Франц Кафка

ПРЕВРАЩЕНИЕ

Франц Кафка — всемирно известный австрийский писатель. Его произведения пронизаны абсурдом и страхом перед внешним миром и высшим авторитетом, способны пробуждать у читателя соответствующие чувства тревоги, и это — особенное явление в мировой литературе. Герой повести «Превращение» — Грегор Замза. Однажды он просыпается… в обличии крупного насекомого. Грегор остается без работы, родственники запирают его в комнате. Изменения, полностью изолировавшие Грегора от мира, приводят в конце концов к его смерти, что на самом деле является облегчением для семьи, которой он надоел. В символическом плане история постепенного выталкивания героя из круга близких ему людей прочитывается как процесс безжалостного отторжения благополучным равнодушным обществом «других», личностей, болеющих своим собственным человеческим несчастьем. И, к сожалению, сам Кафка вполне это чувствовал.

1

Однажды утром, пробудившись от беспокойного сна, Грегор Замза увидел, что превратился в страшное насекомое. Он лежал на твердой, похожей на панцирь, спине, и, как только поднимал голову, мог видеть свой коричневый, выпуклый, разделенный чешуйками на полукружья живот, на котором еще кое-как держалось одеяло, готовое вот-вот сползти. Его многочисленные, невероятно тонкие по сравнению со всем телом ножки беспомощно мельтешили перед глазами.

«Что со мной случилось?» — подумал он. Это был не сон. Его комната, настоящая, разве что слишком маленькая, но, тем не менее, настоящая комната, мирно покоилась в своих четырех хорошо знакомых стенах. Над столом, где были разложены распакованные образцы сукна — Замза был коммивояжером, — висел портрет, вырезанный им недавно из иллюстрированного журнала и вставленный в красивую позолоченную рамку. На рисунке была изображена дама в меховой шляпке и боа, она сидела прямо и демонстрировала зрителю тяжелую меховую муфту, в которой полностью скрывалась ее рука.

Погодя Грегор перевел взгляд на окно, и из-за плохой погоды — слышно было, как барабанят капли дождя по жестяному подоконнику — ему стало совсем грустно. «Хорошо бы еще немного поспать и забыть обо всех глупостях», — подумал он, но это было невозможно, поскольку имея привычку спать на правом боку, ему никак не удавалось изменить свое положение. Как ни пытался он повернуться на правый бок, все равно опрокидывался на спину. Закрыв глаза, чтобы не видеть мельтешение своих ног, он повторял это добрую сотню раз и отказался от своих попыток лишь тогда, когда почувствовал в боку неизведанную, тупую и легкую боль.

«О, Господи, — подумал он, — какую же хлопотную я избрал профессию! День за днем в разъездах. Деловых забот куда больше, чем на месте, в торговом доме, кроме того, терпи тягости пути, думай о расписании поездов, мирись с плохим, нерегулярным питанием, устанавливай все с новыми и новыми людьми непродолжительные отношения, которые никогда не бывают искренними. К чертям все это!» Он почувствовал вверху живота легкое жжение; медленно пододвинулся к прутьям кровати чтоб удобнее было поднять голову; нашел место, которое чесалось и обнаружил, что оно покрылось непонятными белыми пятнышками; хотел прикоснуться к этому месту одной из ножек, но сразу же отдернул ее, ведь от любого прикосновения у Грегора шел мороз по коже.

Он сполз в такое же положение, в котором находился ранее. «От такого утреннего подъема, — подумал он, — можно совсем тронуться умом. Человек должен высыпаться. Другие коммивояжеры живут как одалиски. Если я, к примеру, в полдень возвращаюсь в гостиницу, чтобы переписать полученные заказы, эти господа лишь приступают к завтраку. А если я осмелюсь вести себя подобным образом, мой шеф сразу меня выгонит. Впрочем, кто знает, возможно, так было бы лучше для меня. Если бы я не сдерживался ради родителей, то давно уже объявил бы об увольнении: подошел бы к своему шефу и выложил бы ему все, что о нем думаю. Он, наверное, свалился бы со своей конторки! Странная у него манера — сесть на конторку и с ее высоты разговаривать со своим служащим. А тот вынужден подойти вплотную, потому что шеф туг на ухо. Однако, надежда еще есть: как только мне удастся накопить денег, чтобы оплатить долг моих родителей — для этого потребуется еще лет пять или шесть, — то я так и сделаю. И тут мы попрощаемся раз и навсегда. А сейчас пора вставать — мой поезд уходит в пять часов».

И он взглянул на будильник, тикающий на сундуке. «Святой Бог!» — подумал он. Уже полседьмого, и стрелки часов спокойно двигались дальше, было уже даже больше чем половина, едва ли не три четверти. Разве будильник не звонил? Из кровати было видно, что его выставили правильно, на четыре утра, и он, несомненно, звонил. Но как можно было спокойно спать под звон, от которого трясется мебель? Значит, он спал хотя и неспокойно, но, по-видимому, крепко. И что же теперь делать? Следующий поезд отправляется в семь, и чтобы успеть к нему, ему придется лететь стремглав, но набор образцов еще не упакован, да и сам он не чувствует себя бодрым и энергичным. И даже если он успеет к поезду, ему не избежать головомойки от шефа, ведь курьер от торгового дома ожидал пятичасового поезда и давно доложил об опоздании Грегора. Курьер был ставленником шефа, человеком бесхарактерным и глуповатым. А может ему притвориться больным? Но это крайне неприятно и может показаться подозрительным, потому что за все свои пять лет службы Грегор ни разу не болел. Шеф, естественно, приволок бы врача с больничной кассы, начал бы попрекать родителей из-за сына лодыря, отклоняя всяческие возражения и ссылаясь на этого доктора, считающего всех людей в мире абсолютно здоровыми и не желающими работать. Но разве в этом случае он был бы неправ? Если не брать во внимание сонливость, Грегор действительно чувствовал себя чудесно и даже невероятно проголодался.

Пока он спешно все это обдумывал, не решаясь выбраться из постели, — будильник как раз пробил без четверти семь, — в дверь у его изголовья осторожно постучали.

— Грегор, — послышалось (это была его мать), — уже без четверти семь. Неужели ты не собирался ехать?

Этот ласковый голос! Грегор испугался, услышав собственный отголосок: к его прежнему голосу добавился какой-то побочный, почти болезненный писк. Из-за него слова отчетливо прозвучали лишь в первое мгновение, а потом исказились отголоском настолько, что нельзя было с уверенностью сказать, уж не послышалось ли все это. Грегор хотел подробно ответить и все объяснить, но учитывая обстоятельства, сказал только:

— Да, да, спасибо, мам, я уже встаю.

Наверное, благодаря деревянной двери, изменения в его голосе были незаметными снаружи, потому что после этих слов мать успокоилась и зашаркала прочь. Но этот короткий разговор привлек внимание других членов семьи к тому, что Грегор вопреки ожиданиям все еще находился дома, и вот уже в боковую дверь стучал отец — тихо, зато кулаком.

— Грегор! Грегор! — восклицал он. — Что случилось?

Но через мгновение позвал еще раз, понизив голос:

— Грегор! Грегор!

А за другой боковой дверью тихо и жалостливо причитала сестра:

— Грегор! Как ты себя чувствуешь? Тебе нужна помощь?

Отвечая всем вместе: «Я уже готов», — Грегор пытался правильным произношением и длинными паузами между словами очистить свой голос от странного звучания. Отец действительно вернулся к своему завтраку, но сестра продолжала шептать:

— Грегор, открой, прошу тебя.

Однако Грегор и не думал открывать, он благословлял приобретенную в поездках привычку везде, даже дома, запирать дверь на ночь.

Поначалу он хотел спокойно и беспрепятственно встать, одеться и позавтракать, и лишь потом подумать, что ему делать дальше, ведь он понимал, что в постели он ничего толкового не придумает. Он вспомнил, что в постели уже не раз ощущал какую-то легкую, вызванную, возможно, неудобной позой боль, которая оказывалась лишь игрой воображения, как только он вставал. И ему было интересно, когда рассеется сегодняшний мрак. У него не было ни тени сомнения в том, что изменения в голосе — всего лишь предвестник профессионального заболевания коммивояжеров — тяжелой простуды.

Сбросить одеяло оказалось просто: достаточно было надуть живот, и оно упало само. Но дальше дело пошло хуже, в основном из-за того, что он был такой широкий.

Грегору были необходимы руки, чтобы подняться, а вместо этого у него было полно маленьких ножек, которые беспрестанно и беспорядочно двигались, и с которыми никак не удавалось справиться. Когда он желал согнуть одну из ножек, она сначала выпрямлялась; а когда ему наконец-то удавалось выполнить этой ногой то, что он задумал, то другие тем временем, как будто вырвавшись на свободу, пребывали в болезненном напряжении. «Только не задерживаться зря в постели», — приказал себе Грегор.

Сначала он хотел выбраться из постели нижней частью своего тела, но эта нижняя часть, которую он, кстати, еще не видел, да и не мог даже представить, оказалась малоподвижной; дело шло медленно; а когда Грегор наконец разозлился и отчаянно рванулся вперед, выбрав при этом неправильное направление, то сильно ударился о прутья кровати. Резкая боль убедила его, что нижняя часть его туловища, вероятно, сейчас наиболее чувствительна.

Поэтому он попытался выбраться сначала верхней частью туловища и начал осторожно поворачивать голову к краю кровати. Это ему легко удалось, и, несмотря на ширину и вес своего туловища, Грегор наконец медленно подвинулся вслед за головой. Только вот когда голова перевалилась уже за край кровати и повисла, ему стало страшно так же двигаться дальше. Ведь если бы он все-таки упал, то лишь чудом не повредил бы голову. А терять сознание в то мгновение нельзя было ни в коем случае; лучше было бы оставаться в кровати.

Однако, немного отдохнув от такого напряжения, он занял прежнее положение и увидел свои лапки, мельтешащие еще неистовее, но не смог справиться с таким беспорядком и опять приказал себе ни в коем случае не оставаться в постели, поскольку лучшее решение — рискнуть всем ради малейшей надежды на освобождение от кровати. Вместе с тем он не забывал себе напоминать, что спокойные размышления приносят намного больше пользы, чем самое пылкое отчаяние. В такие минуты он внимательно смотрел в окно, но в созерцании утреннего тумана, скрывавшего даже противоположную сторону улицы, к сожалению, было невозможно заполучить даже чуточку бодрости и уверенности. «Уже седьмой час, — сказал он себе, когда снова услышал бой будильника, — уже седьмой час, и до сих пор такой туман». Еще несколько минут Грегор полежал спокойно, еле дыша, как будто ожидая от наступления полной тишины возвращения реальных и привычных обстоятельств.

Таким образом, он потом сказал себе: «Прежде чем пробьет четверть восьмого, я должен обязательно и окончательно встать с кровати. Впрочем, к тому времени из офиса уже придут узнать обо мне, ведь контора открывается раньше семи». И он взялся выталкивать себя из постели, равномерно раскачиваясь всем телом. Если бы он таки упал, то, скорее всего, не повредил бы голову, резко подняв ее. Спина вроде бы была достаточно твердой; при падении на ковер с ней, вероятно, ничего бы не случилось. Более всего беспокоили мысли о грохоте от падения его тела, потому что это могло вызвать за дверью если не чувство ужаса, то волнение. Все же нужно было на что-то решаться.

Когда Грегор уже наполовину завис над краешком кровати — новый способ был более похож на игру, чем на утомительную работу, нужно было лишь раскачиваться рывками, — он подумал, что было бы намного проще, если бы ему помогли. Двух сильных людей — он имел в виду отца и служанку — вполне хватило бы; им пришлось бы лишь просунуть руки под его выпуклую спину, снять с кровати, а потом нагнуться и подождать, пока он осторожно перевернется на полу, где его маленькие ножки имели бы какое-то значение. Но даже если бы дверь не была заперта, неужели бы он действительно позвал бы кого-нибудь на помощь? Не обращая внимания на свое бедственное положение, он не удержался и усмехнулся такой мысли.

Во время исполнения сильных рывков было трудно сохранять равновесие, и когда это ему почти удалось, из парадного послышался звонок. «Это кто-то из фирмы», — сказал он себе и почти замер, но его ножки зашевелились еще быстрее. Несколько минут было тихо. «Они не открывают», — сказал себе Грегор, чувствуя какую-то сумасшедшую надежду. Но потом, конечно, служанка, как всегда, чеканным шагом прошагала к двери и отперла ее. Грегору было достаточно услышать первые приветственные слова гостя, чтобы сразу узнать его: это был сам поверенный. Почему Грегору довелось работать на фирме, где малейшая провинность вызывает огромное подозрение? Неужели ее сотрудники все как один были негодяями, неужели среди них не было надежного и преданного человека, который чувствует угрызения совести, если он не отдал несколько утренних часов делу из-за невозможности покинуть постель? Или на самом деле недостаточно прислать спросить ученика — если такие расспросы вообще необходимы, — неужели обязательно должен был прийти сам поверенный и тем самым продемонстрировать ни в чем не повинной семье, что расследование этого подозрительного дела может осилить лишь только он один? Но больше от волнения, к которому его привели такие мысли, чем из-за твердого намерения, Грегор изо всех сил рванулся из кровати. Удар был ощутимый, но не слишком: ковер немного смягчил падение, да и спина оказалась более эластичной, чем думал Грегор, поэтому звук получился глухой, не такой сильный. Лишь голову он держал недостаточно осторожно, ударился ею и, сетуя на боль, потерся ею о ковер.

— Там что-то упало, — сказал поверенный в соседней комнате слева.

Грегор представил, могло ли случиться с поверенным что-либо подобное тому, что случилось с ним утром; но такую возможность нельзя было отрицать. Но как-бы отметая этот вопрос, поверенный сделал в соседней комнате несколько решительных шагов, сопровождавшихся скрипом его лакированных сапог. Из комнаты справа, пытаясь предупредить Грегора, шептала сестра:

— Грегор, пришел поверенный по делам.

— Я знаю, — тихо ответил Грегор; но повысить голос так, чтобы сестра его услышала, он не решился.

— Грегор, — послышался голос отца из комнаты слева, — к нам пришел господин поверенный. Он спрашивает, отчего ты не поехал утренним поездом. Мы не знаем, что ему ответить. Впрочем, он желает побеседовать с тобою лично. Поэтому, пожалуйста, открой дверь. Он великодушно простит нас за беспорядок в комнате.

— Доброе утро, господин Замза, — приветливо вставил сам поверенный.

— Ему нездоровится, — сказала мать поверенному, пока отец продолжал говорить у двери. — Поверьте мне, господин, ему нездоровится. Разве в ином случае Грегор опоздал бы на поезд! Ведь мальчик только и думает, что о фирме. Я даже немного сержусь из-за того, что он никуда не ходит по вечерам: пробыв восемь дней в городе, все вечера просидел дома. Сидит у себя за столом и молча читает газету или изучает расписание поездов. Единственное развлечение, которое он себе позволяет, — это выпиливание. За каких-то пару-тройку вечеров он сделал, например, рамку; такая красивая рамка — глаз радуется; она висит там в комнате, вы ее сейчас увидите, когда Грегор откроет. На самом деле, я так счастлива, что вы пришли, господин поверенный; без вас мы бы не заставили Грегора отпереть дверь; он такой упрямый и наверное ему не здоровится, хоть он и говорил с утра, что все в порядке.

— Я сейчас выйду, — медленно и размеренно произнес Грегор, но не шевельнулся, не желая пропустить ни единого слова из ихней беседы.

— Иного объяснения, мадам, у меня и нет, — сказал поверенный. — Надеюсь, что его болезнь безопасна. Хотя, с другой стороны, замечу, что нам, коммерсантам, — то ли к счастью, то ли к сожалению — часто приходится переносить легкий недуг в интересах дела.

— Господин поверенный уже может войти к тебе? — нетерпеливо спросил отец и снова постучал в дверь.

— Нет, — сказал Грегор. В комнате слева установилась гробовая тишина, в комнате справа начала плакать сестра.

Почему сестра не шла к остальным? Наверное, она только что встала с кровати и даже не начала одеваться. А почему она плакала? Потому что Грегор не вставал и не впускал поверенного, потому что рисковал потерять место и потому, что тогда шеф опять начал бы преследовать родителей и выдвигать им прежние требования. Но это были напрасные переживания. Грегор был еще здесь и совсем не собирался покидать свою семью. Правда, сейчас он лежал на ковре, и никто бы не стал требовать от него впустить поверенного, узнав о его состоянии. Ведь не выгонят вот так сразу с работы из-за такой незначительной невежливости, для которой позже найдется подходящее оправдание! И Грегору казалось, что намного разумнее было бы оставить его сейчас в покое, а не досаждать ему слезами и уговорами. Всех угнетала неизвестность, и из-за этого можно было простить их поведение.

— Господин Замза! — воскликнул управляющий, теперь уже повышенным тоном, — в чем дело? Вы заперлись у себя в комнате, отвечаете лишь «да» или «нет», приносите своим родителям тяжелые, ненужные переживания и избегаете — напомню лишь вскользь — выполнения своих служебных обязанностей воистину неслыханным способом. Я говорю сейчас от имени ваших родителей и вашего шефа и убедительно прошу вас немедленно все объяснить. Я удивлен и поражен, ведь считал вас спокойным рассудительным человеком, а вы, кажется, вздумали чудить. Шеф, правда, намекнул мне сегодня утром на возможную причину вашего прогула — она касалась недавно доверенной вам инкассации денег, — но я был готов дать честное слово, что это объяснение не соответствует действительности. Но сейчас, наблюдая за вашим непонятным упрямством, у меня исчезает всяческое желание хоть как-то заступаться за вас. А ваше положение далеко не прочное. Поначалу я хотел сказать вам об этом с глазу на глаз, но поскольку вы принуждаете меня зря тратить время, не вижу причины утаивать что-либо от ваших уважаемых родителей. Ваши успехи за последнее время, скажу я вам, были крайне неудовлетворительны; правда, сейчас не то время года, чтобы совершать большие сделки, это мы признаем; но нет такого времени года, когда вообще не совершают никаких сделок, господин Замза, и не может быть.

— Но господин поверенный, — теряя самообладание, воскликнул Грегор, забывший от волнения обо всем другом, — я немедленно, сейчас открою. Легкое недомогание, приступ головокружения не давали возможности мне встать. Я и сейчас еще в постели. Но уже пришел в себя и встаю. Потерпите еще немного! Мне нехорошо, но уже лучше. Подумать только, что за напасть! Еще вчера вечером я чувствовал себя отлично, мои родители подтвердят это, нет, вернее, уже вчера вечером у меня появилось какое-то предчувствие. Возможно, это было заметно. И почему я не сообщил об этом на фирму! Ведь всегда думаешь, что преодолеешь болезнь на ногах. Господин поверенный! Пожалейте моих родителей! Ведь для укоров, которые вы сейчас делаете мне, нет никаких оснований; мне же об этом не говорили ни слова. Вы, наверное, не видели последних заказов, отправленных мною. Так я еще поеду восьмичасовым поездом, несколько лишних часов сна подкрепили мои силы. Не задерживайтесь, господин поверенный, я сейчас сам приду на фирму, будьте добры, так и передайте, и засвидетельствуйте шефу мое почтение!

Но пока Грегор поспешно все излагал, сам не зная, что говорит, он легко — наверное, наловчившись в кровати — приблизился к сундуку и попытался, опираясь на него, встать в полный рост. Он действительно хотел открыть дверь, действительно хотел выйти и поговорить с поверенным; он желал узнать, что скажут люди, когда увидят его, люди, которые сейчас ждут. Если они испугаются, это будет значить, что с Грегора уже снята ответственность, и он может успокоиться. Если же они воспримут все спокойно, это будет значить, что и у него нет причин для волнения и, поспешив, он действительно будет на вокзале в восемь. Поначалу Грегор несколько раз соскользнул с полированного сундука, но наконец-то, совершив последний рывок, выпрямился во весь рост; на боль внизу туловища он уже не обращал внимания, хотя она была изнурительной. Потом, навалившись на спинку стула, стоявшего рядом, он зацепился за края сундука ножками. Теперь он овладел своим телом и замолчал, чтобы выслушать ответ поверенного.

— Вы поняли хоть одно слово? — спросил тот у родителей. — Разве он не издевается над нами?

— Боже упаси, — воскликнула мать, обливаясь слезами, — возможно, он тяжело болен, а мы его истязаем. — Грета! Грета! — крикнула она потом.

— Мама? — откликнулась сестра с другой стороны.

— Немедленно иди за врачом. Грегор болен. Быстро к врачу. Ты слышала, как говорил Грегор?

— Это был голос животного, — произнес поверенный поразительно тихо по сравнению с воплями матери.

— Анна! Анна! — закричал отец из прихожей в кухню и всплеснул руками. Сейчас же приведите слесаря!

И вот уже две девушки, зашелестев юбками, побежали через прихожую — как же это сестра так быстро оделась? — и распахнули входную дверь. Не было слышно, чтобы дверь захлопнулась — наверное, они так и оставили ее раскрытой настежь, как это происходит в квартирах, где случилось большое горе.

А Грегор почувствовал себя намного спокойнее. Его язык, правда, уже не понимали, хотя ему он казался вполне понятным, даже более понятным, чем раньше, — вероятно, потому, что его ухо к нему уже приспособилось. Зато теперь поверили, что с ним происходит что-то нехорошее, и были готовы помочь ему. Уверенность и твердость, с какими отдавались первые распоряжения, подействовали на Грегора благотворно. Он чувствовал себя снова среди людей и ждал от доктора и слесаря, не отделяя по сути одного от другого, невероятных свершений. Чтобы придать своему произношению перед важным предстоящим разговором большей выразительности, он немного откашлялся, пытаясь сделать это как можно тише, возможно, потому, что эти звуки больше не были похожи на человеческий кашель, а судить о таком он больше не пытался. В соседней комнате стало, между тем, совсем тихо. Наверное, родители сидели с поверенным за столом и шептались между собой, а может быть, все они приникли к двери, подслушивая.

Грегор медленно подвинулся со стулом к двери, отпустил его, навалился на дверь, прижался к ней стоя — на подушечках его лапок было какое-то липкое вещество — и, устав, немного передохнул. А затем начал поворачивать ртом ключ в замке. К сожалению у него не оказалось настоящих зубов, — чем же ухватить ключ? — но челюсти были очень сильными; с их помощью он действительно пошевелил ключ, не обращая внимания на то, что, вне всякого сомнения, причинил себе вред, ведь какая-то бурая жидкость пролилась у него изо рта, потекла по ключу и закапала на пол.

— Послушайте, — сказал поверенный в соседней комнате, — он поворачивает ключ.

Это очень приободрило Грегора; но лучше бы все они, и отец, и мать, кричали ему, лучше бы они все кричали ему:

«Сильнее, Грегор! А-ну сильнее надави на замок!» И представив, как все напряженно следят за его усилиями, он самоотверженно, изо всех сил вцепился в ключ. По мере того, как ключ проворачивался, Грегор переваливался возле замка с ножки на ножку; выпрямившись и держась ртом, он по необходимости то зависал на ключе, то наваливался на него всей массой своего тела. Наконец замок звонко поддался и щелкнул, вроде как разбудив Грегора. Переведя дух, он сказал себе:

«Значит, я все-таки обошелся без слесаря», — и положил голову на дверную ручку, чтобы открыть дверь.

Поскольку дверь он открыл таким способом, его самого еще не было видно, даже когда она уже довольно широко распахнулась. Сначала ему пришлось медленно обойти одну створку, а обходить ее надо было очень осторожно, чтобы не грохнуться на спину у самого входа в комнату. Пока он был занят этим сложным передвижением и в спешке ни на что больше не обращал внимания, внезапно услышал громкое «О!» поверенного — оно прозвучало, как свист ветра, — а после увидел его самого: расположившись ближе остальных к двери, тот прижал ладонь к открытому рту и медленно пятился, как будто его толкала какая-то невидимая, непреодолимая сила. Мать — несмотря на присутствие поверенного стоявшая тут же с распущенными и растрепанными еще с ночи волосами — поначалу сцепив руки, взглянула на отца, а потом сделала два шага к Грегору и свалилась, разбросав юбки вокруг себя и опустив к груди лицо так, что его совсем не было видно. Отец угрожающе сжал кулак, будто хотел вытолкать Грегора в его комнату, но потом нерешительно оглядел гостиную, закрыл руками глаза и заплакал, его могучая грудь вздрагивала.

Грегор не вошел целиком в гостиную, а прижался изнутри к неподвижной створке, из-за чего было видно лишь половину его туловища и голову, склоненную на бок. Тем временем стало намного светлее; на противоположной стороне улицы четко вырисовывалась часть бесконечного серо-черного строения — это была больница — с равномерно и четко разрезавшими ее окнами; дождь продолжал идти, но лишь большими, как будто по отдельности падающими на землю каплями. Посуды для завтрака на столе стояло огромное количество, ведь для отца завтрак был наиважнейшей трапезой дня, которая проходила у него за чтением газет и тянулась часами. Как раз на противоположной стене висела фотография Грегора времен его армейской службы; на ней был запечатлен лейтенант, который, положив руку на эфес шпаги и беззаботно улыбаясь, внушал доверие своей выправкой и своим мундиром. Дверь в прихожую была открыта, и поскольку входная дверь тоже была открыта, была видна площадка и сама лестница, спускавшаяся вниз.

— Вот, — сказал Грегор, прекрасно понимая, что спокойным оставался он один, — сейчас я оденусь, соберу образцы и поеду. А вы хотите, вы хотите, чтобы я поехал? Ну вот, господин поверенный, вы видите, что я не упрямый, я работаю с удовольствием; разъезды утомляют, но я не смог бы жить без разъездов. Куда же вы, господин поверенный? В контору? В самом деле? Вы обо всем сообщите? Иногда человек неспособен работать, именно в такое время стоит вспомнить о его предыдущих достижениях, надеясь, что в будущем, он внимательнее и старательнее будет работать, после устранения преграды. Ведь я должник шефа, вам хорошо известно об этом. С другой стороны, на мне лежит забота о моих родителях и о сестре. Я попал в беду, но обязательно выкарабкаюсь. Только не усугубляйте мое и без того сложное положение. Поддержите меня на фирме! Коммивояжеров не любят, я знаю. Считают, что они зарабатывают шальные деньги и при этом живут в свое удовольствие. Просто никто не задумывается над такими предубеждениями. Но вам, господин поверенный, известно как все происходит, известно лучше, чем остальному персоналу, и даже, между нами говоря, лучше чем самому шефу, потому что он, как предприниматель, запросто способен ошибиться в своих оценках в невыгодную для того или другого служащего сторону. Вам отлично известно также, что, находясь почти целый год за пределами фирмы, коммивояжер способен легко оказаться жертвой сплетен, случайностей и безосновательных обвинений, защититься от которых он совершенно не способен, так как преимущественно ему о них ничего не известно, и лишь потом, когда истощенный возвращается из поездки, чувствует их грязные, уже далекие от причин последствия на собственной шкуре. Не идите, господин поверенный, не давая мне хотя бы одним словом понять, что вы хотя бы частично признаете мою правоту!

Но поверенный отвернулся, как только Грегор заговорил, и, надувшись, смотрел на него только поверх плеча, которое постоянно дергалось. И во время речи Грегора он ни секунды не простоял на одном месте, а понемногу удалялся в сторону двери, не спуская с «насекомого» взгляда, — очень медленно пятился, как будто какая-то тайная сила не позволяла ему оставить комнату. В прихожей он так неожиданно резко сделал последний шаг из гостиной, что могло показаться, будто он только что обжег себе стопу. А в прихожей он протянул правую руку к лестнице, как будто там на него ожидало неземное блаженство.

Грегор понял, что он ни в коем случае не должен отпускать поверенного в таком настроении, если не желает поставить под удар свое положение на фирме. Родители до конца не осознавали таких вещей; со временем они привыкли думать, что в этой фирме Грегор устроился пожизненно, а заботы, свалившиеся на них сейчас, совсем свели их с ума. Но Грегор был более проницателен. Поверенного стоило задержать, успокоить, убедить и, наконец, заручиться его поддержкой; ведь от этого зависело будущее Грегора и его семьи! Ах, если бы его сестра не ушла! Она умная, она плакала уже тогда, когда Грегор еще спокойно лежал на спине. И, конечно, поверенный, этот дамский угодник, покорился бы ей; она бы закрыла входную дверь и своими уговорами рассеяла бы его страхи. Но сестра как раз ушла, и Грегор был вынужден действовать самостоятельно. И, не подумав о том, что понятия не имеет о нынешних возможностях своего тела, не поняв и того, что его произношение, скорее всего, даже наверняка, непонятно для окружающих, он оставил створку двери; пробрался сквозь проход; хотел было направиться к поверенному, — который уже вышел на лестницу и смешно ухватился обеими руками за поручни, — но тут же, в поисках опоры, со слабым вскриком хлопнулся на все свои лапки. Как только это случилось, его телу впервые за это утро стало удобно; под ножками был твердый пол. Грегор радостно отметил, что ножки отлично его слушаются; даже сами пытаются отнести его туда, куда было нужно; и он уже решил, что вот-вот все его муки окончательно прекратятся. Но в то же самое мгновение, когда он еще пошатывался после падения, лежа на полу невдалеке от своей матери, как раз напротив нее, мать, казалось, не вышедшая из оцепенения, вдруг вскочила на ноги, широко развела руки, растопырила пальцы и закричала: «Помогите! Помогите Бога ради!» — склонила голову, словно хотела получше разглядеть Грегора, но вместо этого глупо отбежала назад; забыв, что позади нее стоит накрытый стол, поравнялась с ним и, как будто из-за невнимательности, поспешно на него села. Казалось, она совсем не заметила, что рядом с нею из перевернутого большого кофейника выливался на ковер кофе.

— Мама, мама, — тихо сказал Грегор и поднял на нее глаза.

На мгновение он совсем забыл о поверенном; однако, увидев кофе, что выливался, он не удержался и несколько раз судорожно глотнул воздух. Увидев это, мать снова вскрикнула, соскочила со стола и упала на грудь к отцу, поспешившему ей навстречу. Но у Грегора не было сейчас времени заниматься родителями; поверенный был уже на лестнице; опершись подбородком на перила, он бросил последний, прощальный взгляд назад. Грегор бросился было бежать, чтобы догнать его наверняка; но поверенный, похоже, догадался о его намерениях, потому что, перепрыгивая через несколько ступенек, исчез. Он только воскликнул:

«Фу!» — и этот звук разнесся по площадке. К сожалению, бегство поверенного вконец расстроило отца, державшегося до сих пор относительно стойко; вместо того, чтобы самому побежать вслед за поверенным или хотя бы не мешать Грегору догнать его, он схватил правой рукой трость поверенного, забытую вместе со шляпой и пальто на стуле, а левой взял со стола большую газету и, топая ногами, размахивая газетой и палкой, начал загонять Грегора в его комнату. Никакие просьбы Грегора не помогали, да и не понимал отец никаких его просьб; как бы смиренно не мотал Грегор головой, отец лишь сильнее и сильнее топал ногами. Мать, невзирая на холодную погоду, распахнула окно настежь и, высунувшись из него, спрятала лицо в ладонях. Между окном и лестницей образовался сильный сквозняк, занавески взлетели, газеты на столе зашуршали, несколько листов поплыли по полу. Отец неумолимо наступал, издавая, как дикарь, шипящие звуки. А Грегор еще совсем не научился пятиться, он двигался назад, действительно, очень медленно. Если бы Грегор повернулся, он сразу же оказался бы в своей комнате, но он боялся рассердить отца медлительностью своего поворота, а отцовская палка в любой момент могла нанести ему смертельный удар по спине или по голове. Наконец, ничего другого Грегору не оставалось, ведь он, к своему ужасу, увидел, что, пятясь, не способен даже придерживаться определенного направления; и потому, не прекращая боязливо поглядывать на отца, он начал — по возможности быстро, а на самом деле очень медленно — поворачиваться. Отец, видимо, оценил его добрую волю и не только не мешал ему поворачиваться, но и даже издалека направлял его движение кончиком своей палки. Вот только бы не это нестерпимое отцовское шипение! Из-за него Грегор совсем терял разум. Он уже завершал поворот, когда, прислушавшись к этому шипению, ошибся и повернул немного назад. Но когда он наконец-то благополучно направил голову в распахнутую дверь, оказалось, что туловище у него слишком широкое, чтобы свободно в нее пролезть. Отец в его нынешнем состоянии, конечно, не понял, что нужно открыть вторую створку двери и дать Грегору пройти. У него была одна навязчивая мысль — как можно скорее загнать Грегора в комнату. Ни в коем случае не стерпел бы он длительной подготовки, которая действительно была необходима Грегору, чтобы выпрямиться в полный рост и попытаться пройти в дверь. Сейчас отец гнал Грегора вперед с особенным шумом, как будто и не было никакой преграды. Страшные звуки, раздававшиеся позади Грегора, уже совсем не походили на голос одного только отца; было не до шуток — будь что будет — втиснулся в дверь. Грегор застрял в проходе: один бок тела насекомого поднялся наискосок, а лапки на нем свисали, дрожа; на другом же боку ножки были больно прижаты к полу. И тогда отец наградил его сзади сильным, но воистину спасительным пинком и Грегор, обливаясь кровью и оставляя на белой двери уродливые пятна, влетел в свою комнату. Дверь заблокировали, и наступила долгожданная тишина.

2

Лишь в сумерках Грегор очнулся от тяжелого, похожего на умопомрачение, сна. Если бы его не побеспокоили, он все равно проснулся бы ненамного позже, так как чувствовал, что достаточно отдохнул и выспался, но ему показалось, что его разбудили чьи-то легкие шаги и звук, похожий на то, что кто-то осторожно запирает дверь в прихожей. На потолок и на верхний край мебели падал свет уличных электрических фонарей, но снизу, у Грегора, было темно. Медленно, еще совсем неуклюже он шарил своими щупальцами, оценивая их, потом подполз к двери чтобы взглянуть, что там произошло. Его левый бок казался сплошным, неприятно щемящим, длинным шрамом, и он по-настоящему хромал на оба ряда своих ножек. Вследствие утренних приключений одна ножка — к удивлению лишь одна — была тяжело ранена и вяло тянулась по полу.

Только у двери он понял, из-за чего, собственно, его туда потянуло; это был запах чего-то съестного. Там стояла миска со сладким молоком, в котором плавали ломтики белого хлеба. Он едва не рассмеялся от радости, потому что есть ему хотелось куда сильнее, чем утром, и он едва ли не с глазами погрузил голову в молоко. Но вскоре он разочарованно вытащил ее оттуда; мало того, что из-за раны на левом боку ему было трудно кушать, — а кушать он мог, только лишь широко открывая рот и работая всем своим туловищем, — молоко, которое всегда было его любимым напитком и которое сестра, конечно же, потому и принесла, показалось ему теперь совсем невкусным; он почти с отвращением отвернулся от миски и пополз назад, на середину комнаты.

Грегор увидел сквозь щель в двери, что в гостиной включили свет, но если обычно отец в это время громко читал матери, а иногда и сестре, вечернюю газету, то теперь не было слышно ни единого звука. Возможно, впрочем, что это чтение, о котором ему всегда рассказывала и писала сестра, за последнее время перестало быть обычаем. Однако и вокруг было очень тихо, хотя в квартире, конечно же, были люди. «До чего же, однако, тихая жизнь в моей семье», — сказал себе Грегор и, уставившись в темноту, почувствовал большую гордость от осознания, что ему удалось добиться для своих родителей и сестры такой жизни в такой прекрасной квартире. А что если этому покою, благополучию, достатку теперь пришел ужасный конец? Чтобы не погружаться в такие мысли, Грегор решил размяться и начал ползать по комнате.

Один раз посреди продолжительного вечера слегка приоткрылась, но сразу же закрылась одна из боковых дверей и еще раз — другая; кому то, видно, хотелось войти, но боязнь превозмогла. Грегор остановился непосредственно возле двери в гостиную, чтобы каким-то образом привлечь нерешительного посетителя или хотя бы узнать, кто это, но дверь больше не открывалась, и ожидания оказались напрасными. Утром, когда дверь была запертой, все желали войти к нему, теперь же, когда одну дверь он открыл сам, а все остальные были, несомненно, открыты в течение дня, никто не входил, а ключи между тем торчали снаружи.

Лишь поздней ночью потушили свет в гостиной, и тут сразу оказалось, что родители и сестра до сих пор не спали, потому что сейчас, как это было ясно слышно, они все вышли на цыпочках. Теперь, понятное дело, до самого утра к Грегору никто не войдет, а это значит, что у него будет достаточно времени, чтобы беспрепятственно обдумать, как ему перестроить свою жизнь. Но высокая пустая комната, в которой он был вынужден лежать пластом на полу, пугала его, хотя причины своего страха он не понимал, потому что жил вот здесь уже пять лет. Вернувшись сюда почти бессознательно, Грегор не без стыда поспешно забрался под диван, где, несмотря на то, что спину ему немного прижало, а голову уже было невозможно поднять, он сразу же почувствовал себя очень уютно и жалел лишь о том, что его туловище слишком широкое, чтобы полностью уместиться под диваном.

Там он провел всю ночь частично в дремоте, которую раз за разом прерывал голод, частично же в заботах и неясных надеждах, неотвратимо приведших его к выводу, что пока он должен вести себя спокойно, поскольку обязан своим терпением и тактом уменьшить неприятности, которые принес своей семье нынешним своим положением.

Уже рано утром — было еще темно — Грегору представился случай испытать твердость только что принятого решения, когда сестра, почти совсем одетая приоткрыла дверь из гостиной и настороженно заглянула к нему в комнату. Она не сразу заметила Грегора, но, увидев его под диваном — ведь где-то, о господи, он должен был находиться, не мог же он улететь! — испугалась так, что едва сдержалась и заперла дверь снаружи. Но, словно раскаявшись в своем поведении, она в то же мгновение открыла дверь снова и на цыпочках, как к тяжело больному или даже как к постороннему, вошла в комнату. Грегор приблизил голову к самому краешку дивана и стал наблюдать за сестрой. Заметит ли она, что он оставил молоко, причем совсем не из-за того, что не был голоден, и принесет ли какой-нибудь другой еды, которая подойдет ему лучше? Если бы она не сделала этого сама, он скорее всего умер бы с голоду, чем обратил на это ее внимание, хотя его так и тянуло выпрыгнуть из-под дивана, броситься к ногам сестры и попросить у нее какой-нибудь хорошей еды. Однако, сразу же с удивлением заметив полную миску, из которой лишь немного расплескалось молоко, сестра немедленно подняла ее, правда, не прямо руками, а с помощью тряпки, и вынесла прочь. Грегору было очень интересно, что она принесет взамен, и он начал выстраивать всяческие догадки по этому поводу. Но, верно, никак не додумался бы до того, что сестра сделала по своей доброте. Для того, чтобы узнать о его вкусах, она принесла ему целый выбор блюд, разложив всю эту еду на старой газете. Тут были залежавшиеся, немного подгнившие овощи; кости, оставшиеся после ужина, они были покрыты застывшим соусом; немного изюма и миндаля; кусочек сыра, который Грегор два дня назад объявил несъедобным; ломоть сухого хлеба; ломоть хлеба с маслом и ломоть хлеба с маслом, посыпанный солью. В придачу ко всему она поставила раз и навсегда выделенную для Грегора миску, налив в нее воды, и деликатно поторопилась уйти, зная, что при ней брат не станет есть. Потом девушка повернула ключ в двери, чтобы показать Грегору, что он может устраиваться так, как ему будет удобно. Лапки Грегора, когда он направился к еде, зашевелились одна быстрее другой. Но и раны его, видимо, совсем зажили, он не чувствовал уже никаких неудобств, и, удивившись этому, вспомнил, как месяц с лишним до того он слегка обрезал палец ножом и как не ранее, чем позавчера эта рана еще приносила ему дискомфорт из-за сильной боли. «Неужели я стал теперь менее чувствителен?» — подумал он и уже с жадностью вцепился в сыр, к которому его сразу потянуло больше, чем к какой-то другой еде. С глазами, от наслаждения наполненными слезами, он быстро уничтожил подряд сыр, овощи, соус; свежая же еда, наоборот, ему не нравилась, даже ее запах казался ему невыносимым, и он оттаскивал в сторону от нее куски, которые хотел съесть позже. Грегор давно уже управился с едой и лениво лежал на том же месте, где ел, когда сестра в знак того, что ему уже надо прятаться, медленно повернула ключ в замке. Это сразу напугало Грегора, хотя он уже почти дремал, но снова был вынужден поторопиться под диван. Но теперь ему приходилось прилагать большие усилия, чтобы пробыть под диваном даже то короткое время, пока сестра находилась в комнате, потому что от щедрой еды его туловище слегка округлилось, и в тесноте ему было тяжело дышать. Превозмогая слабые приступы удушья, он смотрел вытаращенными глазами, как ничего не подозревавшая сестра, сметала веником не только его объедки, но и продукты, к которым Грегор вообще не прикасался, потом поспешно выбросила это все в ведерко, прикрыла его дощечкой и вынесла. Не успела она вернуться, как Грегор уже вылез из-под дивана, вытягиваясь и переводя дух.

Таким образом, Грегор получал теперь еду ежедневно — один раз утром, когда родители и служанка еще спали, а второй раз после общего обеда, когда родители опять-таки ложились поспать, а прислугу сестра отправляла из дому с какими-нибудь поручениями. Они также, конечно, не желали, чтобы Грегор умер с голоду, но знать все подробности кормления Грегора им было бы, вероятно, невыносимо тяжело, и сестра пыталась избавить их хотя бы от этой грусти, потому что страдали они, на самом деле, предостаточно.

Какой повод выдумали, дабы выпроводить в то утро из квартиры врача и слесаря, Грегор так и не узнал. Поскольку его не понимали, никому не приходило в голову, что он понимает других. Поэтому, когда сестра заходила в его комнату, Грегору пришлось услышать лишь вздохи и воззвания к святым. Значительно позже, когда девушка немного привыкла ко всему — о том, чтобы привыкнуть совсем, понятно, не могло быть и речи, — Грегор иногда ловил какое-нибудь явно доброжелательное замечание. «Сегодня угощение пришлось ему по вкусу», — говорила она, когда брат съедал все дочиста, тогда как в ином случае, что понемногу стало повторяться все чаще и чаще, она говорила почти что грустно: «Опять все осталось».

Не имея возможности узнать о каких-либо новостях непосредственно, Грегор подслушивал разговоры в соседних комнатах, и стоило ему где-то услышать голоса, как он сразу спешил к нужной двери и прижимался к ней всем телом. Особенно поначалу не было такого разговора, который бы так или иначе, хотя бы тайно, не касался его. На протяжении двух дней во время каждой трапезы советовались о том, как себя вести; но и между трапезами говорили на ту же тему, и дома нынче было не менее двух членов семьи, потому что никто, видимо, не желал оставаться в одиночестве, а покидать квартиру всем вместе — нельзя. Кстати, служанка — не совсем понятно, что именно она знала о происшедшем, — в первый же день, упав на колени, умоляла мать немедленно отпустить ее, а прощаясь спустя четверть часа после этого, со слезами благодарила за увольнение как за большую милость и дала, хоть от нее этого совсем не требовали, страшную клятву, что никому и ничего не расскажет.

Пришлось теперь сестре вместе с матерью готовить; впрочем, это не составляло большого труда, ведь никто почти ничего не ел. Грегор то и дело слышал, как они тщетно уговаривали друг друга покушать и в ответ слышалось: «Благодарю, я уже сыт», — или что-то вроде этого. Пить, похоже, тоже прекратили. Сестра часто спрашивала у отца, не хочет ли он пива, и охотно предлагала сходить за ним, а когда отец молчал, говорила, надеясь этим избавить его от всяческих сомнений, что может отправить за пивом уборщицу, но тогда отец отвечал решительным «нет», и больше об этом не заговаривали.

Уже на протяжении первого дня отец разъяснил сестре с матерью имущественное положение семьи и виды на будущее. Он часто вставал из-за стола и вынимал со своей маленькой домашней кассы сохранившейся от сгоревшей пять лет назад фирмы, то какую-то квитанцию, то записную книжку. Было слышно, как он отпирал сложный замок и, достав то, что искал, опять поворачивал ключ. Эти отцовские объяснения были частично первой утешительной новостью, которую Грегор услышал от начала его заточения. Он считал, что от того предприятия у отца решительно ничего не осталось, во всяком случае, отец не утверждал противоположного, а Грегор у него об этом не спрашивал. Единственной заботой парня в то время было сделать все, чтобы семья как можно быстрее забыла о банкротстве, которое погрузило всех в состояние полной безнадежности. Именно поэтому он начал тогда трудиться с особым усердием и почти сразу превратился из мелкого продавца в вояжера, имевшего, конечно, совсем иной заработок, и чьи деловые достижения сразу же, в виде комиссионных, превращались в наличность, которую можно было дома положить на стол перед удивленной и счастливой семьей. То были хорошие времена, и потом они уже никогда, по крайней мере в прежнем изобилии, не повторялись, хотя Грегор и дальше зарабатывал столько, что мог содержать и действительно содержал семью. К этому привыкли все — и семья, и сам Грегор; деньги у него принимали с благодарностью, а он охотно отдавал их, хотя особой теплоты больше не чувствовал. Только сестра оставалась хоть как-то близкой Грегору; и поскольку она в отличие от него очень любила музыку и трогательно играла на скрипке, у брата появилась мысль отправить ее на учебу в консерваторию, несмотря на большие расходы, к которым это приводило и которые придется покрывать за счет чего-нибудь другого. После коротких задержек Грегора в городе в беседах с сестрой они часто вспоминали о консерватории как о прекрасной и несбыточной мечте, но даже эти невинные воспоминания вызывали недовольство у родителей. Но Грегор думал о консерватории очень уверенно и собирался торжественно огласить о своем намерении перед Рождеством.

Такие, совсем ненужные в нынешнем его состоянии, мысли вращались в голове у Грегора, когда он подслушивал, стоя за дверью. Утомившись, он раз за разом, да и прекращал слушать и, ненамеренно склоняя голову, ударялся нею об дверь. Но сразу же снова распрямлялся, так как наименьший шум, слышный за дверью, заставлял всех умолкнуть. «Что он там опять вытворяет?» — говорил после непродолжительной паузы отец, явно поглядывая на дверь, и потом снова возобновлял прерванный разговор.

Вот так, постепенно (ведь отец повторялся в своих объяснениях — частично из-за того, что давно уже отошел от этих дел, частично же потому, что мать не все понимала с первого раза) Грегор с немалыми подробностями узнал, что, невзирая на все беды, со старых времен сохранилось еще небольшое состояние, и что оно, так как проценты не трогали, за эти годы даже слегка увеличилось. Кроме того, оказалось, что деньги, которые ежемесячно приносил домой Грегор — он оставлял себе всего несколько гульденов, — расходовались не полностью и образовали небольшой капитал. Стоя за дверью, Грегор энергично кивал головой, радуясь такой неожиданной предусмотрительности и бережливости. В общем-то, этими лишними деньгами можно было покрыть часть родительского долга и приблизить тот день, когда Грегор смог бы отказаться от своей службы. Но сейчас оказалось несомненно лучше, что отец распорядился деньгами именно таким образом.

Но этого состояния было недостаточно, чтобы семья могла жить на проценты; их хватило бы, вероятно, на год жизни, от силы на два, не больше. Они составляли, таким образом, лишь сумму, которую следовало, собственно, откладывать на черный день, а не тратить; а деньги на жизнь надо было зарабатывать. Отец же был хоть и здоровым, но немолодым мужчиной, он уже пять лет не работал и не очень-то на себя рассчитывал; за этих пять лет, оказавшихся первыми каникулами в его хлопотной, но неудачливой жизни, он сильно потолстел и поэтому стал довольно тяжел на подъем. Не была ли вынуждена зарабатывать деньги пожилая мать, страдавшая от астмы, и тяжело передвигающаяся даже по квартире, потому как через день, задыхаясь, лежала на кушетке у открытого окна? Или, может быть, их стоило зарабатывать сестре, которая в свои семнадцать лет была еще ребенком и имела право жить так же, как и до сих пор, — утонченно одеваться, спать допоздна, помогать по хозяйству, принимать участие в каких-либо скромных развлечениях и, главное, играть на скрипке. Когда речь заходила о такой необходимости заработка, Грегор всегда отпускал дверь и бросался на прохладный кожаный диван, стоявший рядом с дверью, потому что его бросало в жар от стыда и от горя.

Он часто лежал там длинными ночами, не засыпая ни на мгновение, и часами терся о кожу дивана или, не жалея сил, придвигал кресло к окну, вскарабкивался к нему и, упершись в кресло, налегал на подоконник, но это было лишь определенным воспоминанием о чувстве освобождения, охватывавшем его в прошлом, когда он выглядывал в окно. На самом же деле, все удаленные предметы он различал все хуже и хуже; больницу напротив, проклинаемую им раньше — так она ему надоела, — Грегор больше вообще не различал, и если бы он не знал наверняка, что живет на тихой, но вполне городской улице Шарлоттенштрассе, то мог бы подумать, что смотрит из своего окна на пустыню, в которую невыразительно слились серая земля и серое небо. Стоило внимательной сестре лишь дважды увидеть, что кресло стоит возле окна, как она стала каждый раз, убирая комнату, снова пододвигать его к окну и даже оставлять отныне распахнутыми внутренние створки окна.

Если бы Грегор мог поговорить с сестрой и поблагодарить ее за все, что она для него делала, ему было бы проще принимать ее услуги; потому он страдал от этого.

Правда, сестра всячески пыталась смягчить болезненность положения брата, и чем больше проходило времени, тем лучше у нее это получалось, и Грегор со временем понемногу приспосабливался. Сам ее приход бывал для него ужасен. Хотя сестра и следила за тем, чтобы никто не заглядывал в комнату брата, теперь, войдя туда, она не тратила время, чтобы закрыть за собой дверь, а сразу бежала к окну, словно вот-вот должна была задохнуться, распахивала его настежь, а потом, как бы ни было холодно, на минутку задерживалась, глубоко дыша. Этой громкой спешкой она пугала Грегора дважды в день; он постоянно дрожал под диваном, хотя хорошо знал, что она, вне сомнения, избавила бы его от страхов, если бы только могла находиться с ним в одной комнате при закрытом окне.

Как-то раз — с тех пор, когда с Грегором случилось превращение, прошло уже около месяца, и у сестры, соответственно, не было особых причин удивляться его виду — она пришла немного раньше, чем обычно, и застала брата неподвижно стоящего возле окна и смотрящего в него. Это было довольно жуткое зрелище. Если бы она просто не вошла в комнату, для Грегора в этом не было бы ничего неожиданного, так как находясь у окна, он не давал ей открыть его, но она не просто не вошла, а отпрыгнула назад и заперла дверь; постороннему могло бы показаться даже, что Грегор подстерегал ее, чтобы укусить. Грегор, конечно, сразу же спрятался под диван, но ее возвращения ему пришлось ждать до полудня, и была в ней необычная тревожность. Из-за этого он понял, что она все еще не выносит и никогда не сможет вынести его внешнего вида, и что ей придется прилагать большие усилия, чтобы не бежать прочь, видя даже ту небольшую часть его тела, что выглядывала из-под дивана. Чтобы избавить сестру от этого зрелища, он как-то раз перенес на спине — эта работа отняла у него четыре часа — простыню на диван и положил ее таким образом, чтобы она прикрывала его полностью и сестра, даже наклонившись, не смогла бы его увидеть. Если бы, по ее мнению, в этой простыне не было необходимости, сестра могла бы убрать ее, ведь Грегор спрятался так не ради удовольствия, это было понятно. Но сестра оставила простыню на месте, и Грегору даже показалось, что он поймал ее благодарный взгляд, когда осторожно поднял простынь головой, чтобы посмотреть, как приняла сестра это нововведение.

Первые две недели родители не могли заставить себя войти к нему, и он часто слышал, как они похвально откликались о нынешней работе сестры, тогда как раньше то и дело сердились на нее, считая ее весьма бестолковой девушкой. Сейчас и отец, и мать часто стояли в ожидании перед комнатой Грегора, пока сестра там убиралась, и, как только она выходила оттуда, заставляли ее подробно рассказывать, в каком виде была комната, что ел Грегор, как он в этот раз вел себя и заметно ли хоть малейшее улучшение. Впрочем, мать относительно быстро пожелала навестить Грегора, но отец и сестра удерживали ее от этого — поначалу разумными доводами, которые брат очень внимательно выслушивал и вполне одобрял. Позже удерживать ее приходилось уже силой, и когда она кричала: «Пустите меня к Грегору, это же мой несчастный сын! Неужели вы не понимаете, что я должна пойти к нему?» — Грегор думал, что, наверное, действительно было бы лучше, если бы мать приходила к нему. Конечно, не каждый день, но, возможно, раз в неделю; ведь она понимала все намного лучше, чем сестра, которая при всем ее мужестве была лишь ребенком, и напоследок, наверное, лишь из-за своей детской легкомысленности взвалила на себя такое бремя.

Пожелание Грегора увидеть мать скоро исполнилось. Переживая о родителях, Грегор в дневное время уже не показывался у окна, долго ползти через несколько квадратных метров пола не получалось, лежать в неподвижности было для него уже и по ночам тяжело, еда вскоре перестала приносить хоть какое-то удовольствие, и он выработал привычку ползать для развлечения по стенам и потолку. Особенно нравилось ему висеть на потолке; это было совсем не то, что лежать на полу; дышать было легче, тело слегка покачивалось; в том блаженстве и расслабленности, в которых он там наверху пребывал, иногда, к своему удивлению, срывался и шлепался вниз. Но теперь Грегор, конечно, владел своим телом совсем не так, как раньше, и с какой бы высоты он не падал, он не причинял себе при этом никакого вреда. Сестра сразу заметила, что брат придумал для себя новое развлечение — ведь, ползая, он повсюду оставлял следы липкой жидкости, — и решила предоставить ему как можно больше места для этого занятия, убрав из комнаты мебель, мешавшую ему ползать, то есть сначала сундук и письменный стол. Но она не могла сделать это сама; позвать на помощь отца она не решалась, служанка же ей, понятное дело, не помогла бы, ведь, хотя эта шестнадцатилетняя девушка, нанятая после увольнения предыдущей кухарки, не отказывалась от места, она испросила разрешения держать кухню под замком и отпирала дверь лишь по особому вызову; поэтому сестре ничего не оставалось, кроме как единожды, в отсутствие отца, привести мать. Она направилась к Грегору, радостно вскрикивая, но перед дверью в его комнату замолчала. Сестра, конечно, сначала проверила, все ли в порядке в комнате; лишь после этого она впустила мать. Грегор с большой поспешностью смял и еще дальше потянул простынь; казалось, что простынь на самом деле случайно бросили на диван. В этот раз Грегор не стал выглядывать из-под нее; он отказался от возможности увидеть мать, но был рад, что она наконец-то пришла.

— Входи, его не видно, — сказала сестра и явно повела мать за руку.

Грегор слышал, как слабые женщины пытались сдвинуть с места старый сундук, и как сестра все время брала на себя большую часть работы, не слушая увещеваний матери, боявшейся, что девушка надорвется. Это продолжалось довольно долго. Когда они провозились уже четверть часа, мать сказала, что лучше оставить сундук там, где он стоит: во-первых, он слишком большой, и они не справятся с ним к приходу отца, а стоя посреди комнаты, сундук совсем преградит путь Грегору, во-вторых, еще неизвестно, приятно ли Грегору, что мебель выносят. Ей, сказала она, кажется, что для него это скорее неприятно; ее, например, вид голой стены совершенно угнетает; почему же не должен он угнетать и Грегора, раз он привык к этой мебели, и поэтому будет чувствовать себя совсем брошенным в пустой комнате.

— И разве, — суммировала мать совсем тихо, хотя она и так разговаривала почти шепотом, как будто не желала, чтобы Грегор, о местонахождении которого она не знала, услышал хотя бы звук ее голоса, а в том, что слов он не понимает, она не сомневалась, — разве, убирая мебель, мы не даем понять, что уже не рассчитываем на хоть какое-то улучшение и безжалостно бросаем его на произвол судьбы? Мне кажется, лучше всего будет попытаться оставить комнату такой, какой она была раньше, чтоб Грегор, когда он к нам вернется, не нашел в ней никаких изменений и поскорее бы забыл эти времена.

Услышав голос матери, Грегор подумал, что отсутствие непосредственного общения с людьми при однообразной жизни внутри семьи помутило, наверное, за эти два месяца его рассудок, иначе он не мог никак объяснить себе потребность нахождения в пустой комнате, появившуюся у него внезапно. Неужели ему на самом деле хотелось превратить свою теплую, уютно меблированную наследственной мебелью комнату в пещеру, где он, правда, мог бы беспрепятственно ползать во все стороны, но быстро и полностью забыл бы о своем человеческом прошлом? И теперь он был близок к этому, и лишь голос матери, который он давно не слышал, его разбередил. Ничего не нужно выносить; все должно оставаться на своих местах; благотворное влияние мебели на его состояние было необходимо; а если мебель мешала ему бессмысленно ползать, то вреда от этого не было никакого, а была большая польза.

Впрочем, сестра имела, к сожалению, другое мнение; привыкнув — и небезосновательно — при обсуждении дел Грегора выступать в качестве знатока наперекор родителям, она и сейчас признала совет матери достаточным поводом, чтобы настоять на удалении не только сундука, но и всей мебели вообще, за исключением дивана, без которого нельзя было обойтись. Это требование было вызвано, понятное дело, не только детским упрямством сестры и ее так неожиданно и так нелегко добытой в последнее время самоуверенностью; нет, она на самом деле видела, что Грегору нужно много места для передвижения, а мебелью, судя по всему, он совсем не пользовался. Возможно, впрочем, тут проявилась и присущая девушкам ее возраста пылкость воображения, которая всегда радовалась возможности вырваться на свободу и теперь подталкивала Грету сделать положение Грегора еще ужаснее, чтобы еще больше заботиться о нем, чем прежде. Ведь в помещение, где были лишь Грегор и голые стены, вряд ли посмеет войти еще кто-либо, кроме Греты.

Поэтому она не прислушалась к совету матери, чувствовавшей в этой комнате какую-то неуверенность и тревогу, вскоре умолкшей и начавшей по мере своих сил помогать дочери, выставлявшей сундук за дверь. Без сундука Грегор, в худшем случае еще мог обойтись, но письменный стол надо было оставить. И едва обе женщины, вместе с сундуком, который они, кряхтя, толкали, покинули комнату, Грегор высунул голову из-под дивана, чтобы найти способ осторожно и по возможности деликатно вмешаться. Но на беду вернулась мать, а Грета, оставшись одна в соседней комнате, раскачивала, охватив двумя руками, сундук, который, понятное дело, не могла сдвинуть с места. Мать же, не привыкшая к внешнему виду Грегора, могла даже заболеть, увидев его, поэтому сын испуганно попятился к другому краю дивана, от чего простынь, висевшая спереди, слегка зашевелилась. Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание матери. Она остановилась. Немного постояла и пошла к Грете.

Хотя Грегор все время твердил себе, что ничего особенного не происходит и что в квартире просто переставляют какую-то мебель, беспрестанное хождение женщин, их негромкие возгласы, звуки мебели, скребущей пол — все это, как он вскоре сознался себе, показалось ему огромным, всеобъемлющим переполохом; и, втянув голову, прижав ноги к туловищу, а туловищем плотно прижавшись к полу, он был вынужден говорить себе, что не выдержит этого долго. Они опустошали его комнату, забирали у него все, что было ему дорого; сундук, в котором лежал его лобзик и другие инструменты, они уже вынесли; теперь они передвигали письменный стол, уже успевший продавить паркет, за которым он готовил уроки, обучаясь в торговом, в реальном и даже еще в народном училище, — и ему было уже некогда вникать в добрые намерения этих женщин, о существовании которых он, кстати, почти забыл, последние же от усталости работали уже молча, было слышно лишь тяжелый топот ихних ног.

Поэтому он выпрыгнул из-под дивана — женщины находились как раз в смежной комнате, они переводили дух, опершись на письменный стол, — четыре раза сменив направление бега и, на самом деле не зная, что ему спасать в первую очередь, увидел особо заметный на уже пустой стенке портрет дамы в мехах. Грегор поспешно вскарабкался к нему и прижался к стеклу, которое, удерживая его, приятно охлаждало ему живот. Во всяком случае этот портрет, закрытый сейчас Грегором целиком, у него наверняка не отнимет никто. Он повернул голову к двери в гостиную, чтоб увидеть, когда вернутся женщины.

Они отдыхали не слишком долго и уже возвращались; Грета почти несла мать, обняв ее одной рукой.

— Что же мы возьмем теперь? — сказала Грета и обернулась. Тут ее взгляд встретился с взглядом Грегора, который висел на стенке. Наверное, благодаря присутствию матери она сохранила самообладание, склонилась к ней, чтобы не дать ей обернуться, и сказала — сказала, впрочем, дрожа и наугад:

— А не вернуться ли нам на минуточку в гостиную?

Намерения Греты были понятны Грегору — она хотела отвести мать в безопасное место, а потом согнать его со стены. Ну что ж, пускай попытается! Он сидит на портрете и не отдаст его. Скорее он вцепится Грете в лицо.

Но слова Греты как раз и встревожили мать, она отступила в сторону, увидела огромное бурое пятно на цветастых обоях, вскрикнула, прежде, чем до ее сознания по-настоящему дошло, что это и есть Грегор, визгливо-пронзительно: «Ах, Боже мой, Боже мой!» — упала от истощения, раскинув руки, на диван и застыла.

— Эй, Грегор! — воскликнула сестра, подняв кулак и злобно взглянула на него.

Это были первые после его превращения слова, обращенные непосредственно к нему. Она побежала в смежную комнату за какими-то каплями, с помощью которых можно было привести мать в чувство. Грегор также хотел помочь матери — для спасения портрета времени было достаточно, но он крепко прилип к стеклу и с усилием от него оторвался; затем побежал в соседнюю комнату словно мог дать сестре дельный совет, как в прежние времена, но вынужден был бездеятельно стоять позади нее; перебирая разные бутылочки, она оглянулась и испугалась; одна бутылочка упала на пол и разбилась; осколок ранил Грегора в лицо, а его всего забрызгало каким-то едким лекарством; не задерживаясь больше, Грета прихватила столько бутылочек, сколько могла унести, и побежала к матери; дверь она захлопнула ногой. Теперь Грегор оказался отрезанным от матери, которая из-за него была, возможно, близка к смерти; он не должен был открывать дверь, если не хотел прогнать сестру, а сестре стоило побыть с матерью; теперь ему ничего не оставалось, кроме того, чтобы ждать; и, снедаемый раскаянием и тревогой, он начал лазить, облазил все: стены, мебель и потолок — и наконец, когда вся комната уже завертелась вокруг него, в отчаянии упал на середину большого стола.

Прошло несколько мгновений. Грегор обессиленный лежал на столе, вокруг было тихо, возможно, это был добрый знак. Вдруг раздался звонок. Служанка, конечно же, заперлась у себя на кухне, и открывать пришлось Грете. Это вернулся отец.

— Что случилось? — были его первые слова; вероятно, вид Греты все ему объяснил. Грета отвечала глухим голосом, она, похоже, прижималась лицом к отцовской груди:

— Мама потеряла сознание, но ей уже лучше. Грегор вырвался.

— Конечно, я ожидал этого, — сказал отец, — ведь я вам всегда об этом говорил, но вы, женщины, никого не слушаете.

Грегору было понятно, что отец, ошибочно истолковав слишком скудные слова Греты, решил, что Грегор применил силу. Поэтому теперь Грегор должен был попытаться каким-то образом смягчить отца, ведь установить с ним взаимопонимание у него не было ни времени ни возможности. И, подбежав к двери своей комнаты, он прижался к ней, чтобы отец, войдя из прихожей, сразу увидел, что Грегор исполнен готовности немедленно вернуться к себе и что нет необходимости, значит, гнать его обратно, а достаточно просто открыть дверь — и он сразу исчезнет.

Но отец был не в том настроении, чтобы замечать подобные тонкости.

— А! — воскликнул он, как только вошел, таким тоном, как будто был одновременно и зол и рад. Грегор отвел голову от двери и поднял ее навстречу отцу. Он никак не представлял себе отца таким, каким сейчас его увидел; правда, в последнее время, Грегор начал ползать по всей комнате и уже не следил, как раньше, за тем, что происходит в квартире и сейчас, собственно, не должен был удивляться никаким изменениям. И все же, и все же — неужели это был отец? Тот самый человек, который раньше утомленно закапывался в постель, когда Грегор отправлялся в деловые поездки; а по вечерам приездов встречал Грегора дома в халате и, не в состоянии подняться из кресла, лишь вздымал руки в знак радости; а во время редких обоюдных воскресных или праздничных прогулок в наглухо застегнутом старом пальто, осторожно выставляя вперед костыль, шагал между Грегором и матерью, — которые и сами-то двигались медленно, — еще немного медленнее, чем они, и когда хотел что-нибудь сказать, то почти всегда останавливался, чтобы собрать вокруг себя своих спутников. Сейчас он имел довольно таки импозантный вид; на нем был строгий синий мундир с золотыми пуговицами, который носят банковские рассыльные; над высоким жестким воротником нависал жирный двойной подбородок; черные глаза смотрели из-под густых бровей внимательно и живо; обычно растрепанные седые волосы были безукоризненно расчесаны на пробор и напомажены. Он бросил на диван, по дуге через всю комнату, свою фуражку с золотой монограммой какого-то, вероятно, банка и, спрятав руки в карманы брюк, от чего фалды его длинного мундира отогнулись назад, двинулся на Грегора с искаженным от злобы лицом. Он, видимо, и сам не знал, как поступит; но отец непривычно высоко поднимал ноги, и Грегор был поражен огромным размером его подошв. Однако Грегор не стал медлить, ведь он от первого же дня своей новой жизни знал, что отец считал единственно правильным относиться к нему с огромной суровостью. Поэтому он побежал от отца, останавливаясь, как только тот останавливался, и спеша вперед, стоило лишь отцу шевельнуться. Так сделали они несколько кругов по комнате без каких-либо существенных приключений, и так как двигались они медленно, все это даже не было похоже на преследование. Поэтому Грегор пока оставался на полу, боясь к тому же, что если он вскарабкается на стенку или на потолок, то это покажется отцу верхом наглости. Однако Грегор чувствовал, что даже и такой беготни он долго не выдержит; но если отец делал один шаг, то ему, Грегору, приходилось проделывать за то же время неисчислимое количество движений. Одышка становилась все ощутимей, ведь на его легкие нельзя было положиться в полной мере и раньше. И вот, когда он, еле переставляя ноги и еле открывая глаза, все же пытался собрать все силы для бегства не думая в отчаянии ни о каком другом способе спасения и почти забыв, что может воспользоваться заставленными тут затейливой резной мебелью с большим количеством острых выступов и зубцов стенами, — как вдруг совсем рядом с ним упал и покатился впереди него какой-то предмет, брошенный сверху. Это было яблоко; вслед за первым сразу же полетело второе; перепуганный Грегор остановился; бежать дальше не было смысла, ведь отец решил бомбить его яблоками. Он наполнил карманы содержимым вазы для фруктов, стоявшей на буфете, и теперь, целясь не слишком старательно, бросал одно яблоко за другим. Как наэлектризованные, эти маленькие красные яблоки катались по полу и сталкивались друг с другом. Одно легко брошенное яблоко зацепило спину Грегора, но скатилось, не причинив ему вреда. Зато второе, пущенное сразу вслед, крепко застряло в спине у Грегора. Он хотел отползти подальше, как будто смена места могла угомонить внезапную невероятную боль; но почувствовал себя как бы прибитым гвоздями к полу и распластался, теряя сознание. Грегор лишь успел заметить, как распахнулась дверь его комнаты и в гостиную, опережая сестру, вопившую что-то, влетела мать в нижней рубашке — сестра раздела ее, чтобы облегчить ей дыхание во время обморока; как мать подбежала к отцу и с нее, одна за другой, свалились на пол развязанные юбки, и как она, спотыкаясь об юбки, бросилась к отцу на грудь и, обнимая его, целиком слившись с ним, — но тут уже Грегору отказало зрение, — сжав ладонями отцовский затылок, начала умолять чтобы он сохранил сыну жизнь.

3

Тяжелое ранение, от которого Грегор страдал больше месяца (яблоко никто не отважился извлечь, и оно так и осталось в теле как наглядное напоминание); тяжелое это ранение напомнило, кажется, даже отцу, что, невзирая на свой нынешний плачевный и мерзкий вид, Грегор все-таки член семьи, что с ним нельзя обращаться как с врагом, а нужно во имя семейных обязанностей придушить отвращение и терпеть, только терпеть.

И если из-за своей раны Грегор навсегда, вероятно, утратил былую подвижность и теперь, чтобы пересечь комнату, ему, как старому инвалиду, понадобилось бы несколько длинных-предлинных минут — а о том, чтобы ползать наверху, нечего было и мечтать, — то за это ухудшение своего состояния он был, по его мнению, вполне вознагражден тем, что к вечеру всегда открывалась дверь гостиной, дверь, за которой он начинал наблюдать за два часа до того, и, лежа в темноте своей комнаты, видимый из гостиной, он мог видеть родных, сидевших за освещенным столом и слушать их разговоры, так сказать, с общего позволения, то есть совсем иначе, чем раньше.

Это были, правда, уже не те бодрые беседы прежних времен, о которых Грегор всегда вспоминал с грустью в гостиничных каморках, когда падал, уставший на влажную постель. Чаще всего было очень тихо. Отец после ужина быстро засыпал в своем кресле; мать и сестра пытались соблюдать тишину; мать, сильно склонившись вперед, ближе к свету, шила тонкое белье для магазина готовой одежды; сестра, устроившаяся работать в магазин продавщицей, занималась по вечерам стенографией и французским языком, чтобы, возможно, когда-нибудь позже получить лучшее место. Иногда отец просыпался и, как будто не заметив, что уснул, говорил матери: «Как ты сегодня снова долго шьешь!» — после чего сразу же засыпал снова, а мать и сестра устало улыбались друг другу.

С каким-то упрямством отец отказывался снимать дома форму рассыльного; в то время как его халат висел на крючке без дела, отец дремал на своем месте полностью одетый, как будто всегда готовый к службе и даже тут только и ждал распоряжений своего начальника. Из-за этого его поношенная форма, невзирая на заботы матери и сестры потеряла опрятный вид, и Грегор иногда целыми вечерами смотрел на этот хотя и сплошь запятнанный, но сияющий начищенными пуговицами мундир, в котором старик весьма неудобно и все же спокойно спал.

Когда часы били десять, мать пыталась тихонько разбудить отца и уговорить его лечь в кровать, потому что в кресле ему не удавалось заснуть тем крепким сном, который был ему так нужен, ведь служба начиналась в шесть. Однако из-за упрямства, которое овладело им с того времени, как он стал рассыльным, отец всегда оставался за столом, хотя, как правило, засыпал снова, после чего еще труднее было уговорить его перейти с кресла в постель. Сколько не уговаривала его мать и сестра, он не менее четверти часа медленно мотал головой, не открывая глаз и не вставая. Мать дергала его за рукав, говорила ему на ухо ласковые слова, сестра отрывалась от своих дел чтобы помочь матери, но на отца это не действовало. Он только еще глубже погружался в кресло. Лишь когда женщины брали его под руки, он открывал глаза, смотрел поочередно то на мать, то на сестру и говорил: «Вот она, жизнь. Вот мой отдых на старости лет». И, опираясь на обеих женщин, медленно, как будто не мог справиться с весом собственного тела, вставал, позволял довести себя до двери, а, достигнув ее, кивал женщинам, чтобы шли прочь и следовал дальше самостоятельно. Но мать поспешно бросала шитье, а сестра — перо, чтобы побежать за отцом и помочь ему лечь в постель.

У кого в этой переутомленной и истощенной работой семье оставалось время заботиться о Грегоре больше, чем он в этом нуждался? Хозяйственные расходы все больше сокращались; прислугу в конце концов рассчитали; самую тяжелую работу сейчас по утрам и по вечерам приходила выполнять коренастая женщина с седыми взъерошенными волосами; все остальное, в том числе и шитье, делала мать. Приходилось даже продавать семейные драгоценности, которые мать с сестрой надевали раньше в торжественных случаях, — Грегор узнавал об этом по вечерам, когда все обсуждали заработанную сумму. Больше всего нареканий сейчас вызывала слишком большая по теперешним обстоятельствам квартира, которую нельзя было оставить, поскольку неясно, как переселить Грегора. Но Грегор понимал, что переселению мешает не столько забота о нем, его ведь можно было перевезти в каком-нибудь ящике с отверстиями для воздуха; семью удерживали от смены квартиры, главным образом, полная безнадежность и мысль о том, что с ними произошло такое несчастье, которое ни с кем из ихних знакомых никогда не случалось. Семья выполняла абсолютно все, что мир требует от бедных людей: отец носил завтраки мелким банковским служащим, мать надрывалась с шитьем белья для чужих людей, сестра, подчиняясь покупателям, сновала за прилавком, но на большее у них не хватало сил. И рана на спине Грегора каждый раз начинала болеть заново, когда мать и сестра, уложив отца, возвращались в гостиную, но не брались за работу, а садились рядом, щека к щеке; когда мать, указывая на комнату Грегора, говорила: «Грета, закрой эту дверь», — и Грегор снова оказывался в темноте, а женщины за стенкой вдвоем проливали слезы или сидели, уставившись в одну точку, без слез.

Ночи и дни Грегор проводил почти совсем без сна. Иногда он думал, что вот откроется дверь и он опять, совсем как раньше, возьмет дела семьи в свои руки; в его мыслях после длительного перерыва опять появились шеф и поверенный, коммивояжеры, парни-ученики и дворник-болван, пара-тройка приятелей с других фирм, горничная из одной провинциальной гостиницы — милое быстротечное воспоминание, кассирша из одного магазина шляпок, за которой он всерьез, но чересчур долго ухаживал, — все они появлялись вперемешку с незнакомыми или уже позабытыми людьми, но вместо того, чтобы помочь ему и его семье, оказались, все как один, неприступными, и он радовался от того, что они исчезали. А потом Грегор снова терял всяческое желание заботиться о семье, его охватывало возмущение из-за плохого ухода, и, не представляя себе, чего бы ему хотелось съесть, он замышлял пробраться в кладовку, чтобы взять все, что ему, хотя бы он и не был голоден, принадлежало. Уже не раздумывая, чем можно было бы особо удовлетворить Грегора, сестра теперь утром и днем, прежде, чем бежать в свой магазин, ногой запихивала в комнату Грегора какую-нибудь еду, чтобы вечером, независимо от того, поест он или — что случалось чаще всего — оставит все нетронутым, одним взмахом веника вымести эти объедки. Уборка комнаты, которой сестра занималась теперь всегда по вечерам, проходила как можно быстрее. По стенам тянулись грязные полосы, везде лежали кучи пыли и мусора. Поначалу при появлении сестры Грегор забивался в самые грязные углы и как будто укорял ее таким выбором места. Но если бы он даже стоял там неделями, сестра все равно бы не исправилась; девушка видела грязь ничуть не хуже своего брата, она просто решила бросить его. К тому же Грета с совсем нехарактерной для нее в прежние времена восприимчивостью, овладевшей теперь всей семьей, следила за тем, чтобы уборка комнаты Грега оставалась только ее, сестры, занятием. Как-то раз мать затеяла в его комнате большую уборку, ради чего использовала несколько ведер воды — такое чрезмерное количество влаги было, кстати, неприятно Грегору, и, обидевшись, он неподвижно распластался на диване, — и была за это наказана. Как только сестра заметила вечером изменения в комнате Грега, до глубины души возмутившись, она вбежала в гостиную и несмотря на мольбы матери заламывавшей руки, взорвалась рыданиями, из-за которых родители — отец, конечно же, испуганно подскочил со своего кресла — смотрели поначалу беспомощно и удивленно; а потом засуетились и они: отец справа начал попрекать мать тем, что она не дала прибраться дочери; сестра же слева, наоборот, вопила что ей больше никогда не дадут прибраться в комнате Грегора; тем временем мать попыталась утащить в спальню отца, который от волнения совсем потерял самообладание; всхлипывая, сестра била по столу своими маленькими кулачками; а Грегор громко шипел от злости, потому что никому не приходило в голову закрыть дверь и избавить его от этого зрелища и гама.

Но даже когда измученной на службе сестре надоело заботиться, как раньше, о Грегоре, матери не пришлось заменять ее. Грегор без присмотра все-таки не остался. Теперь настала очередь служанки. Эта старая вдова, которая за свою длинную жизнь вынесла на своих могучих плечах, вероятно, немало горя, по сути не чувствовала к Грегору отвращения. Без лишнего интереса она как-то раз случайно приоткрыла дверь в его комнату и, увидев Грегора, который, хотя его никто не гнал, от неожиданности начал бегать по полу, удивленно замерла, сложив на животе руки. С тех пор она неизменно, утром и вечером, проходя мимо, открывала дверь и заглядывала к Грегору. Поначалу она даже подзывала его к себе словами, которые, вероятно, казались ей приветливыми, такими, например, как: «Иди сюда, навозный жучок!» или: «Где наш жучище?» Грегор не отвечал ей, он не сходил с места, как будто дверь вовсе не открывалась. Лучше бы этой служанке приказали ежедневно убирать в его комнате, вместо того чтобы позволять ей без необходимости беспокоить его, когда вздумается! Как-то рано утром — в окна бил сильный дождь, что могло говорить о приходе весны, — когда служанка начала свою обычную болтовню, Грегор до того разозлился, что, вроде как приготовившись к нападению, медленно, впрочем, и нетвердо, повернулся к служанке. Но та, вместо того, чтобы испугаться, лишь занесла над головой стул, стоявший у двери, широко раскрыла при этом рот, и было понятно, что у нее есть намерение закрыть его не раньше, чем стул опустится на спину Грега.

— Значит, дальше не полезем? — спросила она, когда Грегор отвернулся от нее, и спокойно поставила стул в угол, на прежнее место.

Грегор теперь почти ничего не ел. Лишь когда он случайно проходил мимо приготовленной для него еды, он для забавы брал кусок в рот, и далее, подержав его там несколько часов, преимущественно выплевывал. Поначалу он думал, что аппетит ему портит вид его комнаты, но как раз с изменениями в своей комнате он очень быстро смирился. Уже сложилась привычка выставлять в эту комнату вещи, которым не находилось другого места, а таких вещей было теперь много, потому что одну комнату сдали трем постояльцам. Эти суровые люди — у всех троих, как подсмотрел сквозь щель Грегор, были густые бороды — педантично требовали порядка, причем порядка не только в своей комнате, а, раз уж они тут поселились, во всей квартире и особенно на кухне. Хлама, тем более грязного, они не могли терпеть. Кроме того, большую часть мебели они привезли с собой. По этой причине в доме появилось много лишних вещей, которые нельзя было продать, но и жалко было выбросить.

Все они перебрались в комнату Грегора. Как то — ящик для золы и мусорный ящик с кухни. Все хотя бы временно ненужное служанка, всегда спешившая, просто бросала в комнату Грегора; к счастью, тот обычно видел лишь предмет, который выбрасывали, и руку, его державшую. Возможно, служанка и собиралась при удобном случае вернуть эти вещи на место или выбросить их все вместе взятые, но они так и оставались бы там, куда их выбросили как то раз и лежали бы неподвижно, если бы Грегор, пробираясь сквозь весь этот хлам, не сдвигал его с места. Поначалу он делал это мимоходом, так как ему было негде ползать, а потом — со все возрастающим удовольствием, хотя после таких путешествий Грегор часами не мог двигаться от смертельной усталости и тоски.

Так как постояльцы иногда ужинали дома в общей гостиной, дверь гостиной по иным вечерам оставалась закрытой, но Грегор легко мирился с этим, тем более, что даже в такие вечера, когда она бывала открытой, он просто лежал в самом темном закутке своей комнаты, чего не замечала семья. Но как-то раз служанка оставила дверь гостиной приоткрытой; приоткрытой она осталась и вечером, когда пришли жильцы и зажгли свет. Они уселись на том краю стола, где раньше кушали отец, мать и Грегор, развернули салфетки и взяли в руки ножи и вилки. Тут же из двери показалась мать с тарелкой мяса и сразу же за ней сестра — с полной миской картошки. От еды шел густой пар. Жильцы склонились над тарелками, поставленными перед ними, будто хотели проверить их, прежде чем начать трапезу, и тот, что сидел посередине и был, видимо, более уважаемым двумя другими, действительно разрезал кусок мяса сразу на блюде, явно пытаясь определить, достаточно ли оно мягкое и не следует ли отправить его обратно. Он был доволен, а мать и сестра, что напряженно наблюдали за ним, с облегчением улыбнулись.

Сами владельцы столовались на кухне. Однако, прежде чем отправиться на кухню, отец вошел в гостиную и всем поклонился, потом с фуражкой в руках обошел стол. Жильцы дружно поднялись и что-то пробормотали в бороды. Оставшись потом наедине, они ели почти в полной тишине. Грегору казалось странным, что из всего многообразия шумов трапезы до него раз за разом доносился звук жующих зубов, так, вроде это должно было показать ему, что для еды необходимы зубы и что самые чудесные челюсти, если они без зубов, никуда не годятся. «Вот бы мне чего-нибудь съесть, — озабочено говорил себе Грегор, — но только не того, что они. Как много едят эти люди, а я пропадаю!»

Именно в тот вечер — Грегор не помнил, чтобы за все это время он хоть раз услышал, как играет сестра, — с кухни донеслись звуки скрипки. Постояльцы уже покончили с ужином, средний достал газету, дал двум другим по листу, и теперь они сидели, откинувшись и читали. Когда заиграла скрипка, они прислушались, встали и на цыпочках подошли к двери прихожей, где, сгрудившись, остановились. Наверное, их услышали на кухне, и отец воскликнул:

— Может, музыка неприятна для господ? Ее можно прекратить немедленно.

— Наоборот, — сказал средний постоялец, — не изволите ли, барышня, пройти к нам и поиграть в этой комнате, где, дай бог, намного приятнее и уютнее?

— О, пожалуйста! — воскликнул отец, как будто на скрипке играл он.

Постояльцы вернулись в гостиную и стали ждать. Чуть позже появился отец с пюпитром, мать с нотами и сестра со скрипкой. Сестра спокойно занялась приготовлениями к игре; родители, которые никогда раньше не сдавали комнат и поэтому говорили с постояльцами слишком вежливо, не посмели сесть на свои стулья; отец прислонился к двери, засунув правую руку за борт застегнутой ливреи, между двумя пуговицами; мать же, которой один из постояльцев предложил стул, оставила его там, куда тот его случайно поставил, а сама села сбоку, в углу.

Сестра начала играть. Отец и мать, каждый со своей стороны, внимательно следили за движением ее рук. Грегор, увлеченный игрой, решился выползти немного дальше, чем обычно, и его голова уже была в гостиной. Его почти не удивляло то, что за последнее время он начал относиться к окружающим не слишком чутко; раньше он гордился этой чуткостью. А между тем именно сейчас у него было больше, чем когда либо, оснований прятаться, потому что из-за пыли, лежавшей везде в его комнате и вздымавшейся от наименьшего движения, он и сам был покрыт пылью; на спине и на боках он таскал за собой нити, волосы, остатки еды; слишком большим было его равнодушие ко всему, чтобы ложиться, как прежде, по нескольку раз в день на спину, чтобы почиститься о ковер. Но, несмотря на свой неряшливый вид, он не побоялся проползти вперед по блестящему полу гостиной.

Впрочем, никто не обращал на него внимания. Родные были целиком поглощены игрой на скрипке, а постояльцы, которые поначалу, засунув руки в карманы брюк, стали возле самого пюпитра сестры, откуда все они заглядывали в ноты, что, несомненно, мешало ей, отошли вскоре, переговариваясь вполголоса и опустив головы, к окну, куда и бросал теперь взволнованные взгляды отец. Действительно, было похоже на то, что их надежды послушать хорошую, интересную игру на скрипке не оправдались, что все это представление им надоело, и они только из вежливости пожертвовали своим покоем. Особенно свидетельствовало об их сильном раздражении то, как они выпускали дым сигар вверх из ноздрей и изо рта. А сестра ведь играла так хорошо! Ее лицо склонилось в сторону, ее взгляд внимательно и грустно следил за нотными знаками. Грегор прополз еще немного вперед и прижался головой к полу, чтобы появилась возможность встретиться глазами с нею. Оставался ли он животным, раз музыка так волновала его? Ему казалось, что перед ним открывается путь к желанной но неизведанной пище. Он преисполнился решимости пробраться к сестре и, дернув ее за юбку, дать понять, чтобы она прошла со своей скрипкой в его комнату, ведь здесь никто не оценит ее игру так, как оценит эту игру он. Он решил не выпускать больше Грету из своей комнаты, по крайней мере до тех пор, пока он жив; пускай его ужасная внешность сослужит ему наконец службу; ему хотелось одновременно, появляясь у каждой двери в своей комнате, шипением отпугивать всякого, кто подойдет к ней; но сестра должна оставаться у него не по принуждению, а по собственной воле; пускай она сядет перед ним на диван и приблизит к нему ухо, и тогда он расскажет ей о своем твердом намерении отправить ее в консерваторию, и что об этом, если бы не произошло такое несчастье, он еще в прошлое Рождество — ведь Рождество, наверное, уже прошло? — сообщил бы всем, не принимая ничьих и никаких возражений. После этих слов сестра бы растрогалась, заплакала, а Грегор поднялся бы к ее плечу и поцеловал бы в шею, которую она с тех пор, как поступила на службу, не закрывала ни воротничками, ни лентами.

— Господин Замза! — крикнул средний постоялец отцу и, не тратя больше слов, указал пальцем на Грегора, который медленно двигался вперед. Скрипка умолкла, средний постоялец сначала усмехнулся, сделав друзьям знак головой, а потом снова взглянул на Грегора. Отец, наверное, считал, что поначалу необходимо успокоить постояльцев, а не прогонять Грегора, хотя те совсем не беспокоились, но Грегор заинтересовал их, казалось, больше, чем игра на скрипке. Отец поспешил к ним, пытаясь своими широко расставленными руками оттеснить жильцов в их комнату и одновременно закрыть собой Грегора от ихних глаз. Сейчас они и вправду начали сердиться — то ли из-за поведения отца, то ли обнаружив, что жили, не подозревая о том, кто ихний сосед. Они требовали от отца объяснений, воздевали руки в свою очередь, дергали за бороды, но все же медленно отступали к своей комнате. Тем временем Грета преодолела растерянность от того, что так внезапно прервали ее игру; несколько мгновений она держала в бессильно повисших руках смычок и скрипку, и как будто продолжая играть, как и прежде смотрела на ноты, а потом встрепенулась и, положив инструмент на колени к матери, — та все еще сидела на своем стуле, пытаясь одолеть приступ удушья глубокими вдохами, — побежала в смежную комнату, к которой под давлением отца быстро приближались постояльцы. Было видно, как в умелых руках сестры взлетают и укладываются одеяла и пуховики на кроватях. Прежде чем постояльцы добрались до своей комнаты, сестра закончила застилать кровати и выскользнула оттуда. Отца, казалось, снова охватило его упрямство, и он забыл о всякой вежливости, с которой как-никак должен был относиться к своим постояльцам. Он все оттеснял их, пока средний постоялец в дверном проеме не топнул громко ногой и не остановил этим отца.

— Позвольте мне заявить, — сказал он, подняв руку и шаря глазами в поисках матери и сестры, — что вследствие мерзких порядков, царящих в этой квартире и в этой семье, — тут он решительно плюнул на пол, — я наотрез отказываюсь от комнаты. Понятное дело, я ни гроша не заплачу и за те дни, что я здесь прожил, наоборот, я еще подумаю, не предъявить ли мне вам каких-либо претензий, смею вас уверить, вполне обоснованных.

Он замолчал и внимательно посмотрел вперед, как будто ждал чего-то. И действительно, оба его друга сразу же подали голос:

— Мы также наотрез отказываемся.

После этого он взялся за дверную ручку и громко захлопнул дверь.

Отец наощупь проковылял к своему креслу и повалился на него; на первый взгляд можно было подумать, что он угнездился, как всегда, подремать, но по тому, как сильно и как будто безудержно тряслась у него голова, было видно, что он совсем не спит. Грегор все время неподвижно лежал на том месте, где его застали постояльцы. Разочарованный неудачей своего плана, а возможно, и от слабости после длительной голодовки, он совсем потерял способность передвигаться. Он не сомневался, что с минуты на минуту на него обрушится всеобщее негодование, и ждал. Его даже не напугала скрипка, которая выскользнула у матери из дрожащих пальцев, упала с ее колен и издала громкий звук.

— Дорогие родители, — сказала сестра, ударив, чтобы обратить на себя внимание, рукой по столу, — так жить дальше нельзя. Если вы этого, возможно, не понимаете, то я это понимаю. Я не стану выговаривать при этом чудовище имя моего брата и скажу лишь: мы должны попытаться избавиться от него. Мы сделали все, что было в человеческих силах, мы ухаживали за ним и терпели его, нас, по моему мнению, нельзя ни в чем попрекнуть.

— Она права тысячу раз, — тихо сказал отец. Мать, которая все еще задыхалась, начала глухо кашлять в кулак с сумасшедшим выражением в глазах.

Сестра поспешила к матери и придержала ладонью ее голову. Отец, которого слова сестры подтолкнули, казалось, к каким-то конкретным мыслям, выпрямился в кресле; он играл своей форменной фуражкой, лежавшей перед ним на столе среди все еще неубранных после ужина тарелок, и время от времени посматривал на притихшего Грегора.

— Мы должны попытаться избавиться от него, — сказала сестра, обращаясь только к отцу, ведь мать ничего не слышала из-за своего кашля, — оно нас обоих погубит, вот увидите. Если так тяжело работаешь, как мы все, не по силам еще и дома сносить эту вечную муку. Я тоже не могу больше.

И она заплакала так горько, что ее слезы скатывались на лицо матери, которое Грета начала машинально вытирать руками.

— Дитя мое, — сочувственно и с поразительным пониманием сказал отец, — но что же нам делать?

Сестра лишь пожала плечами в знак растерянности, которая — в противовес ее прежней решимости — овладела ею.

— Если бы он понимал нас… — полувопросительно сказал отец.

Сестра, продолжая плакать, резко взмахнула рукой в знак того, что об этом нечего и думать.

— Если бы он понимал нас, — повторил отец и закрыл глаза, разделяя уверенность дочери в невозможности этого, — тогда, возможно, с ним удалось бы о чем-то договориться. А так…

— Пускай убирается отсюда! — воскликнула Грета. — Это единственный выход, отец. Тебе только надо избавиться от мысли, что это Грегор. В том-то и заключается наше несчастье, что мы долго верили в это. Но какой же он Грегор? Если бы это был Грегор, он давно бы понял, что люди не могут жить вместе с таким животным, и сам бы ушел. Тогда бы у нас не было брата, но зато мы могли бы, как прежде жить и чтить память о нем. А так это животное преследует нас, прогоняет постояльцев, явно желает занять всю квартиру и выбросить нас на улицу. Смотри, отец, — закричала она вдруг, — он уже снова взялся за свое!

И в абсолютно непонятном для Грегора ужасе сестра даже бросила мать, буквально оттолкнувшись от стула, как будто желала пожертвовать матерью, но не остаться рядом с Грегором, и поспешила к отцу, который, встревожившись из-за ее поведения, также встал и протянул навстречу ей руки, как будто желал защитить ее.

Но ведь Грегору вовсе не хотелось пугать кого либо, а тем более сестру. Он просто начал разворачиваться, чтобы уползти к себе в комнату, а это действительно сразу же бросалось в глаза, потому что из-за своего болезненного состояния ему приходилось во время сложных поворотов помогать себе головой, неоднократно поднимая ее и стукаясь ею об пол. Он остановился и оглянулся. Его добрые намерения, казалось, были распознаны, испуг улетучился. Теперь все смотрели на него молча и с грустью. Мать, полулежа на стуле, вытянула ноги, ее глаза от усталости были почти закрыты; отец и сестра сидели рядом, сестра обняла отца за шею.

«Наверное, мне уже можно вернуться», — подумал Грегор и снова приступил к своей работе. Он не мог передохнуть от напряжения, и был вынужден отдыхать раз за разом. Впрочем, его никто не подгонял, его оставили в одиночестве с самим собой. Окончив поворот, он сразу пополз прямо. Его удивило большое расстояние, отделявшее его от комнаты, он не мог понять, как, чувствуя такую слабость, недавно еще умудрился пройти этот путь почти незаметно. Заботясь лишь о том, чтобы быстрее доползти, он не замечал, что никакие слова, никакие возгласы родных ему уже не мешают. Оказавшись в дверном проеме, он повернул голову не полностью, потому что чувствовал, что его шея деревенеет, но достаточно, чтоб увидеть, как позади него ничего не изменилось, только сестра встала. Последний его взгляд упал на мать, теперь уже совсем спящую.

Как только он оказался в своей комнате, дверь спешно закрыли, заперли на засов, а потом и на ключ. От внезапного грохота, послышавшегося сзади, Грегор испугался так, что у него подкосились лапки. Это сестра так поспешила. Она уже стояла наготове, потом легко метнулась вперед — Грегор даже не слышал, как она подошла, — и, крикнув родителям: «Наконец-то!» — повернула ключ в замке.

«А дальше что?» — спросил себя Грегор, озираясь в темноте. Вскоре он обнаружил, что вообще больше не может шевелиться. Он не удивился, а скорее ему показалось неестественным, что он до сих пор умудрялся передвигаться на таких тонких ножках. В остальном ему было достаточно спокойно. Он чувствовал, правда, боль во всем теле, которая вскоре ослабела и наконец-то совсем прошла. Вокруг яблока, сгнившего в его спине, образовалось воспаление, которое успело покрыться пылью. Но он этого почти не чувствовал. О своей семье он думал с нежностью и любовью. Он тоже считал, что должен исчезнуть, считал, наверное, еще решительнее, чем сестра. В таком состоянии мирных размышлений он пребывал до тех пор, пока башенные часы не пробили три часа ночи. Когда за окном рассвело, он еще жил. Потом его голова невольно совсем опустилась, и он слабо вздохнул в последний раз.

Когда рано утром пришла служанка — в спешке, эта грузная женщина, сколько ее ни просили не поднимать шум, громыхала дверью так, что после ее прихода в квартире прекращался спокойный сон, — она, заглянув, как обычно, к Грегору, ничего особенного поначалу не заметила. Служанка решила, что это он умышленно лежит так неподвижно, притворяясь обиженным: в его хитроумии она не сомневалась. Поскольку у нее в руках случайно оказалась длинная метла, она попыталась пощекотать ею Грегора, стоя в дверном проеме. Но так как это не привело к ожидаемому действию, она, рассердившись, легонько толкнула Грегора и насторожилась лишь тогда, когда, не встретив никакого сопротивления, сдвинула его с места. Поняв вскоре, что случилось, она сделала большие глаза, присвистнула, но не стала медлить, а дернула дверь спальни и в полный голос крикнула в темноту:

— Посмотрите, оно подохло, вот оно лежит, совсем-совсем дохлое!

Сидя на семейном ложе, супруги Замза, поначалу с трудом преодолевали испуг, вызванный у них появлением служанки, а потом уже восприняли значение ее слов. Осознав смысл сказанного, господин и госпожа Замза, каждый со своей стороны, торопливо встали с кровати, господин Замза накинул одеяло на плечи, госпожа Замза встала в одной ночной рубашке; так вошли они в комнату Грегора. Тем временем открылась дверь в гостиную, где ночевала, с тех пор как появились постояльцы, Грета; оно была полностью одета, так, будто и не ложилась спать, да и бледность ее лица говорила об этом.

— Умер? — сказала госпожа Замза, как будто задала вопрос, посмотрела на служанку, хотя могла проверить это самостоятельно и понять даже без проверки.

— О том и говорю, — сказала служанка и в доказательство оттолкнула метлой труп Грегора еще дальше в сторону. Госпожа Замза сделала такое движение, будто хотела перехватить метлу, но не перехватила ее.

— Ну вот, — сказал господин Замза, — сейчас мы можем поблагодарить Бога.

Он перекрестился, и три женщины сделали то же самое. Грета, которая не сводила глаз с трупа, сказала:

— Посмотрите только, как он исхудал. Ведь он так давно ничего не ел. Чего бы ему только не приносили из еды, он ни к чему не притрагивался.

Тело Грегора на самом деле было совсем сухим и плоским, это по-настоящему стало заметно лишь теперь, когда его уже поднимали на ножки, да и вообще ничего больше не привлекало взгляда.

— Грета, зайди к нам на минутку, — сказала госпожа Замза, грустно улыбаясь, и Грета, не прекращая озираться на труп, пошла вслед за родителями в спальню. Служанка закрыла дверь и распахнула окно настежь. Несмотря на раннее время, свежий воздух уже был тепловатым. Был конец марта.

Трое постояльцев вышли из своей комнаты и удивились, не увидев завтрака — о них забыли.

— Где завтрак? — мрачно поинтересовался у служанки средний. Но служанка, приложив палец к губам, стала молча и торопливо кивать постояльцам, чтобы они вошли в комнату Грегора. Они вошли туда и уже в совсем светлой комнате окружили труп Грегора, спрятав руки в карманы своих засаленных пиджачков.

Тут распахнулась дверь спальни, и появился господин Замза в ливрее и, под руку с ним с одной стороны — жена, а с другой — дочь. У всех были немного заплаканные глаза; Грета то и дело прижималась лицом к отцовскому плечу.

— Сейчас же покиньте мою квартиру! — сказал господин Замза и указал на дверь, не отпуская от себя обеих женщин.

— Что вы имеете в виду? — немного смущенно сказал средний постоялец и подобострастно усмехнулся. Двое других, заложив руки за спину, беспрестанно их потирали, как будто в радостном ожидании большого спора, обещавшего успешный результат.

— Я имею в виду именно то, что сказал, — ответил господин Замза и плечо к плечу со своими спутницами подошел к постояльцу. Тот несколько мгновений постоял молча, смотря в пол, как будто в его голове все перестраивалось.

— Ну что же, тогда мы пойдем, — сказал он погодя и посмотрел на господина Замза так, как будто смирился и ждал его согласия даже по этому вопросу.

Господин Замза лишь несколько раз коротко кивнул ему, вытаращив глаза. После этого постоялец на самом деле немедленно направился широкими шагами в прихожую; оба его товарища, которые, прислушиваясь, уже перестали потирать руки, пустились за ним прямо-таки вприпрыжку, как будто боялись, что господин Замза пройдет в прихожую раньше за них и отрежет их от ихнего вожака. В прихожей все трое постояльцев сняли с вешалки шляпы, вытащили из подставки для тростей свои трости, молча поклонились и покинули квартиру. С каким-то, как оказалось, совсем необоснованным недоверием господин Замза вышел с обеими женщинами на площадку; опершись на перила, они смотрели, как постояльцы медленно, правда, но неуклонно спускались по длинной лестнице, исчезая на каждом этаже на определенном повороте и появляясь через несколько мгновений опять; чем дальше они шли вниз, тем меньше занимали семью Замзы, а когда, сначала навстречу им, а потом высоко над ними, начал, красуясь осанкой, подыматься с корзиной на голове служащий мясной лавки, господин Замза и женщины покинули площадку, и все с каким-то облегчением вернулись в квартиру.

Семья Замзы решила посвятить сегодняшний день отдыху и прогулке; они не только заслуживали на этот перерыв в работе, который был им просто необходим. Поэтому они сели за стол и написали три объяснительных письма: господин Замза — своей дирекции, госпожа Замза — своему работодателю, а Грета — своему шефу. Пока все писали, вошла служанка сказать, что она уходит, так как ее утренняя работа выполнена. Они сначала лишь кивнули, не поднимая глаз и продолжая писать, но когда служанка вместо того, чтобы уйти, осталась на месте, на нее недовольно взглянули.

— Ну? — спросил господин Замза.

Служанка, улыбаясь, стояла в дверном проеме с таким видом, будто у нее была для семьи какая-то счастливая новость, сообщить которую она собиралась только после упорных расспросов. Почти вертикальное страусовое перо на ее шляпке, всегда раздражавшее господина Замзу, покачивалось во все стороны.

— Что же вам нужно? — поинтересовалась госпожа Замза, к которой служанка относилась все-таки с наибольшим уважением.

— Так, — ответила служанка, захлебываясь от доброжелательного смеха, — по поводу того, как убрать это, можете не волноваться. Уже все в порядке.

Госпожа Замза и Грета склонились над своими письмами, как будто намереваясь писать дальше; господин Замза, заметив, что служанка собирается рассказать все подробно, решительно отклонил это взмахом руки. И так как ей не дали договорить, служанка вспомнила, что она очень торопится и крикнула с явной обидой: «Счастливо оставаться!» — резко повернулась и покинула квартиру, неистово грохнув дверью.

— Вечером она будет уволена, — сказал господин Замза, но не получил ответа ни от жены, ни от дочери, ведь служанка нарушила их едва приобретенный покой. Они поднялись, подошли к окну и, обнявшись, остановились там. Господин Замза обернулся на стуле в их сторону и несколько минут молча смотрел на них, а потом воскликнул:

— Идите же сюда! Забудьте, наконец, старое. И хотя бы немного подумайте обо мне.

Женщины немедленно подчинились и поспешили к нему, прижались к нему и быстро закончили свои письма.

Потом они покинули квартиру все вместе, чего не делали уже много месяцев, и поехали на трамвае за город. Вагон, в котором они сидели одни, был наполнен солнечным теплом. Удобно откинувшись на своих сидениях, они обсуждали планы на будещее, которые при детальном рассмотрении оказались совсем неплохи, ведь служба, о которой они до сих пор друг у друга, собственно, и не спрашивали, была у них на редкость удобной, а главное — она многое обещала в будущем. Наиболее существенно улучшить их положение сейчас легко могла, конечно, смена квартиры; они решили снять поменьше и дешевле, но более уютную и вообще более подходящую квартиру, чем нынешняя, которую выбирал еще Грегор. Когда они так беседовали, господин и госпожа Замза одновременно подумали, поглядывая на свою дочь, приободрявшуюся все больше и больше, что, невзирая на все беды, покрывшие бледностью ее щеки, она в последнее время расцвела и превратилась в пышную красавицу. Умолкнув и почти подсознательно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что пришло время подыскать ей хорошего мужа. И, как бы подтверждая их новые мечты и прекрасные намерения, дочь первой поднялась в конце ихней поездки и выпрямила свое молодое тело.