошо, любила танцевать, сознавала, что находится в своей стихии, а еще наслаждалась восхитительным ощущением власти, которое приходит к девушкам, когда они впервые открывают новое блестящее королевство, коим рождены повелевать в силу красоты, молодости и грациозности. Эми действительно жалела бедных мисс Дэвис, которые были неуклюжи, некрасивы и лишены эскорта, если не считать угрюмого отца и трех еще более мрачных теток, старых дев, и, проходя мимо, она поклонилась им самым дружеским образом, что было очень мило с ее стороны, поскольку позволило ей продемонстрировать свое платье, а также разожгло в сестрах любопытство — им захотелось узнать, кто же этот блистательный молодой человек, который ее сопровождает.

С первыми тактами на щеках у Эми заиграл румянец. Глаза у нее засверкали, и она принялась нетерпеливо притопывать ножкой, поскольку танцевала хорошо и хотела, чтобы Лори об этом узнал. Потому легче представить, нежели описать словами шок, который она испытала, когда молодой человек равнодушно осведомился:

— Хочешь потанцевать?

— На балу обычно этим и занимаются.

Изумленный взгляд Эми и ее ответ вынудили Лори исправить свою ошибку.

— Я имею в виду первый танец. Могу я рассчитывать на эту честь?

— Можешь, но для этого мне придется отказать графу. Он танцует просто божественно, но, надеюсь, простит меня, ведь ты — мой старый друг, — сказала Эми, ожидая, что титул произведет на Лори нужный эффект и покажет ему, что к ней следует относиться серьезно.

— Он славный малыш. Жаль только, что не вышел ростом,

«Дабы поддержать Афину, дочь богов,

Что поражает статью и красой…» — вот каким ответом вынуждена была довольствоваться Эми.

Группа танцоров, к которой они вскоре примкнули, состояла сплошь из англичан, и Эми пришлось чинно продефилировать в котильоне, хотя, судя по ее виду, она с радостью предпочла бы ему тарантеллу. Затем Лори уступил ее «славному малышу», а сам отправился исполнить долг перед Фло, даже не подумав обеспечить Эми «грядущие радости», и за эту предосудительную непредусмотрительность тут же понес наказание: Эми расписала все свои танцы вплоть до ужина, намереваясь, правда, сжалиться над Лори, если он продемонстрирует хотя бы капельку раскаяния. С притворно-застенчивым видом она показала ему свою бальную книжку, когда он неспешно приблизился к ней вместо того, чтобы подхватить ее и закружить без спросу в следующем танце, живом и веселом рейдоваке. Но его вежливые сожаления ее не обманули, и, умчавшись прочь с графом, она заметила, что Лори присел рядом с ее тетей и на его лице отразилось явное облегчение.

Подобное поведение было, разумеется, непростительным, и долгое время Эми вообще не обращала на Лори внимания, разве что перебрасывалась с ним парой слов в перерывах между танцами, подходя к тете за булавкой или просто для того, чтобы перевести дух. Гнев, однако, произвел на девушку благоприятное воздействие — она улыбалась, ее глаза блестели, и, вообще, она выглядела жизнерадостной и беспечной. Лори с удовольствием провожал ее взглядом, потому что Эми не скакала и не фланировала, а танцевала умело и изящно, и он нисколько не жалел о том, что пришел сюда. Как-то вполне естественно он принялся рассматривать девушку с этой новой точки зрения и, когда вечер еще не перевалил и за половину, решил, что «малышка Эми обещает превратиться в очаровательную женщину».

Бал удался. Вскоре оживление охватило всех и опьяненные рождественским весельем лица сияли улыбками, сердца лучились радостью, а ноги сами пускались в пляс. Музыканты играли на флейтах, дудели в дудки и били в барабаны с таким воодушевлением, словно получали от этого огромное удовольствие. Танцевали все, кто только мог, а те, кто не мог, восхищались своими соседями с необычайно теплотой. Из-за Дэвисов в зале было не протолкнуться, а многочисленные Джонсы резвились, словно стадо молодых жирафов. Секретарь с нимбом над головой пронесся по залу, словно метеор, держа под ручку сногсшибательную француженку, метущую пол шлейфом розового атласного платья. Сиятельный тевтон отыскал накрытый к ужину стол и теперь был совершенно счастлив, поглощая все подряд и приводя гарсонов в отчаяние произведенным разрушением. Но настоящей славой покрыл себя друг императора, не пропустивший ни одного танца, не важно, знакомого ему или нет. Он поражал публику импровизированными пируэтами, когда вдруг выяснялось, что очередная фигура повергала его в замешательство. Было одно удовольствие наблюдать за мальчишеским безрассудством этого полного человека, потому что, хотя он и был «обременен лишним весом», зато живостью не уступал каучуковому мячику. Мужчина бегал, порхал, выделывал кренделя; его лицо сияло, лысина лоснилась, полы фрака разлетались за спиной, бальные туфли радостно мелькали в воздухе, а когда музыка остановилась, он вытер пот со лба и одарил всех столь сияющей улыбкой, что стал похож на французского мистера Пиквика, только без очков.

Эми со своим Коротышкой отличались столь же искрометным, хотя и более изящно выраженным энтузиазмом, и Лори вдруг поймал себя на том, что непроизвольно отбивает такт, глядя на белые туфельки, без устали порхающие по залу. Когда невысокий Владимир наконец отпустил Эми, заверив ее напоследок в том, что «пребывает в отчаянии, расставаясь с ней так скоро», она уже готова была отдохнуть и посмотреть, как ее скучающий рыцарь переносит свое наказание.

Оно оказалось для него весьма благотворным, поскольку в двадцать три года общество друга действует на разбитое сердце подобно бальзаму, юные нервы быстро приходят в возбуждение, горячая кровь бурлит в жилах и здоровый молодой организм демонстрирует подъем духа под воздействием красоты, света, музыки и движения. У Лори был вид человека, очнувшегося после долгого сна, когда он вскочил на ноги, чтобы уступить Эми свое место, а затем умчался прочь, дабы принести ей какое-нибудь угощение, и девушка с довольной улыбкой сказала себе: «Ага, так я и думала, что это пойдет ему на пользу!»

— Ты выглядишь как «женщина, которая сама себя нарисовала», — сказал Лори, одной рукой обмахивая Эми веером, а другой протягивая ей чашечку с кофе.

— Мои румяна не стираются. — И Эми потерла свою блестящую щечку, после чего с подкупающей простотой продемонстрировала ему белую перчатку, отчего он громко рассмеялся.

— Что это за ткань? — поинтересовался Лори, касаясь складки на ее платье, которая легла ему на колено.

— Кисея. Иногда ее еще называют «иллюзионом».

— Отличное название, оно вполне ей подходит. Эта ткань очень красивая — и совсем новая, не так ли?

— Она стара, как этот мир. Ты видел ее на десятках девушек и до сих пор не замечал? Глупыш!

— Дело в том, что раньше я никогда не видел эту ткань на тебе, именно этим и объясняется моя слепота.

— Не уподобляйся остальным. Сейчас я предпочитаю кофе комплиментам. Нет, не надо расхаживать туда-сюда, ты заставляешь меня нервничать.

Лори сел на стул и смиренно принял ее опустевшую чашку, испытывая странное удовольствие оттого, что «малышка Эми» помыкает им, как ей вздумается, ибо теперь она утратила свою прежнюю застенчивость и ее охватило непреодолимое желание придавить его каблучком, что с превеликой радостью проделывают все представительницы слабого пола, стоит мужчине проявить слабость.

— Где ты всему этому научилась? — спросил Лори, с любопытством глядя на Эми.

— Выражение «всему этому» — довольно расплывчатое. Ты не мог бы выражаться яснее? — парировала она, прекрасно понимая, что он имеет в виду, но с типично женским коварством предоставляя ему возможность объяснить необъяснимое.

— Ну… выглядеть вот так… самообладанию… ил… иллюзиону… В общем, ты меня понимаешь, — рассмеялся Лори, сдаваясь и выходя из затруднительного положения с помощью нового слова.

Эми почувствовала, что ее усилия вознаграждены, но, разумеется, не стала показывать этого, с притворной скромностью ответив:

— Жизнь за границей придает человеку лоск даже помимо его желания. Я учусь играючи. Что же до всего этого, — она небрежно коснулась рукой своего платья, — то тюль дешев, букетики цветов вообще почти ничего не стоят, а я уже наловчилась подавать свои дешевые вещи в наилучшем виде.

Правда, Эми тут же пожалела о своих последних словах, испугавшись, что они выставят ее в невыгодном свете, но Лори лишь проникся к ней еще большей симпатией и обнаружил, что восхищается этой девушкой и уважает ее мужественное терпение (которое помогает извлекать максимум возможного из того, что имеешь) и жизнелюбие, прикрывающее бедность цветами. Эми не поняла, отчего он так ласково взглянул на нее и почему вписал собственное имя в ее бальную книжку, а весь остаток вечера ухаживал за ней самым волнующим образом, но толчком к столь приятным переменам стали новые впечатления, которые они произвели друг на друга, сами того не подозревая.

56 Аделаида Ристори (1822—1906) — итальянская актриса.

57 Скорее всего, имеется в виду Виктор Эммануил Второй (1820—1878) — король Пьемонта и Сардинии.

58 О чем вы думаете? (франц.)

Глава тридцать восьмая

Во Франции барышни влачат довольно-таки унылое существование до тех пор, пока не выйдут замуж, после чего лозунг «Да здравствует свобода!» становится их жизненным кредо. В Америке же, как всем известно, девушки еще в раннем возрасте подписывают «декларацию независимости», после чего с республиканским пылом наслаждаются свободой, но молодые матери семейства обычно слагают эти полномочия сразу же после появления на свет первого наследника, и их жизнь становится почти такой же уединенной, как у французских монахинь, хотя, конечно, и не такой спокойной. Нравится им это или нет, но их фактически списывают со счетов сразу же после того, как стихнут свадебные торжества, и большинство из них могут с полным правом воскликнуть, как давеча сделала одна очень симпатичная особа:

— Я все так же красива, но на меня больше никто не обращает внимания, потому что я замужем!

Не будучи ни ослепительной красавицей, ни светской львицей, Мег не испытывала подобных разочарований до тех пор, пока близнецам не исполнился год, поскольку в ее тесном мирке преобладали примитивные обычаи и она обнаружила, что ею восхищаются и обожают еще больше, чем прежде.

Поскольку она была истинной женщиной, хоть и не слишком высокого роста, материнский инстинкт у нее был развит очень сильно и она была полностью поглощена заботой о детях, иногда забывая об остальном. День и ночь Мег без устали возилась с малышами, пребывая в постоянной тревоге и хлопотах и оставив Джона на попечение другой женщины, наемной кухарки ирландского происхождения.

Будучи человеком домашнего склада, Джон чрезвычайно остро ощущал отсутствие супружеской ласки и внимания, к коим уже успел привыкнуть за время семейной жизни, но поскольку он обожал своих малышей, то бестрепетно отказался на некоторое время от собственных удобств, с чисто мужским невежеством полагая, что мир вскоре станет прежним.

Однако прошло уже три месяца, а возвратом к прежним временам и не пахло. Мег была нервной и измученной. Малыши отнимали все ее время без остатка, дом находился в небрежении, а Китти, кухарка, принимавшая жизнь «лехко», держала хозяина на голодном пайке. Когда Джон по утрам выходил из дому, его приводили в смятение многочисленные мелкие поручения, которые его просила выполнить жена-затворница, а если вечером он в приподнятом настроении врывался в комнату, горя желанием обнять свою семью, его просили немедленно умерить пыл строгим: «Тише! Дети только что уснули после беспокойного дня». Если Джон предлагал устроить дома какое-нибудь скромное торжество, то получал отказ: «Нет, это нарушит покой малышей». Стоило ему намекнуть на лекцию или концерт, и он ловил в ответ полный укоризны взгляд и слышал решительное: «Бросить детей одних ради собственного удовольствия? Никогда!» Его сон регулярно нарушали детский плач и смутное видение — призрачная фигура, которая расхаживала взад и вперед, неся полуночную вахту. Во время еды Джон нередко оставался голодным, ведь председательствующая за столом хранительница домашнего очага вскакивала и бросалась наверх, едва из гнездышка на втором этаже доносилось слабое чириканье. И даже когда по вечерам хозяин дома читал газету, колики Деми включались в список судов торгового флота, а неловкое падение Дейзи влияло на курс акций, поскольку отныне миссис Брук интересовали исключительно домашние новости.

Бедняга Джон оказался в крайне затруднительном положении, ибо дети отняли у него жену, дом превратился в детскую, а постоянное шиканье заставляло его чувствовать себя жестокосердным варваром, безнравственно вторгавшимся в пределы Обетованного царства младенцев.

Шесть месяцев он сносил подобное положение вещей почти с ангельским терпением, но, так и не дождавшись никаких признаков улучшения, совершил то, что делают в подобных случаях другие отцы-изгои, — постарался обрести утешение в другом месте. Скотт тем временем тоже женился и обзавелся домашним хозяйством, и у Джона вошло в привычку забегать к нему по вечерам на часок-другой, когда его собственная гостиная была пуста, а супруга распевала колыбельные, которым, казалось, не будет конца. Миссис Скотт оказалась живой, симпатичной женщиной, которой решительно нечем было заняться, кроме как быть любезной, обходительной хозяйкой, и она с блеском исполняла эту миссию. Ее гостиная всегда была уютной и привлекательной, шахматная доска стояла наготове, пианино было настроено, свежие слухи собраны, и приятный скромный ужин дожидался своего часа.

Джон, впрочем, предпочел бы ужинать у камина в собственной гостиной, не будь она так уныла и пуста, но, как бы там ни было, он с благодарностью воспользовался альтернативой и наслаждался обществом своих соседей.

Поначалу Мег с одобрением отнеслась к подобной инициативе и даже испытала некоторое облегчение, зная, что Джон весело проводит время, вместо того чтобы дремать в гостиной или шататься по дому и будить детей. Но постепенно, когда жгучее беспокойство сходило на нет и дорогие ее сердцу идолы в назначенное время отправлялись спать, предоставляя мамочке время для отдыха, она стала скучать по Джону, а рабочая корзинка начала представляться ей довольно скучной компанией, ведь муж не сидел напротив в своем старом домашнем халате, спокойно подпаливая домашние тапочки на каминной решетке. Мег не стала просить его оставаться дома, но почувствовала себя уязвленной, потому что он сам не догадался о том, что нужен ей (женщина начисто позабыла о долгих вечерах, которые Джон провел, тщетно поджидая ее саму). После ночных бдений и тревог она была взвинченной и измученной, пребывая в том неблагоразумном расположении духа, которое иногда случается даже у лучших из матерей, когда гнет домашних проблем оказывается чересчур сильным. Отсутствие прогулок на свежем воздухе лишает их жизнерадостности, а чрезмерное поклонение идолу американок — чайнику — превращает в комок нервов, начисто лишенный мускулов.

— Да, — говорила Мег, глядя на себя в зеркало, — я становлюсь старой и уродливой. Джону я больше не интересна; он бросает свою увядшую жену и устремляется к симпатичной соседке, которая ничем не обременена. Что ж, малыши любят меня, им нет никакого дела до того, что я исхудала и побледнела, что у меня нет времени на то, чтобы завить волосы. Они стали для меня единственным утешением, и когда-нибудь Джон поймет, чем я с радостью пожертвовала для них, не правда ли, мои драгоценные?

На столь патетическое обращение Дейзи обыкновенно отвечала невнятным воркованием, а Деми — веселым щебетом, и Мег забывала о своих жалобах, озаренная радостью материнства, которая скрашивала ее одиночество. Но ее боль становилась все острее по мере того, как Джона все больше погружался в политику; он регулярно торопился к Скотту, дабы обсудить с ним последние интересные события, даже не подозревая о том, как сильно Мег по нему скучает. Но она по-прежнему не говорила никому ни слова, до тех пор пока однажды мать не застала ее в слезах и не потребовала, чтобы она рассказала ей, в чем дело, поскольку то, что ее дочь окончательно пала духом, не ускользнуло от ее внимания.

— Я не сказала бы об этом никому, кроме тебя, мама, но мне действительно нужен совет, потому что если Джон будет вести себя так и дальше, то я превращусь в соломенную вдову, — ответила миссис Брук, с видом крайне оскорбленного достоинства утирая слезы нагрудничком Дейзи.

— Что ты имеешь в виду, дорогая? — с тревогой осведомилась мать.

— Джона целыми днями не бывает дома, а вечером, когда мне хочется его увидеть, он постоянно убегает к Скоттам. Это нечестно: мне достается самая тяжелая работа, а все радости — ему. Мужчины — такие эгоисты, даже лучшие из них.

— Как и женщины, кстати. Не торопись во всем обвинять Джона, пока не увидишь собственных ошибок.

— Но это же неправильно, что он мной пренебрегает.

— А разве ты не пренебрегаешь им?

— Мама, я думала, что ты встанешь на мою сторону!

— Я всегда на твоей стороне, но при этом думаю, что вина лежит на тебе, Мег.

— Не понимаю почему.

— Подумай сама. Джон пренебрегал тобой, как ты выражаешься, в то время как ты считала своим долгом составлять ему компанию по вечерам, в его свободное время?

— Нет, но теперь, имея на руках двух малышей, за которыми нужно ухаживать, я не могу этого делать.

— Думаю, дорогая, что ты не только можешь, но и должна это делать. Я могу говорить свободно? Ты ведь не забыла, что мать, обвиняя, всегда сочувствует?

— Конечно, мамочка! Говори со мной так, как будто перед тобой — твоя маленькая Мег. У меня часто возникает такое чувство, что теперь, когда двое малышей целиком и полностью зависят от меня, мудрость нужна мне больше чем когда-либо.

Мег придвинула свое низкое кресло поближе к миссис Марч, и, положив себе на колени две крошечные причины этого разговора, обе женщины заговорили не спеша и ласково, слегка раскачиваясь в креслах и чувствуя, что узы материнства лишь сильнее сблизили их.

— Ты совершила ошибку, которую допускает большинство молодых женщин — из-за любви к детям забыла о долге перед мужем. Это совершенно естественная и простительная ошибка, Мег, но лучше поскорее ее исправить, прежде чем вы пойдете каждый своей дорогой, ведь дети должны сближать вас, а не разъединять, как будто они принадлежат только тебе, а Джон лишь обязан их содержать. Я вот уже несколько недель вижу, что у вас не все гладко, но предпочла промолчать, полагая, что со временем все наладится.

— Боюсь, уже ничего не наладится. Если я попрошу Джона остаться, он решит, что я ревную, а я не хочу оскорблять его даже мыслью об этом. Он не видит, что нужен мне, а я не знаю, как сказать ему об этом без слов.

— Окружи его заботой, чтобы ему не захотелось уходить. Моя дорогая, он тоскует по своему маленькому дому, но без тебя для него это не дом, а ты все время проводишь в детской.

— А разве я не должна там быть?

— Но не все время! Затворничество заставляет тебя нервничать, а потом ты уже ни на что не годишься. Кроме того, ты кое-что должна и Джону, а не только малышам. Не пренебрегай мужем ради детей, не прогоняй его из детской, а научи, как тебе помочь. Он имеет такое же право находиться здесь, как и ты, и он нужен малышам. Дай ему почувствовать, что он тебе необходим, что у него есть свои обязанности; он с радостью будет их выполнять, и вы все от этого выиграете.

— Ты действительно так думаешь, мама?

— Я знаю это, потому что испробовала этот метод на собственном опыте; я редко даю советы, если не испытала их на практике. Когда вы с Джо были маленькими, я повела себя точно так же, как ты сейчас. Я была уверена, что не исполню своего долга, если не посвящу себя тебе полностью, без остатка. После того как я отказалась от предложенной мне помощи, бедный отец зарылся в книги, предоставив мне довести эксперимент до конца. Я старалась изо всех сил, но появление Джо стало для меня последней каплей. Я едва не избаловала ее своей заботой и нежностью. А ты чувствовала себя неважно, и от беспокойства о тебе я сама едва не заболела. И тогда мне на помощь пришел твой отец. Он постепенно взял все в свои руки и оказался настолько незаменимым, что я быстро поняла свою ошибку и после этого уже не могла обходиться без его помощи. В этом и заключается секрет нашего семейного счастья: отец не допускает, чтобы его дела отвлекали его от маленьких забот, что связывают нас всех, а я стараюсь не позволять домашним хлопотам уничтожить мой интерес к его занятиям. Каждый из нас в одиночку выполняет множество обязанностей, но дома мы всегда трудимся вместе.

— Ты права, мама. Больше всего на свете я хочу походить на тебя. Помоги мне, и я сделаю все что угодно.

— Ты всегда была послушной дочерью. Что ж, дорогая, на твоем месте я бы позволила Джону принимать большее участие в воспитании Деми, потому что он — мальчик, а начинать в таких случаях никогда не рано. Затем я бы сделала то, что предлагала тебе уже неоднократно, — позволила бы Ханне прийти и помочь тебе. Она прекрасно нянчит детей, и ты с легким сердцем сможешь доверить ей своих драгоценных малышей, а сама переключишься на другие дела. Тебе нужно больше двигаться. Ханна будет с удовольствием возиться с близнецами, а Джон вновь обретет свою жену. Чаще бывай на свежем воздухе, не падай духом и не ленись, потому что именно ты заставляешь солнце сиять в этом доме, и если у тебя будет плохое настроение, хорошей погоде не бывать. Затем я попыталась бы проявить интерес к тому, что нравится Джону — поговори с ним, попроси почитать тебе, поделиться своим мнением и идеями. Не закрывайся в своей раковине только потому, что ты — женщина, а старайся понять, что происходит вокруг, и принимать в этом участие.

— Джон настолько умен, что, боюсь, он сочтет меня дурой, если я начну расспрашивать его о политике и тому подобном.

— Не думаю. Любовь смотрит сквозь пальцы на множество недостатков, да и с кем еще тебе разговаривать открыто и свободно, как не с ним? Попробуй, и сама увидишь, что находиться в твоем обществе ему гораздо приятнее, чем ужинать с миссис Скотт.

— Хорошо. Бедный Джон! Боюсь, что я долго им пренебрегала, но я ведь думала, что поступаю правильно, а он не сказал мне ни слова.

— Мне представляется, что он старался не быть эгоистом, но при этом чувствовал себя заброшенным и одиноким. Мег, в вашем браке наступило время, когда молодожены склонны отдаляться друг от друга, но именно сейчас вы должны стремиться быть вместе, ведь нежность неизбежно растает, если не принять мер к ее сохранению. Для родителей нет времени более прекрасного, чем первые годы жизни их малышей. Не позволяй Джону стать им чужим: дети больше, чем кто-либо еще, помогут стать ему счастливым в этом мире невзгод и испытаний; с их помощью вы научитесь любить и уважать друг друга. А теперь я оставлю тебя, дорогая. Подумай о том, что я тебе сказала, и последуй моему совету, если он придется тебе по душе, и да благословит вас Господь.

Мег и в самом деле поразмыслила над словами матери, сочла их достойными внимания и принялась действовать, хотя первый блин, как водится, вышел комом.

Разумеется, дети стали командовать в доме, как только поняли, что криком и плачем можно добиться чего угодно. Мама превратилась в рабыню их капризов, а вот подчинить папу оказалось не так-то просто, и он время от времени огорчал свою нежную супругу тем, что пытался приучить к дисциплине своего шумного и непокорного сына.

Дело в том, что Деми унаследовал от Джона твердость характера, которую мы не станем называть упрямством, и когда мальчик решал, что ему что-либо нужно, вся королевская конница и вся королевская рать не могли заставить его передумать. Мег полагала, что сын еще слишком мал, чтобы учить его справляться с собственными недостатками, а вот Джон был уверен, что учиться послушанию никогда не рано. Итак, Деми очень быстро обнаружил, что, вступая в борьбу с «папочкой», он неизменно терпит поражение, но научился уважать человека, который сумел его победить, и полюбил отца, чье строгое «Нет!» производило на ребенка куда большее впечатление, чем ласковые шлепки матери.

Через несколько дней после разговора с матерью Мег решила провести вечер с Джоном. Она заказала изысканный ужин, привела в порядок гостиную, принарядилась и пораньше уложила детей спать, чтобы ничто не могло вмешаться в ход эксперимента. К несчастью, Деми с предубеждением относился к укладыванию в постель и потому именно в этот вечер решил закатить скандал. Бедная Мег пела ему колыбельную, укачивала в кроватке, рассказывала сказки и использовала прочие ухищрения, какие только могла придумать, чтобы заставить сына заснуть, но все было тщетно: большие глазки упрямо не желали закрываться, и еще долго после того, как Дейзи отправилась в объятия Морфея, как и полагается добродушному румяному ангелочку, Деми лежал, глядя на свет, и на его лице было написано обескураживающее нежелание спать.

— Деми хороший мальчик? Он полежит тихонько, пока мамочка сбегает вниз и нальет бедному папочке его чай? — спросила Мег, когда дверь в коридор еле слышно хлопнула и хорошо знакомые ей шаги направились к столовой.

— Мне чай! — заявил Деми, явно собираясь принять участие в пиршестве.

— Нет, но на завтрак я приготовлю тебе сладкое печенье, если сейчас ты будешь бай-бай, как Дейзи. Хорошо, сыночек?

— Спю! — И Деми крепко зажмурился, как будто для того, чтобы поторопить наступление завтрашнего дня.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Мег выскользнула из детской и сбежала вниз, чтобы приветствовать супруга улыбкой и продемонстрировать ему маленький голубой бант в прическе, который всегда вызывал у него особенное восхищение. Джон тут же заметил его и, приятно удивленный, сказал:

— Ого, маленькая мамочка, какие мы сегодня красивые! Ты ждешь гостей?

— Только тебя, дорогой.

— Мы отмечаем какой-то праздник?

— Нет, просто мне надоело одеваться небрежно и неряшливо и я решила для разнообразия принарядиться. Ты всегда переодеваешься к столу, каким бы усталым ни был, так почему бы мне не последовать твоему примеру, когда для этого выдалась свободная минутка?

— Я делаю это из уважения к тебе, моя дорогая, — заявил старомодный Джон.

— Я тоже, я тоже, мистер Брук! — кивая ему через стол, засмеялась Мег, которая вдруг вновь стала молодой и красивой.

— У меня просто нет слов. Все как в старые добрые времена. И еда потрясающая! За твое здоровье, дорогая. — И Джон отпил глоточек чая с видом неземного блаженства, которое, впрочем, продлилось совсем недолго.

Не успел он опустить чашку на блюдце, как дверная ручка таинственно задергалась и чей-то тоненький голосок нетерпеливо крикнул:

— Аткуойте двей! Я тут!

— Опять этот непослушный мальчишка! Я же просила его уснуть, но он уже тут как тут, стоит внизу, рискуя простудиться и заболеть, — сказала Мег, открывая дверь.

— Уже утро, — входя, радостно провозгласил Деми, придерживая свою длинную ночную рубашку.

Его кудряшки пришли в радостное волнение, когда он с важным видом зашагал вокруг стола, ища взглядом печенье.

— Нет, утро еще не наступило. Ты должен отправиться обратно в постель. Не заставляй нервничать твою бедную мамочку. А потом ты получишь маленькое печенье с сахаром.

— Я люблю папу, — заявил этот негодник, готовясь взобраться к отцу на колени и насладиться запретными радостями.

Но Джон покачал головой, обращаясь к Мег:

— Если ты сказала ему, чтобы он оставался наверху и засыпал сам, заставь его сделать это, иначе он никогда не научится тебя уважать.

— Да, конечно. Идем, Деми. — И Мег увела сына с собой.

Она испытывала сильнейшее желание хорошенько отшлепать маленького шалуна, который, радостно подпрыгивая, шагал рядом с ней, пребывая в глубочайшем заблуждении, что получит обещанное угощение, как только они окажутся в детской.

Мальчик не был разочарован: эта недалекая женщина вручила ему кусочек сахара, уложила в кроватку, заботливо подоткнула одеяльце и запретила вставать до следующего утра.

— Спю! — крикнул в ответ клятвопреступник Деми, блаженно посасывая сахар и думая о том, что его первая попытка оказалась чрезвычайно успешной.

Мег вернулась на свое место, и ужин продолжался в приятной атмосфере, до тех пор пока маленький проказник не явился вновь и не разоблачил материнское преступление, нагло потребовав:

— Еще сахара, мама!

— Нет, это никуда не годится! — сказал Джон, ожесточаясь сердцем против предприимчивого маленького вымогателя. — Мы не будем знать покоя до тех пор, пока этот ребенок не научится ложиться в постель, как полагается. Ты достаточно долго рабски ему служила. Преподай сыну один-единственный урок, и на этом все закончится. Уложи его в постель и оставь одного, Мег.

— Он там не останется, если только я не буду сидеть рядом с ним.

— Тогда я сам разберусь с этим мальчишкой! Деми, ступай наверх и ложись в постель, как велит тебе мама.

— Не пойду! — отозвался юный бунтарь, стащил со стола вожделенное печенье и принялся лакомиться им с безмятежным нахальством.

— Ты не должен так разговаривать с папой! Я отнесу тебя наверх, если ты не пойдешь самостоятельно.

— Уходи! Не люблю папу! — И Деми торопливо вернулся к матери, под защиту ее юбок.

Но даже это убежище оказалось ненадежным. Мальчика передали врагу со словами: «Будь с ним помягче, Джон», — что повергло виновника раздора в настоящее смятение, ведь если уж мамочка предала его, значит, наступил Судный день.

Лишившийся печенья и возможности и дальше продолжать веселье и унесенный сильной отцовской рукой к своей злосчастной кроватке, бедный Деми не смог сдержать гнев и бросил папе открытый вызов: принялся брыкаться и орать во весь голос всю дорогу наверх. Едва его уложили в кроватку на бочок, как он тут же перевернулся на другой, скатился с постели и бросился к двери, и все только ради того, чтобы быть пойманным за подол своей «тоги» и возвращенным на место. Это занимательное представление продолжалось до тех пор, пока силы молодого человека не иссякли, а затем он принялся орать во всю мощь своих легких. Подобные вокальные упражнения обычно без труда ломали слабое сопротивление Мег, но Джон сидел неподвижно, как будто вообще лишился слуха. Не было ни уговоров, ни сахара, ни колыбельной, ни сказок; даже свет был выключен, и лишь красный отблеск очага оживлял большую и темную фигуру, на которую Деми взирал скорее с любопытством, нежели со страхом. Этот новый порядок вещей внушил ему столь сильное отвращение, что мальчик в отчаянии стал взывать к мамочке, особенно после того, как его бурная страсть поутихла и к угодившему в плен деспоту вернулись воспоминания о его нежной рабыне. Жалобный плач, которым сменился разъяренный рев, поразил Мег в самое сердце. Она взбежала наверх и прошептала с мольбой:

— Позволь мне остаться с ним, Джон, теперь он будет хорошо себя вести!

— Нет, моя дорогая. Я сказал Деми, что он должен заснуть, как ты ему и велела, и он заснет, пусть даже мне придется просидеть здесь целую ночь.

— Но от крика ему станет плохо, — сказала Мег, упрекая себя за то, что предала своего малыша.

— Нет, ничего с ним не случится. Он настолько устал, что вскоре отключится, и на этом вопрос будет закрыт: Деми поймет, как нужно себя вести. Так что, прошу тебя, не вмешивайся, все будет в порядке.

— Деми — мой ребенок, и я не могу допустить, чтобы его дух сломили жестокостью.

— Он и мой ребенок тоже, и я не допущу, чтобы его избаловали. Ступай вниз, дорогая, и предоставь мальчика мне.

Когда Джон разговаривал с Мег строгим тоном, она всегда повиновалась ему и еще ни разу не пожалела о своей покорности.

— Позволь мне поцеловать его хотя бы разочек, Джон?

— Разумеется. Деми, пожелай маме спокойной ночи, и пусть она отдохнет, потому что она очень устала, после того как целый день с тобой нянчилась.

Впоследствии Мег неизменно настаивала на том, что именно ее поцелуй помог одержать решающую победу, поскольку после того, как он был запечатлен, Деми стал всхлипывать гораздо реже, тихонько лежа в изножье кровати, куда скатился, извиваясь в невыносимых муках.

«Бедняжка, он устал от бессонницы и плача. Пожалуй, сейчас я укрою его, а потом спущусь к Мег и успокою ее», — подумал Джон, тихонько подходя к кровати и надеясь застать своего мятежного отпрыска спящим.

Но Деми не спал. Словно почувствовав на себе взгляд отца, он открыл глазенки. Крошечный подбородок задрожал. Мальчик протянул к Джону ручонки, жалобно икнул и пролепетал:

— Я тепей хойоший.

Сидя на ступеньках лестницы, Мег спрашивала себя, что может означать столь долгая тишина, воспоследовавшая после взрыва эмоций. Ее живое воображение рисовало ужасные картины. В конце концов она не выдержала и проскользнула в комнату, чтобы унять свои страхи. Деми крепко спал, но не раскинувшись на кровати, по своему обыкновению, а свернувшись клубочком в кольце отцовской руки, и при этом крепко держал Джона за палец, как будто чувствуя, что справедливость была щедро приправлена милосердием, и обретя горький, но необходимый опыт.

Не желая нарушать покой сына, Джон с завидным терпением ждал, пока крошечная ручонка не разожмется, и в конце концов уснул сам — борьба с собственным сыном утомила его сильнее, чем целый день работы.

Мег, взглянув на два родных лица на подушке, улыбнулась и неслышно выскользнула вон, прошептав с удовлетворением:

— Мне не следовало беспокоиться о том, что Джон будет слишком груб или жесток с моими малышами. Он действительно знает, как с ними обращаться. Его помощь будет для меня как нельзя кстати, потому что самостоятельно справиться с Деми я, пожалуй, не смогу.

Наконец Джон сошел вниз, ожидая, что супруга встретит его взглядом, исполненным печали или укоризны, но был приятно удивлен, обнаружив ее мирно подшивающей края шляпки. Мег попросила мужа почитать ей что-нибудь о выборах, если только он не слишком устал, разумеется. Джон тут же смекнул, что произошла революция, но благоразумно решил воздержаться от расспросов, прекрасно зная, что Мег — чистая, невинная душа и не смогла бы утаить ничего, даже если бы от этого зависела ее жизнь, так что рано или поздно ключик к разгадке происходящего непременно отыщется.

Он с полнейшей готовностью прочел ей долгие дебаты, после чего постарался как можно понятнее растолковать их суть, в то время как Мег изо всех сил изображала живейший интерес и задавала умные вопросы, стараясь не дать своим мыслям переключиться с вопроса о состоянии нации на вопрос о состоянии ее шляпки. Правда, в глубине души женщина решила, что политика ей так же чужда, как и математика, и что призвание политиков в том, чтобы называть друг друга гадкими именами, но она старательно держала эти сугубо женские мысли при себе, а когда Джон сделал паузу, покачала головой и сказала, как ей показалось, с дипломатической неопределенностью:

— Откровенно говоря, я не понимаю, куда мы идем.

Джон рассмеялся и целую минуту наблюдал за тем, как жена собирает у себя на ладони премиленькое изделие из цветов и кружев, причем с самым что ни на есть неподдельным интересом, который не смогли пробудить его долгие рассуждения.

«Она пытается ради меня полюбить политику, а я, в свою очередь, попытаюсь выказать интерес к дамским шляпкам, что будет вполне справедливо», — подумал он, а вслух заметил:

— Очень красиво. Это то, что называется «утренним чепцом»?

— Мой дорогой супруг, это — дамская шляпка без полей! Между прочим, мой лучший головной убор для походов в театр и на концерты.

— Прошу прощения, она показалась мне такой маленькой, что я, вполне естественно, по ошибке принял ее за одну из тех штучек, что ты иногда надеваешь. И как же она держится на голове?

— Вот эти полоски тесьмы скрепляются под подбородком и удерживаются с помощью бутона розы, вот так. — И Мег продемонстрировала, как это делается, надев шляпку и одарив мужа взглядом, полным такого спокойного торжества, что устоять перед ним было невозможно.

— Шляпка просто чудесная, но личико под ней нравится мне гораздо больше, потому что оно вновь выглядит юным и счастливым. — И Джон поцеловал улыбающееся лицо, чем причинил непоправимый вред бутону розы под подбородком.

— Я рада, что она тебе нравится, потому что хочу, чтобы ты пригласил меня на днях на какой-нибудь концерт. Мне нужно послушать музыку, чтобы вернуться к нормальной жизни. Ты согласен, дорогой?

— Конечно, согласен. От всего сердца приглашаю тебя на концерт или куда еще тебе угодно. Ты так долго сидела взаперти, что это пойдет тебе на пользу, и я буду этому рад. Но откуда вдруг у тебя взялись подобные мысли, маленькая мамочка?

— Знаешь, давеча я разговаривала с мамой и рассказала ей о том, что нервничаю, злюсь и, вообще, чувствую себя не в своей тарелке, а она ответила, что мне нужно передохнуть и меньше тревожиться. Поэтому Ханна будет помогать мне с детьми, а я стану больше заниматься другими домашними делами и даже время от времени развлекаться, просто чтобы не превратиться раньше срока в издерганную старуху. Это всего лишь эксперимент, Джон, и мне захотелось провести его как ради себя, так и ради тебя, поскольку, со стыдом вынуждена признаться, в последнее время я непозволительно тобой пренебрегала, но теперь намерена сделать наш дом таким, каким он был в самом начале. Надеюсь, ты не станешь возражать?

Не имеет значения, что ответил ей муж и как близко к окончательной гибели оказалась маленькая шляпка. Нам следует знать лишь то, что Джон и не подумал возражать жене, если судить по переменам, которые постепенно произошли с обитателями «Голубиного гнездышка». Нет, конечно, их дом не превратился в рай на земле, но после внедрения системы разделения труда всем стало только лучше. Малыши под властью родителей расцветали, потому что педантичный и рассудительный Джон привнес в детское царство порядок и послушание, в то время как Мег вернула себе жизнерадостное настроение и успокоила нервы обилием здоровых экзерсисов, небольшими удовольствиями и частыми разговорами со своим здравомыслящим супругом. Дом их вновь стал походить на уютный семейный очаг, и у Джона больше не возникало желания покинуть его, разве что вместе с Мег. Теперь уже Скотты приходили к Брукам в гости, и их маленький домик казался средоточием счастья, радости и супружеской любви. Даже Салли Моффат сюда зачастила.

— У тебя так тихо и славно, Мег, что я отдыхаю здесь душой, — говорила она, с некоторой даже завистью оглядываясь по сторонам, словно пытаясь понять, откуда берется очарование, частичку которого она хотела бы унести с собой, в свой большой дом, в котором правило бал одиночество роскоши, поскольку там не было шумных детишек с сияющими лицами, а Нед жил в своем мире, в котором для нее не нашлось места.

Это домашнее счастье возникло не само по себе и отнюдь не на пустом месте. Джон и Мег сумели подобрать к нему ключик, и каждый год семейной жизни учил их, как по-новому им воспользоваться, отпирая сокровища настоящей супружеской любви и взаимной поддержки; она может даром достаться беднякам, но ее не могут купить богатейшие люди на свете. Именно на такое «списание», пожалуй, с радостью согласились бы молодые жены и матери, избавленные от постоянного беспокойства и лихорадки этого суетного мира; обретшие искренне любящих людей в маленьких сыновьях и дочерях, льнущих к ним; не сломленные скорбью, бедностью и старостью; идущие с мужем рука об руку сквозь бури и ясную погоду; знающие, что могут положиться на верного друга; являющие с супругом настоящую семейную пару, в истинном смысле этого слова, и, подобно Мег, на личном опыте узнавшие, что самое желанное королевство для женщины — ее собственный дом, а высшая честь для нее — править им, и не как королева, а как мудрая жена и мать.

Глава тридцать девятая

Отправляясь в Ниццу, Лори намеревался провести здесь неделю, а задержался на месяц. Ему надоело странствовать по миру в одиночестве, а присутствие Эми придавало домашнее очарование заграничным пейзажам, частью которых являлась она сама. Оказалось, что он скучает по тому, как его раньше баловали и привечали, и поэтому вновь с радостью ощутил вкус прежней заботы, ведь никакие знаки внимания, сколь бы лестными они ни были, не могли заменить ему обожание сестер Марч. Хоть Эми и не сможет окружить его таким же вниманием, как остальные сестры, она была очень рада оказаться рядом с Лори и потому не отходила от него ни на шаг, видя в нем представителя своего дорогого семейства, по которому скучала куда сильнее, чем готова была признать. Поэтому вполне естественно, что молодые люди искали и нашли утешение в обществе друг друга и много часов проводили вместе: ездили верхом, гуляли, танцевали или просто бездельничали, поскольку в Ницце во время сезона едва ли можно заниматься чем-либо серьезным. Однако беззаботные забавы не мешали им невольно совершать открытия и составлять мнение друг о друге. Эми день ото дня вырастала в глазах своего друга, а вот он в ее — падал, и оба осознали это еще до того, как впервые заговорили об этом. Эми старалась угодить Лори, в чем и преуспела, поскольку была искренне благодарна ему за многочисленные удовольствия, которые он ей доставил, и отвечала ему маленькими любезностями, которым сознающая свою красоту женщина способна придать невыразимое очарование. Лори же со своей стороны не прилагал вообще никаких усилий, а просто бездумно плыл по течению, пытаясь забыться. Ему казалось, что все женщины в долгу перед ним и обязаны осыпать его нежными словами только потому, что одна из них оказалась к нему холодна. Ему ничего не стоило проявить щедрость, и он бы завалил Эми безделушками, коими изобиловала Ницца, если бы девушка согласилась их принять, но при этом он чувствовал, что не в силах изменить мнение, которое сложилось у нее о нем, и в глубине души уже страшился проницательных синих глаз, глядевших на него с удивлением, к которому примешивались жалость и презрение.

— Остальные уехали на один день в Монако, а я предпочла остаться дома и написать несколько писем. Но я уже закончила и теперь собираюсь в Вальрозу, чтобы набросать несколько этюдов с натуры. Хочешь поехать со мной? — предложила Эми, когда Лори, по своему обыкновению, заглянул к ней около полудня.

— В общем да, но не слишком ли жарко для такой долгой прогулки? — протянул он, поскольку полутемный салон выглядел гораздо привлекательнее залитой жарким солнцем улицы.

— Я собираюсь взять небольшой экипаж, Баптист будет править, так что тебе останется лишь укрыться под зонтиком; ты сможешь сохранить свои перчатки в чистоте, — отозвалась Эми, метнув саркастический взгляд на безукоризненные лайковые перчатки Лори, которые были его слабостью.

— В таком случае я с удовольствием поеду, — и молодой человек протянул руку за ее альбомом.

Но Эми сунула его под мышку и резко бросила:

— Не утруждай себя. Мне это ничего не стоит, а вот тебе, судя по твоему виду, может оказаться не по силам.

Лори удивленно приподнял брови и не спеша последовал за ней, когда она сбежала вниз по лестнице, но, когда они сели в экипаж, сам взял вожжи, так что невысокому Баптисту не оставалось ничего иного, кроме как скрестить руки на груди и уснуть, сидя на облучке.

Они никогда не ссорились друг с другом. Эми была слишком хорошо воспитана, а Лори было просто лень, так что спустя минуту он бросил вопросительный взгляд под поля ее шляпы, она ответила ему улыбкой, и небольшая размолвка тут же была забыта.

Поездка получилась замечательной. Они ехали по извилистым дорогам, изобилующим восхитительными пейзажами, которые так радуют жаждущий красоты взгляд. Вот появился старинный монастырь, откуда донеслось торжественное пение монахов. А вон там сидел на камне и играл на дудочке пастушок в коротких штанах, деревянных башмаках, остроконечной шляпе и овечьей куртке, наброшенной на плечо, в то время как его козы разбрелись среди камней или лежали у его ног. Навстречу экипажу брели смирные серые ослики, нагруженные корзинами со свежескошенной травой. На спинах у них меж зеленых охапок восседали либо симпатичная девушка в широкополой шляпе, либо старуха, прядущая на ручной прялке. Смуглые дети с кроткими глазами выбегали из причудливых, сложенных из камня лачуг, чтобы предложить иностранцам букетики цветов или связки веток с плодами апельсинов. Искривленные оливковые деревья укрывали склоны холмов своей сумеречной листвой, в садах отливали сочным золотом фрукты, по обочинам дорог росли огромные ярко-алые анемоны, а вдали, за зелеными склонами и скалистыми ущельями, на фоне голубого итальянского неба вздымались снежные шапки Приморских Альп.

Вальроза недаром получила свое название 59, ибо здесь было вечное лето и розы цвели повсюду. Они свисали с арочных пролетов, протискивались между решеток огромных ворот, обещая благоуханную встречу прохожим, карабкались по лимонным деревьям и перистым пальмам вплоть до виллы на самом верху холма. В каждом тенистом уголке, где каменные скамьи сулили отдохновение усталому путнику, буйно росли цветы; в каждом прохладном гроте из зеленых зарослей лукаво улыбалась мраморная нимфа; в каждом фонтане отражались алые, белые или бледно-розовые розы, склоняющиеся к самой воде, дабы полюбоваться собственной красотой. Цветы покрывали стены, драпировали карнизы и скаты крыш, карабкались по колоннам и разбегались буйством красок вдоль балюстрады широкой террасы, откуда открывался бесподобный вид на переливающееся под солнцем Средиземное море и белый город, раскинувшийся на его побережье.

— Настоящий рай для молодоженов, не правда ли? Ты когда-нибудь видел такие розы? — спросила Эми, приостанавливаясь на террасе, чтобы полюбоваться открывшимся видом и вдохнуть волшебные ароматы, витавшие в воздухе.

— Нет. А также никогда не встречал таких шипов, — отозвался Лори, сунув в рот большой палец (молодой человек укололся во время тщетной попытки сорвать ярко-алый цветок).

— Попробуй сначала наклонить стебли и сорвать те цветы, у которых нет шипов, — посоветовала ему Эми, срывая три крошечных кремовых бутона, украшавших стену позади них.

В знак примирения девушка воткнула бутоны Лори в петлицу, и он некоторое время смотрел на них со странным выражением. Толика итальянской крови в его жилах предполагала наличие предрассудков, и сейчас он пребывал в загадочном состоянии горько-сладкой меланхолии, когда наделенные богатым воображением молодые люди придают невероятное значение пустякам, которые во всем мире дают пищу романтическим идеям. Потянувшись за красной розой, стебель которой был покрыт шипами, Лори думал о Джо, ибо яркие цветы всегда были ей к лицу и она часто украшала ими свой наряд. А вот бледные розы, которые только что подарила ему Эми, были из тех, что итальянцы вкладывают в руки покойникам и никогда не вплетают в свадебные венки, и на мгновение молодой человек спросил себя, кому предназначалось это знамение — Джо или ему самому. Но вскоре американский здравый смысл взял верх над сентиментальностью и Лори рассмеялся так звонко и весело, как еще не смеялся со времени своего приезда сюда.

— Лучше послушайся моего совета, тогда ты убережешь свои пальцы, — сказала Эми, думая, что это ее слова так его позабавили.

— Благодарю. Пожалуй, я так и сделаю, — в шутку согласился Лори, но спустя несколько месяцев искренне последовал ему.

— Лори, когда ты возвращаешься к дедушке? — поинтересовалась Эми, усаживаясь на потемневшую от времени деревянную скамью.

— Очень скоро.

— За последние три недели я слышала от тебя эту фразу дюжину раз.

— Я бы сказал, что краткость более предпочтительна.

— Он ждет тебя, и ты должен уехать.

— Ты очень гостеприимна! Я знаю об этом.

— Тогда почему же ты не едешь?

— Полагаю, из-за врожденной испорченности.

— Врожденной лени, ты хочешь сказать. Но ведь это же ужасно! — Было видно, что Эми нисколько не шутит.

— Все не так плохо, как кажется. Приехав к дедушке, я стану ему досаждать, так что с таким же успехом могу задержаться еще немного здесь, с тобой, поскольку ты переносишь мое общество лучше. Откровенно говоря, я думаю, что тебе это даже нравится. — И Лори разлегся на широких перилах балюстрады.

Эми сокрушенно покачала головой и раскрыла свой альбом, но, судя по всему, она твердо решила прочесть нотацию «этому мальчишке» и потому минуту спустя снова заговорила:

— Чем ты сейчас занят?

— Смотрю на ящериц.

— Нет-нет, я имею в виду, чем ты хотел сейчас заняться?

— Выкурить сигарету, с твоего позволения.

— Нет, каков нахал! Я не одобряю курения и позволю тебе закурить только при условии, что ты разрешить мне сделать твой набросок. Мне нужна фигура.

— С удовольствием. И как ты будешь меня рисовать, во всю длину или в три четверти, на голове или на каблуках? Если позволишь, я бы принял лежачую позу. А потом вставишь в картину себя и озаглавишь ее «Восхитительное безделье».

— Оставайся в этой позе, можешь даже заснуть, если хочешь. А я собираюсь как следует поработать, — сообщила Эми своим самым энергичным тоном.

— Какой восхитительный энтузиазм! — И Лори с видом полного довольства жизнью прислонился к высокой вазе.

— Что бы сказала Джо, если бы увидела тебя сейчас? — нетерпеливо бросила Эми, надеясь расшевелить его упоминанием о своей еще более энергичной сестре.

— То же, что и обычно: «Ступай прочь, Тедди. Я занята!» — При этих словах Лори рассмеялся, но его смех прозвучал неестественно, и на лице промелькнула тень — упоминание знакомого имени разбередило рану, которая еще не зажила.

И эта тень, и его тон не остались незамеченными Эми, поскольку она уже видела и слышала их раньше, а сейчас, подняв голову, успела поймать и новое выражение лица Лори — горечь и обиду, разбавленную болью, неудовлетворенностью и сожалением. Оно промелькнуло и исчезло, прежде чем девушка успела как следует его рассмотреть, и лицо Лори снова стало безжизненным. Несколько мгновений Эми разглядывала Лори с истинным наслаждением художника, думая о том, что он выглядит как настоящий итальянец, лежа на солнце вот так, с непокрытой головой и южной мечтательностью во взоре, забыв о ней и углубившись в воспоминания.

— Ты похож на статую молодого рыцаря, уснувшего на собственной могиле, — заметила она, осторожно прорисовывая его четкий профиль на фоне темного камня.

— Хотел бы я им быть!

— Глупое желание, если только ты не решил окончательно загубить свою жизнь. Ты так сильно изменился, что иногда я думаю… — И Эми оборвала себя на полуслове, глядя на Лори с робостью и печалью, которые значили гораздо больше, чем невысказанные слова.

Он заметил дружескую заботу и тревогу, которую она опасалась выразить открыто, и, глядя ей прямо в глаза, сказал так же, как некогда ее матери:

— Все в порядке, мэм.

Его ответ вполне удовлетворил Эми и развеял сомнения, которые уже начали ее беспокоить. Кроме того, она была тронута и, не скрывая своих чувств, ласково проговорила:

— Я так рада! Не думала, что ты стал таким уж плохим, но мне вдруг представилось, что ты потерял деньги в этом гадком Баден-Бадене, безответно влюбился в какую-нибудь очаровательную замужнюю француженку или влип еще в какие-нибудь неприятности, которые молодые люди почему-то считают неотъемлемой частью заграничного турне. Не лежи так долго на солнце, лучше перебирайся вот сюда, на травку, и «давай будем дружить», как говорила Джо, когда мы с ней садились в уголке дивана и обменивались секретами.

Лори послушно простерся на земле и стал развлекаться, втыкая маргаритки в ленты шляпки Эми, лежавшей рядом.

— Я готов выслушать твои секреты. — И он поднял голову, глядя на девушку с несомненным интересом.

— У меня их нет. Так что можешь начинать первым.

— Мне тоже нечего сообщить, с чем себя и поздравляю. Но я думал, что у тебя, быть может, есть новости из дома.

— О недавних событиях ты знаешь. А разве ты сам не получаешь известий? Я-то думала, что Джо забрасывает тебя письмами.

— Она очень занята. Я тоже не сижу на месте, так что вести регулярную переписку не так-то легко, сама понимаешь. А когда ты начнешь работу над своим великим произведением искусства, Рафаэлла? — спросил он, резко меняя тему разговора после очередной паузы, во время которой спросил себя, а известна ли Эми его тайна и не хочет ли она поговорить об этом.

— Никогда, — с мрачной решительностью отозвалась она. — Рим избавил меня от тщеславия: повидав тамошние чудеса, я сочла себя слишком ничтожной и в отчаянии отказалась от своих дурацких надежд.

— С чего бы это, с твоей-то энергией и талантом?

— Талант — это не гений, и никакая энергия не может этого изменить. А я хочу быть либо великим художником, либо никем. Становиться обыкновенным маляром я не собираюсь. Потому не стану даже пытаться…

— И чем же ты намерена заниматься дальше, если мне будет позволено спросить?

— Развивать свои прочие таланты, стать украшением общества, если мне представится такая возможность.

Ответ был весьма характерным для Эми и даже самонадеянным, однако молодости свойственно безрассудство, к тому же амбиции девушки имели под собой твердую основу. Лори улыбнулся, но ему понравился задор, с которым она наметила себе новую цель, не тратя времени на бесплодные сожаления, когда прежняя, та, о которой она давно мечтала, умерла.

— Отлично! И здесь на сцене, похоже, появляется Фред Воэн.

Эми благоразумно промолчала, но на ее личике появилось такое многозначительное выражение, что Лори сел и с серьезным видом произнес:

— Так, а теперь я буду играть роль брата и задавать вопросы. Можно?

— Не обещаю, что отвечу на них.

— Твое лицо скажет мне все, даже если язык промолчит. Ты еще недостаточно опытна в таких вещах, чтобы скрывать свои чувства, моя дорогая. Еще в прошлом году до меня доходили слухи о тебе и Фреде, и у меня сложилось впечатление, что, если бы его не позвали домой так внезапно и надолго, из этого кое-что уже бы вышло, да?

— Не мне об этом судить, — сдержанно отозвалась Эми, но на ее губах заиграла улыбка, а в глазах появился предательский блеск, означавший, что она сознавала собственную власть над Фредом и наслаждалась ею.

— Надеюсь, ты еще не обручена? — И Лори вдруг, ни с того ни с сего, действительно стал похож на строгого старшего брата.

— Нет.

— Но обручишься, если Фред вернется и должным образом преклонит пред тобой колено, не так ли?

— Очень может быть.

— Значит, ты увлечена стариной Фредом?

— Могла бы увлечься, если бы захотела.

— Но не будешь пытаться, пока не наступит подходящий момент? Будь я проклят, какое невероятное благоразумие! Фред — славный малый, Эми, но он не из тех, кто, по моему мнению, мог бы тебе понравиться.

— Он джентльмен, богат, и у него прекрасные манеры, — начала Эми, стараясь сохранять спокойствие и достоинство, но при этом слегка стыдясь собственных слов, несмотря на искренность своих намерений.

— Понимаю. Светской львицей без денег не станешь, и потому ты намерена для начала заключить выгодный брак. Что ж, с тех пор как существует этот мир, этим достойным путем прошли многие, но мне странно слышать такие речи из уст одной из дочерей миссис Марч.

— Тем не менее это правда.

Ответ получился лаконичным, но решимость, прозвучавшая в нем, странным образом контрастировала с личностью той, кто его дал. Лори ощутил это шестым чувством и вновь откинулся на траву, испытывая разочарование, причину которого он бы не мог объяснить. Его вид и молчание, равно как и некоторое внутреннее неодобрение, заставили Эми ощетиниться, и она приняла решение немедленно прочесть ему нотацию.

— Мне хотелось бы, чтобы ты сделал мне одолжение и немного встряхнулся, — резко бросила она.

— Сделай это за меня, будь хорошей девочкой.

— Запросто, если только захочу. — Вид у нее при этом был такой, словно она готова была приступить к делу самым решительным образом, причем немедленно.

— Ну что ж, захоти. Я даю тебе свое благословение, — ответил Лори, у которого наконец-то, после долгого перерыва, появился объект для насмешек.

— Уже через пять минут ты рассердишься.

— Я никогда не сержусь на тебя. Чтобы высечь огонь, нужны кремень и кресало, а ты холодна и мягка, как снег.

— Ты просто не знаешь, на что я способна. Снег может пощипывать, если использовать его должным образом. Твое равнодушие — наполовину притворство, и это можно доказать с помощью хорошей встряски.

— Можешь начинать прямо сейчас, если это доставит тебе удовольствие, как сказал один большой муж, когда его поколотила маленькая жена. Можешь считать меня этим мужем или ковром и колотить до тех пор, пока не устанешь, если такого рода экзерсисы тебе по душе.

Чувствуя себя уязвленной и сгорая от желания увидеть, как Лори стряхнет с себя апатию, которая столь пагубно на него влияла, Эми заострила свой карандаш (и язычок) и приступила к делу.

— Мы с Фло придумали для тебя новое прозвище: Бездельник Лоуренс. Как тебе это нравится?

Она надеялась задеть молодого человека за живое, но он лишь закинул руки за голову и невозмутимо проговорил:

— Неплохо, совсем неплохо. Благодарю вас, леди.

— Хочешь знать, что я действительно о тебе думаю?

— Сгораю от нетерпения.

— Я тебя презираю.

Если бы Эми сказала: «Я тебя ненавижу», — но обиженным или кокетливым тоном, Лори наверняка бы это понравилось и он рассмеялся бы, но серьезный, почти печальный голос девушки заставил его широко открыть глаза и быстро спросить:

— Почему, позволь узнать?

— Потому что, имея все необходимое для того, чтобы быть хорошим, полезным и счастливым человеком, ты — вздорный, ленивый и жалкий тип.

— Крепко сказано, мадемуазель.

— Если тебе понравилось, я продолжу.

— Прошу вас, будьте так любезны, все это очень интересно.

— Так я и думала. Эгоистам нравится, когда о них говорят.

— Разве я эгоист? — Этот вопрос вырвался у Лори неожиданно даже для него самого, и в его голосе прозвучало удивление, поскольку единственной добродетелью, которой он гордился, был именно альтруизм.

— Да, причем законченный, — продолжала Эми холодным тоном, который оказался в два раза эффективнее гневного. — Я сейчас тебе все объясню, поскольку наблюдала за тобой, пока мы тут развлекались, и ты мне совсем не понравился. Ты провел за границей почти шесть месяцев, но лишь бездарно тратил время и деньги да разочаровывал своих друзей.

— Неужели после четырех лет зубрежки мужчина не имеет права как следует отдохнуть?

— По тебе не скажешь, что ты усердно грыз гранит науки. Впрочем, насколько я могу судить, учеба не пошла тебе впрок. Когда мы встретились за границей, я сказала тебе, что ты изменился к лучшему. Теперь я беру свои слова обратно: ты стал в два раза хуже, чем был. Ты превратился в невероятного лентяя, полюбил сплетни, тратишь время на флирт и прочие глупости, довольствуешься тем, что тебе льстят и потакают всякие тупицы, вместо того чтобы быть любимым и уважаемым достойными людьми. Имея деньги, талант, положение, здоровье и красоту, ты стал жертвой тщеславия! Такова правда, и я не могу ее не озвучить. Вместо того чтобы с толком распорядиться своим богатством, ты лишь бездельничаешь. А вместо того, чтобы стать тем, кем должен стать, ты всего лишь… — Тут Эми умолкла, и во взгляде, устремленном на него, читались боль и жалость.

— Святой Лоуренс на костре, — любезно закончил предложение вместо нее Лори.

Но лекция Эми все-таки начала оказывать свое воздействие: сонливость исчезла из его глаз, а былое равнодушие сменилось раздражением, смешанным с обидой.

— Полагаю, можно сказать и так. Вы, мужчины, называете нас ангелами и уверяете, что мы можем сотворить из вас кого угодно, но стоит нам честно попытаться помочь вам стать лучше, как вы смеетесь над нами и отказываетесь слушать, что лишний раз доказывает, чего стоит ваша лесть. — В голосе Эми прозвучала нескрываемая горечь, и она повернулась спиной к несносному мученику, лежащему у ее ног.

В следующий миг на лист бумаги легла ладонь, мешая девушке рисовать, и Лори голосом раскаявшегося ребенка пробубнил:

— Я буду хорошим, правда, я буду хорошим!

Но Эми не рассмеялась, потому что сказала ему правду, и, постучав по растопыренным пальцам кончиком карандаша, уныло спросила:

— Тебе не стыдно иметь такую руку? Она мягкая и белая, как у женщины, и никогда не утруждалась ничем, кроме ношения лучших лайковых перчаток да срыванием цветов для дам. Слава богу, что ты не денди, и я рада хотя бы тому, что на твоих пальцах нет бриллиантов и перстней с печаткой, только старенькое колечко, которое Джо подарила тебе много лет назад. Боже милосердный, как бы мне хотелось, чтобы она оказалась здесь, чтобы мне помочь!

— Мне бы тоже этого хотелось!

Ладонь внезапно исчезла; в словах Лори прозвучало столько сдерживаемого чувства, что Эми была посрамлена. Пока она смотрела на него сверху вниз, в голову ей вдруг пришла неожиданная мысль, но Лори лежал, прикрыв лицо шляпой, словно бы от солнца; усики скрывали выражение его губ. Эми видела лишь, как вздымается и опадает его грудь, а потом раздался еле слышный вздох и рука с кольцом зарылась в траву, как будто пряча от девушки нечто слишком ценное или слишком личное, о чем не следовало говорить вслух. Вдруг полунамеки и недомолвки сложились в единое целое и Эми догадалась о том, что не решилась доверить ей сестра. Она вдруг вспомнила, что Лори сам никогда не заговаривал о Джо, вспомнила тень, только что промелькнувшую на его лице, перемены в его характере, а также маленькое старое кольцо, нисколько не украшавшее его изящную руку. Девушки быстро замечают столь красноречивые приметы и моментально схватывают их значение. Эми давно предполагала, что в основе всех этих перемен лежат какие-то любовные неприятности, и теперь окончательно уверилась в этом. Ее проницательные глаза наполнились слезами, и когда она заговорила вновь, ее голос прозвучал тихо и ласково.

— Я знаю, что не имею никакого права разговаривать с тобой в таком тоне, Лори, и, не обладай ты самым мягким характером на свете, ты ужасно разозлился бы на меня. Но мы все так любим тебя и гордимся тобой, что мне невыносима даже мысль о том, что они будут разочарованы тобой так же, как я, хотя, пожалуй, и поймут, почему это произошло.

— Вот и я думаю, что поймут, — донесся до нее из-под шляпы угрюмый ответ, который показался Эми таким же трогательным, как всхлипывание.

— Они должны были рассказать мне об этом, чтобы я не упрекала и не бранила тебя, а проявила больше доброты и терпения, чем обычно. Мне никогда не нравилась эта мисс Рэндал, а теперь я ее ненавижу! — заявила хитроумная Эми, желая окончательно увериться в своих догадках.

— К черту мисс Рэндал! — И Лори отшвырнул шляпу прочь. На его лице появилось выражение, которое не оставляло никаких сомнений в том, какие именно чувства он питает к этой молодой леди.

— Прошу прощения, но я думала… — И Эми выдержала дипломатическую паузу.

— Нет, ничего ты не думала, ты прекрасно знала, что я никогда никого не любил, кроме Джо! — порывисто, совсем как прежде, вскричал Лори и отвернулся.

— Я знаю об этом, но, поскольку мои родные ничего не сообщили мне на этот счет, я решила, что ошиблась. Джо обошлась с тобой жестоко? Как же так, я ведь была уверена, что она тоже тебя любит.

— Да, она была добра ко мне, но не так, как мне бы этого хотелось. Джо повезло, что она меня не любит, раз уж я такое ни на что не годное ничтожество, которым ты меня считаешь. Впрочем, в этом виновата именно она, и ты можешь передать ей мои слова.

На его лицо вновь вернулось выражение невыразимой горечи, и сердечко Эми дрогнуло, ибо она не знала, какой бальзам тут следует применить.

— Я была неправа. Я ничего не знала. Мне очень жаль, что я была так груба, но мне кажется, что ты мог бы перенести отказ более мужественно, Тедди, дорогой.

— Не называй меня так! На это имела право только она! — И Лори выставил перед собой руку, словно желая остановить слова, некогда сказанные Джо полным упрека и ласки тоном. — Посмотрим, как ты поведешь себя, если что-либо подобное случится с тобой, — негромко добавил он, вырывая клок травы.

— Я бы приняла это с достоинством и добилась бы, чтобы меня уважали, если уж не могут полюбить, — заявила Эми с решимостью человека, который совершенно не разбирается в том, о чем говорит.

До сих пор Лори льстил себе мыслью, что принял свалившееся на него несчастье, как подобает мужчине, не жалуясь и не требуя сочувствия, а потом и вовсе уехал, чтобы справиться с горем в одиночку. Но нотация Эми заставила его взглянуть на все это другими глазами, и он впервые понял, что выставил себя слабаком и эгоистом, сдался при первой же неудаче, окружив себя броней равнодушия. Ему вдруг показалось, будто его грубо разбудили, вырвав из меланхолического сна, и он более не сможет забыться блаженной дремой. В конце концов он сел и спросил:

— Ты думаешь, что Джо презирала бы меня так же, как и ты?

— Да, если бы увидела тебя сейчас. Она ненавидит бездельников. Почему бы тебе не совершить что-нибудь выдающееся, за что она могла бы тебя полюбить?

— Я делал все, что мог, но тщетно.

— С отличием окончил колледж? Это было самое меньшее из того, что ты должен был совершить, хотя бы ради своего дедушки. Это был бы стыд и позор — провалиться на экзамене после того, как ты потратил столько времени и денег, учитывая, что все знали, что ты способен на большее.

— Я все-таки потерпел неудачу, что бы ты ни говорила. Джо никогда меня не полюбит, — начал было Лори безнадежным тоном, подперев голову рукой.

— Ничего подобного, и в конце концов ты сам это поймешь. Учеба в колледже пошла тебе на пользу: она доказала, что ты способен на поступок. Поставь перед собой новую цель, и вскоре ты снова станешь собой, здоровым и счастливым, и забудешь о своих несчастьях.

— Это невозможно.

— Попробуй и увидишь сам. И не нужно пожимать плечами и думать: «Много она в этом понимает!» Я не считаю себя самой умной, но умею наблюдать, и потому вижу гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Меня интересуют чужие переживания и человеческая непоследовательность, и, хотя я не могу этого объяснить, я все запоминаю и пытаюсь использовать ради собственной выгоды. Люби Джо до конца дней своих, если тебе так хочется, но не позволяй этому чувству погубить тебя, ведь это глупо и дурно — отказываться от многих даров только потому, что не можешь получить тот единственный, который тебе нужен. Все, довольно, я больше не буду читать тебе нотации, потому что знаю: теперь ты очнешься и станешь вести себя как мужчина, несмотря на отказ этой жестокосердной девчонки.

Несколько минут оба молчали. Лори сидя крутил на пальце тоненькое колечко, а Эми вносила последние штрихи в рисунок, который набрасывала между делом. Наконец она положила лист бумаги на колени Лори и спросила:

— Нравится?

Он взглянул и улыбнулся, пусть даже и помимо собственной воли. Рисунок получился замечательным: длинная фигура, лениво растянувшаяся на траве, с безжизненным лицом, полузакрытыми глазами и сигаретой в одной руке, с кончика которой срывался легкий дымок, обвивавший голову мечтателя.

— Ты прекрасно рисуешь! — сказал Лори, испытывая удовольствие и удивление при виде ее таланта, и со смешком добавил: — Да, это я.

— Таков ты сейчас. А вот каким ты был раньше. — И Эми протянул ему еще один рисунок.

Этот был далеко не так хорош, как первый, но в нем чувствовались жизнь и задор, искупавшие многие технические недостатки исполнения. К тому же он так ярко напоминал о недавних событиях, что, глядя на него, молодой человек переменился в лице. Это был грубый набросок — Лори, объезжающий жеребца. Молодой человек был без сюртука и шляпы. В каждой черточке его напряженной фигуры и решительного лица чувствовались сила и смысл. Красавец конь, только что усмиренный, стоял с туго натянутыми поводьями и копытом нетерпеливо бил землю, выгнув шею и насторожив уши, словно прислушивался к голосу того, кто только что его укротил. В распущенной гриве жеребца, растрепанных волосах и ровной посадке наездника чувствовались замершая на миг мощь, сила, мужество и юношеская удаль, столь разительно контрастировавшие со вторым рисунком под названием «Восхитительное безделье». Лори ничего не сказал, но Эми подметила, что, когда он переводил взгляд с одного наброска на другой, краска вдруг бросилась ему в лицо и он строго поджал губы, как будто усвоив небольшой урок, который она ему преподала. Девушка решила, что с него довольно, и, не дожидаясь, пока он что-нибудь скажет, бойко заговорила сама:

— Помнишь, когда ты изображал Рейри 60, объезжая Проказника, а мы все смотрели, что у тебя получится? Мег и Бет были напуганы, Джо хлопала в ладоши и прыгала от радости, а я сидела на заборе и рисовала тебя. Давеча я нашла этот рисунок в своей папке, чуточку подправила и захватила с собой, чтобы показать тебе.

— Премного благодарен. С тех пор ты стала рисовать намного лучше, с чем тебя и поздравляю. Не будет ли с моей стороны самонадеянным напомнить тебе в «раю молодоженов», что пять часов — время обеда в твоей гостинице?

С этими словами Лори поднялся на ноги, с улыбкой и поклоном вернул Эми ее рисунки и взглянул на часы, словно намекая, что даже нотациям когда-либо должен прийти конец. Он попытался вернуть себе прежний, независимый и равнодушный вид, но сейчас это выглядело фальшиво, ибо встряска оказалась куда более эффективной, чем Лори готов был признать. Эми моментально заметила налет холодности в его манерах и сказала себе: «Ну вот, теперь я его оскорбила. Что ж, буду рада, если это пойдет Лори на пользу, и буду сожалеть, если он меня возненавидит, но все это — правда, и я не могу взять обратно ни единого слова».

Возвращаясь, они беззаботно болтали и весело смеялись, и маленький Баптист, сидя на облучке, решил, что месье и мадемуазель пребывают в прекрасном расположении духа. Но на самом деле оба испытывали неловкость. Дружеская откровенность дала трещину, на солнце набежала тень, и, несмотря на кажущуюся веселость, в сердце каждого из них поселилась неудовлетворенность.

— Мы увидим вас сегодня вечером, mon frère 61? — спросила Эми, когда они расставались у дверей номера ее тетки.

— К несчастью, у меня назначена встреча. Au revoir, mademoiselle 62. — И Лори склонил голову на иностранный манер, словно собираясь поцеловать ей руку, что получалось у него гораздо изящнее, чем у многих мужчин.

Подметив нечто в выражении его лица, Эми проговорила быстро и ласково:

— Нет, в моем обществе ты можешь быть собой, Лори. Давай простимся, как раньше. Я предпочту доброе старое английское рукопожатие всем этим сентиментальным французским выкрутасам.

— До свидания, дорогая. — И с этими словами, произнесенными именно тем тоном, который ей так нравился, Лори оставил Эми, на прощанье до боли сжав ей руку.

На следующее утро, вместо того чтобы нанести Эми визит, Лори прислал ей записку. Это послание заставило девушку улыбнуться в начале и горестно вздохнуть в конце.

Мой дорогой Ментор 63,

попрощайся от моего имени со своей тетей и порадуйся за меня, потому что Бездельник Лоуренс отправился к своему деду, как и подобает примерному внуку. Желаю тебе приятно провести зиму, и пусть боги даруют тебе благословенный медовый месяц в Вальрозе! Думаю, Фреду тоже не помешала бы встряска. Передай ему это вместе с моими наилучшими пожеланиями.

С благодарностью,

твой Телемах.

— Молодец! Я рада, что он уехал, — одобрительно улыбнувшись, сказала Эми. Но уже в следующий миг она окинула взглядом пустую комнату. Лицо у девушки вытянулось, и она добавила с невольным вздохом: — Да, я рада. Но как же мне будет его не хватать!

59 От val — «долина» и rose — «роза» (франц.).

60 Джон Рейри (1828—1866) — знаменитый укротитель лошадей.

61 Мой брат (франц.).

62 До свидания, мадемуазель (франц.).

63 Персонаж «Одиссеи», воспитатель сына Одиссея Телемаха.

Глава сороковая

Когда первая горечь предчувствия разлуки с Бет миновала, семья Марчей смирилась с неизбежным и попыталась принять его с мужеством отчаяния, окружив друг друга заботой и вниманием, которые поддерживают домашних и помогают им пережить трудные времена. Загнав скорбь в самые потаенные уголки души, каждый из них старался превратить этот последний год в настоящий праздник.

Самую симпатичную, веселую комнату в доме предоставили в распоряжение Бет, собрав в ней то, что она любила больше всего — цветы, картины, пианино, маленький рабочий столик и обожаемых ею котят. Здесь же оказались и любимые книги отца, и мягкое кресло матери, и письменный стол Джо, и лучшие рисунки Эми. Мег каждый день приводила сюда близнецов, дабы они своим солнечным светом согрели душу «тети Бет». Джон отложил некоторую сумму, чтобы иметь возможность снабжать больную теми фруктами, которые она так любила. Чтобы поддержать вялый аппетит Бет, старая Ханна без устали изобретала все новые изысканные блюда, роняя в них слезы во время готовки, а из Европы приходили жизнерадостные письма и маленькие подарки, несущие в себе теплое дыхание и благоухание края, никогда не знавшего зимы.

Здесь, окруженная поклонением и обожанием, словно домашний святой в своем храме, сидела Бет, спокойная и деловитая, как обычно, ибо ничто не могло изменить ее милой и бескорыстной натуры. Даже готовясь покинуть этот мир, она старалась сделать его хотя бы чуточку счастливее для тех, кто в нем оставался. Тоненькие пальчики ни минуты не бездействовали, и одним из немногих ее удовольствий стало изготовление маленьких подарков для школьников, каждый день проходящих мимо, — уронить из окошка пару варежек для озябших ручонок, игольницу для какой-нибудь маленькой мамы многочисленных кукол, перочистки для юных каллиграфов, продирающихся сквозь дебри закорючек, альбомы, в которые можно наклеивать вырезки, для любителей живописи и прочие всевозможные маленькие подарки, пока те, кто с неохотой взбирался по лестнице знаний, не обнаруживали, что их путь буквально усыпан цветами, и не начинали считать свою скромную дарительницу кем-то вроде доброй феи, которая сидела наверху и волшебным образом осыпала их именно тем, что было им нужнее всего. Если Бет и нуждалась в награде, то обретала ее, видя радость на личиках, неизменно обращенных к ее окну, кивающих и улыбающихся, и в приходящих к ней забавных коротеньких письмах, полных клякс и искренней благодарности.

Первые несколько месяцев были самыми счастливыми, и Бет, оглядываясь по сторонам, частенько говаривала: «Как здесь красиво!» — когда они все вместе собирались в ее залитой солнечным светом комнате. Малыши ползали по полу и что-то лепетали, мать и сестры работали рядом с ней, а отец приятным, хорошо поставленным голосом читал что-нибудь из старых умных книг, в которых было много добрых и утешительных слов, столь же уместных сейчас, как и несколько веков тому назад, когда они были написаны. Комната Бет была похожа на маленькую часовню, где отец-священник преподавал своим чадам трудные уроки, которые им предстояло усвоить, и пытался показать, что надежда способна утешить, а вера делает самоотречение возможным. Это были простые проповеди, проникавшие в душу тех, кто их слушал, ибо религия священника была переполнена отцовской любовью, и дрожь его срывающего голоса лишь придавала красноречия и выразительности словам, которые он произносил или читал.

Увы, это мирное время стало прелюдией к горестным часам, что наступили позднее, ибо вскоре Бет сказала, что иголка слишком тяжела для нее, и навсегда отложила ее в сторону. Разговоры ее утомляли, лица беспокоили, боль не оставляла места ни для чего иного, а спокойствие духа было нарушено болезнью, терзавшей слабую плоть. Боже мой, какие это были тяжелые дни, какие долгие-долгие ночи, как болели сердца и какой мольбы были исполнены молитвы, когда те, кто любил Бет сильнее всех на свете, вынуждены были смотреть, как с мольбой тянутся к ним исхудалые руки, и слышать горький плач: «Помогите мне, помогите же!» — сознавая, что ничем помочь не в силах. Печальное затмение безмятежной души, отчаянная борьба юной жизни со смертью — но все это оказалось милосердно недолгим, и, когда естественный бунт был подавлен, к Бет вернулось прежнее умиротворение, еще прекраснее прежнего. С разрушением хрупкой физической оболочки душа девушки лишь стала сильнее, и, хотя говорила Бет мало, те, кто ее окружал, чувствовали, что она уже готова уйти. Близкие видели, что первый пилигрим, коего призвал к себе Господь, оказался самым достойным, и ждали вместе с ней на берегу, стараясь разглядеть ангелов, что придут за ней, чтобы перевести через реку забвения.

После того как Бет заявила Джо: «Когда ты рядом, я чувствую себя сильнее», — та не отходила от ее постели ни на час. Она спала на кушетке в комнате умирающей сестры и часто просыпалась по ночам, чтобы подбросить дров в камин, накормить Бет, подать ей что-то или еще как-нибудь помочь терпеливой больной, которая редко просила о чем-либо, стараясь «не доставлять никому лишних хлопот». Весь день Джо бродила по комнате, ревниво глядя на других сиделок и больше, чем каким-либо иным своим достижением, гордясь тем, что выбор Бет остановился на ней. Эти часы стали бесценными для Джо, ибо теперь ее сердце прошло курс обучения, в котором оно так нуждалось. Уроки терпения были преподаны ей так быстро, что она не могла их не усвоить: одинаковое милосердие для всех, смирение духа, готового прощать и забывать зло, верность своему долгу, отчего даже самые тяжелые обязанности становятся легкими, и искренняя вера, которая не страшится ничего, зато доверяет без сомнений и колебаний.

Нередко, проснувшись в неурочный час, Джо видела, как Бет читает свое потрепанное Евангелие или негромко напевает, чтобы скоротать бессонную ночь, или закрывает ладонями исхудавшее лицо, и слезы медленно сочатся сквозь ставшие почти прозрачными пальцы. Старшая сестра молча смотрела на нее, погрузившись в мысли, которые были слишком глубокими для слез; она чувствовала, что Бет, тихо и беззаветно, как и все, что она делала, пытается сбросить с себя оковы прежней, милой ее сердцу жизни и подготовиться к той, что ждет всех нас, — находя утешение в священных строках, негромких молитвах и музыке, которую она так сильно любила.

Все это помогло Джо понять гораздо больше, чем самые мудрые проповеди или самые жаркие молитвы, которые способен вознести глас человеческий. Глазами, прояснившимися от пролитых слез, и сердцем, смягчившимся от нежнейшей скорби, она осознала и поняла красоту жизни сестры. В ней не было ярких событий или дерзких амбиций, но она была полна подлинной добродетели, той самой, что «издает божественный аромат и цветет в пыли», и самоотречения, благодаря которому самые смиренные создания быстрее всего находят дорогу в рай, обретая подлинный успех, достичь которого мечтает каждый из нас.

Однажды ночью, когда Бет перебирала книги на своем столе, пытаясь найти нечто такое, что помогло бы ей забыть смертельную усталость, выносить которую было ничуть не легче, чем боль, среди страниц своего любимого «Путешествия пилигрима» она обнаружила клочок бумаги, исписанный рукой Джо. Родное имя бросилось Бет в глаза, а расплывшиеся строчки подтвердили, что они закапаны слезами.

«Бедная Джо! Она крепко спит, и я не стану будить ее, чтобы спросить разрешения. Она показывает мне все свои произведения; не думаю, что она станет возражать, если я это прочту», — подумала Бет, бросив взгляд на сестру, которая лежала на коврике, держа в руке каминные щипцы, и была готова проснуться в ту же минуту, как только полено превратится в прогоревшие угли.

МОЯ БЕТ

Ожидая свет благословенный,

Терпеливо ты сидишь в тени.

Дух твой тихий,

В горести смиренный,

Святостью наполнил эти дни.

Радости, печали и волненья —

Только рябь пустая суеты

На волнах реки, что без сомненья

Перейти уже готова ты.

Берег наш навеки покидая,

Мир, что не живет в святой тиши,

Мне оставь в наследство, дорогая,

Все твои сокровища души.

Завещай великое терпенье,

Что сильней, чем самый лучший друг,

Может нашу веру в Провиденье

Поддержать в оковах смертных мук.

Надели меня чудесной силой —

Смелостью любви и доброты

Сделать долг не колеей унылой,

А тропой весны и красоты.

Дай мне бескорыстие и кротость,

Чтоб всегда уметь забыть себя,

Чтобы и обиду, и жестокость

Сердцем и душой прощать, любя.

Так теряет наше расставанье

Горечь всю последнего «прости»,

Ибо каждый день дает мне знанье,

Как с утратой нечто обрести.

Тяжкое прикосновенье горя,

Усмиряя дух мятежный мой,

Даст мне мудрость жить, с судьбой не споря,

В единенье с силою благой.

И отныне, стоя над рекою,

Буду знать — на дальнем берегу

Ждет меня и машет мне рукою

Та, чей образ в сердце берегу.

Добрый ангел веры и надежды

Сохранит на жизненном пути,

В час последний мне прикроет вежды,

Даст без страха реку перейти 64.

Расплывшиеся и залитые слезами, написанные с ошибками, дрожащей рукой, эти строки привели к тому, что на лице Бет появилось выражение неизъяснимого блаженства, поскольку до сих пор она сожалела лишь о том, что успела сделать так мало, а это строгое и печальное стихотворение, казалось, утверждало, что жизнь ее была не напрасной, а смерть не принесет отчаяния, которого девушка так страшилась. Бет замерла, держа в ладонях сложенный листок, и тут прогоревшее полено рассыпалось яркими углями. Джо вздрогнула, проснулась, подкинула в огонь свежих поленьев и на цыпочках подкралась к кровати, надеясь, что Бет уснула.

— Я не сплю, но очень счастлива, родная. Видишь, я нашла и прочла твое стихотворение. Я знала, что ты не станешь возражать. Неужели это все — обо мне, Джо? — с задумчивой, смиренной серьезностью спросила Бет.

— О тебе, Бет, все это — о тебе! — И голова Джо опустилась на подушку рядом с головкой сестры.

— Тогда я не буду думать, что зря растратила собственную жизнь. Я не настолько хороша и добродетельна, как ты меня изображаешь, но старалась поступать правильно. Теперь, когда уже поздно пытаться что-либо исправить, ты не представляешь, какое это утешение — знать, что кто-то так сильно любит меня и считает, что я ему помогла.

— И таких людей много, Бет. Раньше я думала, что просто не смогу тебя отпустить, но сейчас мне начинает казаться, что я не потеряю тебя, что ты станешь частью меня и смерть не разлучит нас, как бы ей этого ни хотелось.

— Я знаю, что она не сможет этого сделать, и больше не боюсь ее, потому что уверена: я навсегда останусь твоей Бет, чтобы и дальше помогать и любить тебя. Когда я умру, ты должна занять мое место и заботиться о папе с мамой. Они обратятся к тебе, поэтому не подведи их, а если тебе станет казаться, что это слишком тяжело, помни, что я не забуду тебя и что, исполняя мою просьбу, ты станешь счастливее, чем если напишешь сотню прекрасных книг или объедешь весь мир, потому что любовь — единственное, что мы можем унести с собой на ту сторону, и потому уходить с ней легко.

— Я постараюсь, Бет.

И Джо отказалась от своих прежних амбиций, поклявшись осуществить новую, гораздо более достойную мечту, признав духовное убожество своих давешних устремлений и ощутив благословенное утешение веры в бессмертие любви.

Пришла и закончилась весна, небо стало прозрачнее и яснее, зазеленела трава, рано распустились и зацвели цветы, и птицы вовремя прилетели из жарких стран, чтобы проститься с Бет, которая, подобно утомленному, но доверчивому ребенку, из последних сил цеплялась за руки, которые держали ее всю жизнь; отец с матерью бережно провели ее через Долину Теней и вручили Господу.

Наверное, только в книгах умирающие шепчут бессмертные слова, переживают видения и уходят в мир иной с блаженной улыбкой на устах, но те, кто часто провожает уходящие души за порог, знают, что для большинства из нас конец наступает так же естественно и просто, как сон. Как Бет и надеялась, «отлив прошел легко», и в темный предрассветный час, на той же груди, где она сделала первый вздох, девушка тихо испустила последний, на прощание одарив всех любящим взглядом.

Со слезами и молитвами мать и сестры бережно подготовили ее к долгому сну, который больше никогда не будет омрачен болью, с благодарностью глядя на то, как выражение неземной безмятежности сменяет трогательное терпение, которое так долго надрывало им душу, и испытывая благословенную радость при мысли о том, что для их дорогой и любимой Бет смерть стала ангелом милосердия, а не вестником страха и уныния.

Когда настало утро, впервые за много месяцев в камине не пылал огонь, место Джо пустовало, и в комнате воцарилась неестественная тишина. Но вскоре на ветке за окном зачирикала какая-то птаха, распустились первые ландыши, и солнечные лучи, как будто даря благословение, упали на безмятежное лицо на подушке, полное умиротворения, в котором больше не было места боли. Те, кто любил Бет сильнее всех на свете, улыбнулись сквозь слезы и поблагодарили Бога за то, что теперь ей наконец-то хорошо.

64 Перевод М. Батищевой.

Глава сорок первая

Выволочка, которую Эми устроила Лори, пошла ему на пользу, хотя, разумеется, он согласился с этим лишь спустя некоторое время. Мужчины редко признают свою неправоту, ибо, когда в роли советчика выступает женщина, представители сильного пола следуют ее совету только после того, как им удается убедить себя в том, будто они сами собирались поступить именно так. Затем они начинают действовать и, в случае успеха, нехотя уступают представительнице слабого пола половину успеха. Потерпев же неудачу, великодушно перекладывают ответственность за нее на женские плечи.

Лори вернулся к деду и несколько недель так преданно исполнял роль любящего внука, что пожилой джентльмен провозгласил: воздух Ниццы оказал на молодого человека крайне благотворное воздействие и вскоре он может отправиться туда снова. О большем Лори пока что не смел и мечтать, но сейчас его никакими силами не удалось бы затащить туда, где ему устроили взбучку. Его гордость восставала против этого, а если тоска становилась невыносимой, он повторял про себя слова, которые произвели на него неизгладимое впечатление: «Я тебя презираю» и «Почему бы тебе не совершить что-нибудь выдающееся, за что она могла бы тебя полюбить?»

Лори так часто думал об этом, что вскоре вынужден был признать, что действительно вел себя как последний бездельник и эгоист, но если в душе у мужчины поселяется большая печаль, он непременно должен совершить целую череду диких выходок, пока не изживет ее. Молодой человек чувствовал, что его отвергнутая страсть уже умерла, и хотя не собирался снимать маску страдальца, смысла носить траур напоказ больше не было. Джо никогда его не полюбит, но он может заставить ее уважать его и восхищаться им, если совершит нечто великое, доказав тем самым, что девичье «нет» не погубило его жизнь. Он и сам намеревался добиться успеха на каком-нибудь поприще, так что в этом смысле в совете Эми не было ровным счетом никакой необходимости. Лори лишь выжидал, когда можно будет пристойно похоронить эту самую вышеупомянутую отвергнутую страсть. Когда же с этим было покончено, он решил, что готов «скрыть свое разбитое сердце и жить дальше».

Подобно Гете, который радость и горе обращал в песню, Лори решил пролить бальзам музыки на свои сердечные раны, сочинив реквием, который растопит сердце каждого слушателя и больно уязвит душу Джо. В очередной раз обнаружив, что его внук пребывает в дурном расположении духа и не находит себе места, пожилой джентльмен повелел ему убираться прочь, и тот отправился в Вену, где у него были друзья, такие же любители музыки, как и он сам, и приступил к работе с твердым намерением отличиться. Но то ли его сердечная тоска была слишком глубока, чтобы ее можно было воплотить в музыке, то ли музыка оказалась слишком эфемерной, чтобы утолить его безмерное горе, однако вскоре молодой человек обнаружил, что в данный момент реквием ему не написать. Было совершенно очевидно, что его ум еще не настроился на нужный лад, а идеи требуют ясности, поскольку зачастую посреди грустного напева Лори вдруг ловил себя на том, что мурлычет танцевальный мотивчик, живо напоминавший ему о рождественском бале в Ницце и особенно о толстом французе, так что на трагической композиции пока что пришлось поставить жирный крест.

Тогда Лори переключился на оперу, ведь вначале все казалось ему вполне возможным, однако вскоре и здесь возникли непредвиденные обстоятельства. Он желал, чтобы его героиней была Джо, и обратился к своей памяти за нежными воспоминаниями и романтическими образами своей любви. Но память предала его и, словно в нее вселился своенравный дух девушки, подсовывала ему лишь воспоминания о странностях, пороках и чудачествах Джо, представляя ее в самых что ни на есть прозаических видах — вот она выбивает коврики, повязав голову косынкой, вот отгораживается от всех диванной подушкой или выливает ушат холодной воды на его страсть в духе миссис Гаммидж, — и неудержимый смех портил нежную картину, которую он стремился нарисовать. Джо ни за что не удалось бы втиснуть в рамки оперы, так что Лори отказался и от этой идеи, вскричав: «Черт бы подрал эту девчонку, это же просто наказание какое-то!» — после чего вцепился себе в волосы, как и подобает обезумевшему композитору.

Когда же Лори огляделся по сторонам в поисках иной, менее непокорной девицы, которую можно было бы обессмертить с помощью музыки, память с готовностью подсказала ему достойную кандидатуру. Этот призрак был многолик, но у него неизменно были золотистые волосы, его окутывало прозрачное облако, и он парил перед мысленным взором Лори в приятном смешении роз, павлинов, белых пони и голубых лент. Молодой человек не стал называть услужливого призрака по имени, а назначил его своей героиней и весьма увлекся им, в чем не было ничего необычного, поскольку Лори наделил этот образ всеми добродетелями, какие только встречаются под солнцем, и провел невредимым через такие испытания, которые наверняка погубили бы любую смертную женщину.

Некоторое время молодой человек парил на крыльях вдохновения, но постепенно работа утратила для него очарование, и он забросил сочинительство музыки. Теперь Лори предавался воспоминаниям с пером в руке или же бродил по шумному городу в надежде набрести на какую-либо новую идею и освежить ум и воображение, которые в ту зиму пребывали в некоем неустойчивом равновесии. Сделал он мало, зато много думал и не мог не заметить происходящих в нем перемен.

— Пожалуй, во мне рождается гений. Не будем торопиться и посмотрим, что из этого выйдет, — сказал Лори, отгоняя от себя подозрение, что никакой это не гений, а кое-что гораздо более обыденное.

Чем бы это ни было, оно все-таки вызрело. Поскольку беспорядочная жизнь окончательно опротивела Лори, он стал мечтать о настоящей работе, которой мог бы предаться душой и телом, и наконец пришел к мудрому умозаключению: не все, кто любит музыку, рождены композиторами. Вернувшись из Королевского театра с постановки одной из великих опер Моцарта, молодой человек просмотрел собственные ноты, сыграл несколько лучших отрывков и уселся, глядя на бюсты Мендельсона, Бетховена и Баха, которые ответили ему благосклонными взглядами. Затем Лори вдруг разорвал все ноты, одну за другой, и, когда последний клочок выпал у него из пальцев, сумрачно сообщил самому себе:

— Она права! Талант — это еще не гений, им нужно родиться. Музыка Моцарта лишила меня тщеславия, так же как Рим лишил амбиций ее. Ни к чему обманывать самого себя. Но что же мне делать дальше?

Ответить на этот вопрос было нелегко, и Лори уже начал жалеть о том, что ему не надо зарабатывать на хлеб насущный. Сейчас более чем когда-либо ему представилась великолепная возможность «отправиться к дьяволу», как он однажды выразился, поскольку он располагал кучей денег, но решительно не представлял, как ими распорядиться, а сатана, как всем известно, мастак находить работу и для занятых, и для праздных рук. Беднягу Лори одолевали искушения и изнутри, и снаружи, но он успешно им противился, ибо как бы он ни ценил свободу, преданность и уверенность он ценил выше, и потому обещание, данное деду, и желание прямо и честно смотреть в глаза женщинам, любившим его, и сказать им: «Все хорошо», не давало ему пуститься во все тяжкие.

Очень может быть, что какая-нибудь моралистка непременно заметит: «Не верю, мальчишки всегда остаются мальчишками, молодые люди должны вести разгульную жизнь, а женщинам не стоит ждать чудес». Смею предположить, уважаемая леди, что вы и не ждете чудес, но они иногда случаются. Женщины умеют творить, и я убеждена, что они способны поднять стандарты мужского поведения на новый уровень, отказавшись слепо вторить подобным утверждениям. Пусть мальчишки остаются мальчишками, и чем дольше, тем лучше, и пусть молодежь ведет разгульный образ жизни, если уж ей так хочется. Но матери, сестры и друзья способны сделать так, чтобы молодые люди совершили как можно меньше глупостей, если будут верить, да еще и показывать, что верят, в наличие у них добродетелей, которые позволят им выглядеть настоящими мужчинами в глазах истинных женщин. Если же это — сугубо женское заблуждение, то позвольте нам оставаться в плену иллюзий так долго, как только это возможно, поскольку без них жизнь утратит изрядную толику красоты и романтики и горестные предчувствия наполнят неизбывной горечью наши сердца, исполненные надежды встретить храбрых юношей с нежными сердцами, которые по-прежнему любят своих матерей больше самих себя и не стесняются в этом признаваться.

Лори полагал, что на то, чтобы забыть Джо, у него уйдут все силы и долгие годы жизни, но, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что с каждым днем ему становится легче. Поначалу он отказывался в это верить, злился на себя и ничего не мог понять, но наше сердце чрезвычайно противоречиво, да и время и природа берут свое, независимо от наших желаний. Сердце Лори перестало болеть. Рана упрямо заживала с быстротой, приводившей молодого человека в изумление, и вместо того, чтобы стараться забыть, он вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить. Лори никак не предвидел подобного поворота событий и оказался к нему не готов. Удивленный собственным непостоянством, он испытывал отвращение к самому себе, и его переполняла странная смесь разочарования и облегчения оттого, что он оказался способен так скоро оправиться от столь жестокого удара. Молодой человек тщательно и осторожно помешивал угли своей отвергнутой любви, но они отказывались вспыхивать ярким пламенем. В душе у него теплилось лишь ровное сияние, которое согревало, но уже не вызывало любовной лихорадки, и Лори с большой неохотой вынужден был признать, что мальчишеская страсть постепенно сменяется куда более безмятежным, умиротворенным чувством, очень нежным, немного грустным и все еще горьким. Но у молодого человека возникла стойкая уверенность, что со временем оно непременно пройдет, оставив после себя дружескую привязанность, которая сохранится между ним и Джо до самой смерти.

Однажды, когда он предавался воспоминаниям, слово «дружеская» всплыло у него в голове, и Лори улыбнулся, глядя на стоящий перед ним портрет Моцарта.

«Что ж, он был великим человеком, но когда не смог заполучить одну сестру, женился на другой и был счастлив».

Лори не произнес этих слов вслух, но подумал об этом, а в следующий миг поцеловал старое колечко, сказав себе: «Нет! Я ничего не забыл, я просто не смогу этого сделать. Я попробую еще раз, и если у меня ничего не выйдет, то…»

Оставив предложение незаконченным, он схватил перо и бумагу и написал Джо о том, что не сможет обрести покой, пока остается хотя бы малейшая надежда на то, что она передумает. Не сумеет ли она все-таки полюбить его? Это позволит ему вернуться домой и быть счастливым с ней.

В ожидании ответа Лори бездельничал, но занимался этим весьма энергично, поскольку был охвачен лихорадкой нетерпения. Наконец ответ пришел. Он поставил точку: Джо писала, что не может полюбить его, и это никогда не изменится. Сейчас все ее мысли заняты исключительно Бет и она больше не желает слышать слово «любовь». Далее она умоляла Лори обрести счастье с кем-нибудь другим, но сохранить в сердце крошечный уголок для своей любящей сестры Джо. В постскриптуме к письму она просила его не говорить Эми о том, что Бет стало хуже, ведь весной самая младшая из сестер и так должна была вернуться домой, потому не стоило омрачать ее последние дни пребывания за границей. Даст бог, у нее будет достаточно времени, чтобы проститься с умирающей. Но Лори должен чаще писать Эми, чтобы она не чувствовала себя одинокой, не скучала по дому и не тревожилась понапрасну.

— Так я и сделаю, причем немедленно. Бедная малышка, боюсь, ее возвращение будет печальным. — И Лори открыл свое бюро, как если бы письмо к Эми должно было стать достойным завершением предложения, которое он оставил неоконченным несколько недель тому назад.

Однако письма в тот день он так и не написал, поскольку, роясь в ящиках в поисках бумаги, наткнулся на кое-что еще, что в корне изменило его намерения. Среди счетов, паспортов и различных деловых бумаг лежало несколько писем Джо, а в другом отделении обнаружились три записки от Эми, аккуратно перетянутые одной из ее голубых лент. Внутри этих записок, судя по слабому приятному запаху, покоились маленькие засушенные розы. Поддавшись внезапному порыву и испытывая раскаяние пополам с воодушевлением, Лори собрал письма Джо, разгладил их, сложил аккуратной стопочкой, спрятал в отдельный маленький ящичек своего стола, постоял минуту, задумчиво крутя колечко на пальце, после чего медленно снял его, убрал в стол вместе с письмами и отправился послушать торжественную мессу в собор Святого Себастьяна.

У молодого человека возникло странное чувство, как будто он только что побывал на похоронах, и хотя нельзя было сказать, что его сердце разрывалось от горя, Лори счел подобное времяпрепровождение в этот день более достойным, нежели написание писем очаровательным юным леди.

Впрочем, послание, адресованное Эми, отправилось в путь уже очень скоро, и ответ пришел без задержки. Девушка соскучилась по дому, в чем и призналась в самой очаровательной, доверительной манере. Обмен корреспонденцией продолжился. Всю весну письма летели туда и обратно. Лори продал все собранные им бюсты, пустил свою оперу на растопку и отбыл обратно в Париж, надеясь вскоре встретить там кое-кого. Ему отчаянно хотелось отправиться в Ниццу, но он не осмеливался на это без приглашения, а Эми не звала его, поскольку в это самое время ей предстояло пережить трудное испытание, вследствие чего она желала бы избежать любопытных взглядов «нашего мальчугана».

Вернулся Фред Воэн и задал ей вопрос, на который она некогда решила ответить: «Да, благодарю вас», но теперь сказала:

— Нет, благодарю вас, — мягко, но уверенно, ибо, когда наступил решающий момент, мужество оставило Эми и она обнаружила, что требуется нечто большее, нежели положение в обществе и деньги, чтобы заполнить пустоту, которая образовалась у нее в душе, переполненной тайными надеждами и страхами.

В ушах у нее то и дело звучали слова: «Фред — славный малый, Эми, но он не из тех, кто, по моему мнению, мог бы тебе понравиться». Лицо Лори, когда он это произнес, упрямо всплывало перед ее внутренним взором, когда она не словами, а взглядом дала ему понять, что выходит замуж ради денег. Сейчас Эми не хотелось вспоминать об этом, она хотела бы взять свое заявление назад, уж очень некрасиво это прозвучало. Она не желала, чтобы Лори думал о ней как о бессердечной особе, светской хищнице. Теперь Эми мечтала стать не светской львицей, а женщиной, достойной любви и любимой. Она была рада тому, что Лори не возненавидел ее за те ужасные слова, которые она произнесла, а принял их легко и беззаботно и стал относиться к ней еще мягче.

Его письма стали для нее единственным утешением, потому что вести из дому приходили нерегулярно и были отнюдь не такими радостными, как ей бы того хотелось. Отвечать на послания Лори было для девушки не только удовольствием, но и обязанностью, ибо бедный малый остался совсем один и отчаянно нуждался в ласке, ведь Джо упорно его отвергала. Пожалуй, сестре следовало бы сделать над собой усилие и попытаться полюбить его. Едва ли это было бы так уж трудно: многие женщины почли бы за счастье и гордились бы тем, что такой славный молодой человек готов отдать им свое сердце. Но Джо никогда не была похожа на других, поэтому Эми ничего не оставалось, кроме как выказывать Лори сочувствие и относиться к нему как к брату.

Если бы все сестры относились к своим братьям так, как Эми относилась к Лори в этот период, то они могли бы сформировать отдельный клан счастливчиков. Эми перестала читать ему нотации. Она спрашивала мнение Лори по всем вопросам, проявляла интерес к тому, чем он занимался, присылала ему очаровательные маленькие презенты и отправляла по два письма в неделю, в которых пересказывала последние сплетни и делилась своими секретами, прилагая захватывающие наброски чудесных пейзажей. Поскольку немногим братьям везет настолько, что сестры носят их письма в карманах, внимательно читают и перечитывают, плачут, если они короткие, целуют, если длинные, и берегут как зеницу ока, то мы не станем намекать, будто Эми совершала подобные милые глупости. Но той весной она и впрямь чуточку побледнела и стала задумчивой и меланхоличной, утратила интерес к светскому обществу и много рисовала в одиночестве. Впрочем, когда она возвращалась домой, то не могла похвастаться чем-то особенным; скорее уж, на мой взгляд, она изучала природу, долгими часами сидя на террасе Вальрозы, сложив руки на коленях или рассеянно набрасывая образы, приходившие ей в голову — доблестный рыцарь, фигура которого высечена на его собственной гробнице; молодой человек, который спит на траве, надвинув шляпу на глаза; или же кудрявая девушка в роскошном платье, шествующая по бальному залу под руку с высоким джентльменом. Их лица были смазаны согласно последним веяниям моды в изобразительном искусстве; это было, конечно, вполне безопасно, но явно не могло удовлетворить чужое любопытство.

Тетка решила, будто Эми сожалеет, что отказала Фреду, и, обнаружив, что отрицать что-либо бесполезно, а объяснить — невозможно, девушка предоставила ей думать что угодно, а сама позаботилась лишь о том, чтобы Лори узнал: Фред отбыл в Египет. Больше ничего сказано не было, но Лори все понял и даже вздохнул с облегчением, сказав себе:

— Я был уверен, что Эми передумает. Бедный малый! Я-то знаю, что это такое, и потому сочувствую ему всей душой.

Лори испустил тяжелый вздох, словно исполнив последний долг по отношению к прошлому, улегся на диван, водрузил ноги на спинку и принялся вдохновенно перечитывать письмо Эми.

Пока за границей происходили все эти события, дома у Марчей случилось несчастье. Но письмо о том, что Бет умирает, так и не дошло до Эми, а следующее застало ее уже в Веве, куда жара заставила их переехать в мае, и они медленно направились в Швейцарию через Геную и мимо итальянских озер. Девушка стойко перенесла страшное известие и в глубине души согласилась с решением семьи о том, что не должна прерывать свое путешествие, а поскольку говорить Бет последнее «прости» было уже поздно, ей лучше было остаться за границей, чтобы расстояние смягчило горе. Но на сердце у Эми было тяжело, она отчаянно рвалась домой и каждый день с тоской смотрела на дальний берег озера, ожидая, чтобы Лори приехал и утешил ее.

Он действительно приехал, причем очень быстро, поскольку письма им обоим были отправлены одной и той же почтой, правда, Лори в это время находился в Германии, и потому известие настигло его лишь спустя несколько дней. Едва успев прочесть это послание, он упаковал свой заплечный мешок, простился со спутниками и отправился исполнить данное обещание. Его сердце было преисполнено радости и горя, а в душе поселились надежда и тревога.

Лори хорошо знал Веве, и не успела лодка коснуться маленькой пристани, как он уже спешил в пансион «Ла Тур», в котором остановились Кэрролы. Гарсон был в отчаянии, ведь вся семья уехала кататься на озеро… нет, светловолосая мадемуазель, кажется, осталась в саду. Если месье даст себе труд присесть, он приведет ее в мгновение ока. Но месье не пожелал ждать ни единого мгновения и, прервав слугу посреди его обстоятельного монолога, отправился на поиски мадемуазель самостоятельно.

Взгляду Лори предстал уютный старый сад, расположенный неподалеку от чудесного озера; над головой шумели каштаны, оплетенные плющом, темная тень башни падала на переливающуюся солнечными зайчиками поверхность воды. В конце широкой низкой ограды стояла скамья; Эми часто приходила сюда почитать или порисовать, а также утешиться, глядя на окружающую ее красоту. Сегодня девушка тоже сидела здесь, подперев подбородок ладонью; ее глаза были полны слез, на сердце лежала тяжесть — она думала о Бет и спрашивала себя, почему Лори все не едет.

Эми не слышала, как он пересек двор и остановился в арочном проеме, ведущем в сад. Несколько минут Лори стоял там, глядя на девушку уже совсем другими глазами и видя то, чего пока что никто не заметил — нежную сторону ее характера. Каждая мелочь, казалось, кричала о любви и горе — смоченные слезами письма у нее на коленях, черная лента в волосах и свойственные лишь женщинам боль и терпение на лице. Даже маленький крестик из эбенового дерева на шее Эми показался Лори невероятно трогательным: молодой человек сам подарил его ей, и сейчас этот крестик служил ей единственным украшением. Если у Лори и были какие-то сомнения по поводу приема, который его ожидал, то они растаяли в тот самый миг, когда Эми подняла голову и увидела его. Уронив все, что лежало у нее на коленях, она побежала ему навстречу, воскликнув с любовью и тоской:

— Ах, Лори, Лори, я знала, что ты приедешь!

Думаю, что тогда же было сказано и решено все, ибо, пока они застыли на мгновение в молчании (темная голова склонилась над светловолосой, словно желая защитить ее), Эми поняла, что никто на свете не сумеет утешить и поддержать ее так, как Лори, а Лори решил, что Эми — единственная женщина в мире, которая сможет занять место Джо и сделать его счастливым. Он не стал говорить ей об этом, но она не была разочарована, поскольку оба они знали правду и были вполне довольны друг другом, а остальное было им ясно без слов.

Еще через минуту Эми вернулась на свое место, и, пока она утирала слезы, Лори подобрал разбросанные бумаги, сочтя, что в многочисленных потрепанных письмах и многозначительных набросках нашел достаточное количество хороших знаков на будущее.

Когда он присел рядом с ней, Эми вновь овладела застенчивость. При воспоминании о своем порывистом приветствии она покраснела, как майская роза.

— Я ничего не могла с собой поделать, мне было так грустно и одиноко, а еще я была очень рада тебя видеть. Я так удивилась, когда подняла голову и заметила тебя, причем как раз в тот момент, когда уже начала опасаться, что ты не приедешь, — сказала она, тщетно пытаясь справиться с волнением.

— Я приехал в ту же минуту, как только обо всем узнал. Хотелось бы мне сказать что-нибудь, что могло бы утешить тебя после смерти нашей малышки Бет, но я могу только посочувствовать, да… — Голос у Лори дрогнул и сорвался: его вдруг тоже охватила застенчивость, и он просто не знал, что сказать.

Ему очень хотелось предложить Эми положить головку ему на плечо и как следует выплакаться, но он не осмелился этого сделать и потому просто взял ее за руку и сочувственно стиснул ее, и это пожатие оказалось гораздо лучше слов.

— Можешь ничего не говорить, мне и так хорошо, — негромко сказала Эми. — Теперь с Бет все в порядке, она счастлива, и я не должна по ней тосковать, но я очень боюсь возвращаться домой, как бы мне ни хотелось со всеми увидеться. Давай не будем сейчас говорить об этом, иначе я опять расплачусь, а я хочу, чтобы нам с тобой было хорошо. Тебе ведь не нужно возвращаться прямо сейчас, не так ли?

— Я останусь, если хочешь, дорогая.

— Очень хочу. Тетя и Фло очень добры, но ты давно стал членом нашей семьи, и мне будет легче, если ты побудешь рядом хотя бы немного.

Эми выглядела и говорила как тоскующая по дому маленькая девочка, чье сердечко было переполнено страданием, и Лори моментально забыл о своей застенчивости и дал ей именно то, в чем она так нуждалась — ласку, к которой она привыкла, и беседу, которая была ей необходима.

— Бедная моя, ты выглядишь так, словно сама вот-вот заболеешь от тоски! Не плачь, я позабочусь о тебе. Давай лучше немножко пройдемся: тебе не стоит сидеть на этом холодном ветру, — сказал он ласково-властным тоном, который так любила Эми.

Лори завязал ленты у нее на шляпке, продел ее руку себе под локоть и принялся расхаживать с девушкой взад-вперед по залитой солнцем тропинке под каштанами, шумевшими свежей листвой. Стоя он чувствовал себя свободнее, и Эми обнаружила, что ей приятно опираться на сильную руку, видеть знакомое лицо, которое улыбается ей, и слышать ласковый голос, который — вот счастье! — обращается только к ней одной.

Старомодный сад укрывал под своей сенью многих влюбленных, но сейчас Эми и Лори казалось, будто он существует только для них двоих, таким солнечным и уединенным он выглядел. Над их головами возвышалась башня, взиравшая на них сверху вниз, да тихонько шумели волны широкого озера, над которым разносилось эхо их голосов.

Целый час эта парочка прогуливалась и разговаривала или присаживалась отдохнуть на низкую ограду, наслаждаясь взаимностью чувств, придававшей очарование этому месту. Когда издали донесся неромантичный колокольный звон, призывавший к обеду, Эми показалось, будто она оставила ношу одиночества и печали в замковом саду.

Стоило миссис Кэррол увидеть светящееся счастьем лицо Эми, как ее осенило и она воскликнула про себя: «Ну теперь-то я все понимаю — дитя тосковало по молодому Лоуренсу! Господи помилуй, а ведь я и подумать не могла ни о чем подобном!»

С достойным всяческой похвалы тактом добрая леди ничем не выдала своей догадки, лишь сердечно пригласила Лори остаться с ними и попросила Эми воспользоваться представившейся возможностью и развеяться в обществе друга: это принесет ей гораздо больше пользы, нежели одиночество. Девушка была само послушание, и, поскольку тетка с утра до вечера была занята Фло, Эми пришлось развлекать своего друга, что она и проделала с присущим ей блеском.

В Ницце Лори не знал, куда себя деть, и Эми бранила его. В Веве у него не было ни одной свободной минуты: он все время гулял, ездил верхом, катался на лодке или старательно учился, в то время как Эми восхищалась всем, что он делает, и во всем следовала его примеру, правда, в меру собственных сил и разумения. Лори утверждал, что перемены в нем вызваны здешним климатом, и девушка ему не противоречила, радуясь тому, что упражняет свое окрепшее тело и душу.

Бодрящий воздух и физические нагрузки пошли на пользу им обоим. Здесь, среди вечнозеленых холмов, они обрели четкое представление о жизни и долге. Свежий ветер унес прочь унылые сомнения, обманчивые фантазии и капризные туманы, а теплое весеннее солнышко породило вдохновенные идеи, ласковые надежды и счастливые мысли. Казалось, озеро смыло горести и беды прошлого, и внушительные древние горы добродушно взирали на них сверху вниз, словно говоря: «Дети, любите друг друга».

Несмотря на недавнюю утрату, это был счастливый период, причем настолько, что Лори опасался нарушить его очарование неосторожным словом. Впрочем, ему понадобилось некоторое время, дабы с удивлением убедиться, что он исцелился от своей первой и, как он твердо верил, последней любви. Свою мнимую неверность Лори оправдывал тем, что сестра Джо — это почти то же самое, что и сама Джо, и уверял себя, что не смог бы так скоро и так сильно полюбить другую женщину. Его ухаживания за Джо были похожи на ураган. Теперь он смотрел на них словно издалека, и к чувству сострадания примешивалось сожаление. Нет, Лори не стыдился своего прошлого, но отложил его в дальний уголок памяти, как одно из тех горько-сладких испытаний, которому он еще будет благодарен, но позже, когда боль окончательно утихнет. Посему его второе сватовство, решил Лори, будет настолько спокойным и простым, насколько это возможно. В сценах страсти не было ровным счетом никакой необходимости, ему даже не было нужды говорить Эми о том, что он ее любит, она поняла это без слов и уже давным-давно дала ответ. Все случилось настолько естественно, что Лори было не на что жаловаться, и он вполне отдавал себе отчет в том, что довольны будут все, даже Джо. Но когда терпят крах наши первые любовные мечты, мы склонны проявлять осторожность и не спешим предпринимать вторую попытку, и потому молодой человек тянул время, наслаждаясь каждым днем, каждым прожитым часом, и предоставил судьбе решать, когда будут сказаны слова, которые положат конец первой и самой сладкой части его нового романа.

Вообще-то он воображал, что финальная сцена разыграется в замковом саду пансиона при лунном свете, в самой что ни на есть изысканной и благопристойной манере, но все получилось совершенно иначе. Окончательно и бесповоротно вопрос был решен на озере, в полдень, с помощью нескольких откровенных фраз. Они с Эми все утро катались на лодке, от мрачного Сен-Гиндольфа до солнечного Монтре, где с одной стороны высились Савойские Альпы, а с другой — Сен-Бернар и Дан-дю-Миди. В долине притаился уютный Веве, на холме позади виднелись домики Лозанны, над головой раскинулось безоблачное небо, а под ним голубело озеро, усеянное разноцветными лодками, похожими на белокрылых чаек.

Они говорили о Бониваре 65, скользя по водной глади мимо Шильонского замка, и о Руссо, глядя на Кларенс, где он написал свою «Элоизу». Никто из них не читал эту книгу, но оба знали, что это — история любви, и каждый мысленно спрашивал себя, а была ли она хотя бы вполовину так же интересна, как их собственная. В разговоре возникла коротенькая пауза. Эми болтала рукой в воде, а когда подняла голову, Лори налег на весла с таким выражением, что она поспешно сказала, лишь бы не молчать:

— Должно быть, ты устал. Отдохни немного, а грести буду я. Это пойдет мне на пользу, ведь с тех пор как ты приехал, я бездельничаю.

— Я не устал, но, если хочешь, можешь взять второе весло. Здесь хватит места для двоих; мне придется сесть посредине, чтобы лодка не перевернулась, — подхватил Лори, словно заранее радуясь новой расстановке сил.

Сознавая, что своим предложением она едва ли улучшила положение дел, Эми устроилась на предложенной ей трети сиденья, убрала волосы с лица и взяла весло. Она справлялась с греблей так же хорошо, как и со всем остальным, и, хотя у нее были заняты обе руки, а у Лори — только одна, весла двигались в такт и лодка ровно скользила по водной глади.

— А у нас хорошо получается, верно? — заметила Эми, которая именно в этот миг решила снова нарушить молчание.

— Настолько, что я бы хотел, чтобы мы с тобой всегда плыли в одной лодке. Ты согласна, Эми? — очень нежно спросил молодой человек.

— Да, Лори, — еле слышно ответила она.

И тогда оба перестали грести и невольно дополнили живописной маленькой сценкой, олицетворяющей человеческую любовь и счастье, виды, дробящиеся и расходящиеся кругами на поверхности озера.

65 Франсуа Бонивар (1493—1570) — швейцарский гуманист; история его жизни легла в основу поэмы Дж. Байрона «Шильонский узник».

Глава сорок вторая

Легко практиковать самоотречение, когда все твои мысли устремлены к другому человеку, а сердце и душа очищаются под влиянием достойного примера. Но когда дружеский голос умолкает, дневной урок окончен, любимое существо ушло навсегда и более не осталось ничего, кроме одиночества и тоски, Джо обнаружила, что ей очень трудно сдержать свое обещание. Как могла она «утешить папу и маму», когда ее собственное сердце разрывалось от бесконечной скорби, как могла она «поддерживать хорошее настроение в доме», когда свет, тепло и красота ушли из него, после того как Бет оставила старый дом ради нового? И где, ради всего святого, можно было найти «полезную и приятную работу», способную заменить служение, которое уже само по себе было наградой? Джо пыталась исполнять свой долг слепо и безнадежно, но с каждым днем, невзирая на все ее усилия, ноша становилась все тяжелее, а жизнь — все труднее. Бывает, что одним людям достается солнечный свет, а другим — сплошная тень. Так было и с Джо. Это было нечестно, несправедливо; она еще больше, чем Эми, старалась быть добродетельной, но взамен получала не награду, а лишь разочарование, неприятности и тяжелую работу.

Бедная Джо, для нее наступили черные дни. Ее охватывало нечто очень близкое к отчаянию, когда она думала о том, что остаток жизни ей предстоит провести в этом лишенном жизни доме, занимаясь повседневными делами, радуясь маленьким удовольствиям и неся свою ношу, которая никак не желала становиться легче. «Я больше так не могу! Я не рождена для такой жизни, я сломаюсь и сотворю что-то ужасное, если кто-нибудь не придет мне на помощь», — сказала себе Джо, когда ее первые усилия закончились неудачей и она впала в уныние, которое часто приходит к нам, когда сильная воля сталкивается с неизбежным.

Но кое-кто действительно пришел ей на помощь, хоть поначалу Джо и не распознала своих добрых ангелов, потому что они явились к ней в знакомых образах и с самыми простыми колокольчиками, более подходящими бедным представителям рода человеческого. Девушка часто просыпалась по ночам, когда ей казалось, что Бет зовет ее, и тогда при виде пустой маленькой кровати Джо начинала захлебываться слезами неизбывной грусти, шепча: «Ох, Бет, вернись! Вернись, умоляю тебя!» — и с мольбой протягивая руки. Мама слышала ее плач так же отчетливо, как сама она совсем недавно улавливала еле слышный шепот Бет, и приходила утешить Джо, не только словами, но и нежными прикосновениями, слезами, напоминавшими о горе более глубоком, чем скорбь сестры, и срывающимся шепотом, куда более красноречивым, чем самые жаркие молитвы, ибо полное надежды смирение идет рука об руку с искренней печалью. Это были священные минуты, когда сердца говорили друг с другом в молчании ночи, обращая горе в благословение, утешая скорбь и укрепляя любовь. Джо чувствовала это, и ее ноша становилась легче, долг — приятнее, а жизнь казалась вполне сносной, если смотреть на нее из убежища материнских объятий.

Когда разрывающееся от боли сердце обрело утешение, измученный разум тоже снискал себе помощь. Однажды Джо поднялась в кабинет отца и, прижавшись щекой к рано поседевшей голове мистера Марча, который встретил ее слабой улыбкой, смиренно произнесла:

— Папа, поговори со мной так же, как ты разговаривал с Бет. Мне это нужно больше, чем ей, потому что я все делаю неправильно.

— Родная моя, ничто не доставит мне большего удовольствия, — с дрожью в голосе ответил отец, обнял Джо обеими руками и крепко прижал ее к себе, словно и он нуждался в помощи и не боялся в этом признаться.

И тогда, присев подле него на маленький стульчик Бет, Джо рассказала мистеру Марчу о своих бедах, о боли утраты, о бесплодных усилиях, которые приводили ее в отчаяние, о недостатке веры, отчего жизнь казалась мрачной и безнадежной, и о замешательстве и неопределенности, которые мы называем отчаянием. Она открыла ему свою душу, а он дал ей помощь, в которой она так нуждалась, и оба обрели утешение друг в друге. Ибо настало время, когда они могли разговаривать не только как отец и дочь, но и как мужчина с женщиной, которые хотят и могут служить друг другу с взаимным сочувствием и любовью. Здесь, в старом отцовском кабинете, который Джо называла «церковью одного прихожанина», для нее вновь настали счастливые времена, полные внимания и заботы, и она выходила оттуда, вновь обретя мужество и веру в жизнь и себя. Родители, сумевшие научить одного ребенка встретить смерть без страха, пытались теперь научить другого принимать жизнь без отчаяния или недоверия, равно как и умело использовать предоставляемые ею прекрасные возможности с благодарностью и надеждой.

В жизни Джо случились и иные перемены — ей на помощь пришли скромные, но благотворно влияющие на нее обязанности, и она постепенно научилась замечать и ценить их. Например, щетки, швабры и половые тряпки уже не казались ей отвратительными, потому что ранее они подчинялись Бет и частичка духа маленькой хозяйки до сих пор витала над ними, так что о том, чтобы выбросить эти предметы, не могло быть и речи. Работая по дому, Джо ловила себя на том, что мурлычет песенки, которые напевала Бет, и подражает ей, легкими касаниями наводя порядок тут и там, благодаря чему жилище выглядело чистым и уютным, что является первым шагом на пути к созданию атмосферы счастья. Но Джо даже не отдавала себе в этом отчета, до тех пор пока однажды Ханна не шепнула ей на ухо, крепко пожав руку:

— Умница ты наша, сбиваешься с ног, чтобы мы не так остро ощущали отсутствие нашей милой овечки. Мы мало говорим, но все замечаем. Господь благословит тебя за это, вот увидишь.

Теперь, когда они все вместе садились шить, Джо видела, что Мег изменилась к лучшему: она научилась хорошо говорить, прекрасно разбиралась в благодетельных женских порывах, мыслях и чувствах; она была счастлива в супружестве, и они с Джоном много делали друг для друга.

— В конце концов выходит, что брак — это замечательно. Хотелось бы мне знать, смогу ли я хотя бы отчасти расцвести так же, как это случилось с тобой, если рискну выйти замуж? — поинтересовалась однажды Джо, сооружая воздушного змея для Деми в детской, где все было перевернуто с ног на голову.

— Это именно то, что нужно, чтобы женственная часть твоей натуры проявила себя наилучшим образом, Джо. Ты похожа на каштан в покрытой шипами кожуре: снаружи колючая, но внутри — гладкое, сладкое зернышко, если только суметь до него добраться. Любовь когда-нибудь заставит твое сердце раскрыться, и тогда колючки разом отпадут.

— Колючая кожура на каштанах лопается от мороза, мэм, и нужно хорошенько потрясти дерево, чтобы они свалились. Пусть мальчишки лазают по ветвям; мне почему-то не хочется, чтобы меня сунули в мешок вместе с прочими, — парировала Джо, заканчивая работу над змеем, который никогда не поднимется в воздух, потому что Дейзи привязала себя к нему в качестве противовеса.

Мег рассмеялась, радуясь тому, что видит проблески прежней задорной натуры Джо, но при этом сочла своим долгом обосновать собственное мнение с помощью аргументов, какие только можно было привести.

Разговоры сестер вовсе не пропали втуне, поскольку двумя самыми эффективными доказательствами Мег стали близнецы, которых Джо просто обожала. Скорбь — ключ, открывающий некоторые сердца, и девушка была уже почти готова к этому. Нужна была лишь капелька солнечного света, чтобы каштан окончательно созрел, и не резкий рывок нетерпеливого мальчишки, а сильная мужская рука должна была дотянуться и, сорвав его, освободить от кожуры сочную мякоть. Если бы Джо хоть на миг заподозрила нечто подобное, то закрылась бы в себе на все запоры и отрастила бы еще больше колючек, но, к счастью, она не думала о себе, и потому, когда пришло время, каштан упал прямо в подставленные руки.

Будь она героиней какой-нибудь морализаторской истории, в этот период жизни ей следовало бы непременно обрести некоторую святость, отречься от мира и объявить крестовый поход против вселенского зла, набив карманы соответствующими брошюрами. Но, видите ли, Джо была отнюдь не героиней, а всего лишь обычной девушкой, подобно тысячам других ищущей свое место в жизни, и потому действовала в соответствии со своей природой. Она была то грустной, то сердитой, то не находила себе места, то фонтанировала энергией в полном соответствии с перепадами настроения. Нет, это, конечно, в высшей степени похвально — утверждать, будто все мы исключительно добродетельны, но ведь этого не добиться сходу. Здесь необходимо долго прилагать усилия, причем совместно, прежде чем кто-либо из нас сделает хотя бы шаг в нужном направлении. Джо этот шаг сделала: она стала учиться исполнять свой долг (и даже чувствовала себя несчастной, если ей это не удавалось) и делала это с радостью в сердце — а это очень важно! Она часто говорила, что хочет совершить нечто выдающееся, как бы тяжело ей ни было; да и что может быть прекраснее, чем посвятить свою жизнь отцу с матерью, пытаясь сделать их такими же счастливыми, какой они сделали ее? А если для того, чтобы конечный результат оказался еще более впечатляющим, нужно преодолеть трудности, то что может быть труднее для непоседливой и амбициозной девушки, чем отказаться от собственных надежд, планов и желаний и с радостью жить для других?

Провидение поймало Джо на слове. Перед ней встала задача совсем не такая, как она ожидала, а еще труднее, поскольку для эгоизма в ней не было места. Итак, сумеет ли Джо ее выполнить? Девушка решила, что хотя бы попытается это сделать, и уже с первой попытки обрела помощь, о которой я говорила выше. Тем не менее помощь была ей предложена вновь, и Джо приняла ее, но не как награду, а как утешение, подобно тому, как Христианин принял освежающую прохладу, дарованную ему маленьким деревом, под которым он отдыхал, поднявшись на гору под названием Затруднение.

— Почему ты больше ничего не пишешь? Творчество всегда делало тебя счастливой, — заметила однажды мать, когда очередной приступ уныния накрыл Джо с головой.

— У меня нет никакого желания писать, а если я и пишу, то никто это не читает.

— Мы читаем. Напиши что-нибудь для нас, а на остальной мир можешь не обращать внимания. Попробуй, родная. Я уверена, что тебе это пойдет на пользу, а нам доставит удовольствие.

— Не думаю, что у меня получится.

Тем не менее Джо извлекла на свет божий свой импровизированный письменный стол и принялась перебирать неоконченные рукописи.

Часом позже мать тихонько заглянула в щелочку и увидела, как дочь с выражением сосредоточенности на лице яростно орудует пером, надев свой знаменитый черный передник. Миссис Марч улыбнулась и тихонько притворила за собой дверь, вполне довольная успехом своего предложения.

Джо и сама не поняла, как так получилось, но было в ее истории нечто такое, что тронуло тех, кто ее прочел. Члены ее семьи то смеялись, то плакали, а отец, пусть и против ее воли, отправил рассказ в один из популярных журналов, и, к неописуемому изумлению Джо, редакция не только заплатила за него, но и предложила контракт еще на несколько рассказов. После того как произведение Джо было опубликовано, она получила несколько писем от людей, чью похвалу сочла за высочайшую честь; его перепечатали газеты, и теперь ее творением восхищались не только друзья, но и совершенно незнакомые люди. Для такого небольшого рассказа успех был просто оглушительный, и Джо была потрясена куда сильнее, чем когда ее роман восхваляли и проклинали одновременно.

— Ничего не понимаю. Что такого в этой маленькой истории, что заставляет людей рассыпаться в похвалах? — озадаченно пробормотала она.

— В ней содержится правда, Джо, в этом и состоит секрет. Юмор и пафос делают ее живой, а ты наконец обрела свой стиль. Ты писала не с мыслями о деньгах или славе, а вложила в рассказ всю душу, дорогая моя. Прежде тебе доставалась лишь горечь, а теперь пришла и сладость. Старайся изо всех сил, и тогда ты станешь так же гордиться своим успехом, как и все мы.

— Если и есть что-либо хорошее и правдивое в этом рассказе, то я здесь ни при чем. Я обязана этим тебе, маме и Бет, — сказала Джо, тронутая словами отца больше, чем всеми этими похвалами, которые она успела выслушать от посторонних.

Итак, наученная любовью и печалью, девушка стала писать свои маленькие истории и рассылать их в издательства, чтобы обзавестись друзьями. Она обнаружила, что к смиренным маленьким странникам мир относится весьма доброжелательно и снисходительно: их везде принимали с распростертыми объятиями, а они в свою очередь передавали ей знаки внимания, словно примерные дети, на которых вдруг обрушилось благосостояние.

Когда Эми и Лори написали о том, что обручились, миссис Марч испугалась, что Джо будет трудно радоваться за сестру, но вскоре ее страхи рассеялись. Хоть Джо поначалу и выглядела мрачной, но приняла новость достаточно спокойно, выразив надежду и уже строя планы для «жениха и невесты», перед тем как перечитать письмо еще раз. Оно являло собой нечто вроде эпистолярного дуэта, в котором каждый из участников превозносил другого; читать его было очень приятно: оно навевало самые положительные мысли, поскольку ни у кого не было и не могло быть никаких возражений.

— Ты довольна, мама? — осведомилась Джо, когда они наконец отложили плотно исписанные листы в сторону и взглянули друг на друга.

— Да, я надеялась, что именно так все и будет, с тех пор как Эми написала, что отказала Фреду. Уже тогда я была уверена, что ею движет нечто большее, нежели «дух стяжательства», как ты однажды выразилась, и кое-какие намеки в ее письмах позволили мне заподозрить, что любовь и Лори одержат победу.

— Ты очень проницательная, мамочка, и при этом такая скрытная! Мне, например, о своих догадках ты и словом не обмолвилась.

— Матерям взрослых дочерей нужно обладать острым зрением и сдерживать свой язык. Откровенно говоря, я побаивалась даже заикнуться об этом, чтобы ты не вздумала поздравить их, прежде чем все устроится окончательно.

— Я уже не такая легкомысленная разиня, какой была раньше. Ты можешь мне доверять. Я стала теперь достаточно взрослой и благоразумной и могу быть чьим угодно доверенным лицом.

— Сейчас я и сама это вижу, родная, и мне следовало быть более откровенной с тобой, вот только я боялась, что тебе станет больно, когда ты узнаешь, что твой Тедди полюбил другую.

— Нет, мама, ты и вправду полагаешь, что я могу быть такой тупой эгоисткой после того, как отказалась от его любви, когда она только расцвела и была свежей и благоуханной?

— Я знала, что тогда ты была искренна, Джо, но в последнее время мне стало казаться, что, если бы Лори вернулся и вновь предложил тебе руку и сердце, ты дала бы ему другой ответ. Прости меня, родная, но я же вижу, что тебе очень одиноко, а иногда в твоих глазах появляется такое голодное выражение, что сердце у меня разрывается от боли. Поэтому я и позволила себе помечтать о том, что «твой мальчуган» заполнит пустоту в твоем сердце, если предпримет очередную попытку.

— Нет, мама, пусть все останется как есть. Я рада, что Эми сумела его полюбить. Но в одном ты права: мне действительно одиноко, и, пожалуй, если бы Тедди предпринял очередную попытку, я действительно могла бы ответить ему согласием, но не потому, что полюбила его по-настоящему, а потому, что теперь мне самой хочется быть любимой. Особенно остро я ощутила это после его отъезда.

— Что ж, ты научилась жить, Джо, и я очень рада этому. Тебя любят многие, поэтому попробуй удовлетвориться тем, что у тебя есть любовь отца и матери, сестер и братьев, друзей и маленьких детей, прежде чем появится тот, кто станет главным человеком в твоей жизни.

— Материнская любовь — вот лучшая награда в мире, но я шепну тебе на ушко, что готова испытать любовь и иного рода. Это очень любопытная штука, и чем больше я пытаюсь изведать разные естественные привязанности, тем больше растет мой аппетит. Я ведь понятия не имела о том, что сердце способно вместить столько чувств. Мое оказалось очень эластичным. Теперь ему все мало, а ведь раньше я была вполне готова довольствоваться любовью своей семьи. И вот этого я не понимаю…

— Зато я понимаю. — И миссис Марч улыбнулась своей умудренной улыбкой, когда Джо принялась перебирать страницы письма, чтобы отыскать то место, где Эми писала о Лори.

«Это так здорово — быть любимой Лори. Он совсем не сентиментален, очень мало и редко говорит о любви, но я вижу и чувствую ее в его словах и поступках и поэтому испытываю такое счастье и смирение, что, как мне представляется, стала совсем не похожа на ту девушку, какой была раньше. До недавнего времени я и представить себе не могла, какой Лори добрый, щедрый и нежный. Он позволил мне заглянуть ему в самое сердце, и я обнаружила, что оно переполнено благородными порывами, надеждами и устремлениями, и очень горжусь тем, что оно принадлежит мне. Лори говорит, будто чувствует себя так, словно “готов совершить кругосветное путешествие со мной в качестве спутницы и любовью вместо балласта”. Я бы хотела, чтобы так оно и было, и стараюсь быть такой, какой он меня считает, потому что люблю своего галантного капитана всей душой и сердцем и никогда не покину его, пока Господь нас не разлучит. Ох, мамочка, я даже не подозревала, насколько этот мир может походить на рай, когда два человека любят и живут друг для друга!»

— И это — наша холодная, сдержанная, умудренная опытом Эми! Любовь и впрямь творит чудеса. Как они должны быть счастливы! — И Джо аккуратно сложила шуршащие листы, словно закрывая очаровательный любовный роман, который приковывал к себе внимание читателя вплоть до самого конца, после чего тот вновь остался один в прозаичном, сером мире.

Вскоре Джо перебралась наверх, поскольку день выдался дождливым и пойти на прогулку она не могла. Ее охватило беспокойство, она не знала, куда себя девать, и к ней вернулось прежнее чувство, правда, уже не горькое, как совсем еще недавно, а лишь скорбно-терпеливое. Девушка вновь спросила себя: почему одной сестре достается все, чего она пожелает, а другой — почти ничего. Она сама понимала, что это неправда, и пыталась отогнать от себя это ощущение, но заложенная в каждом из нас тяга быть любимым оказалась очень сильна, и счастье Эми пробудило в душе Джо жгучее желание любить кого-нибудь всем сердцем и «оставаться рядом, пока Господь нас не разлучит».

На чердаке, куда привело Джо снедавшее ее беспокойство, стояли в ряд четыре маленьких сундучка, на каждом из которых было начертано имя его владелицы. В них хранились воспоминания детства, которое давно закончилось для каждой из них. Джо заглянула в сундучки и, дойдя до собственного, оперлась подбородком на руки, глядя на хаотический набор всякой всячины, пока на глаза ей не попались старые тетрадки. Девушка достала их из сундучка и принялась перелистывать, вновь переживая приятную зиму, проведенную у миссис Кирк. Поначалу Джо улыбалась, потом на ее лице отразилась задумчивость, которую сменила грусть, а когда девушка дошла до коротенького послания, написанного рукой профессора, губы у нее задрожали. Тетрадки соскользнули с колен, и она уставилась на знакомые строчки, которые теперь обрели новый смысл, затронув больное место в ее душе: «Ждите меня, мой друг. Возможно, я немного задержусь, но приеду обязательно».

— Ах, если бы он действительно приехал! Всегда такой добрый, славный, такой терпеливый со мной, мой дорогой старый Фриц! Когда он был рядом, я совершенно не ценила его, зато сейчас с каким бы удовольствием я его увидела! Все меня покинули, я осталась совсем одна…

И, крепко прижимая к груди клочок бумаги, будто обещание, которое непременно исполнится, Джо опустила голову на мягкий удобный мешок для обрезков и расплакалась, словно вторя дождю, барабанившему по крыше.

Что это было, жалость к себе, одиночество, уныние? Или же пробуждение чувства, которому требовалось время для того, чтобы созреть и расцвести, как и тому, кто стал его вдохновителем? Кто может об этом знать?

Глава сорок третья

Сгущались сумерки, и Джо осталась одна. Она лежала на старой софе, глядя на огонь и погрузившись в размышления. В эту пору дня это было ее любимое времяпрепровождение. Никто ее не тревожил. Джо клала под голову маленькую красную подушечку Бет и начинала придумывать сюжеты своих историй, мечтать или с нежностью вспоминать сестру, которая, казалось, лишь ненадолго отлучилась. Ее лицо было усталым и мрачным; завтра день ее рождения, и сейчас Джо думала о том, как быстро летят годы. Она уже начала стареть, но добилась при этом очень немногого. Ей почти двадцать пять, а похвастаться особо нечем. Впрочем, здесь Джо ошибалась: предъявить себе и миру она могла многое. Вскоре девушка сама поняла это и немного успокоилась.

— Старая дева, вот кем я буду. Незамужняя писательница, с пером вместо супруга и кучей рассказов вместо детей. Еще лет двадцать творчества, капелька славы, а потом, подобно бедняге Джонсону, я состарюсь и даже не смогу всем этим насладиться. Досуг, который не с кем разделить, независимость, которая никому не нужна… Хотя, с другой стороны, я не стану прокисшей святошей или эгоистичной грешницей, да и старые девы чувствуют себя вполне комфортно, когда свыкаются со своим положением, но… — Здесь Джо тяжело вздохнула, словно перспектива и впрямь была нерадостной.

Она редко выглядит таковой, и для двадцатипятилетней девушки тридцатилетие действительно казалось концом света. Впрочем, на самом деле все не так уж плохо, как выглядит, и вы можете жить вполне счастливо, особенно если вам есть на что опереться. В двадцать пять лет девушки начинают поговаривать о том, что останутся старыми девами, в глубине души надеясь, что чаша сия их минует. В тридцать они уже хранят молчание, но смиряются с неизбежным и, при наличии толики здравого смысла, утешаются напоминанием о том, что впереди их ждут еще двадцать лет здоровой и счастливой жизни, на протяжении которых можно научиться стареть изящно и со вкусом. Не смейтесь над старыми девами, дорогие девушки, поскольку нередко нежные и трагические любовные истории сокрыты в их сердцах, что неслышно бьются под строгими платьями, а принесенные в жертву молодость, здоровье, амбиции и сама любовь делают их увядшие лица прекрасными в глазах Господа. Даже с унылыми желчными сестрами следует обходиться со всей возможной добротой, хотя бы по той причине, что они пропустили самую замечательную пору своей жизни. Глядя на них не с презрением, а с состраданием, юные девушки должны помнить, что и они могут пропустить время своего цветения. Их щечки не будут розовыми целую вечность, в каштановых волосах неизбежно засверкают серебряные нити, а милосердие и уважение со временем станут такими же желанными, как прежде любовь и восхищение.

Джентльмены, то есть мальчики, будьте любезны со старыми девами, какими бы бедными, некрасивыми и чопорными они ни выглядели, потому что рыцарское достоинство и благородство только тогда чего-нибудь стоят, если они подразумевают уважение к старости, стремление защищать слабых и служить женщине независимо от ее титула, возраста или цвета кожи. Просто вспомните добрых тетушек, которые не только читали вам нотации или суетились без толку, но и ухаживали за вами, и ласкали вас, зачастую даже не получая за это благодарности; вспомните неприятности, из которых они помогли вам выпутаться, карманные деньги, которые они выдавали вам из своих скромных доходов, прорехи, которые штопали терпеливые пальцы, ступеньки, которые охотно преодолевали немощные старые ноги, и с благодарностью окажите славным старушкам хотя бы мелкие знаки внимания, которые женщины так любят принимать. Ясноглазые девушки быстро подмечают подобные поступки и лишь полюбят вас сильнее, а если смерть, чуть ли не единственная сила, способная разлучить мать и сына, лишит вас самого близкого человека, вы непременно найдете теплый прием и заботу у какой-нибудь тетушки Присциллы, которая приберегла уголок своего одинокого доброго старого сердца для «лучшего на белом свете племянника».

Должно быть, Джо задремала (как наверняка и многие мои читатели во время этой проповеди), потому что внезапно ей показалось, будто перед ней возник призрак Лори. Но потом она увидела, что он, живой и реальный, склонился над ней с весьма характерным выражением лица, которое появлялось у него, когда молодого человека обуревали чувства, которые он не желал демонстрировать окружающим. Однако, подобно Дженни из баллады, Джо решила, что это не может быть он, и молча лежала и ошеломленно смотрела на него, пока Лори не наклонился еще ниже и не поцеловал ее. Вот тогда она наконец поняла, что это действительно он, вскочила на ноги и радостно воскликнула:

— Тедди! Мой Тедди!

— Значит, ты рада меня видеть, дорогая Джо?

— Рада! Милый мой мальчик, у меня нет слов, чтобы выразить свой восторг. А где же Эми?

— Твоя мать увела ее к Мег. Мы, кстати, остановились у вас, и вырвать мою жену из их лап не было никакой возможности.

— Твою кого? — вскричала Джо, ибо Лори произнес эти два слова с невольной гордостью и удовлетворением, которые выдали его с головой.

— Черт возьми! Все-таки я проболтался. — На его лице отразилось такое глубокое чувство вины, что Джо тут же набросилась на него с упреками.

— Ты удрал и женился!

— Да, но больше этого не повторится. — Лори опустился на колени и покаянным жестом сложил руки перед грудью; на его лице попеременно отразились лукавство, сдерживаемое веселье и торжество.

— Ты действительно женился?

— Именно так.

— Господи помилуй! Какой следующий фокус ты теперь выкинешь? — И Джо, восторженно ахнув, рухнула на свое место.

— Весьма характерное, хотя и не сказать, чтобы лестное поздравление, — парировал Лори, по-прежнему изображая смирение, но при этом светясь самодовольством.

— А чего ты ожидал, когда проник сюда, как грабитель, так что у меня даже перехватило дыхание, а потом выпустил из мешка такого котяру? Поднимайся, бестолковый мальчишка, и расскажи мне все!

— Не скажу ни слова, пока ты не позволишь мне занять мое старое место; надеюсь, ты не станешь от меня отгораживаться.

Джо рассмеялась так весело, как не смеялась уже много дней, и приглашающим жестом похлопала рядом с собой по дивану, после чего радушно сообщила:

— Старая подушка на чердаке, но сейчас она нам не нужна. Итак, садись и кайся, Тедди.

— Как славно вновь услышать из твоих уст это «Тедди»! Кроме тебя, меня больше никто так не называет. — И Лори с видом полного удовлетворения уселся на диван.

— А как тебя называет Эми?

— Милорд.

— Это так на нее похоже! И, судя по всему, тебе подходит это обращение. — Взгляд Джо ясно давал понять Лори, о чем она думает: «ее мальчуган» стал еще красивее, чем прежде.

Подушка отсутствовала, но на ее месте незримо высилась иная баррикада, воздвигнутая временем, разлукой и изменением чувств. Оба ощутили ее и обменялись взглядами, ясно показывающими, что она отбросила тень на их отношения. Впрочем, баррикада тут же растаяла, когда Лори осведомился, тщетно пытаясь принять важный вид:

— Что, неужели я не похож на женатого мужчину и главу семьи?

— Ни капельки, и никогда не будешь похож. Ты повзрослел и стал еще красивее, но при этом остался таким же сорвиголовой, как и раньше.

— Джо, перестань. В конце концов, ты должна выказывать мне больше уважения, — запротестовал Лори, от души наслаждавшийся этим разговором.

— Да как же я могу, когда одна только мысль о том, что ты теперь женат и обзавелся семьей, представляется мне настолько нелепой, что я не могу удержаться от смеха?! — отозвалась Джо, улыбаясь во весь рот, причем так заразительно, что оба вновь рассмеялись, но потом успокоились и разговорились совсем как раньше.

— Тебе совсем необязательно выходить на холод, чтобы отыскать Эми, скоро они сами сюда придут. А я просто не мог ждать. Я хотел первым удивить тебя и «снять пенку», как мы говорили когда-то, когда спорили из-за сливок.

— Да уж, удивил так удивил, вот только начал не с того конца. Итак, попробуем еще раз. Расскажи с самого начала, как все произошло. Я умираю от любопытства.

— В общем, я сделал это, чтобы доставить удовольствие Эми, — начал было Лори, но с таким лукавым блеском в глазах, что Джо воскликнула:

— Выдумка номер один! Это Эми решила сделать тебе приятное. Продолжай и говори правду, если, конечно, тебе известно, что это такое.

— Ну вот, теперь она преувеличивает. Я как будто никуда и не уезжал, — сказал Лори, обращаясь к огню в камине, а тот затрещал искрами и взметнулся языками пламени, словно соглашаясь с молодым человеком. — В общем, мы с Эми — единое целое, так что не будем сражаться за пальму первенства. Мы собирались вернуться домой вместе с Кэрролами, еще месяц или около того назад, но они внезапно передумали и решили провести еще одну зиму в Париже. Однако мой дедушка захотел домой. Он ведь и уехал-то только для того, чтобы сделать мне приятное, и я не мог отпустить его одного, но также не мог оставить Эми. А тут еще миссис Кэррол вбила себе в голову какую-то чушь насчет дуэний и прочей ерунды и не захотела отпустить свою подопечную с нами. Ну, тогда я разрешил возникшую трудность, предложив Эми: «Давай поженимся, и дело с концом. Тогда никто не сможет помешать нам делать то, что мы хотим».

— Разумеется, это была твоя идея. Ты всегда думаешь только о себе.

— Не всегда. — В голосе Лори прозвучало нечто такое, что Джо поспешила спросить:

— Как тебе вообще удалось добиться у тетки разрешения на брак?

— Это было нелегко, но, между нами говоря, мы попросту ее уговорили, приведя целую кучу убедительных причин. Времени написать вам у нас не было, но ведь никто из вас не возражал, все были согласны, так что мы бы только «тянули кота за хвост», как выразилась моя жена.

— Как же мы гордимся этими словами и повторяем их к месту и не к месту, — перебила его Джо, в свою очередь обращаясь к огню и с восторгом глядя на его отблески в счастливых черных глазах, которые выглядели такими мрачными, когда она видела их в последний раз.

— Быть может, это и впрямь пустяк, но Эми — такая очаровательная малышка, что я не могу не гордиться ею. В общем, присутствие дяди и тети позволило нам соблюсти приличия. Мы были так поглощены друг другом, что по отдельности от нас не было бы никакого толку, так что это был вполне подходящий выход из положения и все устроилось как нельзя лучше.

— Когда, где, как? — в лихорадке женского любопытства забросала его вопросами Джо; она до сих пор ушам своим не верила.

— Шесть недель тому назад, в американском консульстве в Париже. Разумеется, свадьба была очень скромной, потому что даже в своем счастье мы не забывали о дорогой маленькой Бет.

При этих словах Джо вложила свою ладонь ему в руку, а Лори нежно погладил маленькую красную подушечку, которую прекрасно помнил.

— Но почему же вы ничего не сообщили нам после? — негромко осведомилась Джо, немного помолчав.

— Мы хотели сделать вам сюрприз. Поначалу я и Эми собирались вернуться прямо домой, но после того, как мы поженились, славный пожилой джентльмен обнаружил, что будет готов к возвращению не раньше, чем через месяц, и потому отправил нас в свадебное путешествие. Эми однажды назвала Вальрозу раем для молодоженов, поэтому мы поехали туда и были счастливы, как бывают счастливы люди один-единственный раз в жизни. Бог ты мой! Вот что значит любовь среди роз!

Похоже, Лори на минуту забыл о присутствии Джо, чему та была очень рада. Он так свободно и естественно рассказывал ей обо всем, а это означало, что он ее простил. Джо попыталась отнять свою руку, но Лори, словно угадав, о чем она думает, крепко сжал ее и с мужественной откровенностью, которой девушка не замечала за ним прежде, произнес:

— Джо, дорогая, я сейчас кое-что тебе скажу, и мы больше не будем возвращаться к этому разговору. Как я уже писал тебе, Эми была очень ко мне добра, но я никогда не перестану любить тебя, хоть моя любовь и стала другой и я уже понял, что так будет лучше для всех нас. Вы с Эми поменялись местами в моем сердце, только и всего. Полагаю, это было предопределено свыше и все равно произошло бы, если бы я немного подождал, в чем ты пыталась меня убедить, но я никогда не отличался терпением и потому был наказан сердечной болью. Тогда я был совсем еще мальчишкой, упрямым и злым, и мне понадобился жестокий урок, чтобы понять свою ошибку. Да, это действительно была ошибка, Джо, как ты и говорила, в чем я убедился, выставив себя на посмешище. Честное слово, одно время в голове у меня все настолько перепуталось, что я уже и не знал, кого люблю сильнее, тебя или Эми, и пытался любить вас обеих одинаково. Однако у меня ничего не вышло, и когда я увидел ее в Швейцарии, мне все стало ясно. Вы обе заняли каждая свое место, и я счел, что должен сказать «прощай» старой любви, прежде чем начать новую, чтобы разделить свое сердце между сестрой Джо и женой Эми и искренне любить их обеих. Веришь ли ты мне, Джо, и согласна ли вернуться в добрые старые времена, когда мы с тобой только познакомились?

— Я верю тебе всем сердцем, Тедди, но ведь мы не сможем снова стать мальчиком и девочкой. Старые добрые времена не вернутся, и мы не должны рассчитывать на это. Теперь мы с тобой мужчина и женщина, и у нас есть серьезные обязанности. Время игр закончилось, и для шалостей и глупостей не осталось места. Я уверена, что ты и сам это почувствовал. Я вижу произошедшие в тебе перемены, и скоро ты заметишь их во мне. Я буду скучать по своему мальчугану, но так же крепко буду любить взрослого мужчину, и не только любить, но и восхищаться им, потому что он становится именно таким, каким я всегда хотела его видеть. Мы с тобой больше не можем быть товарищами по играм, но станем братом и сестрой, чтобы любить и помогать друг другу всю жизнь, правда, Лори?

Он не сказал ни слова, а просто прижался щекой на миг к ее руке, чувствуя, как из могилы юношеской страсти восстает прекрасная, крепкая дружба, которая станет благословением для них обоих. Спустя несколько минут Джо жизнерадостно проговорила (потому что не хотела, чтобы его возвращение домой было грустным):

— Я до сих пор не могу поверить, что вы, детишки, поженились и что у вас будет свое домашнее хозяйство. Кажется, только вчера я застегивала на Эми сарафан и таскала тебя за волосы, когда ты дразнился. Боже милостивый, как летит время!

— Поскольку один из этих детей старше тебя, прекрати вести себя как бабушка. Я льщу себе мыслью, что стал «взрослым джентльменом», как выразилась Пеготти о Дэвиде 66, а когда ты увидишь Эми, то убедишься, что и она — развитый не по годам ребенок, — заметил Лори, весьма изумленный материнскими замашками Джо.

— Ты можешь быть чуточку старше меня — на несколько месяцев, зато не сравнишься со мной в том, что касается чувств, Тедди. Так всегда бывает с женщинами, а после прошедшего года я вообще иногда думаю, будто мне стукнуло сорок.

— Бедная Джо! Мы бросили тебя одну в беде, а сами отправились развлекаться. Ты действительно старше всех нас. Вот морщинка, а вот еще одна. Когда ты не улыбаешься, в твоих глазах печаль, а когда я коснулся подушки, то обнаружил, что она влажная от слез. Тебе пришлось много пережить, причем в одиночку. Какой же эгоистичной скотиной я оказался! — И Лори с видом кающегося грешника ухватил себя за волосы.

Но Джо лишь перевернула подушку другой стороной и ответила тоном, в который попыталась вложить всю свою жизнерадостность:

— Нет, мне помогали папа с мамой, а еще меня утешали близнецы и мысль о том, что вы с Эми счастливы и пребываете в безопасности, отчего мне было легче переносить трудности. Да, иногда мне действительно бывает одиноко, но, кажется, это идет мне на пользу и…

— Ты больше никогда не останешься одна, — перебил ее Лори, обнимая одной рукой, словно для того, чтобы оградить от всех несчастий. — Мы с Эми не сможем обойтись без тебя, поэтому тебе придется приходить к нам, чтобы учить «детей» вести домашнее хозяйство, делить с ними радости и горести, совсем как раньше. Ты должна позволить нам любить тебя, и тогда все мы будем счастливы.

— Если только я не буду вам мешать, такая перспектива меня вполне устраивает. Я вновь начинаю чувствовать себя молодой, потому что, кажется, после твоего приезда все мои тревоги улетучились. Ты всегда умел меня утешить, Тедди. — И девушка положила голову ему на плечо, совсем как много лет тому назад, когда Бет заболела и Лори сказал Джо, что она может на него опереться.

Он взглянул на нее сверху вниз, спрашивая себя, помнит ли она о том времени, и Джо улыбнулась про себя, будто все ее беды и впрямь улетучились после его появления.

— Ты — все та же прежняя Джо, которая то плакала, то смеялась. Но сейчас ты явно задумала какую-то каверзу. Выкладывай, бабушка.

— Мне стало интересно, как вы ладите с Эми.

— Как ангелы!

— Да, конечно, но кто у вас главный?

— Знаешь, я не стесняюсь сказать тебе, что главная сейчас она, по крайней мере, я позволяю ей так думать, это доставляет ей удовольствие. Но постепенно мы поменяемся ролями. Не зря же говорят, что брак делит права и удваивает обязанности.

— Продолжай и дальше в том же духе, и Эми будет командовать тобой до конца твоих дней.

— Видишь ли, у нее это получается так ненавязчиво, что я, в общем-то, и не возражаю. Она принадлежит к числу женщин, которые умеют командовать. Собственно говоря, мне это даже нравится, поскольку обвести вокруг пальца она может мягко и незаметно, а у тебя складывается впечатление, будто она делает тебе одолжение.

— Никогда бы не подумала, что увижу тебя в роли подкаблучника, да еще и наслаждающегося этим! — всплеснула руками Джо.

В ответ Лори с преувеличенной серьезностью расправил плечи и с великолепным мужским презрением улыбнулся этому предположению, после чего с величественным видом заявил:

— Эми слишком хорошо воспитана для этого, а я не из тех мужчин, из которых можно вить веревки. Мы с женой слишком уважаем себя и друг друга, чтобы быть тиранами или ссориться.

Джо пришла в полный восторг и сочла, что вновь обретенное достоинство очень идет ему, ведь этот мальчик буквально на ее глазах превращался в мужчину, но к ее радости примешивалось и сожаление.

— Я в этом не сомневаюсь. Вы с Эми никогда не ссорились, в отличие от нас с тобой. Она — солнце, а я — ветер, помнишь, как в сказке? И солнце правило человеком лучше.

— Оно может обжечь, а может и согреть, — рассмеялся Лори. — Знала бы ты, какую лекцию Эми прочла мне в Ницце! Поверь мне на слово, это было в тысячу раз хуже твоих упреков. Она устроила мне настоящую выволочку! Как-нибудь я расскажу тебе об этом, потому что она не скажет ни слова; заявив, будто презирает и стыдится меня, Эми взяла и вышла замуж за презренного бездельника.

— Какое непостоянство! Если она и впредь будет тебя оскорблять, приходи ко мне, я возьму тебя под свою защиту.

— Я что, похож на человека, который в этом нуждается? — вставая с дивана, осведомился Лори.

И вдруг в нем произошла перемена: из властного, уверенного в себе мужчины он превратился во влюбленного мальчишку, когда снаружи послышался голос Эми:

— Где она? Где моя дорогая Джо?

В комнату дружно ввалилось семейство Марч, а также мистер Лоуренс. Все принялись обниматься и целоваться, и после нескольких тщетных попыток троих странников все-таки удалось усадить на место, чтобы полюбоваться ими. Мистеру Лоуренсу, как всегда, крепкому и бодрому, заграничное турне явно пошло на пользу: его сварливость почти исчезла, а старомодная учтивость обрела некий лоск, еще больше подчеркивая его доброту. Он то и дело с радостной улыбкой покровительственно поглядывал на «своих детей», как он называл молодую чету. Эми, в свою очередь, вела себя как примерная дочь, выказывая несомненную привязанность к старику, чем покорила его сердце, а Лори вертелся юлой вокруг них обоих, без устали восхищаясь замечательным зрелищем, которое они собой являли.

Одного-единственного взгляда на Эми для Мег оказалось достаточно, чтобы уяснить, что ее собственному платью недостает парижского шика, что молодая миссис Лоуренс полностью затмит молодую миссис Моффат и что «ее милость» — самая элегантная и изящная женщина из всех, кого она когда-либо знала. Глядя на молодую пару, Джо думала: «Как же хорошо они смотрятся вместе! Я была права: Лори нашел себе красивую и умную девушку, которая станет для него куда лучшей спутницей жизни, чем старая неуклюжая Джо, и превратится в предмет его гордости, а не мучений». Миссис Марч с мужем улыбались и счастливо кивали друг другу, потому что видели: их младшая дочь сделала правильный выбор, благодаря которому обрела не только солидное положение в обществе, но и главные богатства: любовь, уверенность и счастье.

Лицо Эми лучилось нежным светом, который свидетельствовал о том, что в душе у нее царит мир, в голосе появилась ранее несвойственная ей мягкость, а холодные, чопорные манеры сменились достоинством, женственным и привлекательным. В ней не осталось ни следа прежней аффектации, а искренняя приветливость казалась очаровательнее прежней грациозности, поскольку служила безошибочным признаком истинного благородства настоящей леди, которой Эми всегда стремилась стать.

— Любовь изменила нашу маленькую девочку к лучшему, — негромко заметила ее мать.

— У нее всю жизнь был перед глазами достойный пример, моя дорогая, — прошептал в ответ мистер Марч, окинув любящим взглядом покрытое морщинками и обрамленное седыми волосами лицо.

Дейзи не могла оторвать глаз от своей «класивой тети» и ходила за ней по пятам, словно комнатная собачка за кастеляншей, хранящей в карманах множество всяких вкусностей. Деми ненадолго задумался, стоит ли связывать себя новыми отношениями, но потом пошел на компромисс, соблаговолив принять взятку в виде семейства деревянных медведей из Берна. Впрочем, удар с фланга привел к безоговорочной капитуляции, потому что Лори знал, на какое место следует надавить.

— Молодой человек, когда я впервые имел честь свести с вами знакомство, вы ударили меня в лицо. И теперь как джентльмен я требую сатисфакции. — С этими словами дядя-великан принялся подбрасывать и щекотать крошечного племянника, чем нанес урон его философскому достоинству и привел в неописуемый восторг мальчишескую душу.

— Богом клянусь, Эми разодета в шелка с головы до ног! Какое счастье видеть ее здесь, нарядной и в хорошем настроении! — бормотала старая Ханна, суетливо накрывая на стол.

А потом они заговорили все разом, перебивая друг друга и пытаясь за полчаса рассказать обо всем, что произошло за три года. К счастью, чай был уже готов и дал им возможность сделать перерыв и подкрепиться, иначе они непременно охрипли бы и лишились последних сил. А какая дружная процессия потянулась в маленькую столовую! Мистер Марч гордо сопровождал миссис Лоуренс, а миссис Марч с не меньшей гордостью опиралась на руку «своего сына». Пожилой джентльмен взял под руку Джо и прошептал ей на ухо:

— Теперь ты должна стать моей девочкой, — и взгляд, который он метнул в пустой угол у камина, заставил Джо прошептать в ответ:

— Я попытаюсь занять ее место, сэр.

Близнецы пританцовывали и подпрыгивали сзади, предчувствуя, что начинается золотой век, поскольку все были настолько заняты вновь прибывшими, что дети оказались предоставлены сами себе и могли резвиться от души, и, можете быть уверены, сполна воспользовались представившейся возможностью. Разве это не они украдкой потягивали чай, таскали со стола имбирные пряники, прихватили по кусочку горячего печенья и, в довершение ко всему, сунули в свои крохотные кармашки по замечательному фруктовому пирожному, которые предательски раскрошились, преподав малышам первый урок слабости человеческой природы и хрупкости мучных изделий? Отягощенные нечистой совестью и боясь, что острый глаз тетушки Додо пронзит жалкую преграду из льняного батиста и тонкой шерсти, за которой скрывалась их добыча, маленькие шалуны ни на шаг не отходили от «деды», который не удосужился надеть свои очки. Эми, которую передавали из рук в руки, словно она была легкой закуской или прохладительным напитком, вернулась в гостиную, опираясь на локоть мистера Лоуренса. Остальные пары не изменились, в результате чего Джо осталась без кавалера. Впрочем, она ничуть не возражала против этого и задержалась, чтобы ответить на нетерпеливые расспросы Ханны.

— Поедет ли мисс Эми в своем двухместном экипаже и возьмет ли она с собой всю ту замечательную серебряную посуду, что хранится вон там?

— Ничуть не удивлюсь, если она будет править шестеркой белых лошадей, есть на золоте и каждый день носить бриллианты и игольное кружево. Тедди для нее ничего не пожалеет, — с бесконечным удовлетворением ответила Джо.

— Больше ничего не осталось! Что подать на завтрак, рубленое мясо, поджаренное с овощами и картофелем, или рыбные тефтели? — спросила Ханна, мудро сочетающая поэзию и прозу жизни.

— Мне все равно. — И Джо захлопнула дверь, полагая, что вопрос о еде сейчас неуместен.

Она постояла с минуту, глядя, как гости исчезают наверху, и, когда коротенькие ножки Деми, обтянутые клетчатыми штанишками, протопали по ступенькам последнего этажа, ее вдруг охватило такое пронзительное чувство одиночества, что взор девушки затуманился и она огляделась по сторонам, словно ища, на что бы опереться. Даже Тедди ее бросил.

Знай Джо о том, что подарок на день рождения приближается к ней с каждой минутой, она ни за что не сказала бы себе: «Я немножко поплачу, когда улягусь в постель. А сейчас мне никак нельзя расстраиваться». Затем она провела по глазам тыльной стороной ладони, сохранив мальчишескую привычку не пользоваться носовым платком, и едва успела изобразить вымученную улыбку, когда в дверь на крыльце кто-то постучал.

Джо торопливо отворила ее и замерла на пороге, когда перед ее глазами предстал очередной призрак, поразивший ее до глубины души. Перед ней был высокий бородатый джентльмен, подобно солнцу озарявший ее из темноты сияющей улыбкой.

— Ох, мистер Байер, как же я рада вас видеть! — хватая его за руку, воскликнула Джо, словно боясь, что ночь поглотит его, прежде чем она успеет затащить гостя внутрь.

— И я рат витеть вас, миз Мартч, но, похоже, у вас вечеринка… — И профессор умолк, когда сверху до них донеслись звуки голосов и топот танцующих ног.

— Нет, просто собралась вся семья. Моя сестра с мужем только что вернулись домой, и мы все очень счастливы. Входите же и присоединяйтесь.

Хотя мистер Байер и был человеком общительным, думаю, он предпочел бы откланяться и зайти в другой раз, но Джо не дала ему такой возможности. Она захлопнула дверь у него за спиной, а потом сняла с него шляпу. Профессор решил остаться; быть может, не последнюю роль в этом сыграло выражение ее лица, ведь Джо не сумела скрыть радость от встречи с ним, что и продемонстрировала с откровенностью, которая оказалась непреодолимой для одинокого мужчины: оказанный ему прием превзошел самые смелые его ожидания.

— Если я не путу Monsieur de Trop 67, то с утовольствием к вам присоетинюсь. Вы пыли польны, мой друк?

Этот вопрос прозвучал весьма неожиданно, поскольку, пока Джо вешала его пальто, свет упал на ее лицо и профессор увидел произошедшие в нем перемены.

— Нет, я не больна, просто очень устала и мне грустно. После нашей с вами последней встречи у нас в семье произошли большие неприятности.

— А, та, я знаю. Мое сертце преисполнилось жалости к вам, кокта я обо всем узнал. — И он снова пожал Джо руки, причем на лице его было написано столь искреннее сочувствие, что ей показалось, будто ничье утешение не сможет сравниться с выражением его ласковых глаз и прикосновением большой крепкой руки.

— Папа, мама, это мой друг, профессор Байер, — сказала Джо с гордостью на лице и в голосе; сейчас она напоминала герольда, распахнувшего двери широким жестом и протрубившего в рог.

Если у профессора и были сомнения относительно уместности своего визита, то после оказанного ему сердечного приема они рассеялись. Все тепло поздоровались с ним, сначала ради Джо, но очень скоро он понравился им уже сам по себе. Марчи ничего не могли с собой поделать: должно быть, Байер носил с собой талисман, открывавший любое сердце. Эти простые люди сразу же прониклись к нему симпатией и дружеским расположением еще и потому, что он был беден. Ведь бедность делает богатыми тех, кто не обращает на нее внимания, являясь безусловным пропуском к дружелюбным душам.

Мистер Байер оглядывался по сторонам с видом путешественника, постучавшего в чужую дверь, а когда она отворилась, обнаружившего, что оказался дома. Близнецы устремились к нему, как пчелы на цветок, и, устроившись у него на коленях, совершенно покорили его, с детской непосредственностью обшарив его карманы, подергав за бороду и осмотрев его часы. Женщины протелеграфировали друг другу свое одобрение, а мистер Марч, поняв, что встретил родственную душу, раскрыл гостю самые сокровенные духовные запасы, в то время как Джон, не проронив ни словечка, прислушивался к беседе, а мистер Лоуренс вдруг обнаружил, что ему совершенно не хочется спать.

Не будь Джо так увлечена своим гостем, поведение Лори наверняка изрядно позабавило бы ее, поскольку легкий укол… нет, не ревности, а подозрения поначалу вызвал у молодого джентльмена вполне понятное отчуждение, и он наблюдал за вновь прибывшим с братской настороженностью. Но это продлилось недолго. Лори невольно заинтересовался Байером, а потом, не успев опомниться, оказался втянут в круг, поскольку немец, надо отдать ему должное, блистал красноречием в этой приятной компании. Он редко обращался к Лори, зато частенько поглядывал на него, и тогда по лицу Байера пробегала тень, словно он жалел о собственной ушедшей молодости, видя перед собой молодого человека в самом расцвете сил. Однако затем взгляд профессора устремлялся к Джо с такой страстной тоской, что она непременно ответила бы на него без слов, если бы заметила. Но Джо приходилось внимательно следить за собственными глазами, и, чувствуя, что не может на них положиться, она благоразумно не сводила их с маленького носочка, который вязала.

Но взгляд, который она все-таки украдкой бросала на профессора, освежал ее подобно глотку свежей воды после долгой прогулки жарким днем, поскольку позволил обнаружить несколько добрых знаков. Лицо мистера Байера утратило рассеянное выражение. «Оно выглядит оживленным, молодым и симпатичным», — подумала Джо, забыв сравнить его с Лори, как обыкновенно поступала в отношении незнакомых мужчин, причем сравнение обычно было не в их пользу. Кроме того, профессор явно испытывал прилив вдохновения, хотя погребальные обычаи предков, на которые перескочил разговор, едва ли можно было назвать приятной темой для беседы. Джо просияла от восторга, когда Тедди потерпел поражение в споре, и подумала, глядя на сосредоточенное лицо отца: «Как он был бы рад, если бы каждый день имел возможность беседовать с таким человеком, как профессор Байер!» Ну и, наконец, мистер Байер был одет в новый черный костюм, в котором выглядел как джентльмен. Густые волосы профессора были аккуратно подстрижены и гладко причесаны, но в порядке они пребывали недолго — он уже успел взъерошить их самым забавным образом. Такими, торчащими во все стороны, они нравились Джо гораздо больше, поскольку открывали его высокий лоб, придавая Байеру сходство с Юпитером. Бедная Джо, она наделяла этого обыкновенного мужчину самыми невообразимыми достоинствами; она продолжала вязать, но при этом от ее внимания ничего не ускользало, даже тот факт, что на безупречных манжетах мистера Байера красовались золотые запонки.

«Славный чудак! Пожалуй, он не смог бы одеться с большей тщательностью, даже если бы отправлялся на свидание», — сказала себе Джо, а потом внезапная мысль, порожденная этими мыслями, заставила ее покраснеть так жарко, что ей пришлось уронить клубок ниток и нагнуться за ним, чтобы скрыть свое лицо.

Этот маневр оказался далеко не таким удачным, как она надеялась, поскольку, образно выражаясь, собираясь поднести огонь к погребальному костру, профессор выронил свой факел и бросился за маленьким голубым клубочком. Разумеется, они с Джо звонко стукнулись лбами, причем с такой силой, что у обоих из глаз посыпались искры, после чего выпрямились, раскрасневшиеся и смеющиеся, без клубка, и разошлись по своим местам, жалея о том, что вообще их покидали.

Никто не знал, к чему клонился вечер, поскольку Ханна ловко увела пораньше сонных детей, похожих на цветы розового мака, а мистер Лоуренс отправился домой отдыхать. Остальные уселись возле камина и продолжили разговор, не обращая внимания на поздний час, пока Мег, вдруг решившая, что Дейзи непременно выпала из кроватки, а Деми поджег свою ночную рубашонку, играя со спичками, не поднялась, чтобы уйти.

— Мы должны спеть, как в старые добрые времена, поскольку вновь собрались все вместе, — сказала Джо, сочтя, что дружное хоровое пение станет приятным и безопасным выходом для радостных эмоций, переполнявших ее душу.

На самом деле вместе собрались не все. Но никто и не подумал поправлять Джо, поскольку Бет по-прежнему была с ними; ее умиротворяющее присутствие ощущалось повсюду, невидимое, но осязаемое, ибо смерть не смогла разорвать узы, соединявшие их воедино. Маленький стульчик по-прежнему стоял на своем месте. Аккуратная корзинка с шитьем, которое Бет оставила незаконченным после того, как игла «стала слишком тяжелой» для нее, все так же покоилась на полочке. Ее любимое пианино, к которому теперь редко прикасались, тоже никуда не делось, и нежное лицо Бет, как в прежние времена, улыбалось им с висящего на стене портрета, словно говоря: «Будьте счастливы. Я здесь, с вами».

— Сыграй что-нибудь, Эми. Пусть они послушают и поймут, как многого ты добилась, — сказал Лори, испытывая простительную гордость за свою талантливую ученицу.

Но Эми, глаза которой наполнились слезами, шепотом ответила, вращая стульчик Бет, на котором облупилась краска:

— В другой раз, дорогой. Сегодня вечером я не готова к выступлению.

Но она все-таки продемонстрировала нечто гораздо лучшее, чем прекрасная техника и мастерство, спев любимые песни Бет с такой нежностью в голосе, какой не мог бы научить даже лучший преподаватель музыки, и тронула сердца слушателей глубиной исполнения, какую не могло подарить вдохновение. В комнате воцарилась полная тишина, когда ясный голосок внезапно оборвался на последней ноте любимого гимна Бет. Эми было очень нелегко произнести:

— И горя нет такого на земле, что небо исцелить бы не смогло… — И она всем телом прильнула к мужу, который стоял позади нее, чувствуя, что без Бет этот дом опустел.

— Так, а теперь давайте закончим песней Миньоны, ее споет мистер Байер, — сказала Джо, пока молчание не стало тягостным.

Мистер Байер откашлялся, с благодарностью промолвил: «Гм!», шагнул в угол, где стояла Джо, и спросил:

— Вы веть споете со мной? У нас с вами прекрасно получается.

Откровенно говоря, это было лестное преувеличение, поскольку Джо медведь наступил на ухо. Но она согласилась бы спеть и целую оперу, если бы профессор ей это предложил. Итак, она затянула, не в такт и не в лад, но это не имело особого значения, ибо мистер Байер пел, как истинный тевтон, сочно и от души, и Джо вскоре удовольствовалась тем, что стала негромко ему подпевать, вслушиваясь в бархатный голос, который, казалось, пел для нее одной.

Строфа «Знаешь ли ты край, где цветет сладкий лимон?» была любимой у профессора, поскольку «Das Land» означало для него Германию, но сейчас он с особой теплотой и мелодичностью сделал ударение на других словах:

— Туда, ах, туда я мог бы с тобою,

Любимая, вместе уйти…

Одна из слушательниц пришла от такого намека в столь трепетный восторг, что ей захотелось во весь голос крикнуть: она знает такой край и с радостью отправится туда, когда профессор этого пожелает.

Песня имела большой успех, и исполнитель удалился, увенчанный лаврами. Но уже через несколько минут он совершенно забыл о хороших манерах, во все глаза уставившись на Эми, надевавшую шляпку; Джо представила ее ему просто как свою сестру, и до сих пор никто не называл ее по имени. Байер окончательно растерялся, когда Лори самым любезным тоном произнес, прощаясь:

— Мы с женой были очень рады познакомиться с вами, профессор. Прошу вас не забывать, что в соседнем доме вас ожидает столь же теплый прием.

Профессор горячо поблагодарил его, сияя от удовольствия, и Лори счел его самым непосредственным старым чудаком из всех, кого он когда-либо встречал.

— Мне тоже пора, но я с ратостью вернусь, с вашего позволения, матам; непольшое тело затержит меня в городе на несколько тней.

Обращался он к миссис Марч, но смотрел при этом на Джо, и голос матери ответил ему таким же сердечным согласием, как и глаза дочери, поскольку миссис Марч оказалась не настолько слепа в том, что касалось интересов ее детей, как предполагала миссис Моффат.

— По-моему, профессор — мудрый человек, — с безмятежным удовлетворением заметил мистер Марч, сидя в кресле у камина, после того как ушел последний гость.

— Я знаю, что он — достойный мужчина, — с одобрением добавила миссис Марч, заводя часы.

— Так я и думала, что он вам понравится, — только и сказала Джо, ускользая в свою спальню.

Она спросила себя, какое же дело привело мистера Байера в город, и в конце концов решила, что он был удостоен каких-то высоких почестей, но, в силу присущей ему скромности, не упомянул об этом. Если бы она видела его лицо, когда, оказавшись в уединении своей комнаты, Байер долго смотрел на портрет строгой молодой леди с копной непослушных волос, мрачно глядящей в будущее, сей факт мог бы пролить свет на эту загадку, особенно когда профессор выключил газовый рожок и поцеловал портрет в темноте.

66 Имеются в виду герои романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим».

67 Третий лишний (франц.). (Примеч. пер.)

Глава сорок четвертая

–Прошу прощения, матушка, вы не могли бы одолжить мне на полчаса мою супругу? Прибыл наш багаж, и я перерыл все парижские наряды Эми, пытаясь найти кое-что из того, что мне нужно, — сказал Лори, придя в гости к Марчам на следующий день и обнаружив, что миссис Лоуренс, словно маленькая девочка, сидит на коленях у матери.

— Разумеется. Ступай, дорогая, а то я уже успела позабыть, что теперь у тебя есть и другой дом, кроме этого. — И, словно прося прощения за материнскую жадность, миссис Марч пожала белую ручку дочери, на которой красовалось обручальное кольцо.

— Я бы ни за что не осмелился вам помешать, если бы смог управиться один, но без своей маленькой женщины чувствую себя совершенно беспомощным, как…

— Флюгер без ветра, — подсказала Джо, когда Лори запнулся, ища подходящее сравнение.

С тех пор как Тедди вернулся домой, к ней вернулась прежняя язвительность.

— В самую точку. По большей части, Эми заставляет меня указывать на запад, лишь иногда разворачивая на юг, а дуновение восточного ветра не касалось меня с тех пор, как я на ней женился. Насчет северного ветра ничего не могу сказать, но, кажется, и его порывы благоуханны и полезны для здоровья, а, миледи?

— Погода стоит просто замечательная. Не знаю, как долго она продержится, но я не боюсь бурь, потому что учусь управлять своим кораблем. Идем домой, дорогой, и я найду для тебя приспособление для снятия обуви. Полагаю, именно его ты искал в моих вещах. Оказывается, мужчины крайне беспомощны, мама, — с видом многоопытной матроны заявила Эми, чем привела в восторг своего мужа.

— Чем вы собираетесь заниматься после того, как обустроитесь? — поинтересовалась Джо, застегивая пуговицы на плаще Эми, так же как раньше проделывала это с ее сарафанами.

— У нас есть кое-какие планы. Пока что мы не хотим особенно распространяться на этот счет, потому что мы — этакие новые метлы, но и сидеть без дела точно не собираемся. Я, например, намерен приступить к делу с воодушевлением, которое должно порадовать моего деда, а заодно и доказать ему, что я не шалопай, коим он меня считал. Откровенно говоря, мне нужно нечто в этом роде, чтобы не сбиться с пути истинного. Я устал слоняться без дела и теперь намерен работать, как и подобает мужчине.

— А Эми, чем она будет заниматься? — спросила миссис Марч, весьма довольная полученным от Лори ответом и той энергией, которую он излучал.

— После того как мы нанесем визиты вежливости и выгуляем нашу лучшую шляпку, мы намерены поразить вас элегантной гостеприимностью нашего дома, блестящим обществом, которое намерены собрать вокруг себя, и тем благотворным влиянием, что окажем на мир в целом. Вот, пожалуй, и все, не так ли, мадам Рекамье 68? — спросил Лори, вопросительно глядя на жену.

— Там видно будет. Идем уже, торопыга, и не позорь меня перед членами моей семьи, называя всякими прозвищами, — ответила Эми, уже решившая, что сначала у них появится настоящий дом с примерной супругой, а уже потом она откроет салон в качестве светской львицы.

— Кажется, эти дети счастливы вместе! — заметил мистер Марч, после ухода молодой пары обнаружив, что ему трудно вновь углубиться в рассуждения Аристотеля.

— Да, и я думаю, что они сумеют сохранить свое счастье, — добавила миссис Марч с выражением лоцмана, который благополучно привел свой корабль в порт.

— А я знаю это наверняка. Счастливица Эми! — И Джо вздохнула, но тут же просияла, увидев профессора Байера, который нетерпеливым толчком открыл калитку.

Тем же вечером, когда проблема с пропавшим предметом разрешилась к полному удовлетворению Лори, молодой человек вдруг неожиданно обратился к жене:

— Миссис Лоуренс…

— Да, милорд.

— Этот мужчина намерен жениться на Джо!

— Во всяком случае, я надеюсь на это. А ты разве нет, дорогой?

— Видишь ли, любовь моя, я считаю его славным малым в полном смысле этого слова, но при этом мне бы хотелось, чтобы он был чуточку моложе и намного богаче.

— Лори, не будь таким привередливым и практичным. Если они любят друг друга, то совершенно не имеет значения, сколько им лет и бедны они или богаты. Женщинам вообще не следует выходить замуж из-за денег… — Не успела эта фраза слететь с ее губ, как Эми оборвала себя на полуслове и покосилась на мужа, который ответил ей с подкупающей серьезностью:

— Разумеется, нет, хотя иногда от какой-нибудь очаровательной девушки нет-нет да и услышишь нечто подобное. Если память мне не изменяет, когда-то и ты считала своим долгим выйти замуж за состоятельного мужчину. Пожалуй, только этим и объясняется то, что в конце концов ты стала супругой такого бездельника, как я.

— Ох, дорогой мой мальчик, никогда больше так не говори! Я забыла о том, что ты богат, когда сказала «да». Я бы вышла за тебя, даже если бы у тебя не было ни пенни. Иногда мне даже хочется, чтобы ты был беден, тогда я сумела бы доказать тебе, как сильно тебя люблю. — И Эми, которая на публике вела себя сдержанно и с достоинством, а в приватной обстановке была искренна и порывиста, предоставила весьма весомые доказательства правдивости своих слов.

— Ты ведь не думаешь, что я — то меркантильное создание, каким когда-то пыталась стать? У меня разорвется сердце, если ты не поверишь, что я с радостью буду плыть с тобой в одной лодке, даже если тебе придется зарабатывать на жизнь греблей.

— Я что, похож на идиота или на зверя? Разве могу я думать иначе, когда ради меня ты отказала человеку много богаче, а теперь не позволяешь дать тебе и половины того, что я хочу, особенно учитывая, что я имею на это полное право? Бедные девушки часто выходят замуж по расчету, потому что им вдалбливают в головы, что выгодный брак — их единственное спасение, но тебя учили совсем по-другому, и хотя одно время я сильно за тебя беспокоился, но не был разочарован, поскольку дочь оказалась верна заветам своей матери. Вчера я так и сказал миссис Марч, и она при этом выглядела такой довольной и благодарной, словно я вручил ей чек на миллион долларов и попросил потратить его на благотворительность. Однако вы не слушаете моих морализаторских сентенций, миссис Лоуренс. — И Лори умолк, потому что в глазах у Эми появилось отсутствующее выражение, хотя она глядела прямо на него.

— Нет, я слушаю и одновременно восхищаюсь ямочкой у тебя на подбородке. Не хочу, чтобы ты преисполнился тщеславия, но должна признаться, что я больше горжусь красотой своего супруга, чем его деньгами. Не смейся, но форма твоего носа проливает бальзам на мою душу. — И Эми с изяществом истинного художника погладила римский профиль мужа.

Лори довелось выслушать в жизни множество комплиментов, но еще ни один из них не доставил ему такого удовольствия, что он и продемонстрировал, хотя и посмеялся над странным вкусом супруги, которая вдруг медленно проговорила:

— Могу я спросить тебя кое о чем, дорогой?

— Конечно, можешь.

— Что ты скажешь, если Джо выйдет замуж за мистера Байера?

— Ага, вот в чем проблема? Так я и думал, что с моей ямочкой что-то не так. Я не собака на сене, а счастливейший мужчина на свете, и уверяю тебя, что на свадьбе Джо я буду отплясывать с легким сердцем и спокойной душой. Неужели ты сомневаешься в этом, родная?

Эми заглянула ему в глаза и осталась вполне удовлетворена полученным ответом. Ее ревнивые страхи растаяли без следа, и она поблагодарила мужа. На ее лице были написаны любовь и доверие.

— Знаешь, мне бы хотелось сделать что-нибудь для этого славного старого профессора. Не могли бы мы, скажем, выдумать какого-нибудь богатого родственника, который весьма кстати скончался где-нибудь в Германии и оставил Байеру приятную кругленькую сумму? — предложил Лори, когда они, держась за руки, принялись расхаживать взад и вперед по просторной гостиной, что любили делать в память о саде пансиона.

— Джо обо всем догадается и разрушит наши планы. Она очень гордится своим профессором, как и он ею. Только вчера она заявила, что бедность — это прекрасно.

— Да благословит Господь ее доброе сердце! Но она изменит свое мнение, когда выяснится, что ей придется содержать ученого мужа и дюжину маленьких детишек. Хорошо, сейчас мы не станем вмешиваться, но будем начеку, ожидая подходящей возможности, и окажем им добрую услугу, пусть даже и против их желания. Я обязан Джо своим образованием, а она считает, что долги следует возвращать, так что здесь я думаю ее перехитрить.

— Как это чудесно — помогать другим, не так ли? Я всегда мечтала об этом — иметь возможность отдавать, и благодаря тебе моя мечта сбылась.

— Да, мы с тобой постараемся совершить множество добрых дел, правда? Есть такая разновидность бедняков, которым мне особенно хочется помочь. Как правило, о закоренелых попрошайках есть кому позаботиться, вот только бедные люди благородного происхождения не вписываются в эту категорию; просить им стыдно, а другие не осмеливаются предложить им помощь. Но ведь существуют тысячи способов им помочь, просто нужно делать это деликатно, чтобы не оскорбить. Должен признаться, что впавшему в нищету джентльмену я готов помогать с гораздо большей охотой, нежели льстивому попрошайке. Полагаю, это дурно с моей стороны, но я все равно попытаюсь, хоть это и труднее.

— Потому что для этого надо самому быть джентльменом, — подхватила вторая половинка Общества взаимного домашнего восхищения.

— Благодарю тебя, хотя, боюсь, я не заслуживаю столь изысканного комплимента. Но вот что я собирался тебе сказать: бездельничая за границей, я видел, как многим талантливым молодым людям приходится идти на всевозможные жертвы и переносить настоящие тяготы, чтобы реализовать свои мечты. Они отличные ребята, во всяком случае, некоторые, но им приходилось вкалывать как проклятым. Бедные, не имеющие друзей, но исполненные такого мужества, терпения и устремлений, что я стыдился самого себя. Мне хотелось бы дать им заслуженный шанс. Помогать этим людям не зазорно. Если они гении, то заслуживают, чтобы им не позволили затеряться в толпе из-за отсутствия средств. Если же нет, то мне доставит удовольствие утешить эти бедные страждущие души и удержать их от отчаяния.

— Ты прав, но есть и еще одна разновидность людей, которые не умеют просить и молча страдают. Мне кое-что об этом известно, потому что я сама принадлежала к их числу, прежде чем ты сделал из меня принцессу, словно король из нищенки в старой сказке. Амбициозным девушкам приходится нелегко, Лори, они часто видят, как бесплодно уходит их молодость, красота и бесценные возможности, только потому, что в нужную минуту никто не пришел им на помощь. Люди были очень добры ко мне, и когда я вижу нуждающихся девушек, мне всегда хочется протянуть им руку помощи.

— И у тебя будет такая возможность, потому что ты — ангел! — воскликнул Лори и, охваченный жаждой филантропии, решил основать фонд поддержки молодых женщин с художественными способностями. — Богачи не имеют права сидеть сиднем и наслаждаться собой и жизнью, или же просто копить деньги, не находя достойного для них применения. Гораздо разумнее не отписывать свои капиталы в завещании после смерти, а мудро тратить их, пока ты жив, и радоваться тому, что сделал кого-то счастливым. Именно так мы с тобой и поступим, получая особенное удовольствие оттого, что будем щедро помогать другим. Согласна ли ты стать маленькой Доркас 69 и ходить повсюду с корзинкой, наполняя ее добрыми делами и раздавая жизненные блага?

— Конечно, согласна, если ты станешь храбрым святым Мартином 70, который остановился на пути к очередной битве, чтобы разделить свой плащ с нищим.

— Договорились. Уверен, мы победим!

Итак, молодожены пожали друг другу руки и вновь принялись со счастливым видом мерить шагами комнату. Эми и Лори не покидало чувство, что их дом стал еще уютнее и милее оттого, что они рассчитывали заронить лучик света и в другие дома, полагая, что им легче будет шагать по пути, усыпанном розами, если они уберут тернии с чужой дороги. Молодожены верили, что любовь еще крепче соединит их сердца, если они будут помнить, что отнюдь не всем повезло в жизни так же, как им.

68 Жюли Рекамье (1777—1849) — знаменитая хозяйка парижского литературного салона.

69 Библейский персонаж: женщина, помогавшая бедным.

70 Епископ Тура, прославившийся благочестивыми поступками.

Глава сорок пятая

Пожалуй, я не возьмусь утверждать, что до конца исполнила свой долг в качестве смиренного биографа семейства Марчей, если не посвящу по крайней мере одну главу двум самым ценным и важным его членам. Дейзи и Деми вступили в тот возраст, который подразумевает некоторую свободу действий, равно как и ответственность за свои поступки, поскольку в этот благословенный период быстрого взросления дети трех-четырех лет заявляют о своих правах и получают их, чего нельзя сказать о многих из тех, кто намного старше их.

Если и была на свете пара близнецов, которым грозила опасность быть избалованными всеобщим обожанием, так это маленькие говоруны Бруки. Разумеется, это были самые замечательные дети из всех когда-либо появлявшихся на свет, с чем читатель непременно согласится, после того как я скажу, что ходить они начали в восемь месяцев, свободно заговорили в двенадцать, а в два года уже заняли место за общим столом, причем вели себя так прилично, что очаровывали всех, кто имел счастье лицезреть их в эту минуту. В три года Дейзи потребовала «игольку» и четырьмя стежками сшила настоящий мешочек. Она также устроила в буфетной кухню и управлялась с крошечной плитой так искусно, что у Ханны на глаза наворачивались слезы умиления. Деми в это время учил буквы вместе с дедом, который изобрел новый способ освоения алфавита — складывание буквы с помощью рук и ног, объединив таким образом гимнастику для ума и тела. Мальчик рано проявил талант механика, который приводил в восторг его отца и изрядно огорчал мать: Деми пытался воссоздать любую увиденную им машину, отчего в детской постоянно царил хаос. Здесь громоздилась «швейшина» — загадочная конструкция из тесемок, стульев, бельевых прищепок и шпулек, чтобы «клутить колеса». Со спинки стула свисала корзинка, в которой малыш тщетно пытался поднять свою чересчур доверчивую сестренку, которая с чисто женской преданностью позволяла набивать себе шишки и синяки, пока ее не спасали из плена, после чего юный изобретатель с негодованием заявлял: «Мама, это — мой лелливатор, я пытаюсь ее поднять».

Хотя и абсолютно разные по характеру, близнецы превосходно ладили друг с другом и редко ссорились чаще трех раз в день. Разумеется, Деми безжалостно тиранил Дейзи, галантно защищая ее от любого другого агрессора, в то время как девочка с восторгом подчинялась брату, считая его единственным в мире рыцарем без страха и упрека. Она была розовощеким, круглолицым, пухленьким, жизнерадостным созданием, которое с легкостью находило путь к сердцу каждого, после чего свивало там уютное гнездышко. Это была одна из тех очаровательных малышек, которые рождены для поцелуев, объятий и обожания; их по любому торжественному случаю выставляют на всеобщее обозрение. Детские добродетели Дейзи были настолько трогательными, что ее можно было бы счесть сущим ангелом, если бы озорство и непослушание не напоминали о том, что это живой — и обаятельный — человечек. В ее мире всегда стояла ясная погода. По утрам Дейзи неизменно забиралась в ночной рубашонке на подоконник, чтобы выглянуть наружу и заявить, вне зависимости от того, шел дождь или светило солнце: «Какой цудесный день!» Ко всем окружающим без исключения она относилась как к друзьям и целовала незнакомцев с такой доверчивостью, что таяли сердца даже у самых закоренелых холостяков, а те, кто любил детей, становились ее верными поклонниками.

— Я лублу всех, — сказала она однажды, раскрывая объятия с ложкой в одной руке и кружкой в другой, словно собиралась накормить весь мир.

Дейзи постепенно взрослела, и ее мать начинала понимать, что «Голубиное гнездышко» своим присутствием благословило такое же безмятежное и любящее существо, как то, что помогало сделать из их старого особняка настоящий дом. Мег возносила жаркие молитвы, чтобы ее семью миновала такая же утрата, как та, что лишь совсем недавно заставила их осознать: с ними под одной крышей долгое время обитал ангел, а они об этом даже не подозревали. Дедушка часто называл малышку «Бет», а бабушка без устали любовалась ею, словно пытаясь искупить вину, о существовании которой никто, кроме нее, даже не подозревал.

Деми, подобно истинному янки, обладал натурой деятельной и любознательной. Ему хотелось все знать, и он нередко возмущался из-за того, что не мог получить удовлетворительные ответы на все свои «Почему?»

Кроме того, он обладал некоторой склонностью к философии, чем приводил в восторг деда, который частенько устраивал с ним беседы в духе Сократа, во время которых не по годам развитый ребенок нередко ставил своего учителя в тупик, к нескрываемому удовлетворению женской половины семейства.

— А почему у меня ножки ходят, деда? — однажды вечером поинтересовался юный философ, задумчиво разглядывая свои ступни после веселой игры «пора ложиться баиньки».

— Потому что ими управляет твой маленький разум, Деми, — ответил мудрый старик, с уважением гладя внука по головке с соломенного цвета волосами.

— Мой маленький что?

— Это то, что заставляет твое тело двигаться, подобно пружине в моих часах, благодаря которой крутятся колесики. Помнишь, я тебе однажды показывал?

— Открой меня. Я хочу посмотлеть, как они клутятся.

— Я не могу сделать этого, так же как ты не можешь открыть мои часы. Это Господь заводит тебя, и Он же может остановить.

— Правда? — Карие глаза Деми широко распахнулись и заблестели, пока он переваривал эту новую мысль. — То есть я завожусь, как часы?

— Да. Но я не могу показать тебе, как это делается, потому что мы не видим этого.

Деми потрогал свою спину, словно рассчитывал обнаружить там колесико, как у часов, после чего с серьезным видом заметил:

— Навелное, Бог делает это, когда я сплю.

За сим последовало долгое и пространное объяснение, которое он выслушал с таким вниманием, что встревоженная бабушка поинтересовалась у супруга:

— Дорогой, ты действительно считаешь разумным обсуждать такие вещи с ребенком? Он только учится задавать вопросы, на которые невозможно получить ответы.

— Если Деми задает эти вопросы, значит, он достаточно взрослый для того, чтобы получить на них правдивые ответы. Я ведь не вкладываю свои мысли ему в голову, а помогаю разобраться с теми, которые там уже есть. Эти дети умнее нас с тобой, и я не сомневаюсь, что мальчик понимает все, что я ему говорю, до последнего слова. Ну-ка, Деми, расскажи мне, где ты хранишь свой ум?

Если бы малыш, подобно Алкивиаду 71, ответил: «Клянусь богами, Сократ, я не знаю», — то дед ничуть бы не удивился, но когда, постояв минуту на одной ножке, словно медитирующий юный аист, Деми заявил со спокойной убежденностью: «В своем маленьком животике», — пожилому джентльмену осталось лишь присоединиться к веселому смеху бабушки и отказаться от лекций по метафизике.

Пожалуй, это могло бы стать причиной для материнского беспокойства, если бы Деми не предоставлял убедительных доказательств того, что он — обыкновенный мальчишка, хоть и со склонностью к философии. После заумных бесед с дедом, которые заставляли Ханну пророчествовать, со зловещим видом качая головой: «Этот ребенок ненадолго задержится в нашем мире», — малыш преображался на глазах и, рассеивая ее страхи, устраивал одну из тех выходок, коими дорогие, гадкие, непослушные озорники огорчают и восхищают своих близких.

У Мег было множество моральных принципов, которых она старалась придерживаться, но какая мать сможет устоять перед обезоруживающей хитростью, гениальными уловками и невозмутимой отвагой крошечных мужчин и женщин, которые еще в раннем детстве зарекомендовали себя ловкими плутами?

— Все, Деми, хватит есть изюм. Тебя от него стошнит, — говорит мамочка маленькому человечку, который предлагал ей свою помощь на кухне именно в те дни, когда она готовила сливовый пудинг.

— А мне нлавится, когда меня тошнит.

— А мне — нет, поэтому помоги лучше Дейзи печь пирожки.

Деми неохотно уходит, но грехи тяжким грузом лежат у него на совести, и вскоре, когда представляется возможность их загладить, он с легкостью обводит мать вокруг пальца, предлагая ей хитроумную сделку.

— Вы хорошо себя вели, и теперь я поиграю с вами во что хотите, — говорит Мег, отправляя своих помощников-поварят наверх, когда пудинг благополучно подрагивает в кастрюльке.

— Правда, мама? — спрашивает Деми, которому в обсыпанную мукой голову приходит замечательная идея.

— Правда. Во все, что пожелаете, — отвечает недальновидная мать, готовясь несколько раз подряд спеть «Три маленьких котенка» или сыграть с детьми в «Купить булочку за пенни» 72. Но Деми мастерски загоняет ее в угол невозмутимым ответом:

— Тогда давай съедим весь изюм.

Тетя Додо была доверенным лицом обоих детей и главным товарищем в играх, и это трио регулярно переворачивало дом с ног на голову. Тетю Эми близнецы пока что знали только по имени, тетя Бет вскоре стала лишь смутным приятным воспоминанием, а вот тетя Додо была реальностью, и малыши использовали ее симпатию на полную катушку, за что Джо была им бесконечно благодарна. Однако с приездом мистера Байера она стала пренебрегать своими товарищами по играм, и в маленьких душах поселились уныние и отчаяние. Дейзи, торговавшая поцелуями в розницу, лишилась своей лучшей покупательницы и обанкротилась. Деми с детской проницательностью вскоре обнаружил, что Додо нравится играть с «дядюшкой-медведем» сильнее, чем с ним, и, хотя и был уязвлен, сумел скрыть обиду, поскольку у него не хватило духу оскорбить соперника, который неизменно хранил в жилетном кармане целую россыпь шоколадного драже и часы, которые его обожатели могли преспокойно вынуть оттуда и трясти сколько душе угодно.

Кое-кто, конечно, может счесть такие вольности банальным подкупом, но Деми смотрел на это по-другому и продолжал покровительствовать «дядюшке-медведю» с меланхолической приветливостью, в то время как Дейзи осыпала профессора маленькими милостями, считая его плечо своим троном, руку — убежищем, а подарки — бесценными сокровищами.

Джентльменов иногда охватывают внезапные приступы восхищения юными родственниками дам, коих они почтили своим вниманием, но подобное фальшивое чадолюбие дается им нелегко и никого не обманывает. Однако дружелюбие мистера Байера было искренним и действовало весьма эффективно, ибо честность — лучшая политика не только в любви, но и в суде. Он был одним из тех, кто легко находит общий язык с малышами, и особенно хорошо выглядел в окружении детских личиков, ибо они образовывали разительный контраст с его мужественной взрослой физиономией. Дело, ради которого прибыл профессор, в чем бы оно ни заключалось, удерживало его здесь все дольше и дольше, и редкий вечер в доме Марчей обходился без его участия — правда, явившись, он всегда спрашивал мистера Марча, ради которого, надо полагать, и приходил. Хозяин дома, пожалуй, еще долго пребывал бы в этом заблуждении, наслаждаясь длинными беседами с родственной душой, если бы случайное замечание его куда более проницательного внука не открыло ему глаза на происходящее.

Как-то вечером заглянувший на огонек мистер Байер застыл на пороге кабинета, ошеломленный представшим его взору зрелищем. Мистер Марч простерся на полу, высоко задрав ноги. Рядом с ним возлежал Деми, который, пытаясь подражать его позе, поднял свои короткие ножки в ярко-алых чулках. Оба настолько увлеклись этим занятием, что не замечали никого вокруг, пока мистер Байер не разразился громоподобным смехом, а Джо, шокированная до глубины души, не воскликнула:

— Папа, к тебе пришел профессор!

Ноги в черных брюках опустились, а седая голова поднялась, и мистер Марч с невозмутимым видом произнес:

— Добрый вечер, мистер Байер. Прошу меня простить, еще одну минуточку. Мы как раз заканчиваем урок. А теперь, Деми, изобрази букву и скажи, как она называется.

— Я ее знаю! — После судорожных подергиваний красные ножки приняли форму как у циркуля, и умненький ученик торжествующе возопил: — Это дабл ю, деда, дабл ю!

— Да он — прирожденный Уэллер, — рассмеялась Джо, когда ее отец поднялся на ноги, а племянник попытался сделать стойку на голове: по его мнению, это был наиболее подходящий способ выразить удовлетворение тем, что урок закончен.

— Чем ты сегодня занимался, bubchen 73? — поинтересовался мистер Байер, подхватывая гимнаста на руки.

— Ходил к маленькой Мэли.

— И что ты там делал?

— Я ее поцеловал, — с подкупающей откровенностью признался Деми.

— О! А ты рано начинаешь. И что же сказала на это маленькая Мэри? — поинтересовался мистер Байер, продолжая исповедовать маленького грешника, который уже устроился у него на колене, обследуя жилетный кармашек.

— Ей понлавилось. Она поцеловала меня, и мне тозе понлавилось. Разве маленькие мальчики не любят маленьких девочек? — пробормотал Деми, набив рот сладостями; на его лице было написано неземное блаженство.

— Ах ты, шустрый цыпленок! Кто это подсказал тебе такую мысль? — осведомилась Джо, которой невинные откровения Деми нравились ничуть не меньше, чем профессору.

— Мне никто не подсказывал, она сама плишла ко мне в лот, — ответил педант Деми и высунул язык, на котором лежала шоколадная горошина: мальчик подумал, что Джо имеет в виду сладости, а не мысли.

— Ты толжен пыл оставить немножко тля своей маленькой потруги. Сладости для любимой. — И мистер Байер предложил Джо несколько драже, сопроводив свой дар таким взглядом, что она спросила себя, уж не является ли шоколад пищей богов.

Деми тоже заметил его улыбку, и она произвела на него неизгладимое впечатление. Ребенок простодушно осведомился:

— А большим мальчикам тоже нравятся большие девочки, фессор?

Подобно молодому Вашингтону, мистер Байер «не мог сказать ни слова лжи» и потому отделался туманным ответом: дескать, иногда это действительно случается, причем это было произнесено таким тоном, который заставил мистера Марча отложить в сторону одежную щетку, окинуть взглядом смущенное лицо Джо и опуститься в кресло с таким видом, словно «шустрый цыпленок» заронил ему в голову мысль, которая одновременно была и горькой, и сладкой.

Вопрос о том, почему Додо, заставшая Деми в буфетной получасом позже, так нежно сжала его в объятиях, что он едва не задохнулся, вместо того чтобы отругать за то, что он туда забрался, и почему вслед за столь необычным поведением последовал неожиданный дар в виде большого ломтя хлеба с джемом, так и остался нерешенным для мальчика, сколько бы он ни ломал над этим голову.

71 Алкивиад (450 до н.э.— 404 до н.э.) — афинский государственный деятель, оратор и полководец.

72 Английская детская игра.

73 Малыш (нем.).

Глава сорок шестая

Пока Лори и Эми устраивали совместные прогулки по мягким коврам из набивной шерсти, приводя в порядок жилище и планируя свое благословенное будущее, мистер Байер и Джо наслаждались променадами другого рода — вдоль грязных дорог, по покрытым росой полям.

— Мне всегда нравилось прогуливаться после обеда, и я не понимаю, почему должна отказываться от этого только потому, что по дороге встречаю профессора, — сказала себе Джо после двух или трех встреч.

Хотя к дому Мег вели две дороги, девушка обязательно сталкивалась с Байером вне зависимости от того, шла ли она в гости к сестре или возвращалась от нее. Он всегда шагал быстро и целеустремленно, а ее замечал, только столкнувшись с ней нос к носу, поскольку близорукость позволяла ему разглядеть лицо приближающейся леди лишь вблизи. Если Джо направлялась к Мег, у профессора всегда находилось что-нибудь для малышей. Если же девушка шагала в сторону собственного дома, выяснялось, что мистер Байер всего лишь вышел полюбоваться рекой и как раз собирался заглянуть к ним, если они, конечно, еще не устали от его частых визитов.

Что еще оставалось Джо в таких обстоятельствах, кроме как вежливо поприветствовать Байера и пригласить его в гости? Если его визиты ей и прискучили, она умело скрывала недовольство и следила за тем, чтобы к ужину подали кофе, «поскольку Фридрих — я имею в виду, мистер Байер — не любит чай».

К концу второй недели все уже прекрасно понимали, что происходит, тем не менее упрямо делали вид, будто не замечают изменений в выражении лица Джо. Ее не спрашивали, отчего это она поет за работой, трижды в день меняет прическу и возвращается такой цветущей после своих послеобеденных прогулок. И, кажется, никто не заподозрил, что профессор Байер, обсуждая вопросы философии с отцом, преподает его дочери уроки любви.

Джо даже не удосужилась благопристойным образом потерять голову, а упорно подавляла в себе чувства и, поскольку у нее ничего не получалось, выглядела несколько возбужденной. Она очень боялась, что над ней станут подтрунивать, ведь она сотни раз яростно отстаивала свою независимость. Больше всего она опасалась насмешек Лори, но благодаря новому сдерживающему фактору он вел себя с тактом, достойным всяческой похвалы, никогда не называл мистера Байера на людях «славным старым чудаком», не намекал на то, как похорошела и расцвела Джо, а также не выражал ни малейшего удивления при виде шляпы профессора, красовавшейся на столе у Марчей чуть ли не каждый день. Зато в глубине души молодой человек торжествовал, предвкушая, как подарит Джо вместо геральдического щита дощечку, на которой будет изображен медведь с зазубренным посохом в лапах.

Словом, вот уже две недели профессор приходил и уходил с постоянством влюбленного человека. Затем отсутствовал целых три дня, и от него не было ни слуху ни духу, отчего все немного встревожились, а Джо так и вовсе поначалу впала в меланхолию, а потом — увы, такова уж природа любви — сделалась весьма раздражительной.

— Полагаю, профессору все это надоело и он отправился домой так же внезапно, как и появился. Разумеется, мне до этого нет никакого дела, но на его месте я хотя бы пришла и попрощалась, как и подобает джентльмену, — сказала она сама себе однажды унылым полднем, метнув отчаянный взгляд на калитку и собираясь, как обычно, отправиться на прогулку.

— Дорогая, ты бы взяла с собой маленький зонтик. Похоже, будет дождь, — сказала миссис Марч, заметив, что дочь надела новую шляпку, но вслух никак об этом не упомянув.

— Хорошо, мамочка. Тебе ничего не нужно в городе? Я хочу купить бумагу, — ответила Джо, завязывая под подбородком ленты шляпки и отворачиваясь к зеркалу, чтобы избежать взгляда матери.

— Да, мне нужен отрез силезской мериносовой шерсти, набор игл номер девять и два ярда узкой ленты лавандового цвета. Ты надела осенние ботинки и что-нибудь теплое под накидку?

— Кажется, да, — рассеянно отозвалась Джо.

— Если ты случайно встретишь мистера Байера, пригласи его к нам на чай. Я успела по нему соскучиться, — добавила миссис Марч.

Джо все слышала, но предпочла промолчать. Она поцеловала мать и быстро зашагала прочь, испытывая к ней благодарность, несмотря на сердечную боль.

— Как же она добра ко мне! Я не завидую девушкам, у которых нет матери — им некому помочь в трудную минуту.

В той части города, где находились конторы, банки и оптовые склады, в которых так любят собираться джентльмены, галантерейных магазинов не было, но Джо обнаружила, что ноги привели ее именно сюда, прежде чем она успела сделать хотя бы одну покупку. Девушка бродила по улицам, словно высматривая кого-то, с неженским интересом изучала инженерные инструменты в одной витрине и образцы шерсти в другой; при этом она натыкалась на бочки, а однажды едва не угодила под разгружаемые тюки. Мужчины бесцеремонно отталкивали Джо с дороги, глядя на нее с таким видом, словно спрашивали себя: «Как, черт возьми, она сюда попала?» Капля дождя, упавшая на щеку девушки, вернула ее мысли от обманутых надежд к испорченным лентам. Небеса разверзлись, но поскольку Джо была влюблена, она решила: пусть даже спасать ее разбитое сердце уже поздно, она может попытаться сохранить хотя бы свою шляпку. Девушка вспомнила о маленьком зонтике, который, спеша уйти из дома, забыла прихватить с собой, но сожаление было мимолетным, и ей ничего не оставалось, кроме как позаимствовать его где-нибудь или же промокнуть до нитки. Джо посмотрела на низко нависшее небо, затем опустила взор на ярко-алый бант, уже испещренный темными пятнами, глянула вперед, вдоль грязной улицы, метнула долгий взгляд назад, на какой-то мрачный склад с вывеской «Хоффманн, Шварц и Ко» и с упреком сказала себе:

— Так мне и надо! Чего это вдруг я вырядилась, будто на парад, и брожу тут, надеясь увидеть профессора? Джо, мне стыдно за тебя! Нет, ты не должна была сюда приходить, для того чтобы взять на время зонтик или узнать у его друзей, куда это он подевался. Тебе следует поскорее убираться и сделать необходимые покупки, а если ты простудишься под дождем до смерти и испортишь шляпку, это будет означать, что большего ты и не заслуживаешь. А теперь вперед, прочь отсюда!

С этими словами Джо так безрассудно ринулась на другую сторону улицы, что едва не угодила под колеса грузового фургона, и оказалась в объятиях величественного пожилого джентльмена, который пробормотал: «Прошу прощения, мэм», — с таким видом, как будто она нанесла ему смертельное оскорбление. Несколько поумерив свой пыл, девушка с достоинством выпрямилась, накрыла носовым платком злосчастные ленты и, справившись с искушением, поспешила дальше, чувствуя, что ноги у нее уже промокли, и слыша, как с шорохом раскрываются зонтики над головами прохожих. Тот факт, что один из них, изрядно вылинявший, голубого цвета, остается над ее беззащитной шляпкой, привлек внимание Джо, и, подняв голову, она увидела, что на нее сверху вниз смотрит профессор Байер.

— Кажется, мне знакома эта энергичная, решительная леди, которая так храбро шагает пот носом у лошадей, та еще по этой ужасной грязи. Что вы здесь телаете, труг мой?

— Совершаю покупки.

Переводя взгляд с консервной фабрики, расположенной на одной стороне, на склад оптовой торговли шкурами, стоящий на другой, мистер Байер улыбнулся, но ограничился тем, что вежливо заметил:

— У вас нет зонтика. Моку я провотить вас и взять ваши свертки?

— Да, благодарю вас.

Щеки Джо были такого же цвета, как и ее лента, и девушка спросила себя, что он о ней думает, но тут же обнаружила, что ей нет до этого никакого дела. В следующий миг она уже шагала под руку со своим профессором. Ей вдруг показалось, будто из-за туч внезапно выглянуло солнце и мир вокруг преобразился. По лужам шлепала абсолютно счастливая женщина.

— Мы думали, что вы уже уехали, — торопливо сказала Джо, потому что знала, что Байер на нее смотрит.

Шляпка была недостаточно большой, чтобы скрыть ее лицо, и девушка боялась, что радость, которая на нем отражалась, профессор сочтет неприличной.

— Неужели вы поверили, что я уеду, не простившись с теми, кто пыл необыкновенно тобр ко мне? — осведомился Байер с таким нежным укором в голосе, как будто Джо оскорбила его своим предположением, и она торопливо ответила:

— Нет, не поверила. Я знала, что у вас много дел, но мы скучали по вас, особенно папа и мама.

— А вы?

— Я всегда рада видеть вас, сэр.

Джо старалась во что бы то ни стало сохранить спокойствие, и ее голос прозвучал довольно-таки сдержанно, а последнее слово так и вовсе обдало профессора ледяным холодом. Его улыбка исчезла, и он угрюмо проговорил:

— Благодарю вас. Я закляну к вам еще разок, перед тем как уехать.

— Значит, вы все же уезжаете?

— Я закончил все свои тела.

— Надеюсь, успешно? — спросила Джо, от которой не укрылась горечь разочарования, прозвучавшая в его коротком ответе.

— Пожалуй. Мне претставился способ зарапотать себе на хлеб и помочь своим мальчикам.

— Расскажите мне о нем, пожалуйста! Я хочу знать все о… о мальчиках! — с нетерпением воскликнула Джо.

— Вы очень тобры, и я с утовольствием расскажу вам об этом. Мои трузья нашли для меня место в коллетже, кде я пуду препотавать и смогу зарапатывать тостаточно, чтобы сотержать Франца и Эмиля. Я толжен пыть за это плагодарен, не так ли?

— Разумеется. Но это же прекрасно — вы будете заниматься любимым делом, а мы будем часто видеться с вами и мальчиками! — заявила Джо, воспользовавшись этим предлогом, чтобы объяснить свою радость, скрыть которую она не смогла.

— А! Но, поюсь, мы не часто путем встречаться. Коллетж нахотится на Западе.

— Так далеко! — И Джо отпустила юбки, вверяя их судьбе, как будто теперь уже не имело значения, что с ними будет.

Мистер Байер владел несколькими языками, но читать в женском сердце еще не научился. Профессор льстил себе мыслью, что узнал Джо достаточно хорошо, и потому был немало удивлен противоречием между ее голосом, лицом и жестами, которые чередовались слишком быстро для него — на протяжении получаса ее настроение изменилось несколько раз. Встретив его, она была явно удивлена, хотя невозможно было представить, что девушка пришла сюда исключительно ради этого. Когда профессор предложил ей руку, Джо приняла ее и одарила его таким взглядом, что он преисполнился восторга, но когда он спросил, скучала ли она по нему, Джо ответила с такой прохладцей, что его охватило отчаяние. Однако потом, узнав, куда собирается уехать Байер, она воскликнула: «Так далеко!», и в ее голосе прозвучало несомненное отчаяние. Это вознесло профессора на вершину надежды, но уже в следующую минуту он опустился с небес на землю, когда Джо заметила с таким видом, словно ничего более важного для нее не существовало:

— Мне сюда. Зайдете со мной? Это не займет много времени.

Джо гордилась своим умением совершать покупки и сейчас вознамерилась произвести на своего провожатого впечатление быстротой и точностью, с которыми она собиралась исполнить данное ей поручение. Однако в душе у нее царил хаос, и потому все пошло наперекосяк. Джо опрокинула поднос с иголками, забыла о том, что у силезской шерсти должно быть диагональное переплетение, и вспомнила об этом только тогда, когда ткань уже отрезали. Девушка неправильно сосчитала сдачу и покрыла себя позором, потребовав ленту цвета лаванды у прилавка, где торговали ситцем. Мистер Байер стоял рядом, глядя на то, как она краснеет и совершает одну ошибку за другой. Постепенно его собственная растерянность сменилась пониманием того, что в некоторых случаях поведение женщин, как и сны, нужно толковать наоборот.

Когда они вновь вышли на улицу, профессор сунул сверток под мышку. Байер находился уже в более приподнятом настроении и пошлепал по лужам с таким видом, будто получал от этого удовольствие.

— Тавайте купим что-нибудь тля малышей и устроим прощальный ужин, когда я послетний раз загляну в ваш гостеприимный том? — предложил он, остановившись у витрины, в которой были выставлены цветы и фрукты.

— И что же мы купим? — поинтересовалась Джо, пропустив мимо ушей его последние слова и с восторгом принюхиваясь к сложным восхитительным ароматам, доносившимся изнутри.

— Им можно кушать апельсины и инжир? — с отеческой благожелательностью осведомился мистер Байер.

— Они готовы есть их с утра до вечера.

— А вы люпите орехи?

— Грызу их, как белка.

— Винограт из Гамбурга. Мы словно выпьем за мой фатерлянд.

При виде подобной экстравагантности Джо нахмурилась и спросила, почему нельзя ограничиться корзиной фиников, бочонком изюма и мешком миндаля? Услышав подобное предложение, мистер Байер достал свой кошелек. Поход по магазинам завершился покупкой нескольких фунтов винограда, вазона с розовыми маргаритками и симпатичного горшочка меда, который должен был заменить оплетенную бутыль вина. Затем профессор рассовал покупки по карманам, отчего те многообещающе оттопырились, вручил Джо вазон с просьбой подержать его немного, раскрыл свой старый зонтик, и они вновь двинулись в путь.

— Мисс Мартч, я толжен попросить вас о большом отолжении, — начал Байер, после того как они прошли под дождем половину квартала.

— Да, сэр. — Сердце Джо так гулко забилось в груди, что она испугалась, как бы профессор не услышал его стука.

— Я собираюсь сказать вам кое-что важное, несмотря на тожть, потому что у меня осталось совсем мало времени.

— Да, сэр. — И девушка с такой силой прижала маленький вазон к груди, что едва его не раздавила.

— Я хочу купить платье для своей Тины, но слишком глуп тля того, чтопы стелать это сам. Вы не могли пы помочь мне с выбором?

— Да, сэр. — И на Джо вдруг снизошло ледяное спокойствие, как если бы она спустилась в глубокий погреб.

— Пожалуй, еще шаль для матери Тины, она педна и очень польна, а ее муж спивается с ног. Да-да, толстая теплая шаль — именно то, что нужно маленькой матери.

— С удовольствием, мистер Байер.

«Я слишком спешу, но с каждой минутой он становится все милее», — добавила про себя Джо, но потом заставила себя собраться и взялась за дело с энергией и сноровкой, за которыми так приятно было наблюдать со стороны. Мистер Байер предоставил ей полную свободу действий, и девушка выбрала симпатичное платьице для Тины, после чего попросила показать ей шали. Продавец, будучи человеком женатым, снизошел до того, чтобы проявить интерес к этим двоим: ему показалось, что это супружеская пара.

— Пожалуй, вашей жене подойдет вот это. Превосходное качество, отличный цвет, но при этом скромно и со вкусом, — сказал он, встряхивая и расправляя теплую серую шаль, а затем набросил ее на плечи Джо.

— Такая шаль вас устроит, мистер Байер? — спросила девушка, поворачиваясь к профессору спиной и искренне радуясь возможности скрыть от него выражение своего лица.

— Чутесно, мы перем ее, — ответил он и улыбнулся, расплачиваясь, в то время как Джо изучала содержимое прилавка, словно прирожденный делец.

— Ну что, теперь итем томой? — спросил профессор таким тоном, как будто ему доставляло удовольствие то, что он говорил.

— Да, уже поздно, и я очень устала. — Голос Джо прозвучал гораздо более трогательно и жалобно, чем она полагала.

Ей казалось, что солнце скрылось за тучами так же неожиданно, как и появилось. Мир вновь стал серым, грязным и унылым. Только сейчас она обратила внимание на то, что ноги у нее промокли и замерзли. Голова болела, на сердце стало гораздо тяжелее, чем прежде. Мистер Байер уезжал, она была дорога ему лишь в качестве друга, случившееся оказалось ошибкой, и чем раньше все закончится, тем лучше. Вот с какими мыслями Джо остановила проезжавший мимо омнибус — столь резким жестом, что маргаритки вылетели из вазона и рассыпались по грязной мостовой.

— Это не наш омнибус, — сказал профессор, взмахом руки показывая кучеру, чтобы тот продолжал путь, и наклоняясь, чтобы собрать несчастные цветы.

— Прошу прощения, я не рассмотрела табличку. Ничего страшного, я могу пройтись пешком. Я привыкла шлепать по грязи, — отозвалась Джо, старательно смаргивая слезы: она бы скорее умерла, чем вытерла глаза.

Но хотя девушка и отвернулась, мистер Байер заметил блестящие дорожки у нее на щеках. Очевидно, это зрелище тронуло его до глубины души. Внезапно он склонился к ней и обеспокоенным тоном, который сказал ей о многом, осведомился:

— Дорогая моя, отчего вы плачете?

Не будь Джо такой неискушенной в данном вопросе, она бы наверняка ответила, что вовсе не плачет, сославшись на одну из тысячи причин, которые женщины с легкостью придумывают в таких случаях. Но вместо этого лишенное чувства собственного достоинства создание с громким всхлипом ответило:

— Потому что вы уезжаете!

— Ach, mein Gott 74, но ведь это же очень хорошо! — воскликнул мистер Байер и даже захлопал в ладоши, несмотря на то, что в руках у него были свертки и зонтик. — Джо, я могу потарить вам только свою любовь. Я приехал узнать, имеет ли это для вас какое-нибуть значение, и жтал, чтобы убетиться, что я для вас не просто друк. Это правта, в вашем сертце найдется местечко для старого Фрица? — выпалил он на одном дыхании.

— О да! — вздохнула Джо, и профессор остался вполне удовлетворен ее ответом, потому что она накрыла его руки своими и взглянула на него снизу вверх с таким выражением, которое ясно говорило, что она будет счастлива идти с ним по жизни, даже если вместо крыши над головой он предложит ей свой старый зонтик, только с условием, что сам его понесет.

Словом, предложение руки и сердца столкнулось с определенными трудностями, ибо, даже если бы у мистера Байера и возникло такое желание, он не мог опуститься перед Джо на колени, поскольку повсюду была грязь. Не мог он предложить ей и своей руки, разве что в переносном смысле, поскольку обе руки у него были заняты. Еще менее он мог бы отважиться на проявление чувств прямо посреди улицы, хотя и был близок к этому. Поэтому единственное, что оставалось Байеру, — это не отрываясь смотреть на Джо, и нежное выражение украсило его лицо настолько, что девушке стало казаться, будто в каждой капельке дождя, стекавшей по его бороде, отражалась радуга. Не думаю, что это было бы возможно, если бы профессор не любил Джо так сильно, поскольку выглядела она далеко не лучшим образом: ее юбки пребывали в ужасающем состоянии, ботинки были забрызганы грязью до лодыжек, а шляпка окончательно погибла. К счастью, мистер Байер считал Джо прекраснейшей из женщин, а она сочла, что он похож на Юпитера больше, чем когда-либо, пусть даже поля его шляпы обвисли и с них на плечи профессору стекали ручьи (ведь его зонтик прикрывал одну только Джо), а каждый палец на его перчатках нуждался в штопке.

Скорее всего, прохожие сочли их парочкой безобидных сумасшедших. Джо и мистер Байер совершенно забыли о том, что надо остановить омнибус, и неспешно брели под дождем, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки и туман. Им не было никакого дела до того, что о них думают посторонние: они наслаждались минутами абсолютного счастья, которые крайне редко выпадают нам в жизни, этими волшебными мгновениями, когда старость превращается в юность, уродство — в красоту, бедность — в богатство и человек способен ощутить райское блаженство. Профессор выглядел так, словно только что покорил целое королевство и миру больше нечего было ему предложить, поскольку он и так изведал неземное наслаждение. Рядом с ним по лужам шагала Джо, чувствуя себя так, будто ее место всегда было рядом с ним, и спрашивая себя, как она могла даже помыслить о том, чтобы выбрать кого-нибудь другого. Разумеется, она заговорила первой — я имею в виду членораздельную, рассудительную речь, поскольку взрыв чувств профессора, последовавший за ее ответом «О да!», абсолютно не поддавался описанию или осмыслению.

— Фридрих, почему же вы…

— О боже, впервые после смерти Минны меня называют по имени! — вскричал профессор, останавливаясь прямо посреди лужи, чтобы взглянуть на девушку с благоговейным трепетом.

— Я всегда называю вас так про себя… но не стану этого делать, если вам это не нравится.

— Не нравится? Да я не слышал полее чудесных звуков! А еще называй меня на «ты», и токта я скажу, что ваш язык почти так же красив, как и мой ротной 75.

— Разве вам не кажется, что обращение на «ты» — это немножко сентиментально? — осведомилась Джо, которой это местоимение показалось чудесным.

— Сентиментально? Да. Слава богу, мы, немцы, сентиментальны и потому остаемся молодыми. Ваше английское «вы» такое холодное, и потому прошу — называй меня на «ты», любовь моя, это очень мноко тля меня значит! — взмолился мистер Байер, похожий сейчас на романтического студента, а не на заслуженного профессора.

— И все-таки, почему ты не признался мне в своих чувствах раньше? — застенчиво спросила Джо.

— Сейчас я открою тебе свое сертце, причем с радостью, поскольку тебе притется заботиться о нем в тальнейшем. Витишь ли, моя торогая Джо — какое смешное и славное имя! — я хотел признаться тебе во всем еще тогта, когта мы простились в Нью-Йорке, но я тумал, что твой красивый труг с тобой обручен, и потому промолчал. А ты бы сказала «да» прямо тогта, если бы я заговорил?

— Не знаю. Боюсь, что нет — тогда у меня не хватило бы смелости. К тому же я еще не до конца разобралась в своих чувствах…

— Нет! Я не верю в это. Твое сертце спало, пока не пришел сказочный принц и не разбутил его. Да, Die erste Liebe ist die beste 76, но я не мог на это натеяться.

— Да, первая любовь — самая лучшая, но не волнуйся, другой я не знала. Тедди был всего лишь мальчишкой и вскоре избавился от своих фантазий, — сказала Джо, спеша убедить профессора в том, что он ошибается.

— Хорошо! В таком случае я спокоен и путу верить в то, что ты отташь мне все. Я слишком толго жтал и потому стал эгоистом, в чем ты сама скоро упетишься, мадам профессорша.

— Мне нравится, как это звучит! — воскликнула Джо, придя в восторг от своего нового звания. — А теперь расскажи мне, что привело тебя сюда как раз в тот момент, когда я хотела увидеть тебя сильнее всего?

— Вот это. — И мистер Байер достал из жилетного кармашка потрепанный клочок бумаги.

Джо развернула его и смутилась, поскольку это было одно из ее стихотворений, которое она отправила в газету, платившую за лирические произведения, чем и объяснялась эта, в общем-то, случайная попытка.

— И как же оно на тебя повлияло? — осведомилась девушка, спрашивая себя, что он имел в виду.

— Я нашел его случайно. Я узнал, что это ты написала, по именам. В нем есть маленький отрывок, который, казалось, взывает ко мне. Прочти его сама и найти его. А я позапочусь, чтобы ты не промокла окончательно.

НА ЧЕРДАКЕ

Четыре ящичка резных, все в ряд,

Темны от времени и пыли,

Опять к себе мой приковали взгляд,

Они хранят четыре были.

Немало лет прошло уж с той поры,

Как здесь на стол их водрузили,

И в них четыре маленьких сестры

Свои реликвии сложили.

И каждый день дождливый на чердак

Ватага радостная мчалась,

И то был для домашних верный знак,

Что там веселье начиналось.

Какой был здесь фантазии полет!

И не было игры чудесней,

Чем угадать, о чем поет

Им летний дождик в тихой песне.

«Мег» выведено твердою рукой

На крышке гладкой и блестящей.

Как все под ней красиво и какой

Царит порядок настоящий!

Вот вехи жизни, что скромна, тиха:

Родителей, сестер подарки,

Наряд для бала, письма жениха

И башмачок ребенка яркий.

Игрушки свой не отслужили век,

Они унесены отсюда,

И в них уже играют дети Мег,

Хотя своих игрушек груда.

Мать, к детям засыпающим подсев,

Поет мотив, что нет прелестней,

И колыбельной повторит напев

Им летний дождик в тихой песне.

«Джо» — три кривые буквы второпях

Хозяйка вывела небрежно,

Царапины и пятна — просто страх! —

Вид крышки портят безнадежно.

Не чувствуешь заботливой руки —

В невероятном беспорядке

Игрушки, рукописи, дневники,

Газеты, школьные тетрадки.

Литературной юности грехи,

Во всех здесь жанрах есть созданья.

О грусти Джо расскажут лишь стихи:

В них о большой любви мечтанья.

«Достойна будь любви — придет любовь!» —

Нет этих слов для слуха лестней,

Их повторит пусть нежно вновь и вновь

Ей летний дождик в тихой песне.

О Бет! На твой автограф дорогой

Смотрю — и взор туманят слезы.

Не знали долго мы, что со святой

Делили наши детства грезы.

Ее уж нет — но помнят все о ней,

И принесли родные руки

Сюда реликвии последних дней

В тоске и горечи разлуки.

Шаль, колокольчик — звал нечасто он,

Чтоб лишней не задать работы,

А рядом словно детства сладкий сон —

Шитье, вязанье, куклы, ноты.

И гимнов тех слова, что пела Бет —

Любви небесной светлый вестник, —

Пусть принесет как чудо из чудес

Нам летний дождик в тихой песне.

А вот и явью ставшая мечта —

Вдевает рыцарь ногу в стремя,

И ярче звезд с пурпурного щита

Нам золотом сияет «Эми».

Уставшие от балов башмачки,

Перчатки, веера и ленты,

Колечки и иные пустячки,

В стихах и прозе комплименты.

Не состоялся новый Рафаэль —

Но здесь фантазии капризы:

Из гипса статуэтка, акварель,

Пером рисунки и эскизы.

И к Эми юный рыцарь прискакал —

Уж в жизни, — это интересней,

И свадебный пусть пропоет хорал

Ей летний дождик в тихой песне.

Все в ряд четыре ящичка резных —

Все сестры вырасти успели,

Печаль и радость научили их

Любви, труду, стремленью к цели.

Пусть друг от друга мы теперь вдали —

Любви бессмертной сила может

Тех даже, что от нас навек ушли,

Нам сделать ближе и дороже.

Когда же дням земным придет конец,

То эти были дорогие

Раскроет и увидит в них Отец,

Дела и помыслы благие,

В сиянье солнца души воспарят,

В них радость вечная воскреснет,

И не нарушит струн счастливый лад

Своею дождик тихой песней 77.

— Это очень слабые стихи, но я писала их сердцем. Однажды мне стало очень одиноко и я долго плакала, уткнувшись носом в мешок для обрезков. Я и подумать не могла, что когда-нибудь они попадут в руки тому, кто сумеет разгадать мою тайну, — сказала Джо, разрывая на куски клочок бумаги, который профессор бережно хранил так долго.

— Отпусти их, они исполнили свой толг, а у меня появятся новые, кокта я прочту коричневую книгу, в которой ты хранишь свои маленькие секреты, — с улыбкой сказал мистер Байер, глядя, как ветер уносит обрывки бумаги. — Да, — пылко добавил он, — я прочел эти стихи и потумал: «У нее случилось горе, она одинока и опретет утешение в настоящей любви. Мое сердце переполнено ею». Если это — не слишком жалкий дар, чтопы оттать его за то, что я натеюсь обрести, возьми его, ради бога.

— И ты пришел, чтобы выяснить, что это не только «не слишком жалкий дар», но и единственное, что мне было нужно, — прошептала Джо.

— Поначалу у меня нетостало мужества потумать так, несмотря на теплый прием, который вы мне оказали. Но вскоре я начал натеяться и тогда сказал себе: «Она путет моей, пусть таже мне притется умереть рати этого». И ты стала моей! — вскричал мистер Байер, с вызовом тряхнув головой, как будто стена тумана, окружавшая их, превратилась в преграду, которую он должен был преодолеть или доблестно разрушить.

Джо сочла его поведение восхитительным и решила стать достойной своего рыцаря, несмотря на то что он не прискакал к ней в сверкающих доспехах на белом коне.

— Почему тебя так долго не было? — спросила она, наконец обнаружив: ей так приятно задавать ему личные вопросы и получать восхитительные ответы, что она просто не в силах молчать.

— Это пыло нелегко, но у меня не хватало мужества запрать тебя из одного счастливого дома, прежте чем я смогу дать тебе тругой, причем, возможно, это произойтет спустя толгое время и после тяжелой работы. Разве мог я просить тепя отказаться от всего, что у тепя пыло, ради педного старика, у которого нет ничего, кроме капельки знаний?

— А я рада тому, что ты беден! Я бы не вынесла богатого мужа, — решительно заявила Джо, а потом, смягчившись, добавила: — Не бойся бедности. Я знакома с ней так давно, что утратила страх и счастлива работать для тех, кого люблю. И не смей называть себя стариком: сорок лет — самый расцвет для мужчины. Я бы полюбила тебя, даже если бы тебе уже исполнилось семьдесят!

Профессор так растрогался, что с радостью воспользовался бы своим носовым платком, если бы сумел до него добраться. Но поскольку это было невозможно, Джо сама вытерла ему слезы и со смехом добавила, отбирая у него пару свертков:

— Быть может, я и самостоятельная, и решительная, но никто не может сказать, что сейчас я не в своей стихии, потому что особая миссия женщины в том и заключается, чтобы вытирать слезы и нести свой крест. Я готова помочь тебе зарабатывать на наш дом. Соглашайся, иначе я никуда не поеду, — добавила она, когда Байер попытался отобрать у нее поклажу.

— Поживем — увитим. У тебя хватит терпения жтать толго, Джо? Я толжен пуду уехать и работать в отиночку. Сначала я обязан помочь мальчикам, потому что таже ради тебя не могу нарушить слово, танное Минне. Ты сможешь простить меня и пыть счастлива, когда мы будем натеяться и жтать?

— Да, смогу, потому что мы любим друг друга, и этого довольно, чтобы с легкостью вынести остальное. У меня есть свои обязанности. Радость моя была бы неполной, если бы я пренебрегла ими, пусть даже ради тебя. Так что спешить и проявлять нетерпение нет нужды. Ты исполнишь свой долг на Западе, а я буду трудиться здесь, и мы оба будем счастливы, надеясь на лучшее и предоставив Господу определить наше будущее.

— А! Ты внушаешь мне мужество и натежду, а мне нечего тать тебе, кроме любящего сертца и пустых рук! — вскричал профессор, которого переполняло чувство любви и признательности.

Пожалуй, Джо никогда не научится соблюдать приличия, поскольку, когда они уже стояли на ступеньках ее дома, она вложила свои руки в его ладони и нежно прошептала:

— Теперь они уже не пустые, — и, наклонившись, поцеловала своего Фридриха.

Это было ужасно, но она все равно сделала бы это, даже если бы вместо стайки взъерошенных воробьев, сидевших на заборе, на нее смотрели досужие соседи. Джо зашла уже очень далеко, и ей не было дела ни до чего, кроме своего счастья. И хотя все было довольно обыденно, это был решающий момент в жизни обоих, когда, повернувшись спиной к ночи, непогоде и одиночеству и обратившись лицом к свету домашнего очага, теплу и умиротворению, ожидавшему их, Джо сказала:

— Добро пожаловать домой!

Она заставила своего возлюбленного переступить порог и закрыла за ним дверь.

74 Ах, боже мой (нем.).

75 В современном английском языке существует только одно местоимение второго лица — «you». Профессор говорит об устаревшей форме — «thou» («ты»), которая употребляется лишь в поэтической речи.

76 Первая любовь — самая лучшая (нем.). (Примеч. пер.)

77 Перевод М. Батищевой.

Глава сорок седьмая

Целый год Джо и профессор работали и ждали, надеялись и любили, время от времени встречались и писали друг другу такие длинные письма, что именно из-за этого, по словам Лори, и подорожала бумага. Второй год начался довольно грустно, поскольку их перспективы ничуть не улучшились, а тут еще внезапно скончалась тетушка Марч. Но когда первая грусть миновала — ведь они любили пожилую леди, несмотря на ее острый язычок, — оказалось, что у них есть повод для радости, поскольку тетушка оставила Джо свое поместье Пламфилд и теперь перед девушкой открывались радужные перспективы.

— Это красивый старинный особняк, за него можно выручить кругленькую сумму. Ты ведь наверняка собираешься его продать? — заметил Лори, когда они заговорили на эту тему несколько недель спустя.

— Нет, не собираюсь, — последовал решительный ответ Джо.

Она гладила толстого пса, которого только что усыновила из уважения к его покойной хозяйке.

— Но ты же не собираешься там жить?

— Отчего же? Как раз собираюсь.

— Но, моя дорогая девочка, этот дом огромен, и для того, чтобы его содержать, понадобится куча денег. Для ухода за садом и огородом нужны двое или трое слуг, а сельское хозяйство не является мечтой Байера, насколько я понимаю.

— Он попробует себя на этой стезе, если я его попрошу.

— И ты намерена жить на то, что вырастишь на огороде? Это, конечно, идеальный вариант, но едва ли осуществимо, поскольку все это потребует от тебя адских усилий.

— Урожай, который мы вырастим, принесет нам прибыль, — рассмеялась Джо.

— О каком урожае идет речь, мэм?

— О мальчишках. Я намерена открыть школу для маленьких мальчиков — хорошую, веселую, домашнюю школу. Я буду заботиться о детях, а Фриц — учить их.

— Это в твоем духе, Джо! — вскричал Лори, обращаясь к членам семьи Марч, которые выглядели такими же изумленными, как и он сам.

— А мне нравится эта идея, — решительно произнесла миссис Марч.

— Мне тоже, — поддержал ее супруг, которому пришлась по душе идея опробовать на современной молодежи методы Сократа.

— Для Джо школа станет серьезным испытанием, — сказала Мег, гладя по головке своего единственного сына, отнимавшего все ее свободное время.

— Джо сможет реализовать эту идею и будет счастлива. Расскажи нам подробнее о своем плане! — воскликнул мистер Лоуренс, который давно хотел помочь влюбленным, но понимал, что они окажутся от этого.

— Я знала, что вы меня поддержите, сэр. Эми тоже — я вижу это по ее глазам. Хоть она и собирается хорошенько обдумать мои слова, прежде чем выскажет свое мнение. Итак, мои дорогие, — пылко продолжала Джо, — просто поймите, что это не очередное сумасбродство, а давно вынашиваемый план. Еще до появления Фрица я мечтала о том, чтобы, когда я заработаю состояние и никто из домашних не будет во мне нуждаться, снять большой дом и собрать со всей округи бедных и одиноких ребятишек. Я намерена заботиться о них и постараюсь сделать их жизнь веселой и счастливой, пока не стало слишком поздно. Ведь я вижу, как многие из них идут к своей гибели из-за того, что некому помочь им в трудную минуту, и потому очень хочу сделать для этих детей что-нибудь полезное. Мне кажется, я чувствую, что им нужно. Я понимаю их проблемы и несчастья, сочувствую им и… в общем, хочу стать для них настоящей матерью!

Миссис Марч протянула руку Джо, и та приняла ее, с улыбкой на устах и со слезами на глазах, после чего продолжила с прежним энтузиазмом, коего ее близкие, правда, уже давненько за ней не замечали:

— Как-то я посвятила в свои планы Фрица и он сказал, что это то, о чем он мечтал. Он согласился попробовать, когда мы разбогатеем. Благослови Господь его доброе сердце! Фриц занимается этим всю жизнь — я имею в виду, помогает бедным мальчишкам, а не богатеет — это ему не грозит. Деньги не задерживаются в его карманах так долго, чтобы он успел хоть немного отложить. Но теперь, благодаря моей старой доброй тетушке, которая любила меня сильнее, чем я того заслуживала, я стала богатой, по крайней мере, чувствую себя таковой. Мы сможем жить в Пламфилде, особенно если наша школа будет процветать. Особняк просто создан для мальчишек, мебель там простая и крепкая. Внутри полно комнат, в них можно разместить несколько дюжин ребят, а территория снаружи замечательно подходит для игр и труда. Дети будут помогать нам в саду и на огороде. Это ведь полезно для здоровья, не правда ли? Фриц сможет учить и воспитывать их по-своему, да и папа станет ему помогать. Я сама буду кормить детей, ухаживать за ними, ласкать и бранить их, а мама заменит меня в случае необходимости. Мне всегда хотелось иметь вокруг себя много мальчишек, а их постоянно не хватало, зато теперь я смогу населить ими целый дом и радоваться их обществу. Подумать только, на меня свалилось настоящее счастье — Пламфилд теперь принадлежит мне, и вместе со мной там в радости будет жить много сорванцов!

Джо в восторге всплеснула руками. Всю семью охватило радостное веселье, а мистер Лоуренс смеялся так долго, что остальные стали опасаться, как бы у него не случился апоплексический удар.

— Не вижу здесь ничего смешного, — сурово продолжала Джо, когда веселье несколько поутихло. — Нет ничего забавного в том, что мой профессор откроет школу. Да и я предпочитаю жить в собственном особняке.

— Она уже важничает, — сказал Лори, которому весь этот план по-прежнему представлялся замечательной шуткой. — Но могу ли я поинтересоваться, на какие шиши ты собираешься содержать свое заведение? Если твоими учениками станут исключительно беспризорники, боюсь, урожай не принесет вам особых дивидендов, миссис Байер.

— Не будь занудой, Тедди, и не порть мне удовольствие. Разумеется, у меня будут и богатые ученики — быть может, мы вообще начнем именно с них. Затем, когда все наладится, я возьму одного или двух беспризорников — на пробу, так сказать. Детям богатых родителей забота и комфорт зачастую нужны не меньше, чем беднякам. Мне доводилось видеть несчастных маленьких созданий, оставленных на попечение слуг, или застенчивых детишек, которых силой заставляют проталкиваться в первые ряды, что довольно жестоко. Некоторые из них превращаются в сорвиголов из-за неправильного воспитания или небрежения, а другие лишаются матерей. Кроме того, даже лучшие из них переживают переходный возраст и именно в это время нуждаются в доброте и терпении. Взрослые смеются над ними, отталкивают в сторону, чтобы подростки не путались под ногами, и при этом ожидают, чтобы они — раз! — и превратились из симпатичных детишек в прекрасных молодых людей. А те не жалуются — отважные маленькие души, — но чувствуют и понимают все. Я сама пережила нечто подобное и потому это знаю. Мне особенно интересны эти юные медвежата, и я хочу показать им, что понимаю их теплые, честные, отзывчивые сердца, несмотря на неуклюжие руки и ноги или буйные головы. Необходимый опыт у меня тоже есть. Разве не я воспитала одного юношу так, что он стал красой и гордостью своей семьи?

— Подтверждаю, что ты пыталась это сделать, — одарив Джо благодарным взглядом, сказал Лори.

— Я добилась такого успеха, о каком не могла и мечтать. Ты превратился в уравновешенного, благоразумного делового человека, творящего добро с помощью своих денег и копящего благодарность бедняков вместо долларов. Но ты не просто деловой человек. Ты любишь красивые вещи, наслаждаешься ими сам и разделяешь свою радость с другими, как и в прежние времена. Я горжусь тобой, Тедди. С каждым годом ты становишься лучше, и все это видят, хоть ты и не позволяешь говорить об этом вслух. Когда у меня появятся ученики, я просто укажу им на тебя и скажу: «Вот с кого вы должны брать пример, ребята».

Бедный Лори не знал, куда девать глаза, поскольку, хоть он и стал взрослым мужчиной, к нему вдруг вернулась прежняя робость, когда после столь лестных дифирамбов на него обратились взгляды присутствующих.

— Джо, по-моему, это уже слишком, — начал он, покраснев как мальчишка. — Вы все сделали для меня столько, что я буду благодарен вам до конца своих дней и постараюсь вас не разочаровать. Правда, ты отвергла меня, но тем не менее я не остался без помощи и поддержки. А за то, что я вообще чего-то добился, вы можете поблагодарить этих двоих. — И он бережно положил одну руку на голову деду, а другую — на золотистую головку Эми; они втроем стали поистине неразлучны.

— Я считаю, что семья — это лучшее, что есть на свете! — выпалила вдруг Джо — она явно пребывала в приподнятом настроении. — И, когда у меня появится своя собственная, я от всей души надеюсь, что она станет такой же счастливой, как и те три, которые я знаю и люблю. Если бы здесь были еще и Джон с Фрицем, у нас вообще был бы рай на земле, — негромко добавила она.

Той ночью, когда Джо поднялась к себе в комнату после благословенного вечера, проведенного в кругу семьи, разделившей с ней все ее надежды и планы, сердце девушки было переполнено счастьем, и для того, чтобы хоть немного успокоиться, она опустилась на колени перед пустой кроватью, неизменно стоявшей рядом с ее собственной, и принялась молиться о Бет, а потом предалась нежным воспоминаниям о ней.

Год был просто удивительным. События развивались неожиданно быстро и восхитительно. Джо не успела опомниться, как обнаружила, что вышла замуж и осела в Пламфилде. Затем вокруг нее выросла семейка из шести или семи мальчуганов, бедных и богатых, но одинаково счастливых под ее опекой. Мистер Лоуренс то и дело рассказывал о каком-нибудь особенно трогательном случае и умолял Байеров сжалиться над несчастным ребенком, обещая взамен оказать некоторую финансовую поддержку. Таким способом хитроумный пожилой джентльмен обвел вокруг пальца гордую Джо, снабжая ее школу именно теми мальчишками, общение с которыми доставляло женщине настоящее удовольствие.

Разумеется, поначалу это была тяжелая работа и Джо допускала нелепые ошибки, но мудрый профессор твердой рукой провел их корабль сквозь бурные воды, так что в конце концов им покорились даже самые бесшабашные сорванцы. Джо получала огромное удовольствие от своего «мальчишеского царства». Бедная тетушка Марч наверняка перевернулась бы в гробу, если бы узнала, что по чопорным, строгим коридорам Пламфилда сломя голову носятся все эти Томы, Дики и Гарри! Впрочем, за этим прослеживалась некая справедливость, поскольку при жизни старушка была грозой мальчишек на много миль вокруг, а теперь сорванцы преспокойно лакомились ее сливами, невозбранно пинали гальку своими грубыми башмаками и играли в крикет на большом поле, где раньше паслась корова с закрученными рогами, заманивавшая своим видом неосторожных юнцов, чтобы потом от души наподдать им по мягкому месту. Имение превратилось в рай для мальчишек, и Лори предложил переименовать его в «Байер-гарден» — в честь его владельца и в полном соответствии с населяющим дом контингентом 78.

Впрочем, элитной школа Байеров так и не стала и профессор не сколотил себе состояния, зато она превратилась в то, о чем Джо мечтала с самого начала — в веселое домашнее заведение для мальчишек, которые нуждались в обучении, заботе и доброте. Вскоре все комнаты в особняке были заполнены учениками. Каждый клочок земли в саду обзавелся своим хозяином. В амбаре и сарае завелся настоящий зверинец, поскольку появление домашних животных не возбранялось. Три раза в день Джо с улыбкой восседала напротив Фрица во главе длинного стола, по обеими сторонам которого светились счастьем юные физиономии, обращавшие к ней влюбленные взоры, доверчивые слова и благодарные сердца, полные любви к «маме Байер». Теперь у нее было так много мальчишек, которые никогда ей не надоедали, хоть и не были ангелами, а некоторые так и вовсе вызывали у них с мужем головную боль. Но вера Джо в то, что в каждом непослушном, вздорном, жестоком маленьком беспризорнике есть что-то хорошее, придавала ей терпения и сил, а со временем пришел и успех, потому что ни один мальчишка не мог устоять перед профессором Байером, доброжелательно взиравшим на него с ласковой улыбкой, и «мамой Байер», прощающей его по семь раз на дню. Для Джо стала поистине бесценной дружба этих сорванцов, их покаянное шмыганье носами и доверительный шепот после проказ, их забавные и трогательные признания, энтузиазм, надежды и планы, и даже маленькие несчастья, потому что от этого они становились ей еще дороже. Здесь были дети несообразительные и застенчивые, слабые здоровьем и слишком бойкие, пришепетывающие и заикающиеся; один или два из них прихрамывали. Был даже веселый маленький квартерон 79, которого больше никуда не брали, зато приняли с распростертыми объятиями в «Байер-гардене», хотя кое-кто и предрекал, что его появление погубит школу.

Да, Джо была счастлива здесь, несмотря на тяжелую работу, постоянную тревогу и бесконечные шум и гам. Она от всего сердца наслаждалась тем, что делала, и успехи мальчишек были ей дороже похвал остального мира, поскольку свои истории она рассказывала теперь стайке верных почитателей.

Шли годы, и двое собственных детей сделали счастье Джо лишь еще острее и полнее — Роб, названный в честь деда, и Тедди, бесшабашный мальчуган, унаследовавший жизнерадостный нрав отца и деятельную натуру матери. Как они вообще умудрились выжить в этом водовороте сорвиголов, оставалось загадкой для их бабушки и теток, но оба росли и крепли не по дням, а по часам, словно одуванчики весной, а их грубоватые няньки любили их и верно им служили.

В Пламфилде отмечали множество праздников, и одним из самых любимых был ежегодный сбор яблок, потому что в это время Марчи, Лоуренсы, Бруки и Байеры собирались в полном составе и устраивали настоящее торжество. Пять лет спустя после свадьбы Джо один из таких фруктовых фестивалей пришелся на теплый октябрьский денек, когда в воздухе чувствовалась волнующая свежесть, поднимающая настроение и заставляющая кровь быстрее бежать по жилам. Старый фруктовый сад стоял в праздничном убранстве. Вдоль поросших мхом стен цвели золотарник и астры. В увядшей траве резвились кузнечики, а сверчки выводили трели, словно сказочные трубачи на волшебном пиру. Белки занимались сбором своего маленького урожая. Откуда-то с веток ольх, обрамлявших подъездную аллею, доносились прощальные птичьи трели, и яблони уже готовились обрушиться при первом же встряхивании дождем красных и желтых плодов.

Здесь собрались все. Присутствующие смеялись и пели, забирались на верхушки деревьев и кубарем летели вниз, заявляя, что на их памяти давненько не случалось такого замечательного праздника и такой веселой компании. Присутствующие с воодушевлением предавались невинным удовольствиям, словно забыв о повседневных тревогах и хлопотах, которые, казалось, канули в прошлое.

Мистер Марч неторопливо мерил шагами территорию, цитируя Тассера, Коули и Колумеллу 80 мистеру Лоуренсу и одновременно воздавая должное ароматному соку яблок.

Профессор метался взад и вперед по проходам между деревьями, словно тевтонский рыцарь, с шестом вместо копья, возглавляя стайку мальчишек, создавших пожарную команду и творивших подлинные чудеса с баграми и лестницами на земле и в воздухе. Лори посвятил себя малышам: он возил свою маленькую дочку в большой корзине, посадив Дейзи на плечи, поднимал ее к птичьим гнездам и не давал непоседливому Робу свернуть себе шею. Миссис Марч и Мег восседали среди груд яблок, подобно богиням плодородия, сортируя фрукты, поступавшие к ним непрерывным потоком, в то время как Эми с восхитительным выражением лица делала наброски разных групп участников, одновременно присматривая за бледным парнишкой, который с обожанием взирал на нее, положив рядом маленький костыль.

Джо чувствовала себя в своей стихии. Она носилась как угорелая, подоткнув подол платья и позабыв о шляпке, которая оказывалась где угодно, только не у нее на голове. Джо держала под мышкой своего малыша и была готова к любым приключениям. Маленький Тедди, казалось, был неуязвим для опасностей, и его мать и не думала тревожиться, когда кто-нибудь из мальчишек втаскивал его на верхушку дерева или катал на спине, а любящий папаша подсовывал малышу кислые яблоки, как и все немцы, свято веря в то, что желудок ребенка способен переварить что угодно, от соленой капусты до пуговиц, гвоздей и крошечных башмачков. Джо знала, что маленький Тед вернется к ней вовремя, живой и здоровый, грязный и безмятежный, и она всегда встречала его с распростертыми объятиями, потому что искренне любила своих детей.

В четыре часа пополудни наступило затишье. Корзины оставались пустыми, а собиратели яблок отдыхали и похвалялись друг перед другом дырками, синяками и шишками. Потом Джо и Мег, возглавившие особое подразделение мальчишек, стали накрывать ужин на траве, ибо чай на свежем воздухе всегда считался кульминацией праздника. В такие дни молоко и мед лились рекой, поскольку ребятам разрешали не садиться за стол, а перекусывать так, как им того хотелось, ведь свобода — лучшая награда для мальчишеской души. И они сполна наслаждались этой привилегией: одни пробовали пить молоко, стоя на голове, другие играли в чехарду, глотая пироги в паузах между прыжками; поле засевалось печеньем, а пирожки с яблочной начинкой рассаживались по веткам, словно новая разновидность птиц. Маленькие девочки устроили отдельное чаепитие, а Тед переходил от одних сладостей к другим, руководствуясь исключительно собственными предпочтениями.

Когда все наелись до отвала, профессор провозгласил традиционный тост, который всегда произносился в таких случаях первым:

— За тетушку Марч, да благословит Господь ее душу!

Эти слова прозвучали из уст хорошего, доброго человека, никогда не забывавшего, сколь многим он обязан этой женщине, и ребята, наученные чтить память старушки, молча осушили свои чашки.

— А теперь за шестидесятую годовщину бабушки! Долгих ей лет жизни, еще три раза по столько же!

Как легко догадаться, и этот тост был произнесен совершенно искренне, а после того, как раздались приветственные крики, остановить их было уже трудно. Затем последовали здравицы в честь всех присутствующих по очереди, начиная от мистера Лоуренса, которого почитали как особого покровителя, и заканчивая изумленной морской свинкой, сбежавшей из клетки в поисках своего молодого хозяина. Деми, как старший внук, вручил виновнице торжества подарки, которых было так много, что их пришлось доставлять к месту празднества на ручной тачке. Среди даров попадались и весьма забавные, но то, что показалось бы недостатком постороннему наблюдателю, обрадовало бабушку — ибо дети изготовили подарки собственными руками. Каждый стежок, сделанный терпеливыми маленькими пальчиками Дейзи, самостоятельно подрубившей носовой платок, был для миссис Марч дороже самой изысканной вышивки. Чудо технической мысли Деми — коробка для обуви, хотя ее крышка и не закрывалась; скамеечка для ног, собственноручно сделанная Робом (хоть у нее и шатались ножки, но бабушка заявила, что это покачивание ее успокаивает); роскошная книга, подаренная дочкой Эми (ни одна из страниц не была так дорога миссис Марч, как та, на которой неровными заглавными буквами было выведено: «Милой бабушке от малышки Бет»).

Во время этой церемонии мальчики самым таинственным образом исчезли. Миссис Марч хотела поблагодарить своих детей, но не выдержала и расплакалась, и Тедди принялся утирать ей слезы ее передником, а профессор вдруг взял и запел. Тут голоса у него над головой подхватили напев, и от дерева к дереву полилась мелодия невидимого хора, ибо мальчики вложили всю свою любовь в слова простой песенки, написанной Джо. Лори положил их на музыку, а профессор для пущего эффекта отрепетировал песню со своими учениками.

Это было нечто новенькое, и достигнутый успех оказался ошеломляющим. Миссис Марч никак не могла справиться с удивлением и настояла на том, чтобы пожать руку каждой из лишенных оперения певчих птичек, начиная с рослых Франца и Эмиля и заканчивая маленьким квартероном, у которого был самый чудесный голос.

После этого мальчишки убежали, чтобы порезвиться напоследок, оставив миссис Марч и ее дочерей под деревом.

— Теперь я больше никогда не буду называть себя «несчастной Джо», ведь мое самое сокровенное желание исполнилось, — сообщила миссис Байер, вытаскивая кулачок маленького Тедди из кувшина с молоком, в котором он с восторгом сбивал масло.

— Тем не менее твоя нынешняя жизнь разительно отличается от той, которую ты себе представляла много лет тому назад. Помнишь наши воздушные замки? — спросила Эми, с улыбкой глядя на то, как Лори и Джон играют с мальчиками в крикет.

— Дорогие мои ребята! У меня сердце радуется, когда я вижу, что они забыли о делах и резвятся как дети, — ответила Джо, которая теперь, кажется, готова была полюбить все человечество. — Да, помню. Но жизнь, о которой я тогда мечтала, представляется мне теперь эгоистичной, одинокой и холодной. Я не отказалась от надежды написать когда-нибудь хорошую книгу, но могу подождать с этим, потому что уверена: обретенный опыт и такие вот наглядные примеры сделают ее еще лучше.

И Джо жестом указала сначала на резвившихся вдали мальчишек, а потом на своего отца, который, опираясь на руку профессора, расхаживал взад и вперед по лужайке, залитой солнечными лучами. Мужчины были увлечены беседой, от которой получали удовольствие. Затем Джо кивнула на свою мать, окруженную дочерьми и внуками, сидящими у ее ног или на коленях, словно обретая помощь и счастье в лице той, кто никогда для них не состарится.

— Мой замок ближе всех к завершению. Да, конечно, я мечтала о многом, но в глубине души знала, что буду вполне счастлива, если у меня будет маленький домик, Джон и несколько дорогих моему сердцу детишек. Слава богу, я получила все, чего желала, и теперь считаю себя счастливейшей женщиной на свете. — И Мег, лицо которой преисполнилось нежности и счастья, положила руку на голову своего высокого старшего сына.

— А мой замок получился совсем не таким, о каком я мечтала, хотя, как и Джо, я еще не отказалась от своих творческих планов и не собираюсь ограничиваться только тем, чтобы помогать другим осуществлять свои чаяния. Я начала лепить фигурку ребенка, и Лори говорит, что это — лучшее из того, что когда-либо выходило из-под моих пальцев. Впрочем, я и сама так думаю и намерена воплотить ее в мраморе — тогда, что бы ни случилось, мой маленький ангел навсегда останется со мной.

Не успела Эми умолкнуть, как большая слезинка упала на золотистую головку ее единственной любимой дочери, которая мирно спала у нее на руках. Это было хрупкое маленькое создание, и страх потерять ее омрачал солнечный свет в душе Эми. Этот крест отец и мать несли вместе, и любовь и печаль лишь крепче соединили их. Характер Эми становился мягче, глубже и добрее. Лори же стал серьезнее, сильнее и тверже, и оба уже начали понимать, что красота, молодость, состояние и даже любовь не могут уберечь их родных и близких от горя, утраты и печали, ибо:

Без печальных и дождливых дней

Ни одна жизнь в мире не проходит 81.

— Уверена, родная моя, она растет и крепнет с каждым днем. Не отчаивайся, не теряй надежды и будь счастлива, — сказала миссис Марч, когда добрая, отзывчивая Дейзи наклонилась и прижалась розовой щечкой к бледной щеке своей маленькой кузины.

— Я не опущу рук, пока у меня есть ты, мамочка, и Лори, чтобы поддержать меня и разделить со мной мою ношу, — ласково отозвалась Эми. — Он не выказывает своего беспокойства, бесконечно нежен и терпелив со мной. Лори так сильно любит Бет, а для меня остается такой надежной опорой и утешением, что моей любви не хватит, чтобы отплатить ему за все. Поэтому, несмотря на свой крест, я присоединяюсь к Мег и говорю: «Спасибо тебе, Господи, за то что я счастлива».

— Мне нет нужды говорить что-либо, потому что все и так видят, что я гораздо счастливее, чем того заслуживаю, — произнесла Джо, переводя взгляд со своего добряка-супруга на розовощеких упитанных детей, кувыркающихся в траве подле нее. — Фриц поседел и растолстел. Я же стала тонкой, как тростинка, и мне уже исполнилось тридцать. Мы никогда не разбогатеем, да и Пламфилд может сгореть в любой момент, потому что этот неисправимый Томми Бэнгз продолжает курить под одеялом самодельные сигары из сладкого корня, хоть уже трижды едва не сгорел заживо. Но, несмотря на эти совсем не романтические факты, мне не на что жаловаться. Еще никогда в жизни мне не было так «замечательно здорово». Простите за эти слова, но, живя среди мальчишек, я нахваталась у них выражений.

— Да, Джо, думаю, тебя ждет хороший урожай, — заметила миссис Марч, отогнав большого черного сверчка, смущавшего Тедди пристальным взглядом.

— Он и вполовину не так хорош, как твой, мама. Вот он, здесь, перед тобой, и мы никогда не сможем отблагодарить тебя за терпение, с которым ты посеяла, а потом и собрала его! — воскликнула Джо с ласковой импульсивностью, от которой так и не избавилась.

— Я надеюсь, что с каждым годом зернá будет все больше, а плевел — все меньше, — негромко заметила Эми.

— Да, сноп получился огромный, но я уверена, что в твоем сердце найдется для него место, наша дорогая мамочка, — нежным голосом подхватила Мег.

Тронутая до глубины души, миссис Марч смогла лишь раскинуть руки, словно собиралась прижать к себе всех своих детей и внуков, и голосом, полным материнской любви, благодарности и смирения, проговорила:

— Ох, мои дорогие девочки, сколько бы лет вы ни прожили на свете, я не могу пожелать вам большего счастья!

78 От англ. «bear-garden» — медвежий сад. В переносном значении — шумное сборище.

79 Человек, у которого один предок во втором поколении принадлежал к негроидной расе.

80 Томас Тассер (1524—1580) — английский писатель и поэт; Эйбрахам Коули (1618—1667) — английский поэт; Луций Юний Колумелла (4 г. н.э. — ок. 70 г. н.э.) — древнеримский писатель. Все эти авторы посвящали свои произведения сельскому хозяйству.

81 Перевод М. Батищевой.