Джордж Оруэлл

1984

Первые полвека после публикации антиутопия Оруэлла «1984»воспринималась как злая сатира на коммунистические режимы.

Но, увы, пророческие детали мира «1984» всё больше и больше становятся реальностью современного декоммунизированного мира.

Фантастические реалии, придуманные Джорджем Оруэллом для Британии 1984 года, давно вошли в культурный код современного человека, зависимого от глобальных корпораций, социальных сетей и медиа: «Старший Брат смотрит на тебя», «мыслепреступление», «новояз», «свобода — это рабство». Например, житель современного крупного города лишен приватности, несколько раз за день попадая в поле зрения камер видеонаблюдения: так, в Лондоне их более 600 тысяч, по одной на 14 жителей; в среднем за день каждого лондонца фиксируют около 300 раз.

Роман «1984» наряду с такими произведениями, как «Мы» Евгения Замятина (1920), «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли (1932) и «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери (1953), считается культовым образцом антиутопии.

Часть первая

Глава 1

Был ясный холодный апрельский день, часы показывали ровно тринадцать ноль-ноль. Уинстон Смит, зарывшись в свой воротник так, что подбородок почти касался его груди, в надежде поскорее спастись от мерзкого колючего ветра быстро проскользнул через стеклянные двери многоэтажного жилого дома «Победа», хоть и недостаточно быстро, потому что вихрь зернистой пыли протиснулся в помещение вместе с ним.

В парадном пахло вареной капустой и старыми половиками. На стене висел цветной плакат, слишком большой для такого помещения. С плаката смотрело громадное, шириной более метра, лицо человека лет сорока пяти, с густыми черными усами, грубое, но по-своему красивое. Уинстон сразу направился к лестнице. Пробовать вызвать лифт было бесполезно. Даже в лучшие времена он редко работал, а сейчас электричество стали вообще отключать в дневное время. Это было частью кампании по экономии средств для подготовки к Неделе ненависти. До квартиры предстояло преодолеть целых семь пролетов. Уинстону было тридцать девять лет и его мучила варикозная язва над правой лодыжкой, поэтому он шел медленно, несколько раз отдыхая по дороге. На каждом этаже напротив шахты лифта со стены на него смотрел плакат с огромным лицом. Это была одна из тех иллюстраций, которые сделаны так, что кажется, что глаза следят за тобой, в какую бы сторону ты ни пошел. Большими буквами на плакате было написано: «БОЛЬШОЙ БРАТ НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ».

В квартире бархатный голос зачитывал сводку с какими-то цифрами, имевшими отношение к производству чугуна. Голос исходил из продолговатой металлической пластины, похожей на тусклое зеркало, которая была встроена в стену с правой стороны. Уинстон повернул переключатель, и голос стал тише, хотя слова все еще были слышны довольно четко. Этот аппарат (он назывался телеэкран) можно было затемнить, но полностью выключать запрещено. Уинстон подошел к окну: невысокий худощавый человек, чье нескладное телосложение еще больше подчеркивал синий комбинезон — обязательная униформа всех партийцев. Волосы у него были совсем светлые, а румяное от природы лицо шелушилось из-за жесткого мыла, тупых бритв и холода только что закончившейся суровой зимы.

Даже через закрытое окно он чувствовал холод, которым был окутан мир снаружи. На улице небольшие порывы ветра кружили вихрями пыль и рваную бумагу, и хотя светило солнце, а небо было ярко-голубым, бесцветным казалось все, кроме развешанных повсюду плакатов. Лицо с черными усами покровительственно наблюдало со всех сторон. Один из плакатов висел прямо напротив его дома. «БОЛЬШОЙ БРАТ НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ», — гласила надпись на нем, а темные глаза смотрели прямо в глаза Уинстона. Внизу возле тротуара висел другой плакат, правда, один из его уголков отклеился, и он судорожно трепыхался на ветру, попеременно то пряча, то показывая единственное слово «АНГСОЦ». Вдалеке между крышами пролетел вертолет, на мгновение он завис, словно трупная муха, а затем снова улетел прочь. Это был полицейский патруль, который заглядывал людям в окна. Однако, патрули не имели значения. Боятся нужно было только Полицию Мыслей.

За спиной Уинстона голос из телеэкрана все еще болтал о чугуне и перевыполнении девятого трехлетнего плана. Телеэкран работал одновременно и на прием, и на передачу сигнала. Он улавливал каждое слово громче шепота, более того, пока Уинстон оставался в поле зрения металлической пластины, его можно было не только слышать, но и видеть. Конечно, не было никакого способа узнать, наблюдают ли за тобой в данный момент. Как часто и по какому принципу Полиция Мыслей подключалась к какому-либо отдельному телеэкрану, оставалось лишь догадываться. Возможно, они вообще круглосуточно следят за всеми. Но во всяком случае точно можно было сказать одно — они могут подключиться к вашей линии, когда захотят. Приходилось жить с осознанием, которое стало не просто привычным, а скорее даже инстинктивным, что каждый издаваемый тобой звук слышат, а каждое твое движение внимательно отслеживается, если только ты не находишься в полной темноте.

Уинстон старался всегда держаться к телеэкрану спиной. Так было безопаснее, хотя он прекрасно понимал, что даже спина может его выдать. В километре от его дома находилось Министерство Правды, где он, собственно, и работал. Это было громадное белое здание, которое возвышалось над угрюмым городским пейзажем. «И это, — подумал он с неким отвращением, — это Лондон, главный город Взлетной полосы № 1, которая является третьей по численности населения провинцией Океании». Он попытался выжать из своей памяти детские воспоминания, которые должны были подсказать ему, всегда ли Лондон был таким. Всегда ли здесь были эти гниющие обшарпанные дома девятнадцатого века, стены которых были подперты деревянными балками, окна закрыты листами картона, крыши залатаны ржавым гофрированным железом, а заборы кренились во всех направлениях? А что насчет разбомбленных пустырей, где в воздухе кружилась белая пыль, а груды щебня и битого кирпича поросли иван-чаем; пустырей, где образовались целые колонии убогих деревянных трущоб? Но он не мог ничего вспомнить, сколько ни пытался: от его детства не осталось ничего, кроме калейдоскопа несвязных сцен, возникающих без фона и контекста, поэтому по большей части абсолютно ему непонятных.

Здание Министерства Правды, или Минправды на новоязе (новояз был официальным языком Океании) разительно отличалось от любого другого объекта в округе. Это было огромное пирамидальное строение из отполированного белого бетона, возвышающееся, терраса за террасой, на высоту трехсот метров. С того места, где стоял Уинстон, можно было прочитать выгравированные на гладком фасаде три основных лозунга Партии:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Говорили, что в Министерстве правды три тысячи комнат над землей и столько же под землей. В разных районах Лондона разместились еще три здания аналогичного вида и размера. Они настолько выделялись из окружающей архитектуры, что с крыши жилого дома «Победа» можно было четко увидеть сразу все четыре. Это были здания четырех министерств, которые и составляли весь правительственный аппарат Океании. Министерство правды заведовало новостями, развлечениями, образованием и изобразительным искусством. Министерство мира занималось войной. Министерство любви поддерживало закон и порядок. А Министерство изобилия отвечало за экономику. Их названия на новоязе звучали так: Минправда, Минмир, Минлюб и Минизоб.

Министерство любви особо пугало свои видом. В нем совсем не было окон. Уинстон никогда не был в Министерстве любви, даже не подходил к нему ближе, чем на полкилометра. Это было место, куда нельзя было войти, кроме как по служебным делам, и то только через лабиринт заграждений из колючей проволоки, стальных дверей и скрытых пулеметных гнезд. По улицам, ведущим к его внешним ограждениям, бродили верзилы-охранники в черной форме, вооруженные складными дубинками.

Уинстон резко обернулся. Он мгновенно придал своему лицу выражение тихого оптимизма, ведь именно такое лицо было целесообразно делать, глядя на телеэкран. Он прошел через комнату в крошечную кухню. Уйдя из Министерства в это время суток, он пожертвовал своим обедом в столовой, при этом он прекрасно знал, что на кухне у него не было ничего, кроме куска темного хлеба, который нужно было приберечь для завтрака. Он взял с полки бутылку с бесцветной жидкостью, на которой была наклеена незамысловатая белая этикетка с надписью «Джин Победа». В ноздри ударил резкий маслянистый запах, как от китайской рисовой водки. Уинстон налил почти полную чашку, собрался с силами и проглотил напиток, словно лекарство.

Мгновенно его лицо покраснело, а из глаз потекли слезы. Жидкость эта была похожа на азотную кислоту, и уже после первого глотка возникало ощущение, что тебя бьют по затылку резиновой дубинкой. Но жжение почти сразу утихло, и мир стал выглядеть куда лучше. Он вынул из кармана скомканную пачку с надписью «Сигареты Победа», достал сигарету, но по неосторожности взял ее вертикально, отчего весь табак из нее высыпался на пол. Со следующей он справился получше. Он вернулся в гостиную и сел за маленький столик слева от телеэкрана. Из ящика стола он достал перьевую ручку, бутылочку с чернилами и толстую записную книжку с красным корешком и обложкой с мраморным узором.

Телеэкран в его гостиной висел почему-то не так, как у всех. Вместо того, чтобы размещаться, как обычно, в торцевой стене, чтобы охватывать всю комнату, он был встроен в более длинную стену напротив окна. Сбоку от него была неглубокая ниша, в которой и сидел сейчас Уинстон. Когда строился этот дом, она, вероятно, предназначалась для книжного стеллажа. Вжимаясь в эту нишу, Уинстон мог оставаться вне зоны видимости телеэкрана. Его, конечно, было слышно, но пока он оставался в своем нынешнем положении, видно его не было, и это главное. Такая необычная планировка комнаты отчасти и сподвигла его на то, что он собирался сейчас сделать.

Но также на это его вдохновил блокнот, который он только что достал из ящика. Это был необычайно красивый блокнот. Немного пожелтевшие от возраста страницы были сделаны из плотной гладкой бумаги, которую не производили уже по крайней мере лет сорок. Но Уинстон предполагал, что записная книга была намного старше. Он увидел ее в витрине унылой маленькой лавки барахольщика в бедном квартале (в каком именно, он уже и не помнил), и тотчас же им овладело непреодолимое желание завладеть этой вещью. Вообще, члены Партии не должны были ходить за покупками в обычные магазины (так называемые «точки свободной торговли»), но это правило не соблюдалось слишком строго, потому что в таких магазинах были разные товары — такие как шнурки и бритвенные лезвия, которые нельзя было больше нигде достать. Уинстон бегло оглядел улицу, а затем проскользнул внутрь и купил этот блокнот за два доллара пятьдесят центов. В тот момент он даже не понимал, зачем именно он ему нужен. С неким чувством вины он отнес его домой в своем портфеле. Даже если в нем ничего не было написано, владение такой вещью уже было компрометирующим.

Сейчас он собирался открыть этот блокнот. Это не было противозаконным (ничто не было противозаконным, поскольку законов как таковых больше просто не было), но, если бы его кто-то застукал за этим занятием, наказанием конечно же была бы смерть или, как минимум, двадцать пять лет в исправительно-трудовом лагере. Уинстон сковырнул с кончика перьевой ручки заводскую смазку. Перо было архаичным инструментом, который сейчас редко использовался даже для подписей документов. Он и его купил тайком — не удержался, ему показалось, что красивая кремовая бумага заслуживала того, чтобы по ней писали настоящим пером, а не царапали острым химическим карандашом. На самом деле он не привык писать от руки. Помимо очень коротких заметок, он обычно надиктовывал все в виде речевого письма, что, конечно, было невозможно в данной ситуации. Он окунул перо в чернила и на мгновение замер. Внутри него все содрогнулось. Коснуться бумаги ручкой было решающим действием. Маленькими корявыми буквами он написал:

«4 апреля 1984 г.»…

И отклонился. На него обрушилось чувство полной беспомощности. Во-первых, он не был точно уверен, что сейчас 1984 год. Скорее всего, год был все же правильный, поскольку он был вполне уверен, что ему тридцать девять лет, и родился он предположительно в 1944 или 1945 году. В наши дни невозможно было точно определить дату, всегда была вероятность ошибиться на год-другой.

Да и вообще, для кого, собственно, он пишет этот дневник? Послание будущим поколениям? Его мысли на мгновение закрутились вокруг сомнительной даты на странице, а затем ему в голову пришло слово из новояза — «двоемыслие». В этот момент он впервые осознал масштабы того, что сейчас собирался сделать. Какое еще послание будущим поколениям? Это было невозможно по своей природе. Либо будущее будет подобно настоящему, и в этом случае его никто не будет слушать, либо оно будет отличаться от настоящего, и тогда его писанина будет бессмысленной и никому не нужной.

Некоторое время он сидел, тупо уставившись на кремовую бумагу. Его ступор прервала резкая военная музыка, зазвучавшая с телеэкрана. Даже удивительно, что сейчас он не просто потерял способность выражать свои мысли, но даже забыл, что он вообще изначально намеревался сказать. Несколько недель он готовился к этому моменту, и ему никогда не приходило в голову, что ему потребуется еще что-то, кроме смелости. Само написание казалось легким. Все, что ему нужно было сделать, это перенести на бумагу бесконечный беспокойный монолог, который крутился в его голове буквально годами. Но в этот момент весь его словарный запас иссяк. Более того, у него стала невыносимо зудеть варикозная язва. Он не осмеливался почесать ее, потому что в этом случае она всегда воспалялась. Секунды тикали, а мысли Уинстона были сосредоточены лишь на пустой странице перед ним, зуде кожи над щиколоткой, грохочущем из динамика военном марше и легком опьянении, вызванном джином.

И тут внезапно он начал что-то лихорадочно записывать, наверно, даже не до конца осознавая, что именно он писал. Его мелкий, немного детский почерк метался то вверх, то вниз по странице, сперва забывая только заглавные буквы, а затем и знаки препинания:

«4 апреля 1984 года. Вчера вечером ходил в кино. Показывают там только военные фильмы. Один был очень неплохой — о беженцах на борту корабля, который бомбили где-то в Средиземном море. Зрителей очень позабавили кадры, на которых толстяк пытается уплыть, но его преследует вертолет: сначала он барахтается в воде, как морская свинья, затем вертолет берет его на мушку, и вот он уже весь изрешечен пулями, а море вокруг него становится розовым от крови, и он быстро тонет, а вода проходит через дыры от пуль в его теле. Публика просто ревела от восторга и дико хохотала, когда он тонул. Потом на экране появилась спасательная шлюпка с детьми, а над ней кружил вертолет. В шлюпке была женщина средних лет, возможно она была еврейкой, она сидела на носу лодки с маленьким мальчиком лет трех на руках. Этот мальчик кричал от испуга и прятал голову между ее грудей, словно пытался укрыться от опасности прямо в ней, а женщина обнимала и утешала его, и все время прикрывала его своим телом, хотя сама посинела от испуга. возможно, она наивно полагала, что ее руки могут защитить его от пуль. затем вертолет скинул 20-килограммовую бомбу прямо на них, и лодка разлетелась в щепки. затем последовал замечательный кадр, показывающий, как детская рука взлетает прямо в воздух, должно быть, на вертолете была установлена камера, чтобы следить за происходящим. с партийных мест раздался шквал аплодисментов, но женщина, которая сидела в части зала, предназначенной для пролетариата, вдруг начала поднимать шум и кричать что нельзя показывать такое при детях но они же это не прямо при детях а потом пришла полиция и выгнала ее из кинотеатра я не думаю что с ней что-то случилось ведь никому нет дела до того что говорят эти пролы типичная реакция пролов они никогда…»

Уинстон перестал писать, отчасти потому, что кисть схватили судороги. Он не знал, что заставило его излить на бумагу этот поток словесного мусора. Но любопытно было то, что, пока он делал это, в его голове вспыхнуло совершенно другое воспоминание, причем настолько ярко, что ему показалось, что он даже сможет его записать. Теперь он понял, что именно этот инцидент и заставил его поспешно улизнуть домой и начать дневник сегодня же.

Сам инцидент произошел этим утром в Министерстве, если конечно нечто столь туманное и необъяснимое можно назвать «инцидентом». Было около одиннадцати часов утра, и в Отделе Документации, где работал Уинстон, сотрудники как раз вытаскивали стулья из своих кабинок и расставляли их в центре зала напротив большого телеэкрана, готовясь к «Двухминутке ненависти». Уинстон как раз занимал свое место в одном из средних рядов, когда в комнату неожиданно вошли двое людей, которых он знал в лицо, но никогда с ними не разговаривал. Первой шла девушка, которую он часто встречал в коридорах Министерства. Он не знал ее имени, но знал, что она работает в Отделе Художественной литературы. Поскольку Уинстон иногда видел ее с испачканными маслом руками и с гаечным ключом, то предположил, что она выполняла какую-то техническую работу по обслуживанию машин для написания романов. Это была уверенная в себе девушка лет двадцати семи, с густыми короткими волосами, веснушчатым лицом и стройной подтянутой фигурой. Узкий алый кушак, символ Молодежной антисексуальной лиги, несколько раз обвивался вокруг линии талии поверх форменного комбинезона, подчеркивая стройность ее бедер. Уинстон невзлюбил ее с самой первой их встречи. И он знал почему. Она всем своим видом демонстрировала, если не сказать навязывала, атмосферу всех этих партийных сборищ: типа хоккейных соревнований, обливаний ледяной водой, массовых турпоходов, а также всеобщей благонадежности и стерильности мыслей. Он не любил почти всех женщин, особенно молодых и хорошеньких. Потому что именно женщины, и в первую очередь молодые, были самыми фанатичными приверженцами партийных идеалов, громче всех выкрикивали лозунги, шпионили за другими в надежде выявить и сдать инакомыслящих. Но именно эта девушка казалась ему более опасной, чем большинство других. Однажды, когда они проходили мимо друг друга в коридоре, она искоса бросила на него быстрый взгляд, который, казалось, прожег в нем дыру и на мгновение наполнил его черным ужасом. Ему даже пришла в голову мысль, что она могла быть агентом Полиции Мыслей, хотя это и очень маловероятно. Тем не менее, его охватывало чувство беспокойства, смешанное со страхом и враждебностью, всякий раз, когда она была где-то рядом.

Сразу за ней вошел ОБрайен, член Внутренней Партии, занимавший столь важный и высокий пост, что Уинстон имел лишь смутное представление о его обязанностях. На мгновение в зале воцарилась тишина, когда группа людей, собравшаяся вокруг стульев, увидела приближающийся к ним черный комбинезон члена партийной верхушки. ОБрайен был крупным, крепким мужчиной с толстой шеей и ухмыляющимся, но жестоким лицом. Притом, несмотря на свою грозную внешность, он все же обладал неким шармом. У него была привычка поправлять очки на носу, это было довольно забавно и имело какой-то удивительный обезоруживающий эффект, придавая его внешности какую-то интеллигентность и утонченность. Этот его жест делал его похожим на дворянина восемнадцатого века, предлагавшего вам свою табакерку (если, конечно, кто-то еще мыслит такими категориями). Уинстон видел ОБрайена около дюжины раз за почти столько же лет. Что-то в этом человеке притягивало Уинстона, и не только потому, что он был заинтригован контрастом между учтивыми манерами ОБрайена и его борцовским телосложением. В большей степени это было из-за тайного убеждения, возможно, даже не столько веры, сколько надежды, что политическая ортодоксальность ОБрайена не была идеальной. Что-то в его лице неуклонно наталкивало на такие мысли. Хотя, опять же, возможно, его лицо выражало не партийную неблагонадежность, а просто высокий интеллект. Но, в любом случае, он выглядел как человек, с которым можно было бы поговорить по душам, если бы каким-то образом удалось обмануть телеэкран и остаться наедине. Уинстон никогда не предпринимал ни малейших усилий, чтобы проверить это свое предположение: да и на самом деле, не было никакого способа осуществить это. В этот момент ОБрайен взглянул на свои наручные часы, увидел, что уже почти одиннадцать ноль-ноль, и, очевидно, решил задержаться в Отделе Документации, пока не закончится Двухминутка ненависти. Он занял стул в одном ряду с Уинстоном, сев через пару мест от него. Между ними села невысокая светловолосая женщина, работавшая в соседней с Уинстоном кабинке. Сразу за ним села темноволосая девушка с красным кушаком.

И вот уже через мгновение с большого телеэкрана в конце комнаты вырвался ужасный скрежет, словно работал какой-то несмазанный ржавый механизм. Это был шум, от которого сводило зубы, и волосы на затылке вставали дыбом. Двухминутка Ненависти началась.

Как обычно, на экране мелькнуло лицо Эммануэля Гольдштейна, самого презренного и коварного врага народа. Кое-где среди публики раздавалось шипение. Маленькая рыжеволосая женщина вскрикнула в порыве страха и отвращения. Гольдштейн был мятежником и предателем, который когда-то давным-давно (сколько времени назад, никто не помнил) был одним из лидеров Партии, почти на уровне самого Большого Брата, а затем принялся вести контрреволюционную деятельность, из-за чего был приговорен к смерти, однако таинственным образом сбежал и скрылся. Программы Двухминуток ненависти менялись изо дня в день, но в каждой из них Гольдштейн был главным персонажем. Он был первым предателем, первым осквернителем чистоты Партии. Все последующие преступления против Партии, все предательства, саботаж, ересь и инакомыслие прямо вытекали из его учения. Говорилось, что он все еще жив и вынашивает свои коварные заговоры: возможно, где-то за морем, под защитой своих иностранных заказчиков, а возможно — как периодически ходили слухи — в каком-нибудь тайнике в самой Океании.

Диафрагма Уинстона сжалась в каком-то спазме. Он никогда не мог смотреть на лицо Гольдштейна без болезненной смеси эмоций. Это было худощавое еврейское лицо с огромным пушистым ореолом седых волос и небольшой козлиной бородкой — умное, но в то же время отвратительное по своей сути лицо, наполненное какой-то старческой глупостью, и этот его длинный тонкий нос, на кончике которого каким-то немыслимым образом держались очки. Лицо его напоминало морду овцы, и голос тоже имел какой-то овечий тон. Гольдштейн проводил свою обычную ядовитую словесную атаку на доктрины Партии — атаку настолько преувеличенную и извращенную, что даже ребенку стало бы понятно, что это полный бред, но при этом все же достаточно правдоподобную, чтобы посеять в ком-то, не столь сообразительном, как он, зерно сомнения и наполнить голову бедняги тревожными мыслями. Он оскорблял Большого брата, осуждал диктатуру Партии, требовал немедленного заключения мира с Евразией, выступал за свободу слова, свободу печати, свободу собраний, свободу мысли, выкрикивал, что истинная идея революции была предана — и все это в быстрой многосложной речи, которая была своего рода пародией на привычный стиль партийных ораторов, и даже содержала слова новояза. На самом деле она содержала даже больше слов новояза, чем обычно использовал любой член Партии в реальной жизни. И все это время, чтобы не возникло никаких сомнений относительно реальности, которую скрывала притворная болтовня Гольдштейна, за его головой на телеэкране маршировали бесконечные колонны евразийской армии — шеренги крепких, абсолютно одинаковых мужчин с невыразительными азиатскими лицами мелькали на экране. Приглушенный ритмичный топот солдатских сапог был фоном для блеющего голоса Гольдштейна.

Не прошло и тридцати секунд с начала Двухминутки Ненависти, а половина присутствующих в комнате людей вспыхнула в неконтролируемом порыве ярости и ненависти. Самодовольное овечье лицо на экране и ужасающая мощь евразийской армии, стоящей за ним, были невыносимы. Кроме того, вид или даже мысль о Гольдштейне автоматически вызывали страх и гнев. Он был объектом даже более постоянной ненависти, чем Евразия и Остазия, поскольку, когда Океания находилась в состоянии войны с одной из этих держав, она обычно находилась в мире с другой. Но что было странно, так это то, что хотя Гольдштейна все ненавидели и презирали, а его теории ежедневно опровергались, разбивались и высмеивались как полный вздор и бред (ведь это и был вздор и бред) на собраниях и телеэкранах, в газетах и книгах, его влияние, казалось, никогда не уменьшалось. Всегда были новые обманщики, идущие у него на поводу. Не было и дня, чтобы Полиция Мыслей не разоблачала шпионов и саботажников, действующих под его руководством. Он был командиром огромной теневой армии, подпольной сети заговорщиков, занимающихся ниспровержением государства. Говорили, что его организация называется «Братство». А еще люди шептались о том, что существует какая-то ужасная книга, сборник всех ересей, автором которой был Гольдштейн и которую он тайно распространял. Эта книга не имела названия. Люди называли ее просто Книгой. Но все это были лишь туманные слухи. Ни о Братстве, ни о Книге вслух не упоминал ни один член Партии.

На второй минуте ненависть достигла апогея. Люди прыгали и ​​кричали во весь голос, пытаясь заглушить сводящий с ума блеющий голос, доносящийся с экрана. Маленькая рыжеволосая женщина раскраснелась, она жадно хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Даже грозное лицо ОБрайена покраснело. Он сидел в своем кресле очень прямо, его мощная грудь вздувалась и дрожала, как будто он противостоял натиску волны. Темноволосая девушка позади Уинстона начала кричать: «Свинья! Свинья! Свинья!» и вдруг она взяла тяжелый словарь новояза и швырнула его в экран. Он попал Гольдштейну в нос и отскочил от него. Гадкий голос неумолимо продолжал вещать. В какой-то момент Уинстон обнаружил, что он кричит вместе с остальными и сильно пинает пяткой перекладину стула. Ужас Двухминутки ненависти был не в том, что человек был вынужден играть роль, а в том, что волей-неволей ты присоединялся к этому безумству и оно тебя захлестывало. Тридцать секунд, и любые притворства были уже не нужны. Ужасный экстаз страха и мстительности, желание убивать, истязать, разбивать лица кувалдой, казалось, протекал через всю группу людей, как электрический ток, превращая твое лицо в сумасшедшую гримасу. И все же ярость, которую каждый испытывал, была абстрактной, не направленной на что-то конкретное, и ее можно было переключить с одного объекта на другой, как пламя паяльной лампы. Таким образом, в какой-то момент ненависть Уинстона была обращена вовсе не против Гольдштейна, а, наоборот, против Большого Брата, Партии и Полиции Мыслей. В такие моменты его сердце стремилось к одинокому, высмеиваемому всеми еретику на экране, единственному хранителю истины и здравомыслия в этом мире лжи. И тем не менее, в следующее мгновение он уже оказался в единстве с окружающими его людьми, и все, что было сказано о Гольдштейне, казалось ему правдой. В эти моменты его тайное отвращение к Большому Брату сменялось обожанием, и Большой Брат, этот непобедимый, бесстрашный защитник возвышался и стоял, как скала, против азиатских орд. А Гольдштейн, несмотря на свою изоляцию от цивилизованного общества, беспомощность да и вообще всеобщее сомнение в самом его существовании, казался каким-то зловещим чародеем, способным одной лишь силой своего голоса разрушить все то, что так заботливо создала Партия для своих граждан.

Иногда даже можно было переключить ненависть в ту или иную сторону сознательно. Внезапно, с каким-то неистовым усилием, с которым в кошмаре отрывается голова от подушки, Уинстону удалось перенести свою ненависть с лица на экране на темноволосую девушку позади него. Яркие красивые галлюцинации промелькнули в его голове. Он забивает её до смерти резиновой дубинкой. Он привязывает ее обнаженную к столбу и стреляет в нее стрелами, как в святого Себастьяна. Он насилует ее и перерезает ей горло в момент наивысшего экстаза. Более того, даже лучше, чем раньше, он осознал, почему ненавидит ее. Он ненавидел ее, потому что она была молодой, красивой, и при этом всем — секс и сексуальность как таковая ее абсолютно не интересовали; потому что он хотел спать с ней, но знал, что этому никогда не бывать, потому что вокруг ее тонкой гибкой талии, которая, казалось, так и просила обвить ее рукой, был обмотан ненавистный алый кушак — агрессивный символ целомудрия.

Ненависть достигла апогея. Голос Гольдштейна превратился в настоящее блеяние овцы, и на мгновение лицо превратилось в овечье. Затем овечье лицо растворилось в фигуре евразийского солдата, огромного и ужасного. Казалось, что он со своим неистово грохочущим автоматом сейчас выпрыгнет с экрана прямо на зрителей, так что некоторые люди, сидевшие в передних рядах, испуганно вздрагивали и уклонялись. Но уже в следующий момент, вызвав у всех глубокий выдох облегчения, враждебная фигура растворилась, и ей на смену пришло лицо Большого Брата — черноволосого, черноусого, полного силы и какого-то таинственного и умиротворяющего спокойствия. Лицо его становилось все больше, оно заполнило собой почти весь экран. Никто не слышал, что говорил Большой Брат. Это были всего лишь несколько слов ободрения, которые произносятся в грохоте битвы, неразличимые по отдельности, но внушающие уверенность самим фактом их произнесения. Затем лицо Большого Брата снова исчезло, и вместо него жирным шрифтом были выделены три лозунга Партии:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Казалось, что лицо Большого Брата не исчезло полностью, а сохранялось на экране еще в течение нескольких секунд, стало как бы фоном для заветных лозунгов. Воздействие, которое оно оказало на глаза, было слишком сильным, его образ буквально врезался в сознание и не спешил его покидать. Маленькая рыжеволосая женщина бросилась вперед, перепрыгивая через спинку стула перед ней. С дрожью в голосе она бормотала что-то похожее на «Мой Спаситель!» и тянула руки к экрану. Затем она закрыла лицо руками. Я понял, что она произносит что-то вроде молитвы.

В этот момент вся группа начала медленно и ритмично скандировать: «Б-Б! Б-Б!» — снова и снова, очень медленно, с длинной паузой между первой «Б» и второй — тяжелый, бормочущий звук, в котором было что-то дикарское, и на фоне всего этого, казалось, буквально слышался топот босых ног и ритмичные удары тамтамов. Все это продолжалось секунд тридцать. Это мерное гипнотическое песнопение можно было часто услышать в моменты эмоционального пика. Отчасти это был своего рода гимн, такая себе ода мудрости и величию Большого Брата, но как по мне, это был скорее акт самовнушения, преднамеренное подавление сознания посредством ритмичного шума. Внутри у Уинстона все застыло. На Двухминутках ненависти ему не удавалось не поддаться всеобщему эмоциональному порыву, но это нечеловеческое пение «Б-Б!.. Б-Б!» всегда вселяло в него ужас. Конечно, он пел вместе с остальными, иначе было невозможно. Скрывать свои чувства, контролировать свое лицо, делать то, что делают все остальные, было инстинктивной реакцией. Но были моменты, буквально пару секунд, когда даже не столько выражение лица, а просто мимолетный взгляд мог выдать его. И именно в этот момент произошло знаменательное событие — если, конечно, оно вообще произошло.

На мгновение он поймал взгляд ОБрайена. ОБрайен встал. Он снял очки и своим характерным жестом собирался натянуть их себе обратно на нос. Их взгляды встретились на долю секунды, но Уинстон знал — о да, он знал! — что ОБрайен думал о том же, что и он сам. Ошибки быть не могло. Как будто их два разума открылись, и мысли перетекали от одного к другому через их глаза. «Я с тобой», — казалось, говорил ему ОБрайен. «Я точно знаю, что ты чувствуешь. Я знаю все о твоем презрении, твоей ненависти, твоем отвращении. Но не волнуйся, я на твоей стороне!» А затем этот проблеск исчез, и лицо ОБрайена стало таким же непроницаемым, как и у всех.

Все. Он уже и не знал, было ли это на самом деле или ему лишь привиделось. Подобные «инциденты» никогда не имели продолжения. Все, что они делали — это поддерживали в нем веру или надежду, что другие тоже (а не только он сам) являются врагами Партии. Возможно, слухи о масштабных подпольных заговорах все же были правдой — возможно, Братство действительно существовало! Учитывая бесконечные аресты, признания и казни, невозможно было непреклонно полагать, что Братство — это просто миф. Иногда он верил в это, иногда нет. Не было никаких доказательств, только такие вот мимолетные проблески, которые могли означать что угодно или не означать абсолютно ничего, обрывки подслушанного разговора, еле заметные каракули на стенах туалета. Иногда даже легкое движение руки, когда сталкивались двое незнакомых людей, казалось ему каким-то тайным сигналом или паролем. Но все это были лишь догадки: скорее всего, у него просто разыгралось воображение. Он вернулся в свою кабинку, больше на ОБрайена он не смотрел. Идея дать какое-то продолжение их кратковременному зрительному контакту мелькала у него в голове. Это было бы невероятно опасно, даже если бы он знал, как это сделать. На секунду или две они обменялись с ОБрайеном двусмысленными взглядами, и на этом был конец истории. Но даже это было для Уинстона памятным событием в том мучительном одиночестве, в котором ему приходилось жить.

Уинстон вернулся к реальности и выпрямился. Он испустил отрыжку — это джин напомнил о себе из желудка.

Его глаза снова сосредоточились на странице. Он обнаружил, что пока беспомощно сидел в раздумьях, он тоже писал, как будто автоматически. И это был уже не тот мелкий, корявый почерк, как раньше. Его перо легкими движениями скользило по гладкой бумаге, выписывая большими аккуратными прописными буквами…

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

Снова и снова. Он исписал уже половину страницы.

Его охватила паника. Это было абсурдом, поскольку написание этих конкретных слов было не более опасным, чем открыть проклятый блокнот и начать вести дневник, но на мгновение у него возникло искушение вырвать исписанные страницы и полностью отказаться от всей этой затеи.

Но он этого не сделал, потому что знал, что это бесполезно. Писал он «Долой Большого брата» или нет — не имело значения. Будет он продолжать вести дневник или прекратит, тоже не имело значения. Полиция Мыслей все равно узнает и придет за ним. Даже если бы он не прикоснулся пером к бумаге, не важно, он уже совершил серьезное преступление. Это называлось «мыслепреступление». Мысленное преступление невозможно было вечно скрывать. Вы можете успешно таиться какое-то время, даже в течение многих лет, но рано или поздно они обязательно вас поймают.

Это всегда было ночью — аресты неизменно происходили ночью. Вас внезапно вырывали из сна, грубая рука трясла ваше плечо, в глаза бил яркий свет, а вокруг вашей кровати стояли люди, глядя на вас с каменными лицами. В большинстве случаев не было ни суда, ни даже сообщения об аресте. Люди просто исчезали, всегда ночью. Ваше имя просто удалялось из реестров вместе со всеми записями о том, что вы когда-либо делали. Вас просто стирали из реальности, ваше существование в один момент удалялось, а затем просто забывалось. Вас упраздняли, уничтожали, или, как было принято говорить — испаряли.

На мгновение Уинстона охватила какая-то истерия. Он начал писать торопливыми неопрятными каракулями:

«они будут стрелять в меня, меня не волнует, что они будут стрелять мне в затылок мне все равно долой большого брата они всегда стреляют тебе в затылок мне плевать долой большого брата».

Уинстон откинулся на спинку стула, ему даже было немного стыдно за самого себя. Он отложил ручку. В следующий момент он резко вздрогнул. В дверь постучали.

Уже! Он сидел неподвижно, как мышь, в тщетной надежде, что кто бы это ни был, он уйдет после первой попытки. Но нет, стук повторился. Хуже всего будет оттягивать это дело. Его сердце колотилось, как барабан, но лицо из-за долгой привычки, вероятно, оставалось невозмутимым. Он встал и медленно пошел к двери.

Глава 2

Взявшись за ручку двери, Уинстон увидел, что оставил дневник открытым на столе. «Долой Большого брата» было написано повсюду, причем такими большими буквами, что разобрать написанное можно было с любой точки в комнате. Это было невероятно глупо с его стороны. Но даже в панике он не хотел замарать кремовую бумагу, закрыв книгу, пока чернила были влажными.

Он вдохнул и открыл дверь. Мгновенно на него накатила теплая волна облегчения. Снаружи стояла бледная, подавленная женщина с тонкими волосами и морщинистым лицом.

«О, товарищ, — сказала она унылым, ноющим голосом, — мне показалось, что я слышала, как вы вошли. Как вы думаете, вы могли бы подойти и взглянуть на нашу кухонную раковину? Кажется, она забилась, и…»

Это была миссис Парсонс, жена его соседа по этажу. Вообще слово «миссис» несколько осуждалось Партией — вы должны были называть всех «товарищами» — но с некоторыми женщинами это слово срывалось с языка инстинктивно. Это была женщина лет тридцати, но выглядела она намного старше. Создавалось впечатление, что в морщинах ее лица скапливалась пыль. Уинстон последовал за ней по коридору. Почти каждый день что-то то отваливалось, то ломалось, то засорялось. «Победа» — это старый многоквартирный дом, построенный примерно в 1930 году, и он уже буквально разваливался на части. Штукатурка постоянно отслаивалась от потолков и стен, трубы лопались при каждом сильном морозе, крыша протекала всякий раз, когда выпадал снег, отопительная система обычно работала лишь наполовину, если ее и вовсе не отключали полностью из соображений экономии. Чтобы что-то починить — если вы конечно не могли сделать этого своими руками — нужно было ждать санкцию от удаленных комитетов, так что даже простейший ремонт оконного стекла мог затянуться на пару лет.

«Конечно, это только потому, что Тома нет дома», — неопределенно добавила миссис Парсонс.

Квартира Парсонсов была больше, чем у Уинстона, но выглядела очень убого. Все выглядело каким-то обшарпанным и поломанным, как будто здесь только что буйствовал какой-то большой дикий зверь. На полу валялись клюшки, боксерские перчатки, лопнувший футбольный мяч, пара вывернутых наизнанку потных шорт, а на столе громоздилась куча грязной посуды и рваные тетради. На стенах красовались знамена Молодежной лиги и Отряда юных разведчиков, а также большой плакат с изображением Большого Брата. Пахло вареной капустой, как и всегда в этом здании — казалось, этим запахом были уже пропитаны сами стены дома — но сейчас этот запах перебивала резкая вонь пота, причем с первого вдоха ты понимал (как именно — объяснить невозможно), что это пот человека, которого сейчас нет в помещении. В соседней комнате кто-то при помощи деревянной расчески и рулона туалетной бумаги пытался подыгрывать военному маршу, который все еще доносился с телеэкрана.

«Это дети, — сказала миссис Парсонс, бросив на дверь испуганный взгляд, — они сегодня не выходили гулять, и конечно же…»

У нее была привычка обрывать предложения на середине. Кухонная раковина была почти до краев заполнена грязной зеленоватой водой, оттуда воняло капустой даже хуже, чем обычно. Уинстон опустился на колени и осмотрел угловое соединение трубы. Он терпеть не мог пачкать руки и ненавидел наклоняться, потому что это всегда вызывало у него приступ кашля. Миссис Парсонс беспомощно на него смотрела.

«Конечно, если бы Том был дома, он бы сразу все починил, — сказала она, — он любит все чинить. У него золотые руки, у моего Тома».

Парсонс был коллегой Уинстона в Министерстве правды. Он был тучным, но активным человеком — яркий пример человеческой глупости и тупого энтузиазма — одним из тех самозабвенно преданных рабочих, беспрекословно выполняющих все указания. От таких как он стабильность Партии зависела даже больше, чем от Полиции Мыслей. В тридцать пять лет его исключили из Молодежной лиги в силу его возраста, а до этого, перед тем, как перейти в Молодежную лигу, он каким-то образом пересидел в Отряде юных разведчиков аж на целый год больше, чем позволял ему его возраст. В министерстве он работал на какой-то заурядной должности, для которой не требовалось много ума, но зато он был видной фигурой в Спортивном комитете и других комитетах, участвовавших в организации общественных походов, спонтанных демонстраций, кампаний по экономии средств и ресурсов и прочих добровольных мероприятий. Во время перекура он не упускал возможности с гордостью упомянуть, что в течение последних четырех лет он каждый вечер появлялся в Общественном центре. Сильный запах пота, своего рода бессознательное свидетельство его напряженного графика и бурной общественной деятельности, сопровождал его повсюду, куда бы он ни шел, и потом еще долго висел в воздухе после его ухода.

«У вас есть разводной ключ? — спросил Уинстон, воюя с гайкой на угловом стыке труб.

«Разводной ключ…? — аморфно переспросила миссис Парсонс. «Я даже не знаю, я не уверена… Возможно, дети…»

Когда дети ворвались в гостиную, раздался топот сапог и очередной удар гребня по рулону. Миссис Парсонс принесла разводной ключ. Уинстон спустил воду и с отвращением удалил клок человеческих волос, забивший трубу. Он как мог вымыл пальцы холодной водой из-под крана и вернулся в гостиную.

«Руки вверх!» — заверещал детский голос.

Симпатичный, крепкого телосложения мальчишка лет девяти выскочил из-за стола и стал угрожать ему игрушечным автоматом, в то время как его младшая сестра, примерно на два года младше, сделала тот же жест веткой от дерева. Оба были одеты в синие шорты, серые рубашки и красные шейные платки, которые были униформой Отряда юных разведчиков. Уинстон поднял руки над головой, но его охватило какое-то тревожное чувство, потому что мальчик вел себя так, словно для него это была вовсе не игра.

«Ты предатель!» — кричал он. «Ты мысленный преступник! Ты евразийский шпион! Я застрелю тебя, испарю, отправлю в соляные шахты!»

И тут они оба начали прыгать вокруг него, выкрикивая «Предатель! Мыслепреступник!». Маленькая девочка подражала своему брату в каждом движении. Это было даже немного пугающе: как игра тигрят, которые скоро вырастут в людоедов. В глазах мальчика была какая-то расчетливая свирепость, совершенно очевидное желание ударить или пнуть Уинстона, а еще осознание того, что он уже почти дорос до того, чтобы сделать это. «Хорошо, что это не настоящий автомат», — подумал Уинстон.

Взгляд миссис Парсонс нервно метался с Уинстона на детей и обратно. Сейчас в более ярком освещении гостиной он с интересом отметил про себя, что в морщинах ее лица действительно была пыль.

«Они порой бывают такие шумные, — сказала она, — они просто расстроились, потому что не смогут пойти посмотреть на повешение. Вот в чем дело. У меня слишком много дел, чтобы вести их туда, а Том не успеет вернуться с работы, чтобы с ними сходить».

«Почему мы не можем пойти посмотреть на повешение?» — взревел мальчик.

«Хочу увидеть повешение! Хочу увидеть повешение!» — закричала девочка, все еще прыгая.

Уинстон вспомнил, что в тот вечер в парке должны были казнить парочку евразийских пленных, виновных в военных преступлениях. Это происходило примерно раз в месяц и было популярным зрелищем. Дети всегда требовали, чтобы их водили посмотреть на казнь. Он попрощался с миссис Парсонс и направился к двери. Но не успел он пройти и нескольких метров, как что-то прилетело ему по затылку, нанеся мучительно болезненный удар. Было такое ощущение, что в него воткнули раскаленную проволоку. Он обернулся и увидел, как миссис Парсонс тащит сына обратно в квартиру, а мальчик с ухмылкой засовывает в карман рогатку.

«Гольдштейн!» — проревел мальчик, когда дверь за ними закрылась. Но что больше всего поразило Уинстона, так это выражение беспомощного испуга на сероватом лице женщины.

Вернувшись в квартиру, он быстро миновал телеэкран и снова сел за стол, все еще потирая затылок. Музыка на телеэкране прекратилась. Теперь грозный военный голос пафосно зачитывал описание вооружения новой Плавучей крепости, которая только что стала на якорь между Исландией и Фарерскими островами.

Он подумал, что с такими сорванцами жизнь этой несчастной женщины, должно быть, не сахар. Еще год или два, и они будут наблюдать за ней день и ночь в поисках симптомов инакомыслия. В наши дни почти все дети были такими. Хуже всего было то, что с помощью таких организаций, как Юные разведчики, они систематически превращались в неуправляемых маленьких дикарей, и, тем не менее, это абсолютно не побуждало их восставать против партийной дисциплины. Напротив, они обожали Партию и все, что с ней связано. Песни, шествия, знамена, походы, тренировка с манекенами, выкрикивание лозунгов, поклонение Большому Брату — все это было для них отличной игрой. Вся их свирепость была обращена вовне, против врагов государства, против иностранцев, предателей, саботажников, мысленных преступников. Для людей старше тридцати было привычным бояться собственных детей. И не зря, не проходило и недели, чтобы в «Таймс» не появлялась заметка, описывающая, как какой-то мелкий доносчик — правда, обычно употреблялась фраза «ребенок-герой» — подслушал компрометирующее замечание и сообщил Полиции Мыслей о своих родителях.

Боль в затылке прошла. Он без энтузиазма взял ручку, размышляя, что бы еще написать в дневнике. Внезапно он снова начал думать об ОБрайене.

Много лет назад… Так, много это сколько? Где-то семь лет назад ему приснилось, что он идет через темную комнату. И вот кто-то, сидевший сбоку сказал, когда он проходил мимо: «Мы встретимся там, где нет темноты». Это было сказано очень тихо, как бы невзначай, просто сообщение, а не указание. Он шел дальше, не останавливаясь. Что любопытно, в то время, во сне, слова не произвели на него особого впечатления. Только потом постепенно они, казалось, начали приобретать для него значение. Он уже не мог вспомнить: до или после сна он впервые увидел ОБрайена, и когда он понял, что узнал его голос. Но в любом случае это был он, это ОБрайен говорил с ним из темноты.

Уинстон никогда не был до конца уверен — даже после их утренней встречи взглядами — был ОБрайен другом или врагом. Но это было и не важно. Между ними существовала связь, понимание, а это было важнее дружбы или верности Партии. «Мы встретимся там, где нет темноты», — сказал он. Уинстон не знал, что это значит, знал только то, что так или иначе это сбудется.

Голос с телеэкрана замолчал. Звук фанфар, чистый и бодрый, заполнил душную комнату. Голос резко объявил:

«Внимание! Внимание! Только что пришла сводка с Малабарского фронта. Наши войска в Южной Индии одержали славную победу. Я уполномочен заявить, что действия, о которых мы сейчас сообщаем, могут окончить войну уже в ближайшем будущем. Экстренное сообщение…»

«О, а сейчас скажут что-то плохое», — подумал Уинстон. И действительно, вслед за кровавым описанием уничтожения евразийской армии с огромным количеством убитых и пленных последовало объявление о том, что со следующей недели шоколадный паек будет сокращен с тридцати граммов до двадцати.

Уинстон снова отрыгнул. Действие джина улетучивалось, оставляя после себя лишь чувство подавленности. Телеэкран — возможно, чтобы отпраздновать блестящую победу, а может быть, чтобы затмить новость об уменьшении шоколадного пайка — начал проигрывать «Океания, это для тебя». По правилам, нужно было стоять по стойке смирно во время этого гимна. Однако сейчас его не было видно, поэтому он остался сидеть.

После «Океания, это для тебя» заиграла более легкая музыка. Уинстон подошел к окну, держась спиной к телеэкрану. День был по-прежнему холодным и ясным. Где-то далеко с глухим ревом взорвалась баллистическая ракета. Сейчас на Лондон приходилось около двадцати или тридцати ракетных ударов в неделю.

Внизу на улице ветер трепал разорванный плакат, и слово «АНГСОЦ» то появлялось, то исчезало. АНГСОЦ. Священные принципы АНГСОЦ. Новояз, двоемыслие, изменчивость прошлого. Его охватило ощущение, будто он блуждает в зарослях морского дна, заблудившись в каком-то чудовищном мире, где он и сам был чудовищем. Он был один. Прошлое было мертво, а будущее невообразимо. Мог ли он хоть с крупицей уверенности сказать, что на его стороне сейчас был хоть один человек на Земле? И как узнать, что диктатура Партии не будет длиться вечно? В качестве ответа на него смотрели три лозунга на белом фасаде Министерства Правды:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА

Он вынул из кармана монетку в двадцать пять центов. На ней тоже мелкими четкими буквами были написаны те же лозунги, а на другой стороне монеты изображено лицо Большого Брата. Даже с монеты глаза преследовали тебя. На монетах, марках, обложках книг, транспарантах, плакатах, на упаковке сигаретной пачки — они были везде. Эти глаза всегда наблюдали за тобой, а голос преследовал, куда бы ты ни пошел. Сон или бодрствование, работа или отдых, в помещении или на улице, в ванной или в постели — скрыться было негде. Ничего не было твоим, кроме нескольких кубических сантиметров внутри твоего черепа.

Солнце скрылось за зданиями, и бесчисленные окна Министерства Правды, на которые больше не попадал солнечный свет, выглядели мрачно, словно бойницы крепости. Сердце Уинстона дрогнуло от вида этого огромного пирамидального монстра. Здание министерства было слишком неприступным, его невозможно было штурмовать. Даже тысяче баллистических ракет не под силу уничтожить его. Он снова задумался, для кого он пишет дневник. Для будущего? Для прошлого? А может, для воображаемой эпохи, которой не суждено никогда настать? То, что лежало сейчас на его столе сулило не смерть, а полное уничтожение. Дневник превратится в пепел, а он сам испарится. Только Полиция Мыслей могла прочитать то, что он написал, прежде чем стереть это с лица земли и из памяти. Как можно обращаться к будущему поколению, если не останется ни следа ни от вас самих, ни от безымянных строк, нацарапанных на листе бумаги?

Телеэкран пробил четырнадцать ноль-ноль. У него еще есть десять минут. Он должен успеть вернуться на работу к четырнадцати тридцати.

Удивительно, но бой часов, казалось, воодушевил его. Он был словно одинокий призрак, говорящий правду, которую никто никогда не услышит. Но пока он будет говорить эту правду, связь поколений будет поддерживаться. И дело вовсе не в том, что тебя кто-то услышит, а в том, что ты сам остаешься в здравом уме. Он вернулся к столу, обмакнул перо в чернила и написал:

«В будущее или прошлое, во времена, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга и не живут в одиночестве, во времена, когда правда существует и то, что сделано, не может быть отменено: из эпохи однообразия, эпохи одиночества, эпохи Большого Брата, эпохи двоемыслия — привет!»

Он словил себя на мысли, что он уже мертв. Ему казалось, что только теперь, когда он начал формулировать свои мысли, он сделал решительный шаг и пути обратно уже не было. В каждое наше действие уже заложены последствия. Он написал:

«Мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление — это и есть смерть».

Теперь, когда он осознал, что уже мертв, важно было оставаться в живых как можно дольше. Два пальца правой руки были испачканы чернилами. Это была именно та деталь, которая могла его выдать. Какой-нибудь фанатик в министерстве (вероятно, женщина, кто-то вроде рыжеволосой женщины или темноволосой девушки из Отдела Художественной литературы) может начать задаваться вопросом, почему он писал в обеденный перерыв, почему он использовал старомодное перо, что же он там писал, — а затем расскажет об этом кому следует. Он пошел в ванную и тщательно стер чернила при помощи зернистого темно-коричневого мыла, которое царапало кожу, как наждачная бумага, и поэтому отлично подходило для этой цели.

Он положил дневник в ящик. Было совершенно бесполезно думать о том, чтобы его прятать, но он, по крайней мере, мог легко проверять, был ли кем-то обнаружен его дневник. Волос, уложенный на уголке страницы — банально и слишком очевидно. Кончиком пальца он поднял узнаваемую для него крупинку беловатой пыли и положил ее на угол обложки, откуда она должна была отряхнуться, если книгу сдвинуть.

Глава 3

Уинстону снилась его мать.

Он предполагал, что ему было лет десять или одиннадцать, когда его мать исчезла. Она была высокой, статной, тихой женщиной с медленными движениями и великолепными светлыми волосами. Отца он помнил смутно, темноволосый и худой, всегда одет в аккуратную темную одежду (Уинстон запомнил особенно тонкую подошву отцовских туфель), а на носу очки. Очевидно, они стали жертвами одной из первых крупных чисток пятидесятых годов.

Мать сидела где-то глубоко внизу с его младшей сестрой на руках. Он совсем не помнил свою сестренку, кроме того, что это был крохотный, слабый ребенок, всегда молчаливый, с большими настороженными глазами. Обе они смотрели на него снизу вверх. Они были внизу — на дне колодца или в очень глубокой могиле — и это место удалялось куда-то еще глубже вниз. Иногда они были в кабине тонущего корабля и смотрели на него сквозь темнеющую воду. В кабине все еще был воздух, они все еще могли видеть его, а он их, но все это время они погружались в зеленые воды, которые в любое мгновение готовы были навсегда поглотить их. Он стоял на свету, мог спокойно дышать, в то время как они погружались в пучину без единого шанса на спасение. Они были там, потому что он был здесь. Он знал это, и они это знали, он видел это знание на их лицах. Но ни в их взглядах, ни в их сердцах не было упрека, лишь только осознание того, что они должны умереть, чтобы он мог жить, и что это было частью неизбежного порядка вещей.

Он не мог вспомнить, что произошло, но он знал во сне, что каким-то образом жизни его матери и его сестры были принесены в жертву ради его спасения. Это были видения, которые хоть и сохраняли характерные признаки и пейзажи сновидения, являлись продолжением мыслей и воспоминаний человека, и в них человек мог узнавать факты и идеи, которые после пробуждения казались ему новыми и ценными. Уинстона внезапно поразило то, что смерть его матери, почти тридцать лет назад, была трагической и печальной, но ведь это уже было невозможным. Трагедия, как он понимал, была пережитком старых времен, времен, когда людям еще была доступна частная жизнь, любовь и дружба, когда члены семьи поддерживали и защищали друг друга, и им не нужна была для этого какая-то определенная причина. Воспоминания о матери разрывали его сердце на куски, потому что он понял, что она умерла, любя его, а он тогда был слишком мал и эгоистичен, чтобы любить ее в ответ. Она пожертвовала собой, хоть он и не помнил, как именно это произошло, ради идеи верности своей семье, которую считала несокрушимой. Он понимал, что сегодня такого уже не может произойти. Сегодня людьми руководили только страх, ненависть и боль, им уже были не знакомы никакие благородные чувства, такие как достоинство или же искренняя печаль. Все это он, казалось, видел в больших глазах своей матери и сестры, смотрящих на него сквозь зеленую воду, опускаясь все глубже и глубже, и по прежнему тонущих.

Внезапно он оказался на зеленом лугу летним вечером, косые лучи солнца золотили землю. Пейзаж, на который он смотрел, так часто повторялся в его снах, что он уже начал подозревать, что видел его в реальном мире. Когда он просыпался и думал об этом, он называл это место Золотой страной. Это было старое пастбище, общипанное кроликами, там была виляющая тропинка, и то тут, то там были кротовые норы. На противоположной стороне луга ветви вязов слабо покачивались на ветру, их густая крона элегантно шевелилась, словно женские волосы. Где-то поблизости, хоть Уинстон его не видел, протекал чистый ручей, в водах которого под ивами резвилась рыбешка.

Через поле к нему шла темноволосая девушка. Вдруг одним ловким движением она сорвала с себя одежду и презрительно отбросила ее в сторону. Ее тело было нежным и гибким, но оно не вызывало в нем желания, он даже не смотрел на него. В тот момент его восхитил сам жест, с которым она отбросила свою одежду, своей грацией и небрежностью он, казалось, уничтожил целую культуру, целую систему мышления. Казалось, что и Большой Брат, и Партия, и Полиция Мысли могли быть обращены в ничто одним великолепным движением ее хрупкой руки. Это тоже был жест старых времен. Уинстон проснулся, повторяя слово «Шекспир».

Телеэкран издал оглушительный монотонный свист, который не утихал ровно тридцать секунд. Семь пятнадцать, время подъема для офисных работников. Уинстон заставил себя вылезти из постели — спал он нагишом, потому что на одежду он получал от Партии всего лишь 3000 купонов в год, а пижама стоила аж 600. Он схватил грязную майку и семейки, которые лежали на стуле. Утренняя зарядка начнется через три минуты. В следующую секунду его согнуло пополам из-за сильного приступа кашля, который почти всегда мучил его вскоре после пробуждения. Он настолько опустошал его легкие, что восстановить дыхание удавалось только лежа на спине и делая серию глубоких вдохов. Его вены набухли от кашля, и варикозная язва начала чесаться.

«Группа от тридцати до сорока!» — тявкнул пронзительный женский голос. «Группа от тридцати до сорока! Пожалуйста, займите свои места. От тридцати до сорока!»

Уинстон подскочил и стал по стойке «смирно» перед телеэкраном, на котором уже появилось изображение молодой женщины, худой, но мускулистой, одетой в тунику и кроссовки.

«Сгибание и разгибание рук!» — протараторила она. «Повторяйте за мной. Один два три четыре! Один два три четыре! Давайте, товарищи, взбодритесь! Один два три четыре! Один два три четыре!..»

Боль в груди после приступа кашля немного смазала впечатления от сна, но ритмичные движения снова оживили их. Пока Уинстон машинально крутил руками взад и вперед с выражением непреклонной радости на лице (а именно такое выражение считалось правильным во время утренней зарядки), он изо всех сил пытался мысленно вернуться во времена своего раннего детства. Это было необычайно сложно. Жизнь до пятидесятых годов как будто стерлась из памяти. Не было никаких записей и свидетельств, к которым можно было бы обратиться, и даже ваша собственная жизнь казалась призрачной и туманной. Вы помнили какие — то крупные события, которые, с большой вероятностью, вовсе и не происходили, вы помнили какие-то отдельные детали, но не могли воссоздать в памяти всю картину. А еще были длинные временные провалы, воспоминаний о событиях, произошедших в эти периоды, не было вообще. В старые времена все было иначе. Даже названия стран и их очертания на карте были другими. Например, Взлетная полоса № 1 в те дни так не называлась: ее называли Англией или Британией, хотя он был совершенно уверен, что Лондон всегда назывался Лондоном.

Уинстон не мог точно вспомнить время, когда Океания не находилась в состоянии войны, но он был почти уверен, что в его детстве был довольно длительный период мира, потому что одно из его ранних воспоминаний было о воздушной атаке, которая, казалось, застала всех врасплох. Возможно, это было время, когда на Колчестер была сброшена атомная бомба. Он не помнил самого налета, но он помнил, как отец сжимал его руку, когда они спешили вниз, вниз, вниз, в какое-то место глубоко под землей, он помнил винтовую лестницу, которая звенела у него под ногами и которая в конце концов так утомила его, что он начал ныть, так что им пришлось остановиться и отдохнуть. Его мать в своей обычной медленной и мечтательной манере шла далеко за ними. Она несла на руках его младшую сестру — или, может быть, она несла всего лишь связку одеял: он не был уверен, родилась ли тогда уже его сестра. Наконец они оказались в шумном, людном месте, которое, как он понял, было станцией метро.

Одни люди сидели на полу, выложенном каменной плиткой, а другие, плотно прижавшись друг к другу, сидели на многоярусных металлических койках. Уинстон, его мать и отец нашли себе место на полу, а рядом на койке бок о бок сидела пожилая пара. На старике был добротный темный костюм и черная матерчатая фуражка, из-под которой торчали белые седые волосы, лицо его было красным, а глаза голубыми и полными слез. От него сильно пахло джином. Казалось, что вместо пота его кожа выделяет джин, а слезы, текущие из его глаз, тоже были чистым джином. Пусть он и был пьян, но он страдал от горя, искреннего и невыносимого. По-своему, по-детски Уинстон понял, что случилось что-то ужасное, непростительное и неисправимое. Ему также казалось, что он знал, что именно это было. Кого-то, кого старик очень любил, возможно, маленькую внучку, убили. Каждые несколько минут старик повторял:

«Нельзя было им доверять. Я же тебе говорил, мать, говорил! Вот к чему привело наше доверие к ним. А я всегда говорил, что не нужно было доверять этим ублюдкам!».

Но каким именно ублюдкам им не следовало доверять, Уинстон теперь не мог вспомнить.

Примерно с того времени война была буквально непрерывной, хотя, если разобраться, это не всегда была одна и та же война. В течение нескольких месяцев его детства в самом Лондоне происходили беспорядочные уличные бои, некоторые из которых он хорошо помнил. Но проследить историю всего периода, сказать, кто с кем сражался в какой-то определенный момент, было невозможно, поскольку ни в письменных источниках, ни в устных пересказах не упоминалось ни о каком другом мировоззрении, кроме ныне существующего. В данный момент, например, в 1984 году (если это был 1984 год) Океания находилась в состоянии войны с Евразией и в союзе с Остазией. Ни в одном публичном или частном высказывании никогда не признавалось, что эти три силы когда-либо были сгруппированы иначе. На самом деле, как хорошо знал Уинстон, прошло всего четыре года с тех пор, как Океания вела войну с Остазией и была в союзе с Евразией. Но это было тайное знание, которым он обладал, потому что каким-то образом его память сохранила этот факт. Официально смены союзников не происходило. Океания находилась в состоянии войны с Евразией — это означало, что Океания всегда находилась в состоянии войны с Евразией. «Сегодняшний» враг государства всегда олицетворял абсолютное зло, и из этого следовало, что любое прошлое или будущее соглашение с ним было невозможно.

Страшно, подумал он в десятитысячный раз, с хрустом отводя плечи назад (руки на бедрах, повороты туловища из стороны в сторону, упражнение, которое должно было быть полезным для мышц спины) — больше всего пугало то, что все это могло быть правдой. Если Партия действительно могла засунуть руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, то это, конечно, было страшнее любых пыток и смерти.

Партия заявляла, что Океания никогда не была в союзе с Евразией. Но он, Уинстон Смит, знал, что Океания была в союзе с Евразией всего четыре года назад. Но где существовало это знание? Только в его собственном сознании, которое в любом случае будет скоро уничтожено. И если все остальные принимают ложь, которую навязывает Партия, за правду, если все записи рассказывают одну и ту же историю, тогда ложь уходит в историю и становится правдой. «Кто контролирует прошлое, — гласит один из лозунгов Партии, — тот контролирует будущее: кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое». И все же прошлое, хоть по своей природе и изменяемое, никогда не менялось. Все, что было правдой сейчас, было и будет правдой всегда. Все довольно просто. Все, что было нужно — это нескончаемая череда побед над собственной памятью. Они называли это «контролем реальности», на новоязе — «двоемыслие».

«Стой, раз два! Вольно!» — бодро рявкнула физкультурница.

Уинстон опустил руки по швам и медленно наполнил легкие воздухом. Его разум ускользнул в лабиринт двоемыслия. Знать и не знать, сознавать полную правдивость, рассказывая тщательно сконструированную ложь, одновременно придерживаться двух взаимоисключающих мнений, зная, что они противоречат друг другу, и верить им обоим, использовать логику против логики, отвергать мораль и при этом якобы следовать ей, верить, что демократия невозможна и что Партия является стражем демократии, забыть все, что нужно было забыть, а затем снова вернуть это в память в тот момент, когда это необходимо, а затем незамедлительно забыть об этом еще раз, и, прежде всего, применить тот же процесс к самому процессу. Тут нужно было проявить чудеса умственной эквилибристики: сознательно вызвать бессознательное состояние, а затем сознательно забыть только что совершенный акт самогипноза. Даже для понимания слова «двоемыслие» необходимо использовать двоемыслие.

Физкультурница снова дала команду «смирно». «А теперь посмотрим, кто из вас сможет дотянуться до пола!» — с энтузиазмом сказала она. «Спину не округляем, товарищи, пожалуйста. Раз два! Раз два!..»

Уинстон ненавидел это упражнение, так как оно вызывало стреляющую боль от пяток до ягодиц и часто заканчивалось повторным приступом кашля. Сцепив зубы, он продолжил размышлять. Он подумал, что прошлое не просто изменилось, оно было фактически уничтожено. Ибо как можно было установить даже самый очевидный факт, если не существовало никаких записей вне вашей собственной памяти? Он попытался вспомнить, в каком году он впервые услышал упоминание о Большом Брате. Он думал, что это было где-то в шестидесятых, но с уверенностью сказать не мог. В истории Партии, конечно, Большой Брат фигурировал как лидер и страж Революции с самых первых дней ее существования. Его подвиги постепенно отбрасывались все дальше назад во времени, пока не ушли в легендарные сороковые и тридцатые годы, когда капиталисты в своих странных шляпах, которые назывались цилиндрами, все еще разъезжали по улицам Лондона в огромных блестящих автомобилях и стеклянных каретах, запряженных лошадьми. Никто уже и не знал, что было правдой, а что выдумкой. Уинстон не мог даже вспомнить, когда возникла сама Партия. Он не припоминал, чтобы когда-либо слышал слово АНГСОЦ до 1960 года, но было возможно, что в его староязычной форме, а именно «английский социализм», оно использовалось и раньше. Все было очень туманным. Но иногда действительно можно было указать на определенную ложь. Ложью было, например, то (а именно это утверждается в партийных учебниках истории), что Партия изобрела самолеты. Однако Уинстон отчетливо помнил самолеты с самого раннего детства. Но доказать это было невозможно. Потому что никаких доказательств не существовало. Лишь раз в жизни он держал в руках безошибочное документальное доказательство подмены исторического факта. И тогда:

«Смит!» — закричал с телеэкрана пронзительный голос. «6079 Смит У.! Да, да, вы! Наклонитесь ниже, пожалуйста! Я знаю, вы можете. Вы не стараетесь. Пожалуйста, ниже! Вот так-то лучше, товарищ. Группа, вольно. А сейчас смотрите на меня».

Внезапно по всему телу Уинстона выступил горячий пот. Его лицо при этом оставалось совершенно непроницаемым. Никогда не показывать тревогу! Никогда не показывать обиды! В одно лишь мгновение взгляд мог выдать вас. Он стоял и смотрел, как физкультурница подняла руки над головой и — нельзя сказать, что изящно, но с удивительной аккуратностью и эффективностью — наклонилась и дотронулась ладонями пальцев ног.

«Вот, товарищи! Вот так я хочу, чтобы вы делали. Посмотрите на меня снова. Мне тридцать девять, и у меня четверо детей. А теперь гляньте-ка». Она снова наклонилась. «Вы видите, что мои колени не согнуты. Вы все можете сделать так же, если захотите», — добавила она, выпрямляясь. «Любой человек младше сорока пяти лет вполне способен коснуться пальцами до пола. Не всем нам выпала честь сражаться на передовой, но, по крайней мере, мы все можем поддерживать себя в форме. Вспомните наших ребят на Малабарском фронте! И моряков в плавучих крепостях! Подумайте, с чем им приходится мириться. А теперь попробуйте еще раз. Вот это другое дело, товарищ, так уже лучше!» — ободряюще добавила она, когда Уинстон с резким выпадом сумел впервые за несколько лет коснуться своих пальцев ног с прямыми коленями.

Глава 4

Начался очередной рабочий день. С непроизвольным глубоким вздохом (и неважно, что телеэкран был рядом) Уинстон притянул к себе диктограф, сдул пыль с микрофона и надел очки. Затем он развернул и скрепил вместе четыре маленьких свертка, которые только что вывалились из пневматической почты с правой стороны его стола.

В его кабинке было три отверстия. Справа от диктографа небольшая пневматическая труба для письменных сообщений, слева большая для газет; а в боковой стене, в пределах досягаемости руки Уинстона, была большая продолговатая щель, защищенная решеткой. Последняя предназначалась для утилизации макулатуры. Тысячи, даже десятки тысяч таких щелей были расположены по всему зданию, не только в каждой комнате, но и через короткие промежутки в каждом коридоре. Почему-то их прозвали дырами памяти. Когда кто-то знал, что какой-либо документ подлежит уничтожению, или если кто-то видел лежащий где-то клочок бумаги, это было автоматическое действие — поднять решетку ближайшей дыры памяти и выбросить его, после чего теплый поток воздуха уносил его к огромным печам где-то в глубинах здания.

Уинстон изучил четыре развернутых листка бумаги. Каждый содержал сообщение из одной или двух строк на сокращенном жаргоне — не новоязе, но состоящем в основном из слов новояза — который использовался в министерстве для внутренних переписок. В сообщениях говорилось следующее:

«таймс» от 17.3.84 речь бб неверный прогноз африка исправить

«таймс» от 19.12.83 прогнозы трехлетка 4 квартал 83 опечатки исправить

«таймс» от 14.2.84 минизоб неправильно шоколад исправить

«таймс» от 3.12.83 сообщение бб приказ дваждыплюснехорошо ссылки неличности переписать полностью подать наверх документацию

С легким чувством удовлетворения Уинстон отложил четвертое сообщение. Это была сложная и ответственная работа, и ей лучше заниматься в последнюю очередь. Остальные три были рутинными делами, хотя второе сообщение, вероятно, сулило утомительное перебирание списков цифр.

Уинстон набрал «ответные номера» на телеэкране и запросил соответствующие выпуски «Таймс», которые выскользнули из пневматической трубки уже всего через несколько минут. Полученные им сообщения относились к статьям и новостям, которые по тем или иным причинам было сочтено необходимым изменить или, согласно официальной терминологии, «исправить». Например, из выпуска «Таймс» от 17 марта стало ясно, что Большой Брат в своем выступлении накануне предсказал, что южноиндийский фронт будет оставаться спокойным, а вскоре начнется евразийское наступление в Северной Африке. Но случилось так, что Евразийское высшее командование начало наступление в Южной Индии, оставив Северную Африку в покое. Поэтому необходимо было переписать абзац речи Большого Брата таким образом, чтобы он мог предсказать то, что действительно произошло. Или выпуск «Таймс» от 19 декабря опубликовал официальные прогнозы производства различных классов потребительских товаров в четвертом квартале 1983 года, который также был шестым кварталом девятого трехлетнего плана. Сегодняшний выпуск содержал заявление о фактическом объеме производства, из которого следовало, что прогнозы во всех случаях были совершенно неверными. Задача Уинстона заключалась в том, чтобы исправить исходные цифры, приведя их в соответствие с более поздними. Что касается третьего сообщения, то оно относилось к очень простой ошибке, которую можно исправить буквально за пару минут. Совсем недавно, в феврале, Министерство изобилия дало обещание (официальный термин — «категорическое обещание»), что в 1984 году не будет сокращений шоколадного пайка. На самом деле, как было известно Уинстону, шоколадный паек должен был быть уменьшен с тридцати граммов до двадцати в конце текущей недели. Все, что требовалось, это заменить первоначальное обещание предупреждением о том, что, вероятно, в какое-то время в апреле потребуется сократить рацион.

Как только Уинстон обработал каждое сообщение, он вставил свои речевые исправления в соответствующие экземпляры «Таймс» и сунул их в пневматическую трубку. Затем движением, доведенным до автоматизма, он скомкал исходные сообщения и все записи, сделанные им самим, и бросил их в дыру памяти, чтобы их поглотило пламя.

Что именно происходило в невидимом лабиринте пневматических труб, он не знал, но понимал в общих чертах. Как только все необходимые исправления в указанном конкретном номере «Таймс» будут собраны и сопоставлены, этот номер будет перепечатан, исходная копия уничтожена, а исправленная помещена в файлотеку вместо нее. Этот процесс непрерывного изменения применялся не только к газетам, но и к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, песням, карикатурам, фотографиям — т. е. ко всем видам литературы и документации, которые предположительно могли иметь какое-либо политическое или идеологическое значение. День за днем ​​и почти каждую минуту прошлое обновлялось. Таким образом, каждое предсказание, сделанное Партией, могло быть подтверждено документальными доказательствами как верное, и ни одна новость или какое-либо выражение мнения, которое противоречило нынешнему состоянию дел, не должно было оставаться в архивных записях. Вся история была словно написана карандашом, она стиралась и переписывалась ровно столько, сколько было необходимо. И никак нельзя было потом доказать, что имела место подмена. Основная часть Отдела Документации — к слову, она была гораздо многочисленнее, чем сектор, в котором работал Уинстон — состояла из сотрудников, в обязанности которых входило отслеживание и сбор всех копий книг, газет и других документов, которые должны были быть заменены или подлежали уничтожению. Издания «Таймс», которые из-за изменений в политических взглядах или ошибочных пророчеств, произнесенных Большим Братом, были переписаны дюжину раз, хранились в специальном архиве, и не существовало никакой другой копии, чтобы противопоставить им. Книги также отзывались и переписывались снова и снова, и неизменно переиздавались без признания каких-либо изменений. Даже в письменных инструкциях, которые Уинстон получал и от которых он неизменно избавлялся, как только разбирался с ними, никогда не говорилось и не подразумевалось, что должен быть совершен акт подделки: всегда упоминались описки, ошибки, опечатки или неправильные цитаты, которые необходимо было исправить в интересах точности.

Но на самом деле, подумал он, корректировать численные показатели Министерства изобилия, это даже не подделка. Это просто замена одного вздора другим. Большая часть материала, с которым приходилось иметь дело, не имела никакого отношения к реальной жизни, там было даже меньше реального, чем в обычной прямой лжи. Статистика в своей первоначальной версии была такой же фантастикой, как и в исправленной. Все численные показатели просто брались из воздуха, придумывались самими сотрудниками Отдела Документации. Например, прогноз Министерства изобилия оценивал производство обуви за квартал в сто сорок пять миллионов пар. Фактический же объем производства составил шестьдесят два миллиона. Однако Уинстон, переписывая прогноз, сократил эту цифру до пятидесяти семи миллионов, чтобы как обычно создавалось впечатление, будто квота была перевыполнена. В любом случае, шестьдесят два миллиона не ближе к истине, чем пятьдесят семь или сто сорок пять миллионов. Скорее всего, обувь вообще не производилась. Еще более вероятно, что никто не знал, сколько ее было произведено, впрочем, это никого и не заботило. Все знали, что ежеквартально огромное количество ботинок производилось на бумаге, но примерно половина населения Океании ходила босиком. И так было со всеми зафиксированными событиями, большими или малыми. Все словно растворялось в мире исправлений и переписываний, и наконец, даже понятие даты и года стало неопределенным.

Уинстон посмотрел через зал. В кабинке на другом конце зала с умным видом сидел Тиллотсон, невысокий мужчина с маленькой темной бородкой. Он работал, не покладая рук, на коленях у него лежала свернутая газета, а губы его почти касались микрофона диктографа. Со стороны казалось, будто он пытался сохранить в секрете то, что надиктовывал, чтобы это осталось только между ним и телеэкраном. Он поднял глаза, и его очки враждебно блеснули в направлении Уинстона.

Уинстон почти не знал Тиллотсона и понятия не имел, над чем тот работал. У сотрудников отдела документации не принято было рассказывать друг другу о своей работе. В длинном зале без окон стояло два ряда кабинок, и его наполнял бесконечный шелест бумаг и гул голосов, надиктовывающих речевые записи. Наверно с десяток людей Уинстон даже не знал по имени, хотя каждый день видел их в коридорах или на Двухминутках ненависти. Он знал, что в кабинке рядом с ним маленькая женщина с песочными волосами изо дня в день выслеживала и удаляла из прессы имена людей, которые были испарены и, следовательно, считались никогда не существующими. В этом была определенная символичность, так как ее собственный муж испарился пару лет назад. Через пару кабинок от него сидел кроткий растяпа по имени Амплфорт, который обладал очень волосатыми ушами и удивительным талантом на ходу придумывать рифмы и говорить стихами. Он занимался исправлением стихов — это называлось редактирование окончательных текстов — ставших идеологически неприемлемыми, но которые по тем или иным причинам должны были быть сохранены в антологиях. И этот зал, насчитывающий пятьдесят или около того рабочих, был всего лишь одной подсекцией, как бы одной сотой в огромном улье Отдела Документации. Дальше по коридору, на верхних и нижних этажах были другие рои рабочих, занятых невообразимым множеством других видов работ. Также существовали огромные типографии со своими младшими редакторами, экспертами по типографике и прочее. Были тщательно оборудованные студии для подделки фотографий. Был и целый Отдел Телепрограмм, в котором работали инженеры, продюсеры и актеры, специально отобранные за их умение имитировать голоса. Существовали целые армии справочников, чья работа заключалась просто в составлении списков книг и периодических изданий, которые следовало отозвать. Были огромные склады, где хранились исправленные документы, и целые этажи с печами, где уничтожались изначальные версии этих материалов. И где-то здесь так или иначе (но где именно никто не знал, это было секретом) сидели руководители, которые координировали все эти процессы и решали, какой фрагмент прошлого должен быть сохранен, какой подделан, а какой полностью уничтожен.

В конце концов, отдел Документации был всего лишь маленькой частью Министерства правды, и его основная задача заключалась не в восстановлении прошлого, а в снабжении граждан Океании газетами, фильмами, учебниками, телеэкранными программами, пьесами, романами… в общем всеми мыслимыми видами информации, от предписаний до развлечений, от статутов до лозунгов, от лирических стихотворений до научных трактатов, от детских книг по орфографии до словаря новояза. Министерство должно было не только обеспечивать и удовлетворять разнообразные потребности Партии, но и делать то же самое на более низком уровне, т. е. на уровне пролетариата. Существовал целый ряд отделов, занимавшихся пролетарской литературой, музыкой, драматургией и развлечениями в целом. Здесь выпускались газеты, в которых почти ничего не было, кроме заметок о спорте, криминальных историй, гороскопов, а также банальные пятицентовые романы, фильмы сексуального содержания и сентиментальные песенки, которые были сочинены исключительно механическими средствами при помощи аппарата, известного как рифмоплет. Был даже целый специальный сектор — «Порносек» на новоязе — занимающийся производством низкопробных порнографических фильмов, которые рассылались в запечатанных пакетах, и которые можно было просматривать только тем членам Партии, кто был задействован в их производстве.

Три свертка выскользнули из пневматической трубы, пока Уинстон работал, но это были простые задания, и он справился с ними еще до начала Двухминутки ненависти. Когда чувство ненависти в нем утихло, он вернулся в свою кабинку, взял с полки словарь новояза, отодвинул диктограф в сторону, протер очки и принялся за свою главную утреннюю работу.

Самым большим удовольствием в жизни Уинстона была его работа. По большей части это была утомительная рутина, но порой попадались задачи настолько сложные и противоречивые, что в них можно было запутаться, как в хитрой математической головоломке. Тонкие, искусные подделки, в которых вам не на что было опереться, кроме как на знание принципов Ангсоца и ваше собственное понимание того, чего от вас ждет Партия. Уинстону хорошо удавались такие «творческие» задачи. Иногда ему даже доверяли исправление передовых статей в «Таймс», которые были полностью написаны на новоязе. Он развернул сверток, который отложил ранее. В нем было написано:

«таймс» от 3.12.83 сообщение бб приказ дваждыплюснехорошо ссылки неличности переписать полностью подать наверх документацию

На староязе (или стандартном английском) это могло звучать следующим образом:

«Сообщение о Приказе Большого Брата в «Таймс» от 3 декабря 1983 года крайне неудовлетворительно и содержит ссылки на несуществующих людей. Перепишите его полностью и перед подачей отправьте свой проект в вышестоящий орган».

Уинстон нашел и прочитал неугодную статью. Приказ Большого Брата на этот день, казалось, был посвящен в основном восхвалению работы организации, известной как ФФКК, которая поставляла сигареты и другие удобства морякам в Плавучих крепостях. Некий товарищ Уизерс, видный член Внутренней Партии, был удостоен особого упоминания и награжден орденом «За выдающиеся заслуги» второй степени.

Три месяца спустя ФФКК была внезапно распущена без объяснения причин. Предположительно, Уизерс и его соратники теперь находились в немилости, но ни в прессе, ни по телеэкрану не было сообщений об этом. Этого и следовало ожидать, поскольку политических преступников не принято было предавать суду и публично обличать. «Большие чистки», которым подвергались тысячи людей, сопровождались публичными судебными процессами над предателями и мыслепреступниками, которые признавались в своих преступлениях и впоследствии были казнены, но это были зрелища особого рода, которые происходили не чаще одного раза в несколько лет. Чаще всего люди, вызвавшие недовольство Партии, просто исчезали, и больше о них никто никогда не слышал. Никто никогда не имел ни малейшего представления о том, что с ними случалось. Они даже не всегда умирали. Около тридцати человек, с которыми Уинстон был знаком лично, не считая его родителей, в то или иное время исчезли.

Уинстон задумчиво почесал нос скрепкой. В кабинке напротив товарищ Тиллотсон все еще заговорчески склонился над своим диктографом. На мгновение он поднял голову, и снова кинул враждебный взгляд в сторону Уинстона. Ему стало интересно, занят ли товарищ Тиллотсон той же работой, что и он сам. Это было вполне возможно. Такая сложная работа никогда не будет доверена одному человеку. С другой стороны, передать ее комитету означало бы открыто признать, что имеет место фальсификация. Очень вероятно, что целая дюжина человек сейчас работали над конкурирующими версиями того, что на самом деле сказал Большой Брат. А потом какой-то важный начальник из Внутренней Партии выберет ту или иную версию, отредактирует ее и запустит сложный механизм соответствующих перепроверок, а затем отборная ложь перейдет в постоянные официальные записи и станет правдой.

Уинстон не знал, чем Уизерс не угодил Партии. Возможно, из-за каких-то махинаций или некомпетентности. А возможно, Большой Брат просто избавлялся от слишком популярного и видного подчиненного. Возможно, Уизерса или кого-то из его близких подозревали в еретических наклонностях. Или, возможно — что было наиболее вероятно — это произошло просто потому, что чистки и испарения были необходимой частью механизма управления государством. Единственная реальная подсказка заключалась в словах «ссылки неличности», которые указывали на то, что Уизерс уже мертв. Хотя не всегда арест означал, что человека уже нет в живых. Иногда людей отпускали и позволяли оставаться на свободе год или два, но потом все равно казнили. Бывало и так, что человек, которого вы давно считали мертвым, появлялся словно призрак на каком-нибудь публичном процессе, где своими показаниями обличал сотни других, прежде чем исчезнуть, на этот раз навсегда. Однако Уизерс уже был «неличностью». Его не было: его никогда не существовало. Уинстон решил, что недостаточно будет просто изменить акценты речи Большого Брата. Лучше будет вообще перевести его заявление в другое русло, абсолютно не связанное с изначальной версией.

Он мог бы превратить речь Большого Брата в обычное разоблачение предателей и мыслепреступников, но это было слишком банально, а если придумать какую-нибудь победу на фронте или триумф перепроизводства в девятом трехлетнем плане, то это слишком усложнит сообщение и потребует дополнительных перепроверок и уточнений. Нет, тут нужна была выдумка чистой воды. Внезапно в его голове возник, так сказать, готовый образ некоего товарища Огилви, который недавно героически погиб на поле боя. Были случаи, когда Большой Брат посвящал свой Приказ Дню памяти какого-то скромного, рядового члена Партии, жизнь и смерть которого он приводил в пример, достойный подражания. Сегодня он должен почтить память товарища Огилви. Товарища Огилви никогда не существовало, но несколько напечатанных строк и пара фальшивых фотографий легко это исправят.

Уинстон на мгновение задумался, затем притянул к себе диктограф и начал надиктовывать в привычном стиле Большого Брата. Стиль этот было довольно легко подражать, он был одновременно военный и педантичный, и отличался характерной особенностью — задавать вопросы, а затем быстро отвечать на них («Какой урок мы должны извлечь из этого, товарищи? Урок, который является одним из основополагающих принципов Ангсоца…», и так далее, и тому подобное).

В трехлетнем возрасте товарищ Огилви отказался от всех игрушек, кроме барабана, автомата и вертолетика. В шесть лет — на год раньше, чем положено, но Партия великодушно пошла ему навстречу — он присоединился к Юным разведчикам, а в девять лет уже стал командиром отряда. В одиннадцать он сообщил Полиции Мыслей о своем дяде после того, как подслушал разговор, который, как ему показалось, имел преступные наклонности. В семнадцать лет он был районным организатором Молодежной антисексуальной лиги. В девятнадцать сконструировал ручную гранату, которая была принята на вооружение Министерством Мира и которая при первом же испытании убила тридцать одного евразийского заключенного за раз. В двадцать три года он героически погиб в бою. Преследуемый вражескими реактивными самолетами во время полета над Индийским океаном с важными депешами, он утяжелил свое тело пулеметом и выпрыгнул из вертолета в воду, захватив собой на дно и сами депеши, чтобы они не достались врагу — так он и погиб, сказал Большой Брат, и этот поступок непроизвольно вызывает чувство белой зависти. Большой Брат добавил несколько замечаний о чистоте и целеустремленности жизни товарища Огилви. Он был категорическим трезвенником и не курил, не тратил время на глупые развлечения, и ежедневно занимался в спортзале, а еще дал обет безбрачия, считая брак и заботу о семье несовместимыми с круглосуточным служением своей родине. Он не говорил ни о чем, кроме принципов ангсоца, и единственной целью его жизни было уничтожение евразийского врага и охота на шпионов, саботажников, мыслепреступников и предателей великого государства Океания.

Уинстон все никак не мог решить, наградить ли товарища Огилви орденом «За выдающиеся заслуги», но в конце концов все же отказался от этой затеи из-за ненужных перекрестных ссылок и перепроверок, которые это может повлечь за собой.

Он снова взглянул на своего соперника в противоположной кабинке. Теперь он уже был почти уверен, что Тиллотсон был занят той же работой, что и он сам. Невозможно было узнать, чья версия будет в конце концов принята как окончательная, но он был глубоко убежден, что это будет его собственная работа. Товарищ Огилви, о котором час назад никто не знал, теперь стал фактом. Ему показалось любопытным, что можно создавать мертвых людей, а не живых. Товарищ Огилви, которого никогда не существовало в настоящем, теперь существовал в прошлом, и как только факт подмены будет забыт, его существование будет таким же достоверным, как и существование Карла Великого или Юлия Цезаря.

Глава 5

В столовой с низким потолком, глубоко под землей, очередь за обедом медленно двигалась вперед. Там собралась уже целая толпа людей и в помещении стоял оглушительный шум голосов. Кисловатый металлический запах тушеного мяса, который валил через узкое окошко прилавка, не сумел перебить привкус джина «Победа». В дальнем конце зала был небольшой бар, точнее это было простое отверстие в стене, где джин можно было купить по десять центов за стакан.

«Тебя-то я и ищу, — сказал голос позади Уинстона.

Он обернулся. Это был его друг Сайм, работавший в Исследовательском отделе. Возможно, «друг» было не совсем правильное слово. Нынче у вас не было друзей, а только товарищи, но были товарищи, общество которых было немного приятнее. Сайм был филологом, знатоком новояза. Он входил в большую группу экспертов, которые как раз работали над составлением одиннадцатого издания Словаря новояза. Сайм был мельче Уинстона, тощий, маленького роста, с темными волосами и глазами навыкате. Лицо у него было одновременно печальное и насмешливое, и, казалось, что во время разговора он всегда внимательно изучает ваше лицо.

«Я хотел спросить, есть ли у тебя лезвия для бритвы», — сказал он.

«Ни одного!» — сказал Уинстон с некоторой виноватой поспешностью. «Где я только не искал. Кажется, их больше не существует».

Сейчас все постоянно просили друг у друга лезвия для бритвенных станков. На самом деле у Уинстона еще осталось два неиспользованных, которые он заблаговременно приберег. Вот уже два месяца, как лезвия перестали продавать. В любой момент находился какой-нибудь необходимый товар, который партийные магазины не могли поставить. Иногда это были пуговицы, иногда нитки, иногда шнурки. Вот сейчас настало время бритвенных лезвий. Раздобыть их, если это вообще удавалось, можно было тайком только на «свободном» рынке.

«Я бреюсь одним и тем же лезвием уже шестую неделю», — добавил он для пущей правдоподобности.

Очередь немного продвинулась вперед, и снова остановилась. Уинстон повернулся к Сайму. Они взяли по жирному металлическому подносу из груды в конце прилавка.

«Ты вчера ходил смотреть, как вешают пленных?» — спросил Сайм.

«Я работал, — равнодушно ответил Уинстон, — думаю, скоро это будут показывать в кино, там и посмотрю».

«Ой, ну тоже мне, сравнил. Это ж совсем не то», — сказал Сайм.

Его насмешливый взгляд скользнул по лицу Уинстона. Казалось, что его глаза так и говорили: «Я знаю тебя, я вижу тебя насквозь. Я очень хорошо знаю, почему ты не пошел на казнь этих заключенных». Сайм конечно был ужасным ортодоксом, он говорил с каким-то отталкивающим злорадством о воздушных атаках на вражеские деревни, о пытках и признаниях мыслепреступников, о казнях в подвалах Министерства Любви. Уинстон всегда старался увести разговор с ним в какое-то другое русло, по возможности на тему тонкостей и особенностей новояза. Это была родная стихия Сайма, и тогда он становился авторитетным и интересным собеседником. Уинстон слегка повернул голову, чтобы избежать взгляда больших темных глаз.

«Неплохое выдалось повешение», — задумчиво сказал Сайм. «Я думаю, лучше, когда они не связывают ноги вместе. Мне нравится смотреть, как они брыкаются и пинают воздух. И, самое главное, это когда в конце у них изо рта вываливается язык, такой синюшный, почти фиолетовый. Это меня очень забавляет».

«Следующий, пожалуйста!» — закричала пролка в белом фартуке с черпаком в руках.

Уинстон и Сайм просунули свои подносы в узкое окошко. На каждый быстро поставили обычный обеденный набор — металлическая миска с розовато-серым куском тушеного мяса, кусок хлеба, кубик сыра, кружку кофе «Победа» без молока и одну таблетку сахарина.

«Вон там есть место, под телеэкраном», — сказал Сайм. «И давай по дороге возьмем по стаканчику джина».

Джин подавали в фарфоровых кружках без ручек. Они прошли через переполненную столовую и поставили свои подносы на стол с металлической столешницей, на котором кто-то оставил лужу из мясной подливы, гадкая на вид мутная жижа, похожая на рвоту. Уинстон взял свою кружку с джином, на мгновение остановился, чтобы собраться с духом, и разом проглотил все содержимое. Смахнув слезы с глаз, он внезапно обнаружил, что голоден. Он начал уплетать тушеное мясо ложка за ложкой, отмечая про себя, что в этой кашеобразной субстанции периодически попадались вязкие розоватые сгустки, которые, вероятно, были каким-то наполнителем с мясным вкусом. Они молча ели свой обед. За столом слева от Уинстона кто-то что-то быстро и непрерывно говорил, резкое бормотание, похожее на кряканье утки.

«Как там продвигается работа со Словарем?» — спросил Уинстон, повышая голос, чтобы заглушить шум.

«Медленно, но верно», — ответил Сайм. «Сейчас как раз занимаюсь прилагательными. Это восхитительно».

При упоминании новояза он сразу просиял. Он отодвинул свою миску, взял в одну руку кусок хлеба, а в другую — сыр, и перегнулся через стол, чтобы иметь возможность говорить без крика.

«Одиннадцатое издание окончательное», — сказал он. «Мы придаем языку окончательную форму — форму, которую он будет иметь, когда никто больше не будет говорить ни на каком другом языке. Когда мы закончим, людям, подобным нам с тобой, придется учить язык заново. Ты наверно думаешь, что наша главная задача — придумывать новые слова. А вот и нет! Мы уничтожаем слова — десятки, сотни слов каждый день. Мы сокращаем язык до минимума. В Одиннадцатом издании не будет ни одного слова, которое устареет до 2050 года».

Он с жадностью откусил хлеб и сделал пару глотков, потом продолжил говорить с какой-то педантичной напористостью. Его худое лицо оживилось, глаза утратили насмешливое выражение и стали почти мечтательными.

«Удивительная это вещь — уничтожение слов. Конечно, мы много теряем из-за глаголов и прилагательных, но есть сотни существительных, от которых можно спокойно избавиться. И я говорю не только о синонимах, ведь есть же еще и антонимы. В конце концов, какое оправдание существует для слова, которое просто противоположно другому слову? Слово и так содержит в себе свою противоположность. Возьмем, к примеру, «хороший». Если у вас есть такое слово, как «хороший», зачем тогда такое слово, как «плохой»? «НЕхороший» подойдет гораздо лучше, потому что это действительно полная противоположность, а «плохой» — нет. Или, опять же, если вам нужна более сильная версия слова «хороший», какой смысл иметь целый ряд расплывчатых бесполезных слов, таких как «отличный», «великолепный» и так далее? Все это можно заменить словом «плюсхороший». Слово «дваждыплюсхороший» даст вам еще более сильное значение. Конечно, мы уже используем эти формы, но в окончательной версии новояза других вариантов уже не будет. В конце концов, все понятия хорошего и плохого будут заключены всего в шести словах — но по факту это будет только одно слово. Разве ты не видишь красоту всего этого, Уинстон? Ну, конечно, изначально все это пришло в голову ББ», — добавил он, немного запнувшись.

При упоминании Большого Брата на лице Уинстона промелькнуло весьма вялое воодушевление. Сайм сразу же заметил этот недостаток энтузиазма.

«Уинстон, ты не особо ценишь новояз», — почти с отвращением сказал он. «Даже когда ты пишешь на нем, ты все еще думаешь на староязе. Я читал некоторые из тех статей, которые ты иногда пишешь в «Таймс». Они достаточно хороши, но это переводы. В глубине души ты предпочел бы использовать старояз со всей его расплывчатостью и бесполезными смысловыми оттенками. Ты не понимаешь красоты уничтожения слов. Ты вообще понимаешь, что новояз — это единственный язык в мире, словарный запас которого с каждым годом становится все меньше?»

Уинстон, конечно же, знал это. Он постарался сделать максимально понимающее выражение лица и улыбнулся, не решаясь заговорить. Сайм откусил еще один кусок хлеба, быстро прожевал его и продолжил:

«Разве ты не понимаешь, что главная цель новояза — это сузить круг мышления? В конце концов, мы сделаем мыслепреступление буквально невозможным, потому что не будет слов, чтобы выразить его. Каждое понятие, которое может когда-либо понадобиться, будет выражено ровно одним словом, его значение будет строго определено, а все его вспомогательные значения будут стерты и забыты. Уже в Одиннадцатом издании мы окажемся недалеко от этого исторического момента. Но этот процесс будет продолжаться еще долго после того, как мы с тобой умрем. С каждым годом слов будет все меньше и меньше, а кругозор уже и уже. Даже сейчас, конечно же, не может быть никаких оправданий для совершения мысленных преступлений. Это просто вопрос самодисциплины и контроля реальности. Но в конце концов и в этом не будет необходимости. Революция завершится, когда язык станет совершенным. Новояз — это ангсоц, а ангсоц — это новояз», — добавил он с каким-то мистическим удовлетворением. «Тебе когда-нибудь приходило в голову, Уинстон, что самое позднее к 2050 году не останется в живых ни одного человека, который смог бы понять разговор, который мы ведем с тобой сейчас?»

«Кроме…» — с сомнением начал Уинстон и остановился.

Сказать «Кроме пролов» так и крутилось у него языке, но он сдержал себя, не будучи полностью уверенным, что это замечание было уместным. Однако Сайм догадался, что он собирался сказать.

«Пролы — не люди», — небрежно сказал он. «К 2050 году, а вероятно и раньше, все реальные знания о староязе исчезнут. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон, все они будут существовать только в версиях новояза, не просто измененные во что-то другое, а буквально преобразованные в нечто противоречащее тому, чем они были раньше. Изменится даже литература Партии. Изменится даже лозунг. Как сможет существовать лозунг типа «свобода — это рабство», если само понятие свободы будет отменено? Все мышление будет другим. На самом деле мыслей, как мы их понимаем сейчас, не будет. Благонадежность означает отсутствие мыслей, а точнее отсутствие потребности в мыслях. Благонадежность — это бессознательность».

«Однажды, — подумал Уинстон с внезапной уверенностью, — Сайм испарится». Он слишком умен. Он все видит слишком ясно и говорит слишком смело. Партия не любит таких людей. Однажды он исчезнет. Это написано у него на лице.

Уинстон доел хлеб с сыром. Он сел полубоком, чтобы допить свой кофе. За столом слева человек с резким голосом все еще тараторил. Молодая женщина, которая, вероятно, была его секретарем и сидела спиной к Уинстону, слушала его и, казалось, охотно соглашалась со всем, что тот тарахтел. Время от времени Уинстон улавливал такие реплики как «Я думаю, вы правы, я полностью с вами согласна», произносимые тонким и довольно глупым женским голосом. Но другой голос не умолкал ни на мгновение, даже когда говорила девушка. Уинстон знал этого человека в лицо, хотя о нем самом почти ничего не знал, кроме как, что он занимал важный пост в отделе Художественной литературы. Это был мужчина лет тридцати, с мускулистой шеей и большим подвижным ртом. Его голова была немного запрокинута назад, и из-за такого угла его очки отражали свет ламп, так что Уинстон видел только два пустых зеркальных диска вместо глаз. Из потока звуков, вырывающихся из его рта, было практически невозможно вычленить ни одного слова. Один раз Уинстону все же удалось уловить фразу — «полное и окончательное устранение гольдштейнизма» — которая звучала, как одно длинное слово. В остальном это был просто шум, кряканье. И хотя разобрать, что говорил этот человек было почти невозможно, общий характер и направленность разговора угадывались. Вероятно, он осуждал Гольдштейна и требовал более строгих мер против мыслепреступников и саботажников, вероятно, он возмущался зверствами евразийской армии, а также восхвалял Большого Брата или героев на Малабарском фронте — но это не имело никакого значения. Что бы он там не говорил, можно было быть уверенным, что каждое его слово должно было показать его благонадежность, было чистой пропагандой, чистым Ангсоцом. Наблюдая за безглазым лицом с быстро движущейся челюстью, Уинстон словил себя на мысли, что это не настоящий человек, а какой-то манекен. Говорил не мозг человека, а его гортань. Какофония, которая от него исходила, состояла из слов, но это не была речь в истинном смысле слова: это был звук, издаваемый бессознательно, как кряканье утки.

Сайм на мгновение замолчал, рисуя что-то ложкой в жиже из-под тушеного мяса. Голос за соседним столом опять что-то крякнул, легко слышимый, несмотря на окружающий шум.

«В новоязе есть слово, — сказал Сайм, — я не знаю, знаешь ли ты его: «крякоречь», это когда кто-то крякает, как утка. Это одно из тех интересных слов, которые имеют два противоположных значения. В применении к противнику это звучит как оскорбление, в применении к тому, с кем вы согласны, это похвала».

«Несомненно, Сайм испарится», — снова подумал Уинстон. Он подумал об этом с некоторой грустью, хотя хорошо знал, что Сайм его презирал и не долюбливал, и был вполне способен обвинить его в мыслепреступлении, если бы он увидел для этого хоть малейшие основания. С Саймом было что-то не так. Ему чего-то не хватало: какой-то осмотрительности, отстраненности, возможно, какой-то спасительной глупости. Нельзя сказать, что он был «неблагонадежным». Он верил в принципы Ангсоца, почитал Большого Брата, радовался победам, ненавидел отщепенцев не просто искренне, а даже с каким-то неутомимым рвением, не свойственным рядовому члену Партии. И все же было в нем что-то странное, подозрительное. Он говорил вещи, о которых лучше было бы молчать, он читал слишком много книг, он часто бывал в кафе «Каштан», которое было любимым местом художников и музыкантов. Не было закона, даже неписаного, запрещающего посещать это кафе, но быть замеченным в этом месте было дурным предзнаменованием. Здесь собирались старые, дискредитированные лидеры Партии, прежде чем они окончательно испарялись. Говорили, что там видели самого Гольдштейна много лет или десятилетий назад. Судьбу Сайма предвидеть было нетрудно. И все же фактом оставался фактом — если бы Сайм хотя бы на секунду уловил природу тайных мыслей Уинстона, он немедленно сдал бы его Полиции Мыслей. Как и любой другой, конечно, если на то пошло, но Сайм сделал бы это с большим рвением, чем остальные. Но рвения было недостаточно. Благонадежность — это бессознательность.

Сайм поднял глаза. «А вот и Парсонс», — сказал он.

Что-то в тоне его голоса подсказывало, что ему хотелось добавить: «этот чертов дурак». Парсонс, сосед Уинстона по этажу в доме «Победа», пробирался к ним из другого конца столовой — тучный мужчина среднего роста со светлыми волосами и лягушачьим лицом. К тридцати пяти годам у него уже было брюхо и жировые складки на затылке, но двигался он бодро и как-то по-мальчишески юрко. Он вообще был похож на подростка-переростка, и хотя он был одет в обычный партийный комбинезон, глядя на него почему непроизвольно представляешь его в синих шортах, серой рубашке и красном шейном платке — униформе Отряда юных разведчиков. Воображение так и рисовало его с ямочками на коленках и закатанными рукавами, из которых торчат пухлых рученки. Парсонс действительно неизменно возвращался к шортам, когда массовый турпоход или любая другая физическая активность предоставляли ему повод для этого. Он поприветствовал их обоих радостным «Физкульт-привет!», сел за стол, и их накрыла волна резкого запаха пота. Капли влаги выступали на его румяном лице. Его способность к потоотделению была просто феноменальной. В Общественном центре всегда можно было определить, когда он играл в настольный теннис по влажной рукоятке ракетки. Сайм достал полоску бумаги с длинным столбиком слов, и принялся изучать, крутя чернильный карандаш между пальцами.

«Ой, только гляньте, кто это у нас работает в обеденный перерыв», — сказал Парсонс, подталкивая Уинстона в бок. «Какая увлеченность работой, а? Что у тебя там, старина? Полагаю, что-то слишком умное для меня. Смит, старина, а я за тобой гоняюсь. Ты забыл сдать деньги».

«На что именно», — спросил Уинстон, автоматически нащупывая деньги в кармане. Около четверти зарплаты приходилось отдавать на добровольные взносы, которых было настолько много, что их трудно было отслеживать.

«На Неделю Ненависти. Мы всем домом сдаем. Я собираю деньги со всех домов по нашей улице. Мы прилагаем все усилия, ведь мы не хотим опростоволоситься на празднике. Говорю тебе, я буду не причем, если на нашем старом доме «Победа» не будут висеть самые большие флаги со всей улицы. Ты обещал сдать мне два доллара.»

Уинстон нашел и отдал две скомканные грязные однодолларовые купюры, которые Парсонс вложил в небольшую записную книжку, и сделал запись аккуратными печатными буквами.

«Кстати, старина, — сказал он, — слышал, мой оболтус вчера подстрелил тебя из рогатки. Я задал ему хорошую взбучку за это. Я сказал ему, что заберу у него рогатку, если он сделает это снова».

«Я думаю, он был немного расстроен, что не пойдет на казнь», — сказал Уинстон.

«Ну, да, настрой у них правильный, тут спору нет! Они с сестрой, конечно, те еще оторвы, но это все из-за увлеченности и преданности общему делу! Все, о чем они думают — это шпионы, предатели, ну, и, конечно же, война. Знаешь, что моя маленькая дочурка сделала в прошлую субботу, когда ее отряд отправился в поход вдоль Беркхамстеда? Она подбила еще двух девочек улизнуть с ней из похода и весь день они следили за каким-то подозрительным типом. Они шли по его пятам два часа, прямо через лес, а затем, когда добрались до Амершема, сдали его патрульным».

«Зачем они это сделали?» — спросил Уинстон, несколько опешивший. Парсонс торжествующе продолжил:

«Моя дочка догадалась, что он вражеский агент, который, например, мог десантироваться в наших краях. Но вот в чем дело, старина. Как ты думаешь, что в первую очередь привлекло ее внимание? Она заметила, что на нем были забавные туфли, сказала, что никогда раньше не видела, чтобы кто-то носил такую ​​обувь. Так что, скорее всего, он был иностранцем. Довольно умно для семилетней девчонки, а?»

«И что случилось с этим человеком?» — спросил Уинстон.

«Этого я, конечно, не знаю. Но я бы не удивился, если…» — Парсонс сделал движение, как будто прицеливается из автомата и щелкнул языком, изображая выстрел.

«Хорошо», — отстраненно буркнул Сайм, не отрываясь от полоски бумаги.

«Конечно, мы не можем позволить себе расслабиться, нужно всегда быть начеку», — покорно согласился Уинстон.

«Я об этом и говорю, идет война», — сказал Парсонс.

Словно в подтверждение этого, прямо над их головами с телеэкрана раздался звук трубы. Однако на этот раз это было не провозглашение очередной военной победы, а всего лишь заявление Министерства Изобилия.

«Товарищи!», — воскликнул энергичный молодой голос. «Внимание, товарищи! У нас для вас отличные новости. Победа на производственном фронте! Итоговые отчеты по выпуску всех видов потребительских товаров показывают, что уровень жизни граждан повысился не менее чем на двадцать процентов за последний год. Этим утром по всей Океании прокатились массовые спонтанные демонстрации, рабочие выходили с фабрик и офисов, и радостно маршировали по улицам с транспарантами, выражая свою благодарность Большому Брату за новую счастливую жизнь, которую его мудрое руководство даровало нам. Сейчас я зачитаю вам некоторые показатели. Продукты питания…»

Фраза «наша новая счастливая жизнь» повторялась несколько раз. Последнее время это была прямо любимая фраза Министерства изобилия. Парсонс, внимание которого явно было сосредоточено больше на звуке трубы, сидел и слушал сообщение с торжественным, но абсолютно скучным выражением лица. Он явно понятия не имел, что означают произносимые с телеэкрана цифры, но интуитивно догадывался, что они должны вызывать в нем радость и ликование. Он вытащил из кармана огромную грязную трубку, уже наполовину заполненную обугленным вонючим табаком. При норме табака 100 граммов в неделю редко удавалось набить трубку доверху. Уинстон закурил сигарету «Победа», которую осторожно держал строго горизонтально. Новый паек выдадут лишь завтра, а у него осталось всего четыре сигареты. На мгновение он заткнул уши, чтобы не слышать гул столовой, и стал прислушиваться к вещам, доносящимся из телеэкрана. Оказалось, что даже были демонстрации, чтобы поблагодарить Большого Брата за повышение нормы шоколада до двадцати граммов в неделю. А ведь только вчера, подумал он, было объявлено, что рацион должен быть уменьшен до двадцати граммов в неделю. Возможно ли, чтобы люди просто проглотили все это и забыли всего через двадцать четыре часа? Да, оказывается, возможно. Парсонс уж точно проглотил это легко, словно тупое животное. Безглазое крякающее существо за соседним столом тоже глотало информацию фанатично, страстно, с яростным желанием выследить, осудить и испарить любого, кто предположит, что на прошлой неделе рацион составлял тридцать граммов. Сайм тоже это проглотил, правда, более сложным способом, включающим двоемыслие. Неужели Уинстон был здесь единственным, кто помнил, как все было на самом деле?

С телеэкрана продолжала сыпаться просто-таки сказочная статистика. По сравнению с прошлым годом было больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг, больше младенцев — больше всего, кроме болезней, преступлений и безумия. Год за годом, минута за минутой, все и всё стремительно взлетали вверх. Как и Сайм ранее, Уинстон взял ложку и стал возиться с бледной подливкой, растекавшейся по столу, выводя в ней какие-то непонятные узоры. Он возмущенно размышлял о физической структуре жизни. Всегда ли так было? Всегда ли еда была такой на вкус? Он окинул взглядом столовую. Переполненная комната с низким потолком и грязными стенами, обшарпанные металлические столы и стулья, поставленные так близко друг к другу, что вы сидите, соприкасаясь локтями с соседом, погнутые ложки, помятые подносы, ободранные эмалированные железные кружки, все поверхности жирные и липкие, в каждой трещине грязь, смешанный кисловатый запах низкопробного джина, плохого кофе, тушеного мяса и нестиранной одежды. Все внутри и снаружи вас словно протестовало против существующего порядка вещей, вас не покидало ощущение, что вас лишили чего-то, на что вы имеете законное право. Да, Уинстон не знал другой жизни. Сколько он себя помнил, еды всегда было мало, у человека никогда не было носков или нижнего белья, которые не были бы дырявыми от старости, мебель всегда была потрепанной и шаткой, комнаты недостаточно отапливались, поезда были переполнены, дома давали трещины и разрушались, хлеб был черствым, кофе гадким на вкус, сигарет мало, а чай вообще был большой редкостью. Не хватало всего, и только дешевый синтетический джин всегда был в изобилии. И по мере того, как вы старели, ситуация, казалось, лишь ухудшалась. Если чем дальше, тем больше вас тошнит от дискомфорта, грязи и бедности, от бесконечных холодных зим и липкости старых носок, от вечно неработающих лифтов и ледяной воды из крана, от жесткого царапающего кожу мыла, от разваливающихся на куски сигарет и еды со странным неприятным привкусом — разве это не признаки того, что все это далеко не естественный порядок вещей? Наверняка, люди считают это невыносимым, потому что у них все же остались какие-то крохи воспоминаний (возможно, на подсознательном уровне), что когда-то все было совсем иначе.

Он снова оглядел столовую. Почти все выглядели уродливо, хотя, пожалуй, они все равно выглядели бы так же, даже если бы не были одеты все в одинаковые форменные синие комбинезоны. В дальнем конце комнаты, сидя за столом в одиночестве, щуплый, удивительно похожий на жука человечек пил кофе, обхватив своими ручонками облупленную белую кружку. Его маленькие глазки бегали из стороны в сторону, бросая косые подозрительные взгляды на окружающих. Как легко, подумал Уинстон (если, конечно, не оглядываться вокруг и не присматриваться к окружающим вас людям) поверить в существование, и даже преобладание среди населения того физически идеального типа человека, созданного Партией: высокие мускулистые юноши и девушки с пышной грудью, светловолосые, полные жизни, загорелые, беззаботные… На самом деле, насколько он мог судить, большинство людей на Взлетной полосе № 1 были невысокими, темноволосыми и некрасивыми. Любопытно, что именно люди с такой жукообразной внешностью преобладали в министерствах: маленькие коренастые человечки на коротких ножках, начинающие полнеть и обрастать жиром еще с подросткового возраста, но при этом суетливые и на удивление юркие, с жирными непроницаемыми лицами и маленькими свинячими глазами. Этот тип, казалось, лучше всего процветал под властью Партии.

Объявление Министерства изобилия закончилось еще одним звуком трубы и сменилось резкой не мелодичной музыкой. Парсонс, доведенный до какого-то дебильного энтузиазма потоком цифр, вынул трубку изо рта.

«Министерство изобилия в этом году определенно проделало хорошую работу», — сказал он, понимающе покачав головой. «Кстати, старина Смит, я полагаю, у тебя нет бритвенных лезвий, которые ты мог бы дать мне?»

«Ни одного», — сказал Уинстон. «Я сам пользуюсь одним и тем же лезвием вот уже шестую неделю».

«А, ну ладно… просто подумал, спрошу-ка у тебя на всякий пожарный, старина».

«Извини», — сказал Уинстон.

Крякающий голос за соседним столом, временно затихший во время объявления Министерства, снова начал вещать, даже еще громче, чем прежде. Уинстон внезапно обнаружил, что по какой-то причине думает о миссис Парсонс с ее тонкими волосами и пылью в морщинах. Через года два ее дети донесут на нее в Полицию Мыслей. Миссис Парсонс испарится. Сайм испарится. Уинстон испарится. ОБрайен испарится. Парсонс, с другой стороны, никогда не испарится. Безглазое существо с крякающим голосом тоже никогда не испарится. Маленькие жукообразные человечки, которые так проворно бегают по лабиринту коридоров министерств, тоже никогда не испарятся. И девушка с темными волосами из отдела Художественной литературы — она ​​тоже никогда не испарится. Ему казалось, что он инстинктивно знал, кто выживет, а кто погибнет, хотя что именно является гарантией выживания, сказать было сложно.

В этот момент что-то резко выдернуло его из раздумий. Девушка за соседним столиком частично обернулась и смотрела на него. Это была девушка с темными волосами. Она искоса посмотрела на него, но скорее с любопытством. Как только их взгляды встретились, она снова отвернулась.

По позвоночнику Уинстона пробежал неприятный холодок. Его охватил ужас, который почти сразу исчез, но оставил после себя какое-то ноющее беспокойство. Почему она наблюдала за ним? Почему преследовала на каждом шагу? К сожалению, он не мог вспомнить, была ли она уже за столом, когда он пришел, или подсела после. Но вчера, во всяком случае, во время Двухминутки ненависти, она села прямо за ним, хотя в этом не было никакой необходимости, свободных мест в зале было предостаточно. Вполне вероятно, что она хотела послушать и убедиться, что он кричит достаточно громко.

Прежняя мысль вернулась к нему: вероятно, она все же не была членом Полиции Мыслей, но именно такой вот разведчик-любитель и представлял наибольшую опасность. Уинстон не знал, как долго она смотрела на него, но, возможно, целых пять минут, и возможно, он не полностью контролировал выражение своего лица в этот момент. Было чрезвычайно опасно позволять своим мыслям блуждать, находясь в любом общественном месте или в пределах досягаемости телеэкранов. Любая мелочь может вас выдать — нервный тик, бессознательная обеспокоенность, привычка бормотать себе под нос — все, что несет в себе хоть малейший намек на отход от нормы, на то, что вам есть что скрывать. В любом случае, иметь неподходящее выражение лица (например, недоверчиво смотреть при сообщении о победе) само по себе было нарушением, которое влекло за собой наказание. На новоязе было даже слово для этого: это называлось «лицепреступление».

Девушка снова отвернулась от него. Возможно, она на самом деле не преследовала его, возможно, это совпадение, что она сидела так близко к нему два дня подряд. Сигарета у него погасла, и он осторожно положил ее на край стола. Он сможет закурить ее после работы, если из нее не высыпется табак. Вполне вероятно, что человек за соседним столиком был шпионом Полиции Мыслей, и вполне вероятно, что следующие три дня ему придется провести в подвалах Министерства Любви, но остаток сигареты не должен пропасть зря. Сайм сложил полоску бумаги и спрятал в карман. Парсонс снова заговорил.

«А я рассказывал тебе, старина, — сказал он, посмеиваясь с трубкой во рту, — как мои сорванцы подожгли юбку старой торговки на рынке, потому что увидели, как она заворачивала сосиски в плакат с изображением ББ? Они подкрались к ней тихонько сзади и подожгли ей подол целым коробком спичек. Обгорела она неслабо. Маленькие негодяи, а? Но зато сколько энтузиазма! В Отряде юных разведчиков сейчас прекрасно обучают, даже лучше, чем в моем детстве. Угадай, что им недавно выдали? Слуховые трубки, чтобы подслушивать через замочные скважины! Когда моя дочурка принесла такую домой, она сразу же испробовала ее на двери нашей гостиной и посчитала, что слышит вдвое лучше, чем просто ухом. Конечно, это всего лишь игрушка, понятное дело. Но она наставляет их на правильный путь, вкладывает им в головы правильные идеи!»

В этот момент телеэкран издал пронзительный свист. Это был сигнал вернуться к работе. Все трое вскочили на ноги, и присоединиться к толкотне у лифтов, а оставшийся табак выпал из сигареты Уинстона.

Глава 6

Уинстон писал в своем дневнике:

«Это случилось три года назад темным вечером в узком переулке возле одной из больших железнодорожных станций. Она стояла возле арки дома под тусклым уличным фонарем. У нее было молодое лицо, но она была очень ярко накрашена. Впрочем, меня это привлекало, белизна ее кожи, словно фарфоровая маска, и ярко-красные губы. Партийные женщины никогда не красятся. На улице никого не было, не было там и телеэкранов. Она сказала: «Два доллара». Я…»

Он остановился, продолжать было слишком трудно. Он закрыл глаза и надавил на веки пальцами, пытаясь буквально выдавить из них видение, которое никак не выходило у него из головы. Он боролся с искушением выругаться во весь голос. Ему хотелось удариться головой о стену, пнуть ногой по столу и швырнуть чернильницу в окно — совершить какой-нибудь жестокий, шумный или болезненный поступок, который мог бы стереть из его памяти мучившие его воспоминания.

«Ваш злейший враг, — подумал он, — это ваша собственная нервная система. В любой момент внутреннее напряжение могло превратиться в какой-нибудь видимый симптом. Он подумал о прохожем, которого он встретил на улице несколько недель назад, вполне обыкновенный мужчина, член Партии, от тридцати пяти до сорока лет, высокий, худощавый, с портфелем в руках. Они были в нескольких метрах друг от друга, когда левая сторона лица мужчины внезапно дернулась. Это случилось снова, когда они проходили мимо друг друга. Это была всего лишь мимолетная судорога, быстрая, как щелчок затвора камеры, но явно привычная. Он вспомнил, как думал в тот момент: с этим беднягой покончено. И самое страшное, что этот человек, возможно, даже не замечал, что с ним происходило. Но самая большая опасность — это разговаривать во сне. Насколько он мог судить, от этого не было никакого способа защититься.

Он перевел дух и продолжил писать:

«Я последовал за ней через арку во двор, а затем в полуподвальную кухоньку. У стены стояла кровать, а на столе приглушенно горела лампа. Она…»

Он стиснул зубы. Хотелось хорошенько плюнуть. Одновременно с женщиной в полуподвальной кухне он думал о Кэтрин, своей жене. Уинстон был женат, ну, по крайней мере, когда-то был. Хотя, вероятно, можно было сказать, что он все еще женат, поскольку он знал, что его жена не умерла. Ему казалось, что он снова вдыхает теплый спертый воздух полуподвального помещения, где пахло клопами, грязной одеждой и дешевыми духами, но, тем не менее, этот запах манил и возбуждал его, потому что партийные женщины никогда не пользовались духами, возможно, они даже не знали об их существовании. Душились только пролки. В его сознании запах духов был неразрывно связан с блудом.

Когда он пошел с этой женщиной, это было впервые за последние два года или около того. Использование услуг проституток, конечно, было запрещено, но это было одно из тех правил, которые иногда можно было позволить себе нарушить. Это было опасно, но это не было вопросом жизни и смерти. Если вас поймают с проституткой, это может означать пять лет в исправительно-трудовом лагере, не больше, если, конечно, вы не совершали никакого другого преступления. Все было довольно просто, главное, не быть пойманным на горячем. Бедные кварталы кишели женщинами, готовыми продать себя. Некоторые даже готовы были отдаться за бутылку джина, который пролам не полагался. Негласно Партия даже в каком-то смысле поощряла проституции как способ дать волю своим природным инстинктам, которые нельзя было полностью подавить. Простое распутство не имело большого значения, пока оно было незаметным и безрадостным, и совершалось только с женщинами бедного и презираемого класса. Непростительным преступлением был разврат между членами Партии. Однако, хоть это и было одно из преступлений, в которых неизменно признавались обвиняемые во время больших чисток, было трудно представить, чтобы что-то подобное действительно происходило.

Целью Партии было не просто помешать мужчинам и женщинам построить отношения, которые она не могла бы контролировать. Ее истинная, негласная цель заключалась в том, чтобы лишить половой акт какого-либо удовольствия. Не столько любовь была врагом, сколько эротизмом, как в браке, так и вне него. Все браки между членами Партии должны были быть одобрены комитетом, созданным именно для этой цели. И, — хотя эта причина никогда официально не оглашалась — в разрешении всегда отказывали, если соответствующая пара производила впечатление такой, где между партнерами существует физическое влечение. Единственной признанной целью брака было зачать детей для их будущей службы на благо Партии и государства. Половой акт должен был рассматриваться как слегка отвратительная незначительная процедура, вроде клизмы. Это опять-таки никогда не говорилось прямо, а косвенным путем вкладывалось в сознание каждого члена Партии с самого детства. Для этого и существовали такие организации, как Молодежная антисексуальная лига, которые выступали за полное целомудрие для обоих полов. Все дети должны были быть рождены путем искусственного оплодотворения («ископлод» на новоязе) и воспитываться в государственных учреждениях. Уинстон понимал, что все это было не всерьез, но каким-то образом это прекрасно соответствовало общей партийной идеологии. Партия пыталась убить сексуальный инстинкт или, если его нельзя было убить, извратить, сделать чем-то грязным и постыдным. Он не знал, почему это было так, но почему-то это казалось ему логичным и естественным. Что касается женщин, то усилия Партии в этом плане оказались весьма успешными.

Он снова подумал о Кэтрин. Должно быть, девять, десять, почти одиннадцать лет прошло с тех пор, как они расстались. Он на удивление редко о ней думал. Бывало, он вообще забывал, что когда-либо был женат. Они были вместе около пятнадцати месяцев. Вообще Партия не разрешала развод, но разрешала жить отдельно в случаях, когда у пары не было детей.

Кэтрин была высокой светловолосой девушкой, стройной и грациозной. У нее были правильные тонкие черты лица, и внешность ее можно было бы назвать благородной, пока не становилось понятно, что за этим красивым лицом прячется лишь полнейшая пустота. В самом начале их семейной жизни он понял — хотя, возможно, только потому, что узнал ее ближе, чем остальные люди — что у нее, пожалуй, самый глупый, извращенный и пустой ум, с которым он когда-либо сталкивался. Все мысли в ее голове сводились к партийным лозунгам, и она проглатывала и верила в любой бред, если он исходил от Партии. «Заевшая пластинка» — вот как он прозвал ее в собственном сознании. И даже с этим он мог бы мириться, если бы не одно — секс.

Как только он прикасался к ней, она, казалось, вздрагивала и застывала. Обнимать ее было все равно, что обнимать бревно. И что было еще более странно, даже когда она прижимала его к себе, ему казалось, что она одновременно отталкивает его изо всех сил. Все ее тело будто деревенело. Она лежала с закрытыми глазами, она не сопротивлялась, но и помогала. Было такое впечатление, что она просто подчиняется партийному правилу или указанию. Это было крайне неловко, а через некоторое время стало просто невыносимым. Но даже тогда он готов был жить с ней, если бы они просто договорились хранить целомудрие, и на этом все. Но, как ни странно, от этой идеи отказалась сама Кэтрин. Она сказала, что они должны произвести на свет ребенка. Так что этот спектакль абсурда продолжался регулярно, раз в неделю, когда это было возможно. Она даже напоминала ему об этом по утрам, как о чем-то, что нужно было сделать этим вечером и о чем нельзя забывать. У нее было два названия для этого. Одно «зачать ребенка», а второе «наш долг перед Партией» (да, она действительно использовала эту фразу). Вскоре у него появилось прямо таки чувство страха перед предстоящим занятием. Но, к счастью, ребенка зачать никак не удавалось, и в конце концов она согласилась бросить попытки, и вскоре после этого они расстались.

Уинстон беззвучно вздохнул. Он снова взял ручку и написал:

«Она бросилась на кровать и тут же, без всякой предварительной подготовки, самым грубым и вульгарным образом, вы можете себе представить, задрала юбку. Я…»

Он увидел себя стоящим там в тусклом свете лампы, с запахом клопов и дешевых духов в ноздрях, он чувствовал бессилие и негодование, которые даже в тот момент смешивались с мыслью о белом теле Кэтрин, застывшем навеки под гипнотической силой Партии. Неужели так будет всегда? Почему у него не может быть собственной женщины вместо этих мерзких сношений раз в несколько лет? Но настоящие романтические отношения были событием почти немыслимым. Все партийные женщины были одинаковые. Целомудрие укоренилось в них так же глубоко, как и партийная преданность. Благодаря тщательной ранней подготовке, обливаниям ледяной водой, ахинее, которую вколачивали в их головы в школе и в Отряде юных разведчиков, а потом и в Молодежной лиге, благодаря лекциям, парадам, песням, лозунгам и маршам, естественные чувства и эмоции были вытеснены из них. Его разум подсказывал ему, что должны быть исключения, но его сердце уже не верило этому. Все они были неприступны, как и требовала Партия. Но больше, чем быть любимым, ему хотелось сломать эту стену добродетели, даже если это было бы всего один раз за всю его жизнь. Полноценный половой акт считался бунтом. Влечение считалось преступлением. Даже возбудить Кэтрин, если бы он смог этого добиться, считалось бы совращением, хотя она была его женой.

Но остальную часть истории нужно было записать. Поэтому он продолжил:

«Я включил лампу. Когда я увидел ее при свете…»

После темноты улицы даже слабый свет парафиновой лампы казался слишком ярким. Наконец-то перед ним была настоящая женщина. Он сделал шаг к ней и остановился, его переполняли похоть и ужас. Он прекрасно осознавал риск, на который пошел, приехав сюда. Вполне возможно, что патрули схватят его на выходе. Если уж на то пошло, они могли уже поджидать за дверью. Если он уйдет, даже не сделав того, ради чего пришел сюда…

Это нужно было все записать, ему нужно было во всем признаться. При свете лампы он неожиданно для себя понял, что женщина старая. Макияж был нанесен на ее лицо так густо, что казалось, вся эта фарфоровая маска вот-вот треснет. Ее волосы были седыми, но поистине ужасной деталью было то, что когда ее рот приоткрылся, там не было ничего, кроме зияющей черной бездны. У нее совсем не было зубов.

Он нервно написал дрожащим почерком:

«Когда я увидел ее при свете, она была совсем старой женщиной, лет пятидесяти по крайней мере. Но это меня не остановило, и я сделал то, зачем туда пришел».

Он снова нажал пальцами на веки. Наконец-то он это записал, но это не подействовало, терапия не сработала. Желание выкрикивать грязные ругательства во весь голос сейчас было как никогда сильным.

Глава 7

Уинстон писал, что если и есть надежда, то только на пролов.

«Только на них вся надежда, потому что только среди них, в этой огромной игнорируемой массе, которая, к слову, составляла 85 % населения Океании, может когда-нибудь появиться сила, способная уничтожить Партию. Партию нельзя было свергнуть изнутри. Ее враги, если таковые были, не имели возможности сгруппироваться или даже идентифицировать друг друга. Даже если легендарное Братство и существовало, то было очень маловероятно, что его члены когда-либо собирались в количестве большем, чем двое или трое. Для них взгляд глаза в глаза, легкое изменение тона голоса, опрокинутое шепотом слово уже было проявлением бунта. Но пролы, если бы только они могли каким-то образом осознать свою силу, не нуждались бы в заговоре. Им нужно было только встать и встряхнуться, как лошадь, стряхивающая с себя мух. Если бы они захотели, они могли бы уже завтра утром разнести Партию на кусочки. Конечно, рано или поздно им должно прийти это в голову! И все же…!»

Он вспомнил, как однажды он шел по многолюдной улице, и ужасный крик сотен женских голосов донесся из переулка впереди. Это был грозный вопль гнева и отчаяния, гортанное, громкое «О-о-о-о!», которое гудело, как сигнал приближающегося поезда. Его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. «Началось!» — подумал он. «Бунт! Пролы наконец-то вырвались на свободу!» Когда он добрался до места, то увидел толпу из двухсот или трехсот женщин, толкающихся возле прилавков на рынке, с такими трагическими лицами, как будто они были обреченными пассажирами тонущего корабля. Но в этот момент всеобщее отчаяние переросло в множество индивидуальных ссор. Оказалось, что в одном из прилавков продавались жестяные кастрюли. Они были жалкие и хлипкие, но достать хоть какие-то кастрюли всегда было трудно. Теперь же их запас вообще неожиданно закончился. Счастливые обладательницы последних экземпляров, которых сейчас во всю толкали и пинали, пытались убежать со своими кастрюлями, в то время как десятки других женщин шумели вокруг прилавка, обвиняя продавца в предвзятом отношении и в том, что где-то в запасе у него остались еще кастрюли. Раздался новый взрыв криков. Две полные женщины, одна с распущенными волосами, схватились за одну кастрюлю и начали тянуть ее из стороны в сторону. Через некоторое время ручки кастрюли просто оторвались. Уинстон с отвращением смотрел на них. И все же, всего на мгновение, какая-то почти устрашающая сила была в этом крике пары сотен человек! Почему они никогда не кричали так же о чем-нибудь важном?

Он написал:

«Пока они не станут сознательными, они никогда не восстанут, и пока они не восстанут, они не смогут стать сознательными».

Это, подумал он, могло бы стать цитатой, достойной одного из партийных учебников. Партия, конечно, утверждала, что освободила пролов от неволи. До революции капиталисты ужасно притесняли их, морили голодом и пороли, женщин заставляли работать на угольных шахтах (на самом деле женщины все еще работали на угольных шахтах), детей продавали на фабрики в возрасте шести лет. Но в то же время, придерживаясь принципов двоемыслия, Партия утверждала, что пролы по природе низшие существа и их нужно держать в подчинении, как животных, путем применения нескольких простых правил. В действительности о пролах было известно очень мало. Да и никому это не было интересно. Пока они продолжали работать и размножаться, другие их занятия не имели значения. Предоставленные самим себе, как рогатый скот, брошенный на равнинах Аргентины, они вернулись к образу жизни, который казался им естественным, своего рода запрограммированным на генном уровне. Они рождались и росли в сточной канаве, шли на работу в двенадцать лет, проходили через короткий период расцвета красоты и сексуального желания, выходили замуж в двадцать, начинали увядать в тридцать, и умирали по большей части в шестьдесят. Тяжелый физический труд, забота о доме и детях, мелкие ссоры с соседями, фильмы, футбол, пиво и, прежде всего, азартные игры были границами их сознания. Удержать их под контролем было несложно. Несколько агентов Полиции Мыслей постоянно внедрялись в их ряды, распространяя ложные слухи, выявляя и устраняя тех немногих, которые были признаны потенциально опасными. Но никаких попыток внушать им идеологию Партии не предпринималось. Развивать политические интересы у пролов было нежелательно. Все, что от них требовалось, это примитивный патриотизм, к которому можно было прибегать всякий раз, когда необходимо было заставить их согласиться на более продолжительный рабочий день или укороченный паек. И даже когда они становились недовольными, что все же происходило время от времени, их недовольство ни к чему не приводило, потому что, не имея общих глобальных идей, они могли сосредоточиться только на мелких конкретных жалобах. Большее зло неизменно ускользало от их внимания. Подавляющее большинство пролов не имело в домах даже телеэкранов. Даже гражданская полиция их особо не трогала. В Лондоне было огромное количество преступников: воров, бандитов, проституток, торговцев наркотиками и мошенников всех мастей, но поскольку все они тоже были пролами, это не имело значения. Во всех вопросах нравственности им разрешалось следовать кодексу своих предков. Сексуальное пуританство Партии им не навязывалось. Беспорядочные половые связи оставались безнаказанными, развод разрешался. В этом отношении даже религиозное поклонение было бы разрешено, если бы пролы проявляли хоть какие-то признаки желания или необходимости в нем. Они не вызывали подозрений. Как гласил партийный лозунг: «Пролы и животные — существа свободные от обязательств».

Уинстон наклонился и осторожно почесал варикозную язву. Она снова начала зудеть. Как бы там ни было, ты всегда возвращался к тому, что невозможно было узнать, какой на самом деле была жизнь до революции. Он достал из ящика экземпляр учебника по истории для детей, который позаимствовал у миссис Парсонс, и начал переписывать отрывок в дневник:

«В старые времена, до славной революции, Лондон не был тем красивым городом, которым мы знаем его сегодня. Это было темное, грязное, жалкое место, где почти никому не хватало еды и где у сотен, а то и тысяч бедняков не было обуви на ногах, у них даже крыши над головой не было. Детям не старше вас приходилось работать по двенадцать часов в день на жестоких хозяев, которые пороли их плетками, если те работали слишком медленно, и кормили их только черствыми корками хлебы и водой.

И среди всей этой ужасной бедности было всего несколько больших роскошных домов, где жили богатые люди, у которых было по тридцать слуг, которые удовлетворяли все их прихоти. Этих богатых людей называли капиталистами. Это были толстые уродливые люди со злыми лицами, как изображено на картинке на следующей странице. Вы можете видеть, что капиталист одет в длинное черное пальто, которое звалось сюртуком, и странную лаковую шляпу в форме дымохода, которую называли цилиндром. Это была униформа капиталистов, и больше никому не разрешалось ее носить. Капиталисты владели всем в мире, а все остальные были их рабами. Им принадлежала вся земля, все дома, все фабрики и все деньги мира. Если кто-то их не слушался, они могли бросить их в тюрьму, лишить работы и заморить голодом. Когда любой обычный человек говорил с капиталистом, он должен был съежиться и поклониться ему, снять фуражку и обращаться к нему «сэр». Главного капиталиста называли королем, и…»

О чем говорилось в учебнике дальше, он знал. Там были упоминания о епископах в балахонах с батистовыми рукавами, о судьях в горностаевых накидках, о позорном столбе, биржах ценных бумаг, однообразном механическом труде, плетях для наказаний, расточительных приемах у лорда-мэра города и привычке падать в ноги главе церкви и целовать ему ботинки. Также существовало так называемое правило «jus primae noctis», о котором, вероятно, не упоминалось бы в учебниках для детей. Это был закон, по которому каждый капиталист имел право спать с любой женщиной, работающей на одной из его фабрик.

И вот как определить, насколько эти утверждения лживы? Может, это правда, что средний человек сейчас живет лучше, чем до революции. Единственным свидетельством обратного был безмолвный протест в вашем собственном теле, инстинктивное ощущение, что условия, в которых вы живете, невыносимы и что когда-то все было совсем по-другому. Ему пришло в голову, что настоящей характерной чертой современной жизни была даже не столько ее жестокость и чувство полной незащищенности, сколько ее пустота, тусклость и вялость. Окружающая жизнь не имела ничего общего с той ложью, которая вливалась нам в уши с телеэкранов, и жизнь эта была максимально далека от тех идеалов, которые пропагандировала Партия. Даже для члена Партии большая часть жизни проходит однообразно и не имеет никакого отношения к политической деятельности: ему приходится протирать штаны на скучной работе, бороться за место в метро, ​​штопать рваный носок, выпрашивать таблетку сахарина, сохранять недокуренный окурок на потом. Идеал, созданный Партией, представлял собой нечто огромное, ужасное и сверкающее — мир стали и бетона, чудовищных машин и ужасающего оружия, нация воинов и фанатиков, которые маршируют вперед в совершенном мысленном единстве и выкрикивают одни и те же лозунги, работают без отдыха, сражаются, побеждают, преследуют, триста миллионов человек с одинаковым выражением лица. Реальность же представляла собой разваливающиеся грязные города, в которых недокормленные люди ходили в рваных ботинках и жили в залатанных домах девятнадцатого века, где всегда воняло вареной капустой и грязными уборными. Перед его глазами возникла картина Лондона, огромного, разрушенного и заваленного мусором, а ко всему этому прибавился образ миссис Парсонс, женщины с морщинистым лицом и тонкими волосами, которая беспомощно возится с забитой канализацией.

Он наклонился и снова почесал лодыжку. Круглосуточно телеэкраны забивали вам голову статистикой, показывающей, что у людей сегодня было больше еды, больше одежды, лучшие дома, лучший отдых, что они жили дольше, работали меньше, были здоровее, сильнее, счастливее, умнее и образованнее, чем люди пятьдесят лет назад. Ни одно слово из этого нельзя было ни доказать, ни опровергнуть. Партия утверждала, например, что сегодня сорок процентов взрослых пролов грамотны. До революции, говорили, их было только пятнадцать процентов. Партия утверждала, что уровень младенческой смертности сейчас составлял всего 160 на тысячу, тогда как до революции он был 300. И так далее. Это было похоже на уравнение с двумя неизвестными. Вполне возможно, что буквально каждое слово в учебниках истории, даже то, что принимается на веру без всяких вопросов, было чистой воды фантазией. Возможно, никогда и не существовало такого закона, как «jus primae noctis» или такого существа, как капиталист, или такого головного убора, как цилиндр.

Все растворилось в тумане неизвестности. Прошлое было стерто, сам факт стирания забыт, а ложь стала правдой. Всего лишь раз в жизни он обладал конкретным и безошибочным доказательством фальсификации. Он держал его в руках целых тридцать секунд. Должно быть, это было в 1973 году, во всяком случае, это было примерно в то время, когда они с Кэтрин расстались. Но по-настоящему важной была дата на семь или восемь лет раньше.

На самом деле история началась в середине шестидесятых, в период больших чисток, в ходе которых прежние лидеры революции были уничтожены раз и навсегда. К 1970 году никого из них не осталось, кроме самого Большого Брата. Все остальные к тому времени были разоблачены как предатели и контрреволюционеры. Гольдштейн сбежал и скрывался (где именно, никто не знал), несколько остальных просто исчезли, ну, а большинство было казнено после зрелищных публичных процессов, на которых они признались в своих преступлениях. Среди последних выживших были трое мужчин по имени Джонс, Ааронсон и Рузерфорд. Эти трое были арестованы, вроде бы, в 1965 году. Часто бывало, что люди исчезали на год, а то и больше, так что никто не знал, живы они или мертвы, а затем внезапно появлялись на горизонте, чтобы публично изобличить себя. Они признались в шпионаже и заговоре с врагом (на тот момент врагом тоже была Евразия), хищении государственных средств, убийствах различных доверенных членов Партии, интригах против Партии и Большого Брата, которые начались задолго до революции, в актах саботажа, в результате которых погибли сотни тысяч человек. Признавшись во всем этом, они были помилованы, снова зачислены в ряды Партии и назначены на должности, которые лишь на первый взгляд казались важными, но на самом деле вообще не предполагали никакой деятельности. Все трое написали длинные жалкие и унизительные статьи в «Таймс», анализируя причины своего отступничества и обещая исправить положение.

Через некоторое время после их освобождения Уинстон действительно видел всех троих в кафе «Каштан». Он вспомнил, с каким ужасом и очарованием наблюдал за ними краем глаза. Это были люди намного старше него, реликты древнего мира, едва ли не последние великие свидетели героического прошлого Партии. Они все еще излучали легкую ауру подпольной борьбы и гражданской войны. У него было ощущение, хотя уже тогда факты и даты становились размытыми, что он знал их имена задолго до появления Большого Брата. Но также они были преступниками, врагами, отступниками, обреченными на вымирание в течение года или двух. Ни одному из тех, кто однажды попал в руки Полиции Мыслей, в конце концов не удалось спастись. Это были ходячие трупы, ожидающие отправки в могилу.

За ближайшими к ним столиками никого не было. Было неразумно даже просто находиться рядом с такими людьми. Они сидели в тишине, склонившись над рюмками с джином, приправленным настойкой гвоздики — фирменным напитком кафе. Из всех троих именно Рузерфорд произвел на Уинстона наибольшее впечатление. Когда-то он был известным карикатуристом, чьи резкие и безжалостные иллюстрации помогали поддерживать общественный запал во время революции. Даже сейчас, спустя много лет, его карикатуры периодически появлялись в «Таймс». Хотя они были на удивление безжизненными и неубедительными, жалкая имитация его прежнего стиля. Их темой всегда были пережитки старых времен — многоквартирные дома, голодающие дети, уличные схватки и сражения, капиталисты в цилиндрах, которые даже стоя на баррикадах, казалось, все еще цеплялись за свои цилиндры, бесконечные тщетные попытки удержаться за прошлое. Рузерфорд был устрашающего вида человеком с гривой сальных седых волос, морщинистым лицом и толстыми губами. В свое время он, должно быть, был чрезвычайно силен, но теперь его огромное тело было сгорбленным, дряблым и растолстевшим. Казалось, он разрушался на глазах, как гора во время оползня.

Было пятнадцать часов. В такое время на улицах всегда было пусто. Уинстон уже не мог вспомнить, как он оказался в кафе в такое время. Там почти никого не было. С телеэкранов доносилась резкая металлическая музыка. Трое мужчин сидели в углу зала почти неподвижно, они не разговаривали друг с другом. Официант без команды принес им очередные стаканы джина. Рядом с ними на столе стояла шахматная доска с расставленными фигурами, которые так никто и не сдвинул с места. А потом, примерно на полминуты, что-то случилось с телеэкранами. Мелодия, которую они играли, изменилась, и тон музыки тоже. То, что тогда произошло, трудно описать словами. Прозвучала странная, трескучая, ревущая, насмешливая нота, в уме Уинстон назвал ее «желтой нотой». И тут голос с телеэкрана пропел:

Под густой листвой каштана

Предал я, и предал ты.

Врут они, и мы солгали

В тени густой каштановой листвы.

Трое мужчин не пошевелились. Но когда Уинстон снова взглянул на осунувшееся лицо Рузерфорда, он увидел, что его глаза были полны слез. И тогда он впервые заметил, с некой внутренней дрожью, хотя тогда он еще не понимал причину этой дрожи, что и у Ааронсона, и у Рузерфорда были сломаны носы.

Чуть позже всех троих снова арестовали. Выяснилось, что с момента освобождения они участвовали в новых заговорах. На втором суде они снова сознались во всех своих старых преступлениях, а также в целом ряде новых. Они были казнены, и их судьба была записана в партийных историях, как наглядное предупреждение будущим поколениям. Примерно через пять лет после этого, в 1973 году, Уинстон разворачивал пачку документов, которая только что вывалилась из пневмопочты на его стол, когда наткнулся на клочок бумаги, который, очевидно, случайно смешался с документами, а потом про него просто забыли. Когда он разгладил листок, он увидел, что это была половина страницы, вырванная из выпуска газеты «Таймс» примерно десятилетней давности, это была верхняя половина страницы, так что на ней была указана дата. Там была фотография участников какого-то партийного мероприятия в Нью-Йорке. В середине группы стояли Джонс, Ааронсон и Рузерфорд. Их нельзя было ни с кем спутать, да и их имена были в подписи внизу.

Дело в том, что на обоих процессах все трое признались, что именно в этот день находились на территории Евразии. Они прилетели с секретного аэродрома в Канаде прямиком в Сибирь, где встречались с представителями Евразийского генерального штаба для передачи важных военных тайн. Эта дата хорошо запомнилась Уинстону, потому что это был день летнего солнцестояния. Вывод был только один: признания были ложью.

Конечно, это само по себе не было открытием. Даже в то время Уинстон понимал, что люди, которые были уничтожены в ходе чисток, на самом деле не совершали преступлений, в которых их обвиняли. Но это! Это уже были конкретные доказательства! В его руках сейчас находился реальный фрагмент упраздненного прошлого, как ископаемая кость, которая обнаруживается не в том пласте и разрушает геологическую теорию. Этого было достаточно, чтобы сравнять Партию с землей, если бы эта фотография каким-то образом могла быть опубликована и о факте такой фальсификации стало известно во всем мире.

Он сразу приступил к работе. Как только он понял, что это была за фотография и что она значила, он накрыл ее другим листом бумаги. К счастью, когда он развернул ее, она оказалась перевернутой вверх ногами относительно телеэкрана.

Он положил блокнот на колено и отодвинулся на стуле так, чтобы быть как можно дальше от телеэкрана. Сохранять выражение лица было несложно, и даже дыхание можно было контролировать, если хорошенько постараться, но вы не можете контролировать биение своего сердца, а телеэкран был достаточно чувствительным прибором, чтобы уловить его ритм. Он просидел так минут десять, как ему показалось, и все это время его мучил страх, что какая-нибудь случайность выдаст его, например, внезапный сквозняк, который сдует этот листок с его стола. Затем, не разворачивая листок снова, он бросил газетную фотографию в дыру памяти вместе с другой макулатурой. Скорее всего, уже через минуту она превратилась в горстку пепла.

Это случилось десять или одиннадцать лет назад. Сегодня он, наверное, сохранил бы этот клочок бумаги. Странно, но тот факт, что он держал тогда в руках ту фотографию, казался ему значимым даже сейчас, несмотря на то, что и сама фотография, и событие, которое она зафиксировала, были всего лишь воспоминаниями. Но значило ли это, что Партия уже не так хорошо контролировала прошлое, раз в его руки попало доказательство события, которое действительно было (пусть даже это доказательство уже уничтожено)?

Но сегодня, если предположить, что ту фотографию можно каким-то образом воскресить из пепла, она может уже даже не быть доказательством. В то время, когда он сделал свое открытие, Океания уже не вела войну с Евразией, и, должно быть, трое мертвецов предали свою страну уже в интересах Остазии. С тех пор ситуация несколько раз менялась. Скорее всего, признания неоднократно переписывались до тех пор, пока исходные факты и даты полностью не утратили своего значения. Прошлое постоянно менялось. И самым ужасным было то, что он не мог понять, зачем нужен весь этот тотальный обман. Непосредственные преимущества фальсификации прошлого были очевидны, но конечный мотив оставался непонятным. Он снова взял перо и написал:

«Я понимаю КАК, но я не понимаю ЗАЧЕМ».

Сколько же раз он задавался вопросом, не был ли он сумасшедшим. Возможно, сумасшедших было просто меньшинство. Когда-то признаком безумства была вера в то, что Земля вращается вокруг Солнца. Сегодня это была вера в то, прошлое нельзя изменить. Если он один в это верит, то значит ли это, что он сумасшедший? Но мысль о том, что он мог быть сумасшедшим не сильно его беспокоила, больше его ужасала мысль о том, что он мог ошибаться.

Он взял детский учебник по истории и посмотрел на портрет Большого Брата, который был изображен на ее обложке. Гипнотические глаза смотрели на него. Было такое чувство, будто на вас давит какая-то чудовищная сила, она проникает внутрь вашего черепа, сжимает ваш мозг, запугивает вас до такой степени, что вы готовы отказаться от ваших убеждений и не доверять вашим собственным ощущениям. В конце концов если Партия утверждает, что два плюс два равно пять, вы должны этому верить. Рано или поздно они неизбежно об этом заявят, такова была логика их политики. Их философия отрицала не только достоверность собственных ощущений, но и само существование внешней реальности. Самым большим бредом считался здравый смысл. И ужасно было не то, что тебя убьют за то, что ты думаешь иначе, а то, что они могут быть правы. В конце концов, откуда мы знаем, что два плюс два равно четыре? Или что сила тяжести работает? Или что прошлое неизменно? Если и прошлое, и внешний мир существуют только в сознании, а сознанием можно управлять — что же тогда?

Ну уж нет! Внезапно его переполнила отвага. Почему-то перед глазами всплыло лицо ОБрайена. Даже больше чем раньше он был уверен, что ОБрайен на его стороне. Он писал дневник для ОБрайена, да, для него. Конечно, это было похоже на бесконечное письмо, которое никто никогда не прочтет, но оно было адресовано конкретному человеку, и от этого Уинстон решил отталкиваться.

Партия велела вам не доверять тому, что вы видите и слышите. Таково было их окончательное и ​​самое главное требование. Его сердце сжалось, когда он подумал о той чудовищной силе, которой он пытается противостоять, о том, с какой легкостью любой партийный умник может победить его в споре, приводя какие-то вычурные аргументы, которые он даже не будет в силах понять, не то чтобы парировать. И все же он был прав! Они были неправы, а он был прав. Очевидное и правдивое, пусть и кажущееся глупым, нужно защищать. Правда правдива, вот за что надо держаться! Реальный мир существует, его законы неизменны. Камни твердые, вода мокрая, предметы без опоры притягиваются к центру земли. Представляя, что он разговаривает с ОБрайеном, а также что он излагает ему важную аксиому, он написал:

«Свобода — это свобода утверждать, что два плюс два равно четыре. Если можно это, все остальное тоже последует».

Глава 8

Из одного из подъездов на улицу доносился запах молотого кофе — настоящего, а не кофе «Победа». Уинстон невольно остановился. Примерно на две секунды он вернулся в полузабытый мир своего детства. Затем хлопнула дверь, и запах резко оборвался.

Он прошел уже несколько километров, и его варикозная язва пульсировала. Это был второй раз за три недели, когда он пропустил вечер в Общественном центре, что было довольно опрометчивым поступком с его стороны, поскольку вне всякого сомнения количество ваших посещений тщательно проверялось. В принципе у члена Партии не было свободного времени, и он никогда не оставался один, кроме как в постели. Предполагалось, что, когда человек не работает, не ест или не спит, он должен участвовать в каком-то коллективном отдыхе, даже гулять самому по улице было подозрительно и немного опасно. На новоязе для этого было слово «личножизнь», что означало индивидуализм и эксцентричность. Но сегодня вечером, когда он выходил из министерства, его соблазнил манящий аромат свежего апрельского воздуха. Небо было ярко синим, таким он его еще не видел в этом году, и мысль о долгом шумном вечере в Общественном центре, скучных и утомляющих играх, занудных лекциях и навязчивом духе товарищества, пропитанном джином, показалась ему невыносимой. Импульсивно он свернул с автобусной остановки и пошел блуждать по Лондону, словно по лабиринту, сначала на юг, затем на восток, затем на север, теряясь среди неизвестных улиц и не заботясь, в каком направлении он идет.

«Если и есть надежда, — писал он в дневнике, — то только на пролов». Эта фраза снова и снова крутилась у него в голове, констатируя мистическую правду и реальный абсурд. Он бродил среди трущоб к северо-востоку от места, которое когда-то называлось вокзалом Сент-Панкрас. Он шагал по мощеной улице, усеянной маленькими двухэтажными домиками с ободранными дверьми, выходящими прямо на тротуар. Эти жилища почему-то напомнили ему крысиные норы. Приходилось постоянно смотреть под ноги, потому что то тут, то там в разбитой брусчатке были грязные лужи. В темных арках домов вдоль узких плохо освещенных улочек толпились люди — молодые цветущие девицы с ярко накрашенными губами, юноши, которые крутились вокруг них, тучные неопрятные женщины, переваливающиеся с ноги на ногу (такими же станут и цветущие девицы лет через десять), неуклюже шаркающие сгорбленные старики, а еще босоногие дети в лохмотьях, играющие в лужах, а затем разбегающиеся кто куда от злых криков своих матерей. Где-то четверть окон в домах были разбиты и заколочены досками. Большинство прохожих не обращали внимания на Уинстона, хотя некоторые смотрели на него с каким-то сдержанным любопытством. Две уродливые бабы с кирпично-красными мощными ручищами, скрещенными на передниках, разговаривали у порога. Приближаясь, Уинстон уловил обрывки их беседы.

«Да, — говорю я ей, — все это очень хорошо», — говорю я. «Но если бы ты была на моем месте, ты бы сделала то же самое». Я такая: «Легко критиковать, если у тебя нет таких же проблем, как у меня».

«Ах, — сказала вторая, — это точно. Ты права, мать, как пить дать, говорю тебе».

Резкие голоса внезапно прекратились. Женщины посмотрели на него с враждебным молчанием, когда он проходил мимо них. Хотя это была не совсем враждебность, скорее своего рода настороженность, кратковременное напряжение, как когда мимо тебя проходит какой-то незнакомый зверь. Синие комбинезоны Партии не часто увидишь в таких кварталах. И в самом деле, было неразумно появляться в таких местах, если только у вас там не было конкретного дела. Патрули могут остановить вас, если вы случайно столкнетесь с ними. «Могу я взглянуть на ваши документы, товарищ? Что вы здесь делаете? В котором часу вы покинули рабочее место? Это ваш обычный путь домой?», и так далее и тому подобное. Не то чтобы существовало какое-либо правило, запрещающее идти домой необычным маршрутом, но этого было достаточно, чтобы привлечь к себе ненужное внимание, если об этом прознает Полиция Мыслей.

Вдруг всю улицу охватила какая-то паника, все начали бегать и метаться, как крысы, прячась по своим домам-норам. Со всех сторон доносились предупреждающие крики. Молодая женщина выскочила из дверей дома немного впереди Уинстона, схватила маленького ребенка, игравшего в луже, накрыла его своим фартуком и снова нырнула обратно, все это выглядело словно одно хорошо отлаженное движение. В то же мгновение мужчина в черном мятом костюме выбежал из переулка, подбежал к Уинстону, возбужденно тыкая пальцем в небо.

«Парилка!» — закричал он. «Берегись, господин! Взрыв над головой! Ложись быстро!»

«Парилками» пролы почему-то называли баллистические ракеты. Уинстон тут же упал на землю лицом вниз. Пролы почти всегда были правы, когда давали вам подобные предупреждения. Похоже, у них был какой-то инстинкт, который подсказывал им за несколько секунд, когда приближается ракета, хотя ракеты предположительно летели быстрее звука. Уинстон закрыл голову руками. Раздался рев, от которого, казалось, вздыбилась брусчатка, и дождь из мелких предметов посыпался ему на спину. Когда он встал, то обнаружил, что был весь покрыт осколками стекла, вылетевшими из ближайшего окна.

Он пошел дальше. Взрыв разрушил группу домов в двухста метрах от него дальше по улице. В небе висел черный столб дыма, а под ним облако кирпичной и штукатурной пыли, в котором уже вокруг руин собиралась толпа. Немного впереди на тротуаре лежала небольшая кучка штукатурки, и посреди нее он видел ярко-красную полосу. Подойдя к ней, он увидел, что это была человеческая рука, отрезанная от запястья. Если не считать окровавленного среза, рука была настолько белой, что напоминала гипсовый слепок. Он ногой столкнул ее в сточную канаву, а затем, чтобы избежать толпы, свернул в переулок направо. Через три-четыре минуты он покинул зону, пораженную бомбой, и жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Было почти двадцать ноль-ноль, и в наливайках, которые часто посещали пролы (они называли их «пабами»), было много посетителей. Из грязных распашных дверей, бесконечно открывающихся и закрывающихся, несло мочой, опилками и кислым пивом. В углу, образованном выступающим фасадом дома, стояли трое мужчин, тот, что стоял по центру держал в руках газету, а двое других читали через его плечо. Еще до того, как Уинстон подошел достаточно близко, чтобы разглядеть выражение их лиц, он увидел, что даже тела их были напряжены от увлеченности процессом чтения. Очевидно, они читали какую-то серьезную новость. Он был в нескольких шагах от них, когда внезапно двое из мужчин начали о чем-то ожесточенно спорить. На мгновение ему показалось, что они вот-вот подерутся.

«Да послушай же меня, черт подери! Я говорю тебе, что номера, заканчивающиеся на семерку, не выигрывали уже больше года!»

«А вот и выигрывали!»

«Да нет же, мать твою за ногу! Дома у меня лежит список со всеми выигрышными номерами, я веду его уже больше двух лет. Я четко слежу за этим и регулярно их записываю. И говорю тебе, нет там числа, заканчивающегося на семерку…»

«А я тебе говорю, что семерка выигрывала! Я даже могу назвать тебе этот чертов номер, он заканчивался на четыре ноль семь. Это было в феврале, да, вторая неделя февраля».

«Какой еще февраль, ядрён батон! У меня все записано черным по белому. Еще раз тебе повторяю, не было там номера…»

«Ой, да угомонитесь вы оба!» — сказал третий.

Они говорили о лотерее. Отойдя метров на тридцать, Уинстон оглянулся — мужчины все еще страстно спорили. Лотерея с еженедельным розыгрышем огромных призов была единственным публичным мероприятием, которому пролы уделяли серьезное внимание. Возможно, для миллионов пролов лотерея была главной, если не единственной, причиной жить. Она была их радостью, их безумием, их лекарством, их стимулом хоть к какой-то умственной деятельности. Когда дело касалось лотереи, даже люди, которые едва умели читать и писать, оказывались способными к сложным вычислениям и потрясающим трюкам памяти. Была целая каста людей, которые зарабатывали на жизнь просто продажей систем закономерностей, прогнозов и счастливых амулетов. Уинстон не интересовался лотереями, которые проводило Министерство изобилия, но он знал (на самом деле, все в Партии знали), что призы были в значительной степени фиктивными. Реально выплачивались лишь небольшие суммы, главный же приз всегда выигрывали несуществующие люди. В отсутствие какого-либо реального сообщения между разными частями Океании устроить это было несложно.

Но если и была надежда, то только на пролов. Этой идеи нужно было и держаться. В принципе, это звучало вполне логично и разумно, и только когда вы смотрели на людей, проходящих мимо вас по тротуару, это становилось актом веры. Улица, на которую он свернул, спускалась вниз. У него было ощущение, что он уже бывал в этом районе раньше и что где-то неподалеку был выход на главную улицу. Откуда-то спереди доносился гул голосов. Улица сделала крутой поворот, а затем уперлась в лестницу, которая вела вниз в узкий переулок, где несколько торговцев скучали над прилавками с вялыми овощами. В этот момент Уинстон точно вспомнил, где находится. Переулок выходил на главную улицу, а на следующем повороте, менее чем в пяти минутах ходьбы, находилась барахолка, где он купил записную книжку, которая теперь стала его дневником. В небольшом магазине канцелярских товаров неподалеку он купил насадку для перьевой ручки и бутылек с чернилами.

На мгновение он остановился наверху лестницы. На противоположной стороне переулка находился захудалый паб, окна которого, казалось, были словно припорошены инеем, а на самом деле просто покрыты пылью. Сгорбленный, но бодрый старик с белыми усами, торчащими вперед, как у креветки, толкнул распашную дверь и вошел в паб. Пока Уинстон стоял и смотрел на происходящее внизу, ему пришло в голову, что старик, которому должно быть по меньшей мере лет восемьдесят, на момент революции был зрелого возраста. Он и еще несколько человек, подобных ему, были последними живыми свидетелями канувшего в лету мира капитализма. В самой Партии тоже осталась парочка людей, идеи которых сформировались еще до революции. В основном, старшее поколение было уничтожено во время больших чисток пятидесятых и шестидесятых годов, а те немногие выжившие уже давно запуганы до полной умственной капитуляции. Если и был еще жив кто-нибудь, кто мог бы правдиво описать жизнь в начале века, то это мог быть только прол. Внезапно отрывок из учебника истории, который он переписал в свой дневник, вернулся в голову Уинстона, и его посетила безумная идея. Что если он зайдет в паб, заведет знакомство с этим стариком и расспросит его. Он скажет: «А расскажите мне о своей жизни, когда вы были еще мальчиком. Каково было в те дни? Было ли тогда лучше, чем сейчас? Или хуже?»

Поспешно, чтобы не успеть испугаться и дать заднюю, он спустился по ступенькам и перешел на другой конец улочки. Конечно, это было безумие. Да, не существовало закона, запрещающего разговаривать с пролами или посещать их пабы, но это было слишком необычно, чтобы остаться незамеченным. Если появятся патрули, он может сослаться на то, у него закружилась голова, но вряд ли они ему поверят. Он толкнул дверь, и в лицо ударил отвратительный запах кислого пива. Когда он вошел, шум голосов утих. Он спиной чувствовал, как все смотрят на его синий комбинезон. Игра в дартс в другом конце комнаты прервалась, возможно, на целых тридцать секунд. Старик, за которым он последовал, стоял у барной стойки и о чем-то спорил с барменом, высоким, толстым и сутулым молодым человеком с огромными руками. Группа других пролов, стоявшая неподалеку со стаканами в руках, наблюдала за их диалогом.

«Я же тебя по-человечески попросил», — сказал старик, вызывающе расправляя плечи. «А ты мне говоришь, что у тебя нет нормального пивного бокала в этой чертовой забегаловке?»

«Что это вообще такое, этот твой ПИВНОЙ БОКАЛ, черт возьми?» — сказал бармен, наклоняясь вперед, положив кончики пальцев на стойку.

«Нет, ну вы посмотрите на него! Называет себя барменом и не знает, что такое пивной бокал! Пивной бокал вмещает пинту пива, что составляет полкварты, а четыре кварты это уже галлон. Я что, должен учить тебя элементарным вещам?»

«Никогда не слыхал ни о каких пинтах», — коротко сказал бармен. «Литр и пол-литра — это все, что мы наливаем. На полке перед вами стаканы».

«А мне пинту подавай», — настаивал старик. «Во времена моей молодости не знали мы твоих дрянных полулитров».

«Когда ты был молодым, старик, люди жили на деревьях, как обезьяны», — сказал с ухмылкой бармен, взглянув на других посетителей.

Раздался хохот, и беспокойство, вызванное появлением Уинстона, казалось, исчезло. Бледное лицо старика раскраснелось. Он отвернулся, бормоча что-то себе под нос, и врезался в Уинстона. Уинстон осторожно придержал его за руку.

«Можно угостить Вас выпивкой?» — спросил он.

«А ты прямо джентльмен», — сказал дед, снова расправляя плечи. Похоже, он не заметил синего комбинезона Уинстона. «Пинту пива!» — агрессивно добавил он, обращаясь к бармену. «Пинту крепкого».

Бармен налил в два широких стакана по пол-литра темно-коричневого пива, которые он ополоснул в ведре под прилавком. Пиво было единственным напитком, который можно было найти в пролских пабах. Пролам не положено было пить джин, хотя, в принципе, раздобыть его они могли достаточно легко. Игра в дартс снова была в полном разгаре, а толпа мужчин в баре вернулась к разговорам о лотерейных билетах. О присутствии Уинстона враз все забыли. Под окном был уединенный столик, где можно было поговорить, не опасаясь быть подслушанными. Это было ужасно опасно, но, во всяком случае, в зале не было телеэкрана, в чем он убедился, как только вошел.

«Мог бы и пинту мне налить», — проворчал старик, недовольно глядя на свой стакан. «Пол-литра недостаточно. Им не напиться. А литр — это слишком много, мой мочевой пузырь столько не осилит, как и мой кошелек».

«Вы, должно быть, своими глазами видели все те изменения, которые произошли со времен вашей молодости?» — неуверенно спросил Уинстон.

Бледно-голубые глаза старика медленно осмотрели бар — мишень для игры в дартс, бар, дверь, ведущую в туалет — словно он вспоминал изменения, которые произошли в этом самом баре.

«Пиво-то получше было» — сказал он наконец. «И подешевле! Когда я был молодым, пиво — крепкое оно было, не то, что сейчас — стоило четыре пенса за пинту. Конечно, это было до войны».

«О какой именно войне вы говорите?» — спросил Уинстон.

«Та о всех сразу», — неопределенно сказал старик. Он взял свой стакан, и его плечи снова расправились. «Ваше здоровья!»

Старик одним глотком осушил стакан. Уинстон подошел к бару и вернулся еще с двумя пол-литровыми стаканами. Похоже, старик забыл о своем опасении насчет литра пива.

«Вы намного старше меня», — продолжал Уинстон. «Вы, должно быть, были уже зрелым мужчиной, когда я еще даже на свет не появился. Вы помните, каково было в былые времена, до революции? Люди моего возраста толком ничего не знают о тех временах. Мы можем читать о них только в книгах, да и то, что в них говорится, может быть неправдой. Мне хотелось бы узнать ваше мнение по этому поводу. В учебниках истории говорится, что жизнь до революции была совершенно другой, чем сейчас. Что было ужаснейшее угнетение, несправедливость, бедность, что тогда было даже хуже, что мы способны себе представить. Здесь, в Лондоне, большая часть людей всю жизнь голодала, а у половины из них не было даже обуви. Они работали по двенадцать часов в день, бросали школу в девять лет и жили по десять человек в одной комнате. И в то же время было очень мало людей, всего несколько тысяч — их называли капиталистами — которые были богатые и могущественные. Они владели всем, чем можно было владеть. Они жили в больших роскошных домах с тридцатью слугами, разъезжали на автомобилях и конных экипажах, пили шампанское, носили цилиндры…»

Старик внезапно просиял.

«Цилиндры!» — сказал сказал. «Забавно, что ты их упомянул. Я только вчера их вспоминал, сам не знаю почему. Я в шутку подумал, что уже много лет не видел цилиндров. Да, цилиндры были. Последний раз я надевал его на похороны невестки. Это было… ну, точную дату я уже и не вспомню, но это было лет пятьдесят назад. Конечно, цилиндры надевали только по особым случаям, как вы понимаете».

«Да не в цилиндрах дело», — терпеливо сказал Уинстон. «Дело в том, что эти капиталисты, они и еще несколько юристов и священников были владыками мира. Все должны были им прислуживать и угождать им. Вы — простые люди, рабочие — были их рабами. Они могли делать с вами все, что хотели. Они могли отправить вас в Канаду, как скот. Если бы они захотели, они могли бы спать с вашими дочерьми. Они могли приказать выпороть вас плетями. Проходя мимо них, вы должны были наклониться и снять шляпу. Каждый капиталист ходил в окружении лакеев, которые…»

Старик снова просиял.

«Лакеи!» он сказал. «Сто лет уже слышал этого слова. Лакеи! Словно переношусь в прошлое. Я вспоминаю былые времена, когда я ходил в Хайд-парк по воскресеньям послушать, как там выступали с проповедями разные ребята — Армия Спасения, католики, евреи, индейцы — кто там только не выступал. Так вот там был один парень, уже, конечно, и не вспомню его имени, вот он был действительно сильным оратором. «Лакеи», — говорил он, — буржуйские лакеи! Прихвостни правящего класса! Паразиты» — он их еще так называл. «А еще вроде «гиены», да, он определенно называл их «гиенами». Ну, конечно, вы понимаете, это он имел в виду лейбористскую партию».

У Уинстона было ощущение, что они говорят об абсолютно разных вещах.

«На самом деле я хотел спросить у вас вот что, — перебил он, — считаете ли вы, что теперь у вас больше свободы, чем в те дни? Что сейчас с вами обращаются лучше. Правда ли, что раньше богатые люди, люди у власти…»

«Палата лордов», — уточняюще вставил старик.

«Пусть будет Палата лордов, если хотите. Я спрашиваю, относились ли эти люди к вам как к низшему существу просто потому, что они были богаты, а вы бедны? Например, правда ли, что вам приходилось называть их «сэр» и снимать шляпу, когда вы проходили мимо них?»

Старик, казалось, глубоко задумался. Прежде чем ответить, он выпил около четверти стакана пива.

«Да, — сказал он, — им нравилось, если вы прикасались к своей шляпе при встрече с ними. Это было чем-то вроде проявления уважение. Сам я с этим не соглашался, но делал это достаточно часто. Приходилось, так сказать».

«И было ли это обычным делом…? Я цитирую только то, что я читал в учебниках по истории. Могли ли эти люди, или их слуги столкнуть вас с тротуара в сточную канаву?»

«Да, однажды меня столкнули в канаву», — сказал старик. «Помню это, как будто это было вчера. Это был вечер регаты, ну лодочных гонок другими словами. В общем, на этих регатах хулиганов, конечно, хватало, и вот я случайно натыкаюсь на молодого парня на Шафтсбери-авеню. С виду он был вроде приличный джентльмен, белая рубашка, цилиндр, черное пальто. Его шатало из стороны в сторону, вот я и врезался в него случайно. А он мне такой: «Ты что, не видишь, куда прешь?», а я ему в ответ: «А ты что, купил всю эту чертову мостовую?», а он: «Да я тебе оторву твою головешку, если будешь мне ко лезть». Я говорю: «Ты пьян. Я сейчас позову полицейского». И вот представляешь, он берет меня за грудки и толкает так сильно, что я чуть не попал под колеса автобуса. Что ж, в те дни я был молод, и собирался было дать ему как следует, но…»

Уинстона охватило чувство беспомощности. Воспоминания старика были просто набором каких-то отдельных деталей и историй. Его можно было расспрашивать весь день, и не получить никакой реальной информации. В каком-то смысле партийные истории все еще могут быть правдой: они могут даже быть полностью правдивыми. Он сделал последнюю попытку:

«Возможно, я не совсем ясно выразился», — сказал он. «Я пытаюсь сказать вот что. Вы уже очень долго живете на этом свете, вы прожили половину жизни до революции. Например, в 1925 году вы уже были взрослым. Из того, что вы помните, вы можете сказать, жизнь в 1925 году была лучше или хуже, чем сейчас? Если бы вы могли выбирать, вы бы предпочли жить тогда или сейчас?»

Старик задумчиво посмотрел на доску для дартса. Он пил пиво, но уже медленнее, чем раньше. Когда он заговорил, это было вдумчиво и по-философски, как будто пиво смягчило его.

«Я знаю, чего вы ждете от меня», — сказал он. «Вы ожидаете, что я скажу, что я снова хотел бы стать молодым. Большинство людей так и сказали бы. В молодости у тебя есть здоровье и сила. Когда проживешь с мое, конечно, ни о каком здоровье и речи быть не может. У меня страшно болят ноги и мой мочевой пузырь не дает мне покоя, мне приходится вставать в туалет по шесть-семь раз за ночь. С другой стороны, быть стариком — это огромное преимущество. У тебя уже нет прежних забот. Никаких проблем с женщинами, и это здорово. Я не был с женщиной уже почти тридцать лет, более того, мне и не хочется».

Уинстон откинулся к подоконнику и уставился в мутное окно. Это было бесполезно. Он собирался было заказать еще пива, когда старик внезапно поднялся и быстро зашаркал в сторону вонючих писсуаров в дальнем углу зала. Лишние пол-литра дали о себе знать. Уинстон сидел минуту или две, глядя на свой пустой стакан, и почти не заметил, как ноги снова вынесли его на улицу. Еще лет двадцать, размышлял он, и возможность получить ответ на такой важный, но при этом простой вопрос «Была ли жизнь до революции лучше, чем сейчас?» навсегда будет утрачена. На самом деле на этот вопрос невозможно было ответить даже сейчас, поскольку те несколько выживших свидетелей старого мира были неспособны сравнивать одну эпоху с другой. Они помнили миллион бесполезных мелочей, таких как ссора с коллегой по работе, поиски потерянного велосипедного насоса, выражение лица давно умершей сестры, вихри пыли ветреным утром семьдесят лет назад, но все действительно важные события были за пределами их памяти. Они были как тот муравей, который видит маленькие предметы, но не замечает больших. А если свидетели исторических событий совсем ничего не помнят, а письменные записи об этих событиях сфальсифицированы, то утверждение Партии об улучшении условий человеческой жизни приходится просто слепо принимать на веру, потому что не существовало и никогда больше не будет существовать эталона, который можно будет противопоставить этому утверждению.

В этот момент ход его мыслей резко прервался. Он остановился и посмотрел вверх. Он был на узкой улочке, где несколько темных магазинчиков утонули среди жилых домов. Сразу над его головой висели три выцветших металлических шара, которые выглядели так, словно когда-то были позолочены. Казалось, он знает это место. Конечно! Он стоял у барахолки, где купил дневник.

Его охватил приступ страха. Было и так достаточно опрометчиво купить записную книжку, и он поклялся никогда больше не приближаться к этому месту. И вот в тот момент, когда он позволил своим мыслям блуждать, его ноги сами по себе вернули его сюда. Именно от подобных суицидальных импульсов он надеялся защитить себя, начав вести дневник. В то же время он заметил, что, хотя было уже девять часов вечера, магазин все еще был открыт. Подумав, что внутри он будет привлекать меньше внимания, чем если будет слоняться по улице, он зашел в магазин. Если его спросят, что он здесь делает, то он сможет правдоподобно ответить, что пытался купить бритвенные лезвия.

Хозяин только что зажег масляную лампу, от которой исходил резкий, но все же приятный запах. Это был мужчина лет шестидесяти, хилый, сутулый, с длинным носом и добрыми глазами, искаженными толстыми линзами очков. Его волосы были почти белыми, но густые брови оставались черными. Его очки, его кроткие суетливые движения и тот факт, что он был одет в старый пиджак из черного бархата, придавали ему какой-то интеллигентный вид, как будто он был писателем или, возможно, музыкантом. Голос у него был мягкий, словно приглушенный, а речь не была такой неграмотной и грубой, как у большинства пролов, хотя он и говорил с просторечным акцентом.

«Я узнал вас еще с улицы», — сразу сказал он. «Вы тот джентльмен, который купил записную книжку. Да, она сделана из очень качественной бумаги, которая называется верже кремового цвета. Такой бумаги не делают уже…о, осмелюсь сказать, пятьдесят лет. Он посмотрел на Уинстона поверх очков. Могу ли я еще чем-то вам помочь? Или вы просто хотите осмотреться?»

«Я просто проходил мимо», — неопределенно сказал Уинстон. «Я просто заглянул. Я не ищу ничего конкретного».

«Ну, что ж, это хорошо, — сказал хозяин магазина, — потому что я не думаю, что мог бы вам помочь». Он сделал извиняющийся жест рукой. «Как видите, магазин почти пуст. По правде говоря, торговле антиквариатом приходит конец. Нет больше ни спроса, ни запасов. Мебель, фарфор, стекло, все постепенно ломается и бьется. Металл в основном переплавляется. Я уже много лет не видел латунных подсвечников».

На самом деле, крохотный магазин был забит вещами, но среди них не было почти ничего, имеющего хоть малейшую ценность. Там было практически не развернуться, потому что по всему периметру стен стояли бесчисленные пыльные рамы для картин. В витрине были подносы с гайками и болтами, уже ни на что не годные зубила, перочинные ножи со сломанными лезвиями, потускневшие часы, даже не претендующие на исправность и прочий хлам. На маленьком столике в углу зала валялась всякая всячина — лакированные табакерки, агатовые броши и тому подобное — однако среди этого могло попасться и что-то интересное. Когда Уинстон подошел к столу, его взгляд привлек круглый гладкий предмет, мягко мерцающий в свете лампы, и он взял его в руки.

Это был тяжелый кусок стекла, выпуклый с одной стороны и плоский с другой. Как в цвете, так и в текстуре стекла была какая-то особенная мягкость дождевой воды. В центре, визуально увеличенный за счет изогнутой поверхности, находился странный предмет розового цвета, напоминающий розу или морской анемон.

«Что это такое?» — спросил Уинстон, очарованный необычной вещицей.

«Это коралл», — сказал старик. «Возможно даже из Индийского океана. Раньше их как бы заливали жидким стеклом. Такие вещицы делали лет сто назад, не меньше».

«Очень красиво», — сказал Уинстон.

«Да, красиво», — мягко сказал старик.

«Но сегодня немногие оценят красоту такого изделия». Он закашлялся. «Если бы так случилось, что вы захотели ли его купить, это обошлось бы вам в четыре доллара. Помню, когда-то такая вещь стоила восемь фунтов, а восемь фунтов были… ну, я не скажу точно, но это были большие деньги. Но кого сейчас волнует настоящий антиквариат? Хотя его уже почти и не осталось».

Уинстон тут же заплатил четыре доллара и сунул стеклянную вещицу в карман. Его привлекала не столько красота застывшего в стекле коралла, сколько то, что он принадлежал к эпохе, совершенно отличной от нынешней. Мягкое и гладкое, словно дождевая капля, стекло не было похоже ни на одно стекло, которое он когда-либо видел. Эта штуковина привлекала его вдвойне из-за своей очевидной бесполезности, хотя он предположил, что когда-то она была задумана как пресс-папье. Она оттягивала карман своей тяжестью, но, к счастью, это не сильно бросалось в глаза. Было странно, даже компрометирующе, если член Партии имел в своем распоряжении подобную вещь. Все старое, да и вообще все красивое всегда вызывало подозрения. Получив свои заветные четыре доллара старик заметно повеселел. Уинстон понял, что можно было сторговаться и за три, а может и за два доллара.

«Наверху есть еще одна комната. Если хотите, можете взглянуть», — сказал он. «Там, конечно, нет ничего особенного, всего парочка безделушек. Но если хотите, можем подняться глянуть. Я возьму лампу, чтобы вы хорошенько могли рассмотреть».

Он зажег еще одну лампу и медленно пошел вверх по крутой изношенной лестнице, которая вела к узкому проходу в комнату, чьи окна выходили не на шумную улицу, а на мощеный внутренний дворик и целый лес из дымоходов соседних домов. Уинстон заметил, что мебель была по-прежнему расставлена ​​так, как будто эта комната предназначена для проживания. На полу лежал ковер, на стенах висели картины. Еще там было глубокое кресло с высокой спинкой, которое стояло у камина. На каминной полке тикали старинные стеклянные часы с двенадцатичасовым циферблатом. Под окном, занимая почти четверть комнаты, стояла огромная кровать с матрасом.

«Мы с женой жили здесь, пока она не скончалась», — сказал старик немного извиняющимся тоном. «Я распродаю мебель понемногу. Это прекрасная кровать из красного дерева, или, по крайней мере, будет прекрасной, если вам удастся избавиться от клопов. Но, возможно, вам она покажется немного громоздкой».

Он держал лампу высоко, чтобы освещать всю комнату, и в теплом тусклом свете это место выглядело на удивление привлекательным. В голове Уинстона промелькнула мысль, что, вероятно, он мог бы снимать эту комнату за несколько долларов в неделю, если бы, конечно, ему хватило на это духу. Это была безумная затея, и от нее следовало отказаться, как только она пришла ему в голову, но эта комната пробудила в нем своего рода инстинктивную ностальгию. Ему казалось, что он точно знает, каково это, сидеть в такой комнате в кресле у камина, греть ноги у открытого огня и ждать, пока закипит на плите чайник — совершенно один, в полной безопасности, никто не смотрит на тебя, голос с телеэкрана не велит тебе, что делать, нет ни одного звука, кроме бурления чайника и дружелюбного тиканья часов.

«Нет никакого телеэкрана!» — не удержался и пробормотал Уинстон.

«Ах, — сказал старик, — у меня никогда и не было ни одной из этих штук. Слишком дорого. И я почему-то никогда не чувствовал в этом нужды. Вот там в углу стоит прекрасный столик-книжка. Хотя, должен вас предупредить, что вам придется заменить петли, если вы надумайте его разложить».

В другом углу был небольшой книжный шкаф, и Уинстона уже тянуло посмотреть, что же там есть. Однако в нем не было ничего, кроме всякого мусора. Поиск и уничтожение книг велись среди пролов с такой же тщательностью, как и везде. Было очень маловероятно, чтобы где-нибудь в Океании существовал экземпляр книги, напечатанный до 1960 года. Старик, все еще держа лампу над головой, стоял перед картиной в раме из розового дерева, которая висела по другую сторону от камина, напротив кровати.

«Если вы вдруг интересуетесь старинными гравюрами…» — осторожно начал он.

Уинстон подошел, чтобы изучить картину. Это была стальная гравюра с изображением овального здания с прямоугольными окнами и небольшой башней перед ним. Вокруг здания была ограда, а на заднем фоне была какая-то статуя. Уинстон некоторое время смотрел на гравюру. Место казалось смутно знакомым, хотя статую он не помнил.

«Рама прикреплена к стене, — сказал старик, — но я могу отвинтить ее для вас».

«Я знаю это здание», — наконец сказал Уинстон. «Теперь это развалины. Оно находится посреди улицы перед Дворцом правосудия».

«Да, да, возле здания суда. Оно было разбомблено… в общем, много лет назад. Когда-то это была церковь Святого Климента Датского, так она называлась. Он виновато улыбнулся, словно осознавая, что сказал что-то смешное, и добавил: «Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет».

«Что это?» — спросил Уинстон.

«О… Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет. Это была песенка, которую мы часто напевали в детстве. Не помню уже, как там дальше поется, но концовка была такая: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч». Была такая игра, дети становились по двое друг за другом и, взявшись за руки, образовывали из рук что-то вроде коридора. Ты шел под руками, и когда песенка доходила слов: «Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч», руки опускались и ловили тебя. В песне были названия всех лондонских церквей. Ну, точнее самых больших».

Уинстон задумался, пытаясь определить, в каком веке была построена изображенная на гравюре церковь. Определить возраст лондонского здания всегда было непросто. Все большое и впечатляющее, если оно было достаточно новым по внешнему виду, автоматически объявлялось построенным после революции, в то время как все, что явно было построено ранее, относилось к некоему смутному периоду, называемому Средневековьем. Считалось, что век капитализма не принес ничего ценного. Историю нельзя изучить по архитектуре, как и нельзя узнать ее по книгам. Статуи, надписи, памятники, названия улиц — все, что могло пролить свет на прошлое, систематически изменялось.

«Я никогда не знал, что это была церковь», — сказал Уинстон.

«На самом деле их много сохранилось, — сказал старик, — хотя сейчас им нашли другое применение. Так, как же там дальше пелось? А, вспомнил!

«Апельсинчики как мед,

в колокол Климент уж бьет.

И звонит святой Мартин:

Отдавай мне фартинг!»

Ну вот, это все, что я смог вспомнить. Фартинг, это была такая небольшая медная монета, которая выглядела как цент».

«Где была церковь Святого Мартина?» — спросил Уинстон.

«Святого Мартина? Она все еще есть, и находится она на площади Победы, рядом с картинной галереей. Здание с таким треугольным крыльцом, колоннами и большой лестницей».

Уинстон хорошо знал это место. Это был музей, который использовался для разнообразных пропагандистских выставок масштабных моделей баллистических ракет и плавучих крепостей, восковых фигур, иллюстрирующих зверства врага, и тому подобное.

«Церковь Святого Мартина в поле», — добавил старик, указывая на картину стене, — хотя я что-то не припоминаю никаких полей в тех краях».

Уинстон не купил картину. Это было бы даже более глупо, чем стеклянное пресс-папье, да и забрать ее домой было невозможно, даже если вынуть ее из рамы. Но он задержался еще на несколько минут, разговаривая со стариком, имя которого, как он выяснил, было не Уикс, как гласила надпись на витрине, а Чаррингтон. Мистер Чаррингтон был вдовцом шестидесяти трех лет и жил в этом магазине уже более тридцати лет. Все это время он намеревался изменить имя над витрине, но руки так и не дошли. Все время, пока они разговаривали, полузабытая песенка крутилась в голове Уинстона. «Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет, и звонит святой Мартин: Отдавай мне фартинг!» Удивительно, но когда вы проговариваете про себя эту песенку, возникает иллюзия, что вы действительно слышите колокола, звон прежнего Лондона, который все еще существует где-то там, скрытый от глаз и почти забытый. Уинстону казалось, что он слышал звон то одной, то другой призрачной колокольни, хотя, насколько он помнил, в реальной жизни он никогда не слышал звона церковных колоколов.

Он попрощался, быстро вышел из комнаты и спустился по лестнице первым, чтобы старик не увидел, как он разведывает улицу, прежде чем выйти за дверь. Он уже решил, что через подходящий промежуток времени — скажем, месяц — рискнет снова прийти сюда. Возможно, это было не опаснее, чем прогуливание посещений в Общественном центре. Самой большой глупостью было вернуться сюда после покупки дневника, не зная, можно ли доверять владельцу магазина. Однако…

«Да, — снова подумал он, — я вернусь сюда. Я куплю еще какую-нибудь красивую безделушку, я куплю гравюру Святого Климента Датского, вытащу ее из рамы и унесу домой, спрятав под курткой. А еще Уинстон был намерен выудить остальную часть песенки из памяти мистера Чаррингтона. Безумная идея снимать комнату наверху на мгновение снова промелькнула в его голове. Возможно, на несколько секунд возбуждение сделало его беспечным, и он вышел на тротуар, даже не взглянув предварительно по сторонам. Он даже начал напевать себе под нос:

«Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет, и звонит святой Мартин: Отдавай мне фартинг!»

Внезапно его сердце замерло, а кишечник скрутил спазм. Фигура в синем комбинезоне шла по тротуару, метрах в десяти. Это была темноволосая девушка из Отдела Художественной литературы. Хоть и было довольно темно, но узнать ее было несложно. Она посмотрела ему прямо в лицо и быстро пошла дальше, как будто не узнала его.

На несколько секунд Уинстон стоял как вкопанный и не мог шевельнуться. Затем он повернул направо и, ускорив шаг, пошел прочь, даже не замечая, что идет не в том направлении. Во всяком случае, один вопрос был снят. Больше у него не было сомнений, что темноволосая девушка шпионила за ним. Она, должно быть, следила за ним аж до самого магазина, потому что маловероятно, чтобы она случайно шла в тот же вечер по тому же темному переулку, который к тому же находится довольно далеко от кварталов, где жили члены Партии. Слишком уж большое совпадение. Не имело значения, действительно ли она была агентом Полиции мыслей или шпионила за ним просто из соображений идеологического энтузиазма. Того, что она застукала его здесь, уже было достаточно. Возможно, она также видела, как он заходил в паб.

Идти было нелегко. Кусок стекла в его кармане при каждом шаге ударялся о его бедро, и он почти готов был вытащить его и выбросить. Хуже всего была боль в животе. На пару минут ему показалось, что он умрёт, если в ближайшее время не доберется до уборной. Но в этом квартале не было общественных туалетов. Затем спазм прошел, оставив после себя тупую боль.

Улица заканчивалась тупиком. Уинстон остановился, постоял несколько секунд, судорожно размышляя, что ему делать, затем повернулся и пошел в обратном направлении. Когда он повернулся, ему пришло в голову, что с темноволосой девушкой они разминулись минуты три назад и что, побежав, он, вероятно, сможет ее догнать. Он может проследить за ней, пока они не окажутся в каком-нибудь тихом безлюдном месте, а затем разбить ей череп камнем. Осколок стекла в его кармане достаточно тяжелый и подойдет для этой задачи. Однако, Уинстон сразу отказался от этой идеи, потому что даже мысль о физических усилиях была невыносима. Он не мог бежать, он не мог нанести удар. Кроме того, она была молодой и крепкой, и наверняка будет защищаться и отбиваться. В его голове проскочила еще одна идея — поспешить в Общественный центр и остаться там до закрытия, чтобы обеспечить себе частичное алиби на вечер. Но это тоже было невозможно. Смертельная усталость овладела им. Все, что он хотел, это поскорее вернуться домой, а затем сесть и просто молчать.

Когда он вернулся в квартиру, было двадцать два ноль-ноль. В двадцать три тридцать во всем здании выключали свет. Он пошел на кухню и проглотил почти полную чашку джина «Победа». Затем он подошел к столу в нише, сел и вынул дневник из ящика. Но не сразу открыл. С телеэкрана пронзительный женский голос вопил патриотическую песню. Он сидел, глядя на мраморную обложку книги, и безуспешно пытался заглушить голос в своей голове.

Они придут за тобой ночью, они всегда приходят ночью. Разумнее было убить себя до того, как тебя поймают. Несомненно, некоторые люди так и поступали. Многие исчезновения на самом деле были самоубийствами. Но требовалось невероятное мужество, чтобы покончить с собой в мире, где огнестрельное оружие или любой быстрый и надежный яд были совершенно недоступны. Он с некоторым удивлением подумал о биологической бесполезности боли и страха, о предательстве человеческого тела, которое всегда цепенеет именно в тот момент, когда нужно действовать. Он мог бы заставить замолчать темноволосую девушку, если бы действовал достаточно быстро, но именно в этот опасный и ответственный момент он потерял способность что-либо делать. Ему пришло в голову, что в моменты кризиса человек никогда не сражается против внешнего врага, а всегда против собственного тела. Даже сейчас, несмотря на джин, тупая боль в животе не давала ему мыслить логически. Он понимал, что так оно и есть во всех героических или трагических ситуациях. На поле боя, в камере пыток или на тонущем корабле то, за что вы боритесь просто забывается, потому что ваше тело раздувается, пока не заполнит всю вашу вселенную, и даже если вас не парализует испуг или крик боли, жизнь все равно сводится к постоянной борьбе с голодом, холодом, бессонницей, изжогой или больным зубом.

Он открыл дневник. Было важно что-то записать. Женщина на телеэкране начала петь новую песню. Ее голос, казалось, застрял в его мозгу, как осколки стекла. Он попытался подумать об ОБрайене, для которого (или для кого бы то ни было), он писал этот дневник, но вместо этого он начал думать о вещах, которые случатся с ним после того, как Полиция Мыслей заберет его. Неважно, убьют ли они тебя сразу. Главное, что ты знал, что тебя убьют. Но перед смертью (никто не говорил о таких вещах, но все знали о них) была рутинная процедура признания своих преступлений, которую нужно было пройти: пресмыкание и мольбы о пощаде, треск сломанных костей, выбитые зубы, разбитая голова и вырванные клоки волос.

Зачем терпеть все это, если конец всегда один и тот же? Почему нельзя просто сразу сократить жизнь на несколько дней или недель? Никому никогда не удавалось избежать разоблачения и признания в своих преступлениях. Если ты хоть раз поддался и допустил в своем сознании мыслительное преступление, ты мог быть совершенно точно уверен, что через некоторое время ты умрешь. Тогда для чего весь этот будущий ужас, если он ничего не меняет?

Уинстон снова попытался представить перед собой ОБрайена. «Мы встретимся там, где нет темноты», — сказал ему ОБрайен во сне. Он знал, что это значит, или думал, что знал. Место, где нет темноты, было воображаемым будущим, которое увидеть ему было не суждено, но частью которого, благодаря своему знанию, он мог стать. Голос с телеэкрана гудел в ушах и мешал думать. Он сунул сигарету в рот. Половина табака тут же выпала ему на язык, горькая пыль, которая прилипла к языку и выплюнуть ее было очень сложно. Лицо Большого Брата всплыло в его голове, вытеснив лицо ОБрайена. Как и несколькими днями ранее, он вынул из кармана монету и посмотрел на нее. Лицо смотрело на него тяжелым, спокойным, покровительственным взглядом: но какая улыбка скрывалась под темными усами? Слова зазвучали в его голове, как свинцовый звон:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА.

Часть вторая

Глава 1

Была середина утра, Уинстон вышел из кабинки и пошел в уборную.

Одинокая фигура приближалась к нему с другого конца длинного ярко освещенного коридора. Это была девушка с темными волосами. Прошло четыре дня с того вечера, когда он столкнулся с ней возле магазина барахольщика. Когда она подошла ближе, он увидел, что ее правая рука была перевязана, что было не заметно на расстоянии, потому что повязка была того же цвета, что и ее комбинезон. Вероятно, она повредила руку, когда настраивала один из больших калейдоскопов, на которых генерировались сюжетные заготовки для романов. Это была обычная травма в Отделе Художественной литературы.

Они были примерно в четырех метрах друг от друга, когда девушка споткнулась и почти упала лицом в пол. У нее вырвался крик боли. Должно быть, она упала прямо на поврежденную руку. Уинстон остановился. Девушка встала на колени. Ее лицо стало мертвенно белым, отчего губы казались еще более красными, чем когда-либо. Ее глаза были устремлены на него, а лицо ее скорее выражало страх, чем боль.

В сердце Уинстона возникло странное чувство. Перед ним был враг, пытавшийся его убить, но перед ним также было человеческое существо, страдающее от боли и, возможно, от перелома костей. Он инстинктивно бросился вперед, чтобы помочь ей. В тот момент, когда он увидел, как она упала на перевязанную руку, он словно сам почувствовал эту боль.

«Вы ушиблись?» — спросил он.

«Ничего страшного. Это рука. Через минуту все пройдет».

Она говорила так, будто ее сердце вырывалось из груди. Она побледнела.

«Вы ничего не сломали?»

«Нет, нет, я в порядке. На мгновение было больно, но уже все прошло».

Она протянула ему свободную руку, и он помог ей встать. На ее лице снова появился румянец и выглядела она уже намного лучше.

«Нет, нет, я в порядке», — коротко повторила она. «Я просто немного ударилась запястьем. Спасибо, товарищ!»

И с этими словами она пошла дальше, да так быстро, как будто ничего не произошло. Весь инцидент длился не больше, чем полминуты. Не позволять чувствам проявляться на лице было привычкой, которая переросла в инстинкт, и когда все произошло, они стояли прямо перед телеэкраном, и они это прекрасно понимали. Тем не менее было очень трудно не выдать удивление, потому что за те две или три секунды, пока он помогал ей подняться, девушка успела что-то сунуть ему в руку. Не было сомнений, что она сделала это намеренно. Это было что-то маленькое и плоское. Проходя через дверь туалета, он переложил это в карман и нащупал кончиками пальцев. Это был клочок бумаги, сложенный в квадрат.

Пока он стоял у писсуара, ему удалось, приложив немного усилий, развернуть его. Очевидно, там должно быть написано какое-то сообщение. На мгновение ему захотелось зайти в одну из туалетных кабинок и сразу же его прочитать. Но это было бы вопиющей глупостью, он это хорошо понимал. В Министерстве не было места, где можно было уединиться, телеэкраны были повсюду и следили за тобой.

Он вернулся на свое рабочее место, сел, небрежно бросил обрывок бумаги среди других бумаг на столе, надел очки и придвинул к себе диктограф. «Пять минут, — сказал он себе, — минимум пять минут!» Его сердце билось в груди с пугающей громкостью. К счастью, работа, над которой он работал, была простой рутиной, исправлением длинного списка цифр, не требующей пристального внимания.

Что бы ни было написано в той записке, это должно иметь какое-то политическое значение. Он видел два варианта происходящего. Первый, что гораздо более вероятно, заключался в том, что девушка была агентом Полиции Мыслей, как он и опасался. Он не знал, почему Полиция мыслей решила доставлять свои сообщения таким образом, но, возможно, у них были свои причины. То, что было написано на бумаге, могло быть угрозой, вызовом, приказом о самоубийстве или какой-то ловушкой. Но была другая, более дикая возможность. Уинстон старался не думать о ней, но не получалось. А что, если сообщение было вовсе не от Полиции Мыслей, а от какой-нибудь подпольной организации. Возможно, Братство все-таки существовало! Возможно, темноволосая девушка была участником этого движения! Без сомнения, эта идея была абсурдной, но именно она пришла ему в голову в тот самый момент, когда он почувствовал клочок бумаги в своей руке. Лишь через пару минут ему пришло в голову другое, более вероятное объяснение. И даже сейчас, хотя его интеллект подсказывал ему, что это послание, вероятно, означало смерть, он верил в невероятное, сердце его колотилось и в нем брезжила безосновательная надежда. Он с трудом сдерживал дрожь в голосе, когда бормотал свои цифры в микрофон.

Он свернул законченную работу и засунул ее в пневматическую трубку. Прошло восемь минут. Он поправил очки на носу, вздохнул и направил к себе следующую партию работы с клочком бумаги поверх нее. Он разгладил листок. Крупным корявым почерком на нем было написано:

«Я люблю тебя».

Несколько секунд он был настолько ошеломлен, что даже забыл бросить обличительную записку в дыру памяти. Хотя он очень хорошо понимал опасность проявить слишком много интереса, он не мог удержаться и прочитал еще раз, просто чтобы убедиться, что в записке было написано именно это.

Время до обеда, казалось, тянулось невыносимо долго, работать было очень тяжело. И дело было даже не столько в необходимости сосредоточиться на выполнении постоянно выпрыгивающих из пневмопочты мелких задач, а в необходимости скрыть свое волнение от телеэкранов. Ему казалось, что в его животе горит огонь. Обед в жаркой, переполненной людьми, шумной столовой был мучением. Он надеялся ненадолго побыть в одиночестве во время обеденного перерыва, но, к несчастью, дурачок Парсонс плюхнулся рядом с ним, резкий запах пота ворвался в ноздри Уинстона и перебил оловянный запах тушеного мяса. Парсонс снова принялся тараторить о подготовке к Неделе ненависти. Он с особым энтузиазмом рассказывал о двухметровой модели головы Большого Брата из папье-маше, сделанную по этому случаю отрядом юных разведчиков, в котором состояла его дочь. Раздражало то, что в грохоте голосов Уинстон с трудом слышал, что говорит Парсонс, и постоянно просил повторить. Только один раз он мельком увидел темноволосую девушку, она сидела за столом с двумя другими девушками в дальнем конце зала. Похоже, она его не заметила, и он больше не смотрел в том направлении.

Остаток дня прошел более-менее терпимо. Сразу после обеда Уинстону предстояла тонкая и сложная работа, на которую требовалось несколько часов, и все остальное пришлось отложить в сторону. Она заключалась в «исправлении» серии производственных отчетов двухлетней давности таким образом, чтобы дискредитировать видного члена Внутренней Партии, который теперь находился в немилости. Это было то, в чем Уинстон был хорош, и на более чем два часа ему удалось полностью выбросить темноволосую девушку из головы. Затем к нему вернулось воспоминание о ее лице, а с ним и неистовое желание побыть одному. Пока он не мог остаться наедине с самим собой, было невозможно придумать, как ему быть в виду нового поворота событий. Сегодня вечером он должен был появиться в Общественном центре. Он проглотил еще одну безвкусную порцию в столовой, поспешил в Центр, принял участие в торжественном и идиотском заседании «дискуссионного клуба», сыграл две партии в настольный теннис, пропустил несколько стаканов джина и полчаса высидел на лекции под названием «Ангсоц в шахматах». Он изнемогал от скуки, но на этот раз у него не было желания прогуливать вечер в Центре. При виде слов «Я люблю тебя» в нем вспыхнуло желание остаться в живых, и рисковать из-за такого пустяка как прогул вечера в Центре он больше не хотел. Только в одиннадцать вечера, когда он был дома и лежал в постели, в темноте, где он был в безопасности даже от телеэкрана, пока молчал, он мог спокойно подумать.

Это была реальная проблема, которую нужно было решить — как связаться с темноволосой девушкой и договориться с ней о встрече. Он больше не рассматривал возможность того, что она может устроить ему какую-то ловушку. Он знал, что это не так, потому что она явно волновалась, когда протягивала ему записку. Очевидно, она была до смерти напугана. Игнорировать ее признание он тоже не собирался. Всего пять ночей назад он думал о том, чтобы разбить ей череп булыжником, но это было уже не важно. Он подумал о ее обнаженном молодом теле, каким видел его во сне. Раньше он считал ее такой же дурой, как и все остальные партийные женщины, с головой, набитой ложью и ненавистью, с куском льда вместо сердца. Его охватила паника при мысли, что он может потерять ее, это белоснежное девичье тело может ускользнуть от него! Больше всего он боялся того, что она просто передумает, если он не свяжется с ней быстро. Но организовать такую встречу было чисто физически сложно. Это было бы похоже на попытку сделать ход в шахматах, когда тебе уже поставили мат. Куда ни повернись, телеэкран следит за тобой. На самом деле, все возможные способы общения с ней пришли ему в голову в течение пяти минут после прочтения записки, но теперь, когда у него было время подумать, он прошелся по ним один за другим, словно раскладывая на столе ряд инструментов.

Очевидно, что встреча, произошедшая сегодня утром, не могла повториться. Если бы она работала в Отделе Документации, это могло бы быть сравнительно просто, но он имел очень смутное представление, где в здании находился Отдел Художественной литературы, и у него не было предлога для его посещения. Если бы он знал, где она живет и в какое время уходит с работы, он мог бы ухитриться встретить ее где-нибудь по дороге домой. Пытаться проследить за ней до самого дома было небезопасно, потому что это означало бы подкараулить ее у выхода из Министерства, а шатание под окнами Министерства какое-то время без видимой причины обязательно будет замечено. Об отправке письма по почте не могло быть и речи. По заведенному порядку все письма вскрывались в пути. Да и, собственно, мало кто нынче писал письма. Для сообщений, которые иногда приходилось отправлять, были распечатанные открытки с длинными списками фраз, и вы просто вычеркивали ненужные. В любом случае он не знал даже имени девушки, не говоря уже о ее адресе. В конце концов он решил, что самым безопасным местом была столовая. Если бы ему удалось оказаться с ней вдвоем за столиком где-нибудь в середине комнаты, не слишком близко к телеэкранам, и при достаточном гуле голосов вокруг, если бы эти условия продолжались, скажем, тридцать секунд, они бы смогли обменяться парой слов.

Целую неделю после этого жизнь была похожа на беспокойный сон. На следующий день она появилась в столовой только тогда, когда ему уже нужно было уходить, так как прозвучал свисток, зазывающий возвращаться к работе. Уинстон предположил, что ее могли перевести на более позднюю смену. Они прошли мимо друг друга, даже не взглянув. На следующий день она была в столовой в обычное время, но с тремя другими девушками и сидели они прямо под телеэкраном. Потом три мучительно долгих дня она вообще не появлялась. Весь его разум и тело, казалось, были словно открытая рана, он был на грани срыва, каждое движение, каждый звук, каждый контакт, каждое слово, которое он должен был сказать или услышать, были агонией. Даже во сне его преследовал ее образ. В те дни он не прикасался к дневнику. Если и было какое-то облегчение, так это его работа, на которой у него иногда получалось забыться хотя бы минут на десять. Он понятия не имел, что с ней случилось. И узнать он это никак не мог. Она могла испариться, она могла покончить жизнь самоубийством, ее могли перебросить на другой конец Океании или, что хуже и вероятнее всего, она могла просто передумать и решила избегать его.

На четвертый день она наконец-то объявилась. Руку уже не поддерживала повязка, но запястье все еще было обмотано эластичным бинтом. Уинстон почувствовал такое облегчение, что не смог удержаться и несколько секунд смотрел прямо на нее. На следующий день ему почти удалось с ней поговорить. Когда он вошел в столовую, она сидела за столом далеко от стены и была совершенно одна. Было еще рано, и людей в столовой было немного. Очередь медленно продвигалась вперед, и вот когда Уинстон был уже почти у самого у прилавка, очередь застопорилась, кто-то впереди жаловался, что не получил свою таблетку сахарина. Темноволосая девушка все еще сидела одна, когда Уинстон со своим подносом направился к ее столу. Он небрежно подошел к ней, его глаза искали место за каким-нибудь столиком за ней. Она была примерно в трех метрах от него. Он подумал, что еще пары секунд выжидания вполне хватит. Затем голос позади него окликнул: «Смит!». Он сделал вид, что не слышит. «Смит!» — повторил голос громче. Это было бесполезно. Он обернулся. Светловолосый молодой человек с глупым лицом по имени Уилшер, которого он почти не знал, с улыбкой махал ему, показывая, что за его столиком есть свободное место. Отказаться от его приглашения было бы небезопасно. После того, как его узнали и позвали, он уже не мог просто проигнорировать приглашение и пойти сесть за стол с темноволосой девушкой, это привлекло бы ненужное внимание. Он подсел к Уилшеру с дружелюбной улыбкой. Глупое белокурое лицо улыбалось в ответ. На мгновение Уинстон представил, как засаживает топором прямо ему между глаз. Через несколько минут за стол темноволосой девушки подсели другие женщины.

Но она наверняка видела, как он приближается к ней, и должна была понять намек. На следующий день он пришел пораньше. Она снова сидела за столиком примерно в том же месте, и снова одна. В очереди перед ним переминался с ноги на ногу жукоподобный коротышка с плоским лицом и маленькими подозрительными глазками. Когда Уинстон отвернулся от прилавка со своим подносом, то увидел, что коротышка идет прямо к столику девушки. Его надежды снова рухнули. За столом подальше было свободное место, но что-то во внешности маленького человечка подсказывало ему, что тот не обделит себя комфортом и выберет самый пустой стол. С болью в сердце Уинстон последовал за ним. Пока он не останется с ней один на один, ничего не получится. В этот момент раздался страшный грохот. Жукоподобный человечек растянулся на четвереньках, его поднос улетел вперед, а по полу потекли две струйки от супа и кофе. Он вскочил на ноги, злобно взглянув на Уинстона, которого, очевидно, подозревал в том, что тот сбил его с ног. Но это мало волновало Уинстона, так как уже через пять секунд он с колотящимся сердцем сидел за столиком темноволосой девушки.

Он даже не посмотрел на нее. Не отводя взгляда от подноса, он сразу начал есть. Крайне важно было заговорить сразу, пока к ним никто не подсел, но теперь им овладел ужасный страх. Прошла уже неделя с тех пор, как она впервые подошла к нему. Она наверняка передумала! Было невозможно, чтобы все закончилось успешно, в реальной жизни такого просто-напросто не бывает. Возможно, он так и не решился бы заговорить, если бы в этот момент не увидел Амплфорта, этого доморощенного поэта с волосатыми ушами, который вяло бродил с подносом по залу в поисках свободного места. Амплфорт никогда не упускал возможности поболтать с Уинстоном и непременно сел бы за его столик, если бы заметил его. «Сейчас или никогда, — подумал Уинстон, — у меня есть не больше минуты». И он, и девушка продолжали усердно жевать, хотя они ели жидкое тушеное мясо, которое на самом деле было супом из фасоли. Уинстон что-то еле слышно пробормотал. Ни один из них не отрывал взгляда от подноса, продолжая систематично запихивать водянистую смесь в рот и в промежутках между этим процессом тихими и невыразительными голосами обмениваясь парой необходимых слов.

«Когда ты уходишь с работы?»

«В восемнадцать тридцать».

«Где мы можем встретиться?»

«Площадь Победы, у памятника».

«Там полно телеэкранов».

«Это неважно, если там будет толпа».

«Какой-нибудь условный знак?»

«Нет. Не подходи ко мне, пока не увидишь, что я смешалась с толпой. И не смотри на меня. Просто держись где-нибудь рядом».

«Во сколько?»

«Девятнадцать часов».

«Хорошо».

Амплфорт не увидел Уинстона и сел за другой столик. Уинстон и темноволосая девушка больше не разговаривали и, насколько это было возможно для двух человек, сидящих по разные стороны одного стола, они не смотрели друг на друга. Девушка быстро доела обед и ушла, а Уинстон остался курить сигарету.

Уинстон пришел на площадь Победы раньше назначенного времени. Он обошел по кругу огромную рифленую колонну, на вершине которой статуя Большого Брата смотрела на юг, в небо, где он уничтожил вражеские евразийские самолеты (несколько лет назад остазийские самолеты) в битве за Взлетную полосу № 1. На противоположной стороне улицы стояла статуя человека верхом на лошади, вроде бы Оливера Кромвеля. Прошло уже пять минут от назначенного времени, но темноволосую девушку все не было видно. Уинстона снова охватил ужасный страх. Она не пришла, она передумала! Он медленно прошел к северной стороне площади и испытал легкое удовольствие, узнав церковь Святого Мартина, колокола которой словно пропели ему: «Отдавай мне фартинг!». Затем он увидел Ее. Она стояла у подножия памятника и читала (или притворялась, что читает) афишу на колонне. Подходить к ней было небезопасно, пока не подойдут хотя бы еще несколько человек. По периметру площади на фасадах висели телеэкраны. Тут откуда-то слева послышались крики и грохот приближающихся грузовиков, и в следующий момент все куда-то побежали. Девушка проворно обогнула львов у подножия памятника и присоединилась к толпе. Уинстон тоже последовал со всеми. Пока он бежал, то из криков понял, что проезжает колонна евразийских пленных.

Южная сторона площади уже кишела людьми. Уинстон, который всегда старался держаться где-то с краю во время таких столпотворений, сейчас толкался, бодался и пробирался вперед в самое сердце толпы. Вскоре он был на расстоянии вытянутой руки от темноволосой девушки, но ему преградил путь огромный прол и почти такая же огромная женщина, предположительно его жена, которая, казалось, образовывала непроницаемую стену из плоти. Уинстон увернулся и резким рывком сумел протиснуться между ними. На мгновение ему показалось, что все его внутренности расплющило между двумя мускулистыми бедрами, но затем он все же проскользнул вперед. Он был рядом с темноволосой девушкой. Они стояли плечом к плечу, пристально глядя перед собой.

Вдоль улицы тянулась длинная колонна грузовиков, окруженная охранниками с каменными лицами, вооруженными автоматами. В грузовиках, тесно сбившись, сидели на корточках маленькие желтые человечки в потрепанной зеленоватой форме. Их печальные, монгольские лица смотрели поверх грузовиков совершенно безразлично. Иногда при тряске грузовика раздавался лязг металла: все заключенные были в кандалах. Грузовики, полные грустных лиц, шли один за другим. Плечо девушки и ее рука до локтя были прижаты к нему. Ее щека была настолько близко, что он мог чувствовать ее тепло. Она проявила инициативу. Она начала говорить тем же невыразительным голосом, что и в столовой, едва шевеля губами, простым бормотанием, легко заглушаемым гулом голосов и грохотом грузовиков.

«Ты меня слышишь?»

«Да».

«Ты свободен в воскресенье после обеда?»

«Да».

«Тогда слушай внимательно. Ты должен запомнить. Иди на вокзал Паддингтон…»

С какой-то военной точностью, которая его поразила, она наметила маршрут, по которому он должен был следовать. Полчаса на электричке, затем сойти и повернуть налево у вокзала, два километра пешком вдоль дороги, ворота без верхней перекладины, тропинка через поле, узкая дорожка, проход между кустами, сухое дерево, поросшее с мхом. Как будто у нее в голове была карта.

«Ты все запомнил?» — пробормотала она в конце.

«Да».

«Повернуть налево, затем направо, затем снова налево. Ворота без верхней перекладины».

«Понял. Во сколько?»

«Около пятнадцати. Возможно, тебе придется подождать. Я буду добираться туда другим путем. Уверен, что все запомнил?»

«Да».

«Тогда отойди от меня как можно скорее».

Ей не нужно было говорить ему об этом, он сам все прекрасно понимал. Но пока они не могли выбраться из толпы. Грузовики все еще проезжали мимо, люди все еще ненасытно смотрели на них. Вначале раздалось несколько возгласов и возмущенных шипений, но они исходили только от партийцев из толпы и вскоре прекратились. Остальными руководило простое любопытство. Иностранцы, будь то из Евразии или из Остазии, были своего рода экзотическим зверями. Их никто никогда не видел, кроме как в виде заключенных, и даже будучи заключенными, никто никогда не видел их иначе, чем мельком. Об их дальнейшей судьбе ничего не было известно, показательно казнили лишь нескольких военных преступников, остальные же просто исчезали, предположительно, в исправительно-трудовых лагерях. Круглые монголоидные лица сменились более европейскими, но тоже грязными, бородатыми и измученными. Уинстону казалось, что некоторые из них смотрели на него как-то уж слишком пристально. Конвой удалялся. В последнем грузовике он увидел пожилого мужчину с седой бородой, он стоял, скрестив перед собой запястья, как будто он привык быть со связанными руками. Уинстону и девушке пора было расходиться. Но в последний момент, пока толпа все еще стесняла их, ее рука нащупала его и на мгновение сжала. Это продлилось не дольше десяти секунд, но, тем не менее, ему казалось, что их руки были сцеплены целую вечность Ему хватило времени изучить каждую деталь ее руки. Он исследовал длинные пальцы, красивые ногти, мозолистую от труда ладонь, гладкую кожу запястья. Он настолько досконально изучил ее руку, что узнал бы ее с первого взгляда. В то же мгновение ему пришло в голову, что он не знает, какого цвета у девушки глаза. Вероятно, они были коричневыми, хотя иногда у людей с темными волосами были голубые глаза. Повернуть голову и посмотреть на нее было бы безумием. Сцепившись за руки, невидимые в толпе тел, они пристально смотрели перед собой, и вместо глаз девушки на Уинстона печально смотрели глаза престарелого узника с седой бородой.

Глава 2

Уинстон шел по тенистой тропинке, и там, где ветки деревьев расходились, пропуская солнечный свет, ему казалось, что под ногами его были лужи из чистого золота. Под деревьями слева от него стелился ковер из колокольчиков. Воздух ласкал кожу. Было второе мая. Откуда-то из глубины леса доносилось пение птиц.

Он снова пришел немного раньше. Путешествие не вызвало никаких трудностей, и темноволосая девушка, очевидно, знала свое дело, поэтому чувство страха в этот раз мучило Уинстона меньше, чем обычно. Было ощущение, что ей можно было доверить найти безопасное место, хотя нельзя было сказать, что за городом было намного безопаснее, чем в Лондоне. Конечно, на вас не смотрели отовсюду телеэкраны, но всегда существовала опасность скрытых микрофонов, с помощью которых ваш голос мог быть услышан и распознан. К тому же сложно было совершить такое путешествие, не привлекая при этом внимания. Для путешествий в пределах ста километров от Лондона отметка в паспорте не делалась, но иногда у вокзалов дежурили патрули, которые могли проверить документы оказавшегося там члена Партии, и, конечно же, у них возникали вопросы относительно вашего времяпровождения. Однако, к счастью, патрулей не было, и по пути от станции он осторожно оглядывался, чтобы убедиться, что за ним не следят. В поезде было полно пролов, у всех было праздничное настроение в связи с приходом по-настоящему летней погоды. В его вагоне ехала огромная семья пролов, от беззубой прабабушки до месячного ребенка, они собирались провести день у родственников в деревне, и заодно — как они по секрету сказали Уинстону — прикупить немного сливочного масла на черном рынке.

Улица расплылась, и уже через минуту он был у тропинки из инструкции темноволосой девушки. Это была еле заметная козья тропа, уходящая в кусты. У него не было часов, но по его расчетам пятнадцати еще не было. Колокольчики росли так плотно, что на них невозможно было не наступать. Уинстон опустился на колени и решил нарвать немного, чтобы скоротать время. Также он поймал себя на мысли, что при встрече хотел бы вручить девушке букет цветов. Уинстон собрал большой букет и вдохнул приятный, но приторный аромат, от которого у него закружилась голова. Вдруг он услышал звук за спиной и застыл. Несомненно это было потрескивание ботинка о ветки. Он продолжил собирать колокольчики. Это было лучшее, что можно было сделать в этой ситуации. Это могла быть девушка, а может быть, за ним все-таки следили. Оглянуться означало признать вину. На его плечо мягко легла рука.

Он поднял глаза. Это была темноволосая девушка. Она покачала головой, очевидно, в знак предупреждения, что он должен хранить молчание, а затем раздвинула кусты и быстро двинулась вперед по узкой тропе в лес. Очевидно, она хорошо знала эти места, потому что обходила заболоченные участки, как по привычке. Уинстон следовал за ней, сжимая букет цветов. Первым его чувством было облегчение, но когда он наблюдал за движущимся перед ним сильным стройным телом девушки с алым поясом, туго обвитым вокруг талии и подчеркивающим изгиб ее бедер, его охватило тяжелое чувство собственной неполноценности. Даже сейчас казалось вполне вероятным, что когда она повернется и посмотрит на него, она передумает и уйдет. Чистый свежий воздух и зелень листьев пугали его. Еще по дороге от вокзала майское солнце заставило его почувствовать себя грязным, чахлым домоседом, у которого плотный слой лондонской пыли забился в порах кожи. Ему пришло в голову, что до сих пор она, вероятно, никогда не видела его среди бела дня на открытой местности, без толпы и суеты. Они подошли к упавшему сухому дереву, о котором она говорила. Девушка перепрыгнула его и нырнула в кусты, в которых, как казалось поначалу, не было прохода. Уинстон последовал за ней. Вскоре они вышли на полянку, крошечный травянистый холм, окруженный высокими саженцами, которые полностью скрывали их. Девушка остановилась и повернулась.

«Вот мы и пришли», — сказала она.

Он смотрел на нее на расстоянии нескольких шагов. Пока он не осмеливался подойти к ней ближе.

«Я не хотела ничего говорить на тропинке, — продолжила она, — на случай, если там спрятан микрофон. Не думаю, что такое возможно, но все же осторожность не повредит. Всегда есть шанс, что одна из этих свиней узнает твой голос. Но здесь мы в безопасности».

У него все еще не хватало смелости подойти к ней. «В безопасности?» — заторможено переспросил он.

«Да. Посмотри на деревья». Это были ясени, которые когда-то были спилены, но теперь снова пошли в рост и образовали небольшой лесок из молодых деревцев, ствол ни одного из них не был толще запястья. «Тут просто негде спрятать микрофон. Кроме того, я уже бывала здесь раньше».

Они разговаривали. Теперь он решился подойти к ней ближе. Она стояла перед ним очень прямо, с улыбкой на лице, которая выглядела слегка ироничной, как будто она задавалась вопросом, почему он так медлит. Колокольчики каскадом упали на землю. Казалось, они кружили в каком-то своем ритме. Он взял ее за руку.

«Представляешь, — сказал он, — до этого момента я не знал, какого цвета у тебя глаза?» Он заметил, что они были карими, точнее светло-карими, чайного цвета, а ресницы были темными и густыми. «Теперь, когда ты увидела, какой я на самом деле, ты все еще можешь смотреть на меня?»

«Да, легко».

«Мне тридцать девять лет. У меня есть жена, от которой я не могу избавиться. У меня варикозное расширение вен. У меня пять вставных зубов».

«Мне все равно», — сказала девушка.

В следующий момент она уже была в его объятиях, Уинстон даже не успел понять, как это произошло. Вначале у него не было никаких чувств, кроме явного недоверия. Молодое тело было прижато к нему, копна темных волос упиралась ему в лицо. Она повернулась лицом, и он поцеловал ее в чувственные красные губы. Она обвивала руками его шею, называла его дорогим, драгоценным, любимым человеком. Он повалил ее на землю, и она совершенно не сопротивлялась, он мог делать с ней все, что хотел. Но правда заключалась в том, что у него не было никаких физических ощущений, кроме простого контакта. Все, что он чувствовал, это недоверие и гордость. Он был рад, что это происходит, но у него не было физического желания. Он судорожно размышлял — может, еще слишком рано для этого, может, ее молодость и привлекательность пугали его, может, он слишком привык жить без женщины — но он не знал причины. Девушка поднялась и вытащила колокольчик из волос. Она села напротив него, обняв его за талию.

«Ничего страшного, дорогой. Торопиться некуда. У нас впереди еще полдня. Разве это не прекрасное убежище? Я нашла его случайно, когда однажды заблудилась во время общественного турпохода. Если кто-то будет приближаться, мы услышим его за сотню метров».

«Как тебя зовут?» — спросил Уинстон.

«Джулия. Твое имя я знаю. Уинстон. Уинстон Смит.

«Как ты узнала?»

«Думаю, милый, у меня лучше получается узнавать то, что я хочу, чем у тебя. Вот скажи, что ты думал обо мне до того дня, когда я передала тебе записку?»

Ему не хотелось ей лгать. Начать с худшего — это было даже своего рода любовное откровение, подумалось Уинстону.

«Я ненавидел тебя», — сказал он. «Я хотел изнасиловать тебя, а потом убить. Две недели назад я серьезно подумывал о том, чтобы разбить тебе голову булыжником. Если ты действительно хочешь знать, я вообще считал, что ты работаешь на Полицию Мыслей».

Девушка восторженно засмеялась, видимо, восприняв это как дань мастерству своей маскировки.

«Полиция Мыслей?! Ты что, серьезно так думал?»

«Ну, была у меня такая версия. Просто твой внешний вид, ты молодая, активная, здоровая, понимаешь, я подумал, что, вероятно…»

«Ты думал, что я хороший член Партии. Чиста в помыслах и поступках. Баннеры, шествия, слоганы, игры, общественные походы и все такое. И ты думал, что если бы у меня была хоть четверть шанса, я объявила бы тебя мыслепреступником и убила?»

«Да, что-то в этом роде. Знаешь, а ведь очень многие молодые девушки именно такие».

«Ну и чушь ты несешь», — сказала она с улыбкой, срывая алый кушак Молодежной антисексуальной лиги и бросая его на сук. Затем, как будто прикосновение к талии напомнило ей о чем-то, она ощупала карман комбинезона и достала небольшой кусок шоколада. Она разломила его пополам и отдала одну часть Уинстону. Еще до того, как он взял его, он понял по запаху, что это был очень необычный шоколад. Он был темный и блестящий, завернутый в серебряную бумагу. Обычно шоколад, который выдавала Партия в качестве пайка, представлял собой тускло-коричневую рассыпчатую массу, которая на вкус, насколько это можно было описать, напоминала пепел. Когда-то давно он пробовал шоколад, такой же, как и тот, которым она его только что угостила. Запах шоколада пробудил какие-то воспоминания, они были словно в тумане, но одно Уинстон знал точно, они были сильными и тревожными.

«Где ты его взяла?» — спросил он.

«На черном рынке», — невзначай ответила она. «На самом деле я действительно образцовый член Партии. Я хороша в командных играх. Я был командиром отряда в Юных разведчиках. Три вечера в неделю я занимаюсь волонтерской работой для Молодежной антисексуальной лиги. Я потратила уйму времени, расклеивая их чертовы плакаты по всему Лондону. На шествиях и демонстрациях я всегда в числе тех, кто несет знамена Партии. Я всегда выгляжу бодрой и никогда ни от чего не уклоняюсь. Надо всегда кричать вместе с толпой, вот что я говорю. Это единственный способ обеспечить себе безопасность».

Уинстон задержал первый кусочек шоколада на языке и дал ему там растаять. Вкус был восхитительным. Но воспоминание все еще двигалось по краям его сознания, оно вызывало сильные чувства, но не приобретало четкую форму, как объект, который вы видите лишь краем глаза. Он постарался прогнать это воспоминание, решив, что оно касалось какого-то события, которое он хотел бы отменить, но не мог.

«Ты очень молода» — сказал он. «На десять или пятнадцать лет моложе меня. Что тебя могло привлечь в таком, как я?»

«Что-то в выражении твоего лица. Я решила рискнуть. У меня хорошо получается видеть тех, кто не прогнулся под систему. Как только я увидела тебя, то поняла, что ты против них».

«Они», как оказалось, означали Партию и, прежде всего, Внутреннюю Партию, о которой она говорила с откровенной насмешкой и ненавистью, отчего Уинстон почувствовал себя неловко, хотя он знал, что здесь они в безопасности, если понятие безопасность вообще еще существовало в этом мире. Что его поразило, так это грубость ее языка. Члену Партии не положено было использовать в речи ругательства. Сам Уинстон очень редко ругался вслух. Однако Джулия, похоже, не могла упомянуть Партию, и особенно Внутреннюю Партию, без слов, которые можно было увидеть только на заборах в темных переулках. Но его это не отталкивало. Это было всего лишь одно из проявлений ее восстания против Партии и всего с ней связанного, и почему-то это казалось Уинстону естественным и здоровым, как фырканье лошади, нюхнувшей прогнившее сено. Они покинули поляну и пошли бродить между деревьями, наслаждаясь тенистой прохладой и обнимая друг друга за талию. Уинстон про себя отметил, что без кушака ее талия выглядит более нежной и женственной. Они не говорили громче шепота. Джулия сказала, что за пределами поляны лучше идти тихо. Вскоре они достигли края небольшого леса. Она остановила его.

«Не выходи на открытое место. Возможно, кто-то наблюдает. Лучше, чтобы нас скрывали заросли».

Они стояли среди кустов орешника. Солнечный свет, проникающий сквозь бесчисленные листья, играл на их лицах. Уинстон посмотрел на поле и испытал странный, словно волной накатывающий шок. Он знал это место. Старое пастбище, общипанное кроликами, виляющая тропинка, то тут, то там кротовые норы. На противоположной стороне луга ветви вязов слабо покачиваются на ветру, их густая крона элегантно шевелится, словно женские волосы. Где-то поблизости есть чистый ручей, в водах которого под ивами резвится рыбешка.

«А где-то поблизости случайно нет ручья?» — прошептал он.

«Ты абсолютно прав, ручей есть. Он на краю следующего поля. В нем есть рыба, очень большая. Вода там такая чистая, что видно, как под ивами резвится рыба».

«Как в Золотой стране», — пробормотал он.

«Золотая страна?»

«Да ничего особенного, просто пейзаж, который я иногда видел во сне».

«Посмотри!» — прошептала Джулия.

Метрах в пяти, почти на уровне их лиц, на ветку сел дрозд. Он их не заметил, он был на солнце, а они в тени. Он расправил крылья, затем снова аккуратно сложил их, на мгновение наклонил голову, как бы выражая своеобразное поклонение солнцу, и запел. В полуденной тишине пение казалось оглушающим. Уинстон и Джулия прижались друг к другу, очарованные этим звуком. Музыка лилась и лилась, минута за минутой, с удивительными вариациями, ни разу не повторяясь, как будто птица нарочно демонстрировала свою виртуозность. Иногда дрозд останавливался на несколько секунд, расправлял и снова складывал крылья, затем раздувал свою пятнистую грудь и снова начинал петь. Уинстон смотрел на это с каким-то смутным благоговением. Для кого, для чего пела эта птица? Ни друг, ни враг не наблюдал за ним. Что заставило его сесть на ветку на опушке одинокого леса и излить свою музыку в никуда? Он задавался вопросом, спрятан ли где-то поблизости микрофон. Он и Джулия говорили шепотом, поэтому микрофон не уловил бы их слова, но он уловил бы пение дрозда. Возможно, на другом конце провода какой-то маленький, похожий на жука человечек внимательно слушал — слушал это. Но постепенно поток музыки выбросил из его головы все мысли. Музыка разлилась по всему телу и смешалась с солнечным светом, который просачивался через листья. Он перестал думать и просто чувствовал. Талия девушки в его ладони была нежной и теплой. Он притянул ее ближе, они прижались друг к другу. Ее тело, казалось, растворилось в его. В его руках она была податливой, как вода. Их губы сомкнулись в страстном поцелуе. Этот поцелуй сильно отличался от тех жестких поцелуев, которыми они обменивались раньше. Когда они оторвались друг от друга, то оба глубоко вздохнули. Птица испугалась и, взмахнув крыльями, улетела.

Уинстон прижался губами к ее уху. «Сейчас», — прошептал он.

«Не здесь», — прошептала она в ответ. «Вернемся в наше укрытие. Так безопаснее».

Быстро, время от времени потрескивая ветками, они двинулись обратно на поляну. Как только они оказались внутри кольца молодых деревьев, она повернулась к нему лицом. Они оба тяжело дышали, но уголки ее губ расплылись в дразнящей улыбке. Мгновение она стояла и смотрела на него, затем прикоснулась к молнии комбинезона. О да, это было почти как во сне, почти так же стремительно, как он представлял. Она сорвала с себя одежду, и когда она отбросила ее в сторону, это был тот же великолепный жест, который, казалось, мог создавать и разрушать целые цивилизации. В лучах солнца ее тело казалось ослепительно белым. Какое-то мгновение он не смотрел на ее тело, его глаза были прикованы к веснушчатому лицу с легкой смелой улыбкой. Он опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои.

«Ты делала это раньше?»

«Конечно. Сотни раз, ну, во всяком случае, десятки раз точно».

«С членами Партии?»

«Да, всегда с членами Партии».

«А с членами Внутренней партии?»

«Нет, с этими свиньями нет. Но уверена, многие из них были бы не прочь, будь у них хоть крупица шанса. Они не такие святоши, какими хотят казаться».

Его сердце подпрыгнуло. Она делала это десятки раз, но ему хотелось, чтобы это были сотни, тысячи раз. Все, что намекало на испорченность, разращенность и порочность всегда наполняло его дикой надеждой. Кто знает, возможно, Партия действительно прогнила до самой верхушки, а ее культ упрямства и самоотречения это всего лишь фарс, бутафория, покрывающая тотальное беззаконие. Если бы он только мог заразить всех их проказой или сифилисом, с какой же радостью он сделал бы это! Все, что угодно, только бы они сгнили, стали слабыми и распались на мелкие осколки! Он притянул ее вниз, так что они стояли на коленях лицом к лицу.

«Послушай. Чем больше у тебя было мужчин, тем больше я люблю тебя. Ты это понимаешь?»

«Да, отлично понимаю».

«Ненавижу чистоплюйство, ненавижу нравственность! Не хочу, чтобы где-либо существовала хоть капля добродетели. Я хочу, чтобы все были развращены до мозга костей».

«Что ж, тогда я должна тебе подойти, дорогой. Я развращена до мозга костей».

«Тебе нравится это делать? Я не имею в виду конкретно со мной, а вообще?»

«Я обожаю это делать».

Это было именно то, что он хотел услышать. Не просто любовь к одному человеку, а животный инстинкт, простое недифференцированное желание. Это и была сила, которая разорвет Партию на части. Он прижал ее к земле среди упавших колокольчиков. На этот раз никаких трудностей не возникло. Все еще тяжело дыша, они в приятной беспомощности развалились на траве. Солнце, казалось, грело жарче. Их обоих клонило в сон. Он дотянулся до отброшенного комбинезона и частично накинул его на нее. Они почти мгновенно заснули и проспали около получаса.

Уинстон проснулся первым. Он сел и посмотрел на веснушчатое лицо, все еще мирно спящее у него на руке. Если не считать ее губ, ее нельзя было назвать красивой. Если приглядеться, вокруг ее глаз уже проступала пара морщинок. Короткие темные волосы были необычайно густыми и мягкими. Ему пришло в голову, что он до сих пор не знает ни ее фамилии, ни где она живет.

Молодое, сильное тело сейчас было беспомощным, и пробудило в нем чувство жалости, желание защитить. Но та бессмысленная нежность, которую он чувствовал стоя в орешнике, слушая пение дрозда, еще не совсем вернулась к нему. Он стянул комбинезон и внимательно изучил ее гладкое белое тело. «Раньше, — подумал он, — мужчина, смотря на женское тело, видел, что оно привлекательно и желательно, и все, дело в шляпе». Но в наши дни уже не существует чистой любви или чистой похоти. Никакие чувства больше не были чистыми, потому что все было смешано со страхом и ненавистью. Их объятия были битвой, кульминацией, победой. Это был удар по Партии. Это был политический акт.

Глава 3

«Мы можем приехать сюда еще раз», — сказала Джулия. «Обычно безопасно использовать одно и то же укрытие не больше двух раз. Но, конечно же, не раньше чем через месяц или два».

Как только она проснулась, ее поведение изменилось. Она стала настороженной и собранной, надела свой комбинезон, завязала красный кушак на талии и начала проговаривать детали обратного маршрута. Казалось естественным предоставить это ей. У нее явно была хитрость, которой не хватало Уинстону, и, похоже, она также обладала исчерпывающими знаниями о сельской местности, полученными в бесчисленных общественных турпоходах по окрестностям Лондона. Маршрут, который она для него разработала, сильно отличался от того, по которому он приехал, и выводил его на другой вокзал. «Никогда не возвращайся домой тем же путем», — сказала она, словно провозглашая важную общеизвестную истину. Согласно ее плана, она уйдет первой, а Уинстон должен выждать полчаса, прежде чем последовать за ней.

Она назвала место, где они могли бы встретиться после работы через четыре дня. Это была улица в одном из бедных кварталов, где находился открытый рынок, который обычно был многолюдным и шумным. Она будет слоняться среди прилавков, притворяясь, что ищет шнурки или нитки. Если она решит, что все чисто, она высморкается, когда он приблизится. Если она этого не сделает, он должен будет пройти мимо нее, не подав вида, что они знакомы. Но если повезет, затерявшись в толпе можно будет спокойно поговорить четверть часа и устроить еще одну встречу.

«А теперь я должна идти», — сказала она, как только убедилась, что Уинстон усвоил данные ему инструкции. «Я должна вернуться к девятнадцати тридцати и посвятить два часа Молодежной антисексуальной лиге: буду раздавать листовки или что-то в этом роде. Дурацкое занятие, но что поделаешь. Очисти-ка меня. У меня трава в волосах не застряла? Ты уверен? Тогда до свидания, любовь моя, до встречи!»

Она бросилась в его объятия, поцеловала его почти неистово, а через мгновение протиснулась сквозь саженцы и бесшумно исчезла в лесу. И даже сейчас он не узнал ни ее фамилии, ни адреса. Однако это не имело значения, поскольку было немыслимо, чтобы они когда-либо смогли встретиться в помещении или обменяться какими-либо письменными сообщениями.

Так случилось, что на поляну в лесу они больше не возвращались. В течение мая был только один случай, когда им удалось заняться любовью. Это было в другом укрытии, известном Джулии — в колокольне полуразрушенной церкви на почти безлюдной местности, куда тридцать лет назад сбросили атомную бомбу. Это было хорошее укрытие, но добираться туда было очень опасно. В остальные дни им удавалось встречаться только на улице, каждый вечер в разных местах и не более получаса за раз. На улице обычно можно было поговорить, хотя это вряд ли можно было назвать нормальным разговором в привычном смысле слова. Дрейфуя по многолюдным тротуарам, держась на безопасном расстоянии и не глядя друг на друга, они вели странный прерывистый разговор, который то вспыхивал, то гас, как луч маяка, внезапно прерываемый с приближением партийной униформы или рядом с телеэкраном, а затем снова возобновляемый через несколько минут с середины предложения. Они могли резко прерваться, расставаясь в согласованном месте, а затем продолжить с того же места на следующий день даже без приветствия. Похоже Джулия вполне привыкла к такому общению, которое она называла «разговором в рассрочку». Она также на удивление умела говорить, не шевеля губами. Всего лишь раз за почти месяц вечерних встреч им удалось обменяться поцелуем. Они молча шли по переулку (Джулия никогда не говорила, когда они были вдали от главных многолюдных улиц), когда раздался оглушительный рев, земля задрожала и вокруг все потемнело. Уинстон обнаружил, что лежит на боку оглушенный и контуженный, его охватил ужас. Баллистическая ракета, должно быть, упала совсем рядом. Внезапно он заметил лицо Джулии в нескольких сантиметрах от его собственного, мертвенно-белое. Даже ее губы были белыми. Она была мертва! Он прижал ее к себе и обнаружил, что целует живое теплое лицо. Но слой какого-то порошка мешал его губам. Оба лица были покрыты алебастровой пылью.

Бывали вечера, когда они доходили до места встречи, а потом им приходилось обходить друг друга без знака, потому что патруль выворачивал из-за за угла или вертолет парил над головами. Но даже если не брать в счёт опасность, просто выкроить время для встречи было очень сложно. Рабочая неделя Уинстона составляла шестьдесят часов, у Джулии еще больше, а их свободные дни менялись в зависимости от нагрузки на работе и часто не совпадали. У Джулии крайне редко выдавался полностью свободный вечер. Она тратила огромное количество времени на лекции и демонстрации, распространение листовок и литературы для Молодежной антисексуальной лиги, подготовку плакатов для Недели ненависти, сбор взносов и пожертвований для кампании экономии и тому подобное. Это того стоило, говорила она, это было прикрытие. Если соблюдать маленькие правила, можно нарушать большие. Она даже убедила Уинстона занять себе еще один вечер, записавшись на неполный рабочий день на работу с боеприпасами, которую добровольно выполняли самые усердные члены Партии. Итак, один вечер в неделю Уинстон проводил в четырехчасовой парализующей скуке, скручивая какие-то железяки, которые, вероятно, были частями взрывательного механизма бомбы. Он с трудом высиживал в плохо освещенной мастерской, где гул сквозняков и стук молотов уныло смешивался с музыкой телеэкранов.

Когда они встретились в церковной башне, пробелы в их отрывочном разговоре восполнились. Был жаркий полдень. Воздух в маленькой комнатке над колокольней был горячим, спертым и сильно пах голубиным пометом. Они часами сидели и разговаривали на пыльном, усыпанном ветками полу, время от времени вставая, чтобы выглянуть в бойницы и убедиться, что никто не идет.

Джулии было двадцать шесть лет. Она жила в общежитии с тридцатью другими девушками («Куда не глянь, везде одни бабы! Мне кажется, я уже ненавижу женщин!» — говорила она иронично) и работала, как он и предполагал, наладчиком пишущих машин в Отделе Художественной литературы. Ей нравилась ее работа, которая заключалась в основном в запуске и обслуживании мощного, но хитрого электродвигателя. Не то, чтобы она была очень умной, но она любила работать руками и в окружении винтиков и шурупов чувствовала себя, как рыба в воде. Она могла описать весь процесс написания романа, от общей директивы, изданной Комитетом по планированию, до окончательной доработки Комиссией по перезаписи. Но ее не интересовал готовый продукт. Она говорила, что «не особо любит читать». Книги были просто товаром, который нужно было производить, как варенье или шнурки для обуви.

Она не помнила ничего, что было до середины шестидесятых, и единственный знакомый ей человек, который часто говорил о днях до революции, был ее дедушка, который исчез, когда ей было восемь лет. В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала соревнования по гимнастике. До того, как присоединиться к Молодежной антисексуальной лиге, она была командиром отряда Юных разведчиков и секретарем отделения Молодежной лиги. Она всегда отличалась образцовым поведением. Ее даже отобрали (из-за ее хорошей репутации) для работы в Порносеке, подразделе Отдела Художественной литературы, который занимался изготовлением дешевой порнографи для распространения среди пролов. Она отметила, что сами сотрудники называли Порносек «Цитаделью разврата». Там она проработала год, помогая производить книженции в запечатанных пакетах с рассказами вроде «Отшлепай меня, если сможешь» или «Одна ночь в школе для девочек», которые из-под полы покупали пролетарские юноши, думая, что они покупают что-то незаконное.

«На что похожи эти книги?» — с любопытством спросил Уинстон.

«Ой, сплошная мерзкая чушь. На самом деле скукотища редкая. Есть всего шесть основных сюжетов, которые просто немного видоизменяются. Конечно, я работала только на калейдоскопах. Я никогда не состояла в команде редакторов-переписчиков. Я не достаточно грамотная, дорогой, даже для такого».

Он с удивлением узнал, что все сотрудники Порносека, за исключением руководителей департаментов, были женского пола. Считалось, что мужчины, чьи сексуальные инстинкты были менее контролируемы, чем женские, подвергались большей опасности быть развращенными той гадостью, с которой они работали.

«Они даже не хотели брать туда замужних женщин», — добавила она. «Считалось, что молодые девушки всегда невинные и целомудренные. Ну, перед тобой пример обратного».

Она закрутила первый роман, когда ей было шестнадцать, с шестидесятилетним членом Партии, который позже покончил жизнь самоубийством, чтобы избежать ареста. «Что в общем-то было очень удачно, — сказала Джулия, — иначе они бы выбили из него признание, и он назвал бы мое имя». С тех пор было много других. Жизнь, как она ее видела, была довольно простой. Ты хочешь хорошо провести время, «они» (в смысле Партия) хотят помешать тебе в этом, поэтому ты нарушаешь правила как можешь. Похоже, она думала, что это естественный порядок вещей: «они» хотят лишить тебя удовольствий, ты делаешь все, чтобы тебя не поймали за этими удовольствиями. Она искренне ненавидела Партию и говорила об этом в самых грубых формах, но при этом абсолютно не критиковала ее. За исключением тех случаев, когда это касалось ее собственной жизни, партийная доктрина ее не интересовала. Он заметил, что она никогда не использовала слова новояза, кроме тех, которые уже просто вошли в обиход. Она никогда не слышала о Братстве и отказывалась верить в его существование. Любой организованный бунт против Партии, который обречен на провал, казался ей глупостью. Она считала, что разумнее просто нарушать правила и не попадаться, чтобы остаться в живых. Он смутно задавался вопросом, сколько еще таких, как она, может быть в молодом поколении, которое выросло в мире Революции, не зная другой жизни, которое принимает Партию как нечто должное, неизменное, как небо; поколение, которое не восстает против власти Партии, а просто уклоняется от нее, как кролик уворачивается от охотничьей собаки.

Они не обсуждали возможность женитьбы. До этого было слишком далеко, чтобы даже думать об этом. Ни один вообразимый комитет никогда не санкционировал бы такой брак, даже если бы от Кэтрин, жены Уинстона, можно было каким-то образом избавиться. Это было безнадежно даже в мечтах.

«Какой она была, твоя жена?» — спросила Джулия.

«Она была… ты знаешь слово на новоязе «благомысль»? Оно означает полностью правоверный, благонадежный, неспособный к дурным мыслям?»

«Нет, такого слова я не знаю, но я отлично понимаю, о чем ты говоришь, встречала я таких баб».

Он начал рассказывать ей историю своей супружеской жизни, но к его удивлению, она уже знала основные ее моменты. Она описала ему, как будто она сама видела или чувствовала это, как деревело тело Кэтрин, стоило ему едва прикоснуться к ней, как она отталкивала его от себя изо всех сил, даже когда, казалось бы, сама крепко обнимала его. С Джулией он не испытывал затруднений в разговоре о таких вещах. Во всяком случае, Кэтрин давно перестала быть болезненным воспоминанием и стала просто неприятным фрагментом прошлого.

«Я мог бы вынести это, если бы не одна вещь», — сказал он. Он рассказал ей о маленькой холодной церемонии, которую Кэтрин заставляла его проходить в один и тот же вечер каждую неделю. «Она ненавидела это, но ничто не могло остановить ее. Никогда не угадаешь, как она это называла».

«Наш долг перед Партией», — мгновенно ответила Джулия.

«Как ты догадалась?»

«Я тоже училась в школе, милый. Лекции о сексе раз в месяц для всех старше шестнадцати лет. И в Молодежном движении тоже. Они вдалбливают это в нас годами. Осмелюсь сказать, что в большинстве случаев это все же срабатывает. Но, конечно, никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, люди ведь такие лицемеры».

Она начала развивать эту тему. Джулия все сводила к теме секса. Стоило только затронуть эту тему каким-либо образом, она сразу же озвучивала теории, которые, кстати, были вполне закономерными и проницательными. В отличие от Уинстона, она уловила скрытый смысл сексуального пуританства Партии. Дело не только в том, что половой инстинкт создавал свой собственный мир, который находился вне контроля Партии и который, следовательно, должен был быть по возможности уничтожен. Что было более важным, так это то, что запреты и лишения сексуального характера вызывали истерию, что было выгодно Партии, потому что она могла трансформироваться в лихорадочное желание воевать и поклоняться вождю. Вот как она это объясняла:

«Когда ты занимаешься любовью, ты расходуешь энергию, а потом чувствуешь себя счастливым и тебе наплевать на все, что происходит вокруг. Они не могут допустить, чтобы ты так себя чувствовал. Они хотят, чтобы ты все время был полон энергии. Все это марширование взад-вперед, рукоплескания и размахивание знаменами — это просто от недостатка секса. Если ты счастлив сам по себе, какое тебе дело до Большого брата, трехлетних планов, двухминуток ненависти и прочей их бредятины?»

«Она права», — подумал Уинстон. «Между целомудрием и политической благонадежностью существует прямая и тесная связь. Ибо как еще было Партии поддерживать в людях страх, ненависть и безумную доверчивость на нужном Ей уровне, кроме как путем подавления такого мощного инстинкта и использования его в качестве движущей силы? Сексуальный импульс был опасен для Партии, и Партия обратила его себе на пользу. Она проделала похожую штуку и с родительским инстинктом. Ведь, на самом деле, семью нельзя было упразднять, и, действительно, людей поощряли любить своих детей почти старомодным способом. Но с другой стороны, детей систематически настраивали против родителей, учили шпионить за ними и сообщать об их отклонениях. Семья фактически стала продолжением Полиции Мыслей. Это был метод, с помощью которого Партия имела возможность приставить к каждому круглосуточного осведомителя, родственника, который хорошо тебя знает, т. е. твоего ребенка.

Внезапно его мысли вернулись к Кэтрин. Она, несомненно, выдала бы его Полиции мыслей, если бы не оказалась слишком глупой, чтобы обнаружить неблагонадежность его взглядов. Но что действительно напомнило ему в этот момент о ней, так это удушающая дневная жара, от которой у него на лбу выступил пот. Он начал рассказывать Джулии о том, что произошло или, скорее, не произошло, в другой душный летний полдень одиннадцать лет назад.

Это случилось через три или четыре месяца после свадьбы. Они заблудились во время культмассовой прогулки где-то в Кенте. Они отстали от группы всего на пару минут, но, видимо, свернули не в ту сторону и вскоре оказались на краю старого мелового карьера. Это была отвесная скала метров десять или двадцать высотой с валунами внизу. Спросить дорогу тоже было не у кого. Как только она поняла, что они потерялись, Кэтрин начала паниковать. Пребывание вдали от шумной толпы туристов хоть на мгновение давало ей ощущение того, что она поступает неправильно. Ей хотелось поскорее вернуться тем же путем, которым они пришли, и начать поиски в другом направлении. Но в этот момент Уинстон заметил, что в трещинах скалы под ними росло несколько пучков плакун-травы. Один пучок был двух цветов, пурпурного и кирпично-красного, и очевидно, рос на одном корне. Он никогда раньше не видел ничего подобного и позвал Кэтрин, чтобы она подошла и посмотрела на это.

«Посмотри, Кэтрин! Ты только взгляни на эти цветы. Вон тот пучок внизу. Видишь, там два разных цвета».

Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение довольно взволнованно вернулась. Она даже наклонилась над скалой, чтобы увидеть, куда он указывает. Он стоял немного позади нее и обнял ее за талию, чтобы придержать. В этот момент ему внезапно пришло в голову, что они здесь абсолютно одни. В округе не было ни единого человеческого существа, ни одного шевелящегося листа, даже птиц не было слышно. Вероятность того, что где-то здесь спрятан микрофон была очень мала, и даже если бы тут и был микрофон, он бы улавливал только звуки. Это был самый жаркий и самый сонный час дня. Солнце светило на них, пот щекотал лицо. Вдруг его осенила мысль…

«Почему ты не столкнул ее?» — спросила Джулия. «Я бы так и сделала».

«Да, милая, ты бы толкнула. Я бы тоже, наверно, толкнул, если бы тогда был таким, как сейчас. А, может, я бы… даже не знаю, честно говоря».

«Ты жалеешь, что не сделал этого?»

«Да. Думаю, жалею».

Они сидели на пыльном полу, он притянул ее к себе. Ее голова покоилась на его плече, приятный запах ее волос затмевал запах голубиного помета. «Она еще так молода, — думал он, — еще надеется и ждет чего-то от жизни, она не понимает, что столкнуть неудобного тебе человека с обрыва ничего не даст».

«На самом деле это ничего бы не решило», — сказал он.

«Тогда почему ты жалеешь, что не сделал этого?»

«Такой уж я человек, я предпочитаю добро злу. К сожалению, нам не победить в этой игре. Просто некоторые неудачи не такие большие, как другие, вот и все».

Он почувствовал, как ее плечи дернулись от несогласия. Она всегда противоречила ему, когда он говорил что-нибудь в этом роде. Она не готова была мириться с тем, что в схватке с системой индивидуум всегда терпит поражение. В каком-то смысле она осознавала, что и сама обречена, что рано или поздно Полиция Мыслей поймает ее и убьет, но другой частью своего разума она верила, что можно каким-то образом построить тайный мир и жить в нем так, как пожелаешь. Все, что тебе нужно, это удача, хитрость и смелость. Она не понимала, что счастья не бывает, что если победа и возможна, то только в далеком будущем, спустя много лет после их смерти, и что в тот момент, когда ты объявил войну Партии, ты уже стал ходячим трупом.

«Мы уже покойники», — сказал он.

«Мы еще не умерли», — прозаично сказала Джулия.

«Не физически. Шесть месяцев, год, возможно, пять лет. Я боюсь смерти. Ты молода, так что, вероятно, боишься ее даже больше, чем я. Конечно же, мы будем оттягивать этот момент, как сможем. Но это не имеет большого значения. Пока люди остаются людьми, смерть и жизнь — это всего лишь стороны одной медали, это одно и то же».

«Ой, ну что за чушь ты несешь! С кем бы ты скорее переспал, со мной или со скелетом? Разве тебе не нравится быть живым? Разве тебе не нравится чувствовать? Вот она я, вот моя рука, моя нога, моя плоть, я настоящая, я жива! Разве тебе ЭТО не нравится?»

Она повернулась и прижалась к нему грудью. Сквозь комбинезон он чувствовал ее грудь, налитую и твердую. Ее тело, казалось, отдавало ему часть своей молодости и силы.

«Да, мне это нравится», — сказал он.

«Тогда перестань говорить о смерти. А теперь послушай, дорогой, нам нужно подумать о следующей встрече. В принципе, мы можем вернуться на наше место в лесу. Мы выждали достаточно. Но на этот раз ты должен будешь добираться туда другим путем. Я уже все спланировала. Ты садишься на поезд… сейчас я тебе все нарисую».

Она сгребла небольшой квадратик пыли на полу и веточкой из голубиного гнезда начала рисовать карту на полу.

Глава 4

Уинстон обвел взглядом обшарпанную комнатушку над магазином мистера Чаррингтона. Рядом с окном стояла огромная кровать, на которой лежали старые одеяла и подушки без наволочек. На камине тикали старомодные часы с двенадцатичасовым циферблатом. В углу на раскладном столике мягко поблескивало стеклянное пресс-папье, которое он купил в прошлый раз.

Возле каминной решетки стояла старая керосиновая плитка, кастрюля и две чашки, великодушно предложенные мистером Чаррингтоном. Уинстон зажег плитку и поставил кастрюлю с водой кипятиться. Он принес с собой полный конверт кофе «Победа» и таблетки сахарина. Стрелки двенадцатичасового циферблата показывали пять двадцать вечера (т. е. семнадцать двадцать), хотя на самом деле было девятнадцать двадцать. Она должна была прийти в девятнадцать тридцать.

«Глупость, глупость, — твердило его сердце, — сознательная, беспричинная, самоубийственная глупость. Из всех преступлений, которые мог совершить член Партии, такое утаить было сложнее всего. На самом деле эта идея впервые возникла у него в голове при виде стеклянного пресс-папье, отраженного на поверхности раскладного столика. Как он и предполагал, мистер Чаррингтон без проблем согласился сдать ему комнату. Он явно был рад паре лишних долларов, которые дал ему Уинстон. Его абсолютно не шокировало и не оскорбило, когда он узнал, что Уинстон хотел снять эту комнату для свиданий с девушкой. Даже наоборот, он проявил огромную деликатностью, умело перевел разговор на общие темы и вообще как будто сделался невидимым. Он сказал, что личная жизнь была ценнейшим сокровищем, и что все мечтают об укромном месте, где можно время от времени побыть в одиночестве. И когда кто-то находил для себя такое место, все, кто знал о нем, считали хорошим тоном сохранить это знание в секрете. Он добавил, что в доме было два входа, один из них с заднего двора, выходящего в переулок.

Под окном кто-то пел. Уинстон выглянул, скрываясь за муслиновой занавеской. Июньское солнце все еще стояло высоко в небе, и на залитом солнцем дворе огромных размеров женщина с мускулистыми, кирпично-красными руками металась взад и вперед между тазиком и веревкой для белья, на которую развешивала белые квадратные лоскуты, в которых Уинстон узнал детские пеленки. Когда ее рот не был забит прищепками, она пела мощным низким голосом:

Мечта, как солнца луч, подкралась незаметно

И, вспыхнув на мгновенье, предрекла

Оставить образ твой мне в памяти навечно

Чтоб вспомнить, стоит лишь закрыть глаза

Последние несколько недель весь Лондон напевал эти строки. Это была одна из бесчисленных однообразных песен, выпущенных для пролов подразделением Музыкального департамента. Слова этих песен были написаны без какого-либо вмешательства человека на аппарате, известном как рифмоплет. Но женщина пела так мелодично, что даже эта ужасная чушь звучала в ее исполнении красиво. Он слушал ее пение и шарканье туфель по бетонным плитам, крики детей на улице, где-то вдалеке был слышен слабый рев транспорта, но все же комната казалась какой-то необычайно тихой из-за отсутствия телеэкрана.

«Глупость, глупость, глупость!» — снова подумал он. Можно даже не надеяться приходить в это место дольше нескольких недель, иначе их поймают. Но искушение иметь поистине их собственное гнездышко, еще и недалеко от дома, было слишком сильным для них обоих. Некоторое время после свидания в церковной колокольне организовать встречу было просто невозможно. В преддверии Недели ненависти был резко увеличен рабочий день. До нее оставалось еще больше месяца, но в виду масштабных приготовлений всех заставляли выполнять дополнительную работу. Наконец у них обоих выпал выходной в один и тот же день. Они решили снова вернуться на поляну в лесу. Накануне вечером они ненадолго встретились на улице. Как обычно, Уинстон почти не смотрел на Джулию, когда они двигались навстречу друг другу в толпе, однако он все же успел кинуть на нее быстрый взгляд, и ему показалось, что она была бледнее, чем обычно.

«Все отменяется», — пробормотала она, как только сочла, что говорить безопасно. «Я имею в виду завтра».

«Что?»

«Завтра днем. Я не смогу приехать».

«Почему нет?»

«О, как обычно, просто на этот раз все началось рано».

На мгновение он был ужасно зол. Сейчас, спустя месяц после их знакомства, природа его желания изменилась. Вначале у него практически не было чувств к ней. Их первое занятие любовью было просто физиологическим желанием. Но после второго раза все было иначе. Запах ее волос, вкус ее губ, ощущение ее кожи, казалось, проникли внутрь него, они словно парили в воздухе вокруг него. Она стала не просто физической необходимостью, он не просто хотел обладать ею, он чувствовал, что имеет на это право. Когда она сказала, что не может прийти, у него возникло ощущение, что она его обманывает. Но как раз в этот момент толпа прижала их друг к другу, и их руки случайно встретились. Она быстро сжала кончики его пальцев, и в этом жесте было не желание, в нем была привязанность. Ему пришло в голову, что когда мужчина живет с женщиной, подобного рода разочарования часто случаются, и в этот момент глубокая нежность, какой он не испытывал к ней раньше, внезапно охватила его. Он хотел, чтобы они были супружеской парой с десятилетним стажем. Ему хотелось гулять с ней по улицам так же, как сейчас, но открыто и без страха, разговаривая о пустяках и покупая всякие безделушки для их дома. Но больше всего ему хотелось, чтобы у них было место, где они могли бы побыть наедине, не чувствуя себя обязанными заниматься любовью при каждой встрече. На самом деле не в тот момент, а где-то на следующий день ему в голову пришла идея снимать комнату у мистера Чаррингтона. Когда он предложил это Джулии, она с неожиданным воодушевлением согласилась. Оба они знали, что это безумие. Словно они намеренно приближали свой конец. Сидя в ожидании на краю кровати, он снова подумал о подвалах Министерства Любви. Любопытно все же, как этот неотвратимый ужас то уходит из твоего сознания, то снова возвращается. Вот он поджидает тебя где-то в будущем, и смерть последует за ним так же точно и бесповоротно, как за девяносто девятью следует число сто. Избежать этого никак нельзя, но, возможно, можно отсрочить, но все же вместо этого, иногда мы сознательно поступаем так, чтобы приблизить конец.

В этот момент на лестнице послышались быстрые шаги. Джулия ворвалась в комнату. В руках у нее была сумка для инструментов из грубой коричневой ткани, с которой Уинстон периодически видел ее в Министерстве. Он попытался обнять ее, но она довольно поспешно высвободилась, отчасти потому, что все еще держала сумку с инструментами.

«Полсекунды», — сказала она. «Просто позволь мне показать тебе, что я принесла. Ты что, принес этот дрянной кофе «Победа»? Я так и думала. Можешь выбросить эту гадость, потому что она нам не понадобится. Взгляни-ка сюда».

Она упала на колени, расстегнула сумку и вытащила несколько гаечных ключей и отвертку, которые лежали сверху. Под ними было несколько аккуратно сложенных бумажных пакетов. Первый пакет, который она передала Уинстону, вызвал у него странное, но смутно знакомое ощущение. Он был наполнен каким-то сыпучим, похожим на песок веществом, которое поскрипывало, когда к нему прикасаешься.

«Это что, сахар?» — он сказал.

«Настоящий сахар. Не сахарин, а именно сахар. А вот и буханка настоящего белого хлеба, а не наша дрянь из столовки. Баночка джема. А вот и бутылка молока. И вот, только посмотри! Это то, чем я действительно горжусь. Пришлось обернуть мешковиной, потому что…»

Но ей не нужно было объяснять ему, зачем она это завернула. Запах уже наполнял комнату, густой горячий аромат, который напоминал о его раннем детстве, хотя иногда он его слышал даже сейчас, им веяло то из только захлопнувшейся двери в одном из домов, то каким-то таинственным образом он вихрем проносился в толпе и так же неожиданно исчезал.

«Это кофе, — пробормотал он, — настоящий кофе».

«Этот кофе делают для Внутренней Партии. Здесь целый килограмм», — сказала она.

«Как тебе удалось раздобыть все это?»

«Это все продукты для Внутренней Партии. У этих свиней есть все, понимаешь, все. Но, конечно, официанты, слуги, и вообще люди тырят у них всякое и… послушай, у меня еще есть маленькая пачка чая».

Уинстон присел рядом с ней на корточки. Он разорвал угол пакета.

«Это настоящий чай. Не листья ежевики».

«В последнее время им привозят много чая. Они захватили Индию или что-то в этом роде», — неопределенно сказала она. «Но послушай, дорогой. Я хочу, чтобы ты отвернулся от меня на три минуты. Иди сядь на другую сторону кровати. Только не подходи слишком близко к окну. И не оборачивайся, пока я тебе не скажу».

Уинстон рассеянно смотрел через муслиновую занавеску. Во дворе крупная загоревшая женщина все еще маршировала между тазиком и веревкой. Она вынула изо рта еще две прищепки и с чувством затянула:

Пусть говорят, что время все излечит

Что память лет уходит навсегда

Но помню я ушедшие моменты

Ведь сердцу не прикажешь никогда

Казалось, она знала всю эту глупую песню наизусть. Ее голос парил в сладком летнем воздухе, такой мелодичный, пропитанный какой-то счастливой меланхолией. Было ощущение, что она была бы совершенно счастлива, если бы этот июньский вечер не заканчивался, как и запасы постиранных подгузников, чтобы она могла навсегда остаться в этом дворе, развешивая белье на веревки и напевая эту чушь. Ему показалось странным, что он никогда не слышал, чтобы член Партии вот так напевал какую-то песню, просто для себя. Это даже показалось бы своего рода отклонением от нормы, опасной эксцентричностью, как разговор с самим собой. Возможно, только когда люди были на грани голода, им было о чем петь.

«Теперь можешь повернуться», — сказала Джулия.

Он обернулся и на секунду почти не узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее обнаженной. Но она не была обнаженной. Произошедшая трансформация была гораздо более удивительной. Она накрасилась.

Должно быть, она проскользнула в какой-то магазин в пролетарских кварталах и купила себе полный набор средств для макияжа. Губы ее были ярко красными, щеки покрывали румяна, нос напудрен, глазами были обведены каким-то контуром, что делало их ярче и выразительнее. Это было сделано не очень умело, но стандарты Уинстона в таких вопросах не были высокими. Он никогда раньше не видел и не представлял себе партийную женщину с косметикой на лице. Но внешность ее преобразилась поразительным образом. Всего лишь несколько мазков цвета в нужных местах, и она стала не только намного красивее, но, прежде всего, гораздо более женственной. Ее короткие волосы и мальчишеский комбинезон только усиливали эффект. Когда он обнял ее, синтетический аромат фиалок защекотал его ноздри. Он вспомнил полумрак кухни в подвале и беззубый женский рот. Это был тот самый аромат, который использовала та старая женщина. Но в данный момент это не имело значения.

«И духи!» — заметил он.

«Да, милый, и духи тоже. И знаешь, что я буду делать дальше? Я собираюсь достать где-то настоящее женское платье и надеть его вместо этих чертовых штанов. Я буду носить шелковые чулки и туфли на высоких каблуках! В этой комнате я буду женщиной, а не товарищем по Партии».

Они сбросили одежду и забрались на огромную кровать из красного дерева. Это был первый раз, когда он разделся догола в ее присутствии. До сих пор ему было слишком стыдно за свое бледное и тощее тело с выступающими на икрах варикозными венами и красным раздраженным пятном на лодыжке. Простыней не было, одеяло, на котором они лежали, было изношенным и затертым, но размер и упругость матраса поразили их обоих. «Там наверняка полно клопов, но кого это волнует?» — сказала Джулия. Двуспальную кровать нынче можно было увидеть только в домах пролов. В детстве Уинстон иногда спал на такой, а вот Джулия никогда, насколько она помнила.

Вскоре они ненадолго заснули. Когда Уинстон проснулся, стрелки часов показывали почти девять. Он не шевелился, потому что Джулия спала, положив голову ему на руку. Большая часть ее макияжа переместилась на его собственное лицо и на подушку, но остатки румян все еще подчеркивали красоту ее скул. Золотой луч закатного солнца упал на изножье кровати и осветил камин, в котором уже кипела вода. Во дворе женщина уже перестала петь, но с улицы доносились отдаленные крики детей. Он смутно задавался вопросом, было ли в прошлом принято вот так просто лежать в постели, наслаждаясь прохладой летнего вечера, чтобы мужчина и женщина разделись догола и занимаясь любовью, когда они захотят, чтобы они могли разговаривать о том, о чем сами хотели, не чувствовали принуждения вставать, а просто лежали и слушали мирные звуки мира снаружи? Разве не могло быть времени, когда это казалось обычным? Джулия проснулась, протерла глаза и приподнялась на локте, чтобы проверить керосиновую плитку.

«Половина воды выкипела», — сказала она. «Сейчас встану и сделаю нам кофе. У нас есть час. Во сколько у вас в квартирах отключают свет?

«В двадцать три тридцать».

«В общежитии в двадцать три. Но тебе нужно прийти домой раньше, потому что… Ой! А-ну убирайся отсюда, грязное животное!»

Внезапно она повернулась на кровати, схватила с пола ботинок и мальчишеским рывком руки бросила его в угол, точно так же, как она швырнула словарь в Гольдштейна тем утром во время Двухминутки ненависти.

«Что это было?» — удивился он.

«Крыса. Я увидела, как она высунула свой гадкий нос из-за обоев. Видимо, за ними дыра. Во всяком случае, я ее сильно напугала».

«Крысы!» — пробормотал Уинстон. «И в этой комнате тоже!»

«Да они повсюду», — равнодушно сказала Джулия, снова ложась. «У нас на кухне в общежитии они тоже есть. Некоторые районы Лондона просто кишат ими. Ты знал, что они нападают на детей? Да, нападают. В некоторых домах женщины не рискуют оставлять ребенка одного больше чем на две минуты. Нападают такие огромные, коричневые. И самое ужасное то, что эти твари всегда…»

«Не продолжай!» — сказал Уинстон, плотно закрывая глаза.

«Дорогой! Ты совсем побледнел. Что случилось? Тебе не по себе от мысли о них?»

«Из всех ужасов на свете… Фу, крысы!»

Она прижалась к нему, обвила его руками и ногами, чтобы успокоить его теплом своего тела. Он не сразу открыл глаза. На несколько мгновений у него появилось ощущение, будто он снова попал в кошмар, который время от времени повторялся на протяжении всей его жизни. Это всегда было одно и то же. Он стоял перед стеной тьмы, а по другую сторону от нее его поджидало что-то невыносимое, что-то настолько ужасное, что он не может решиться столкнуться с этим лицом к лицу. Но в этом сне он всегда чувствовал, что сам себя обманывает, потому что на самом деле он прекрасно знал, что скрывается за этой стеной тьмы. Со смертельным усилием, как если бы он вырвал кусок из собственного мозга, он мог бы даже вытащить это существо на свет. Но он всегда просыпался, не понимая, что это было, но каким-то образом это было связано с тем, что говорила Джулия, когда он ее перебил.

«Прости, — сказал он, — все в порядке. Просто я не люблю крыс, вот и все».

«Не волнуйся, дорогой, у нас здесь не будет этих мерзких тварей. Я заделаю дыру мешковиной, когда будем уходить. А в следующий раз, когда мы приедем сюда, я принесу штукатурку и как следует зашпаклюю стену.

Жуткое мгновение паники уже почти забылось. Уинстону стало немного стыдно за свой приступ малодушия, и он сел у изголовья кровати. Джулия встала с постели, натянула комбинезон и приготовила кофе. Запах, исходивший от кастрюли, был настолько сильным и манящим, что они даже закрыли окно, чтобы кто-нибудь снаружи не унюхал его и не заинтересовался. Но даже лучше, чем аромат, была шелковистая текстура, придаваемая ему сахаром, о чем Уинстон почти забыл после многих лет употребления сахарина. Держа в руке бутерброд с джемом, Джулия по-хозяйски бродила по комнате, то рассматривая книжный шкаф, то указывая, как лучше починить раскладной стол, то плюхаясь в рваное кресло, чтобы проверить ее на прочность и удобство, то с ухмылкой разглядывая абсурдный двенадцатичасовой циферблат. Она принесла стеклянное пресс-папье в кровать, чтобы лучше рассмотреть его. Он взял его у нее из рук, как всегда очарованный мягким, словно влажным от дождя видом стекла.

«Как ты думаешь, для чего эта штука?» — сказала Джулия.

«Я думаю, ни для чего, я имею в виду, я не думаю, что это вещь когда-либо использовалась. Поэтому она мне так понравилась. Это небольшой кусочек истории, который они забыли изменить. Это послание столетней давности, знать бы еще, как его прочесть».

«А вот эта картина, — она ​​кивнула на гравюру на противоположной стене, — ей тоже сто лет?»

«Больше. Думаю, лет двести. Сложно сказать. Сейчас невозможно точно определить возраст чего-либо».

Она подошла посмотреть на гравюру. «Вот где эта тварь высунула свой нос», — сказала она, пиная стену сразу под картиной. «Что это за место? Мне кажется, я видела его раньше».

«Это церковь. По крайней мере, когда-то была. Церковь Святого Климента Датского». Песенка, которой его научил мистер Чаррингтон, вернулся в его голову, и он добавил с некой ностальгией в голосе:

«Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет!»

К его величайшему удивлению, она подхватила:

«И звонит святой Мартин, отдавай мне фартинг!

Старый Бейли все гудит, отдавать должок велит!

Не помню, как там дальше поется, но помню, что в конце было так: Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч».

Это было похоже на две части кодовой фразы, условный знак, как пароль и отзыв. Но после «Старый Бейли все гудит» должна быть еще какая-то строчка. Возможно, ее можно было как-то постараться выудить из памяти мистера Чаррингтона.

«Кто тебя научил этой песенке?» — спросил Уинстон.

«Мой дед. Он пел мне ее, когда я была маленькой. Он испарился, когда мне было восемь — во всяком случае, он бесследно исчез. Интересно, что такое апельсины, — отрешенно добавила она. «Лимоны я видела. Это такие овальные желтые фрукты с толстой кожурой».

«А я помню апельсины», — сказал Уинстон. «Они были довольно распространены в пятидесятые годы. Они немного похожи на лимоны, только круглые и более сладкие».

«Держу пари, что за этой картинкой притаились клопы», — сказала Джулия. «Надо будет ее снять и хорошенько почистить. Думаю, нам уже пора собираться. Только мне надо сначала смыть косметику. Вот же ж скука! А потом надо будет не забыть с твоего лица стереть следы от помады».

Уинстон дал себе еще несколько минут понежиться в постели. В комнате уже было темно. Он повернулся к догорающему камину и лежал, глядя в стеклянное пресс-папье. Его очаровывал не столько коралл, сколько стекло, в которое он был заключен. Оно было таким толстым и тяжелым, но при этом почти прозрачным, как воздух. Как будто поверхность стекла была аркой небосвода, окружавшей крошечный мир со своей собственной атмосферой. У него было ощущение, что он может попасть внутрь, и что на самом деле он уже находится внутри, вместе с кроватью из красного дерева, раскладным столом-книжкой, часами с двенадцатичасовым циферблатом, гравюрой и самим пресс-папье. Пресс-папье — это комната, в которой он находился, а коралл — это его жизнь и жизнь Джулии, заключенная навеки в сердцевину кристалла.

Глава 5

Сайм исчез. Одним утром он просто не появился на работе. Парочка достаточно легкомысленных людей прокомментировали его отсутствие. На следующий день о нем никто не уже вспоминал. На третий день Уинстон, проходя через вестибюль Отдела документации, остановился посмотреть на доску объявлений. В одном из объявлений был напечатан список членов шахматного комитета, одним из которых был Сайм. Список выглядел почти так же, как и раньше, ничего не было зачеркнуто, но он был на одно имя короче. Этого было достаточно. Сайм перестал существовать — его никогда и не существовало.

Погода стояла по-настоящему летняя, было очень жарко и душно. В министерских лабиринтах, в комнатах без окон с сотней кабинок, за счет кондиционеров поддерживалась нормальная температура, но за пределами здания раскаленный асфальт буквально плавил подошвы, а вонь из сточных канав поднималась невыносимая. Подготовка к Неделе ненависти шла полным ходом, и сотрудники всех министерств работали сверхурочно. Необходимо было организовывать шествия, митинги, военные парады, лекции, выставки восковых фигур, показ тематических фильмов, телеэкранные программы. Пришлось монтировать стенды, трибуны, делать статуи из папье-маше, придумывать лозунги, писать песни, распространять слухи, подделывать фотографии. Подразделение Джулии в Отделе Художественной литературы было переброшено с производства романов на срочный выпуск серии брошюр с описанием разных зверств. Уинстон, помимо своей обычной работы, тратил много времени каждый день на то, чтобы просматривать архивы «Таймс», изменять и приукрашивать новости, которые следовало цитировать в выступлениях. Поздно ночью, когда по улицам бродили толпы шумных пролов, в городе царила какая-то странная лихорадочная атмосфера. Баллистические ракеты наносили удары чаще, чем обычно, а иногда где-то вдалеке были слышны огромные взрывы, которые никто не мог объяснить и о которых ходили дикие слухи.

Новая мелодия, которая должна была стать лейтмотивом «Недели ненависти» (она называлась «Песня ненависти»), уже была сочинена и без конца транслировалась по телеэкранам. Это даже сложно было назвать музыкой, это был какой-то грохочущий лающий ритм, напоминающий барабанный бой. Когда ее орали сотни голосов под топот марширующих ног, эффект был ужасающим. Пролам она нравилась, и на полуночных улицах она конкурировала со все еще популярной «Мечта как солнца луч подкралась незаметно». Дети Парсонса играли ее (хотя точнее будет сказать набивали) днем ​​и ночью с помощью расчески и рулона туалетной бумаги. Вечера Уинстона были заняты больше, чем когда-либо. Отряды добровольцев, организованные Парсонсом, готовили улицу к Неделе ненависти, раскрашивали плакаты, устанавливали флагштоки и с риском для жизни свисали с крыш, натягивая проволоку для закрепления транспарантов. Парсонс хвастался, что один только дом «Победа» вывесит четыреста погонных метров флагов и транспарантов. Он был в своей родной стихии и радовался, как ребенок. Жара и ручная работа даже дали ему повод снова щеголять в шортах и рубашке с коротким рукавом по вечерам. Казалось, он был повсюду: толкал, тянул, пилил, колотил, импровизировал, подбадривал всех товарищескими наставлениями и выдавал из каждой складки своего тела неисчерпаемый поток едкого вонючего пота.

В какой-то момент весь Лондон был обклеен новым плакатом. На нем не было подписи, и он представлял собой просто чудовищную фигуру евразийского солдата с невыразительным монгольским лицом, который был три или четыре метра ростом, шагал в огромных кирзовых ботинках, целясь от бедра в зрителя из своего автомата. С какого бы угла вы ни смотрели на плакат, дуло автомата, увеличенное в перспективе, казалось, было направлено прямо на вас. Эта штука была наклеена на каждое пустое место на каждой стене. Этих плакатов было даже больше, чем изображений Большого Брата. Пролы, обычно равнодушно относящиеся к войне, были охвачены одним из периодических припадков безумного патриотизма. Как будто для дополнения ко всеобщему помешательству, баллистические ракеты стали уничтожать больше людей, чем обычно. Одна упала на переполненный кинотеатр в районе Степни, похоронив среди руин несколько сотен человек. Все жители района вышли на долгие, затяжные похоронные процессии, которые длились часами и были фактически митингом протеста. Еще одна бомба упала на пустырь, который использовался как игровая площадка, и несколько десятков детей были разорваны на куски. Были и другие гневные демонстрации, чучело Гольдштейна было сожжено, сотни копий плаката с изображением евразийского солдата были сорваны и подожжены, а ряд магазинов был разграблен мародерами во время этих беспорядков. Затем распространился слух, что шпионы управляют баллистическими ракетами с помощью радиоволн, а пожилая пара, подозреваемая в иностранном происхождении, подожгла свой дом и скончалась от удушья.

В комнате над магазином мистера Чаррингтона, когда им удавалось попасть туда, Джулия и Уинстон лежали на кровати под открытым окном, обнаженные для прохлады. Крыса так и не вернулась, но клопы ужасно расплодились в жару. Но это было неважно. Грязная или чистая, эта комната была для них раем. Когда они приходили, то посыпали все перцем, купленным на чёрном рынке, срывали с себя одежду и занимались любовью, затем уставшие и вспотевшие засыпали, а когда просыпались, то обнаруживали, что клопы сплотились и собираются нанести ответный удар.

Может, четыре, пять, шесть, а то и семь раз они встречались в течение июня. Уинстон отказался от привычки постоянно пить джин. Казалось, он потерял в этом потребность. Он поправился, его варикозная язва исчезла, осталось только коричневое пятно на коже в районе щиколотки, у него прекратились приступы кашля, когда он вставал утром. Процесс жизни перестал быть невыносимым, у него больше не было желания корчить рожи в телеэкран или выкрикивать проклятия во весь голос. Теперь, когда у них было безопасное убежище, почти что дом, было уже не так мучительно от того, что им удавалось встречаться нечасто и всего лишь на пару часов. Главное, что у них была эта комната над лавкой барахольщика. Знать, что она есть и что она неприкосновенна, это почти то же самое, что непосредственно находиться в ней. Комната была отдельным миром, лазейкой в прошлое, где свободно прогуливались вымершие и давно забытые существа. Мистер Чаррингтон, подумал Уинстон, тоже был одним из таких вот вымерших существ. Обычно он останавливался, чтобы пару минут поговорить со стариком по пути наверх. Похоже, Чаррингтон практически не выходил на улицу, да и покупатели к нему заглядывали крайне редко. Его жизнь сводилась к призрачному существованию между крохотным темным магазином и еще более маленькой задней кухней, где он готовил себе еду и в которой, помимо прочего хлама, находился невероятно древний граммофон с огромным рупором. Казалось, он всегда радовался возможности поговорить. Бродя среди своих бесполезных товаров, он производил впечатление скорее не торговца, а коллекционера — толстые очечки на длинном носу, опущенные плечи, бархатный старомодный пиджак. С каким-то угасшим энтузиазмом он показывал ту или иную безделушку — фарфоровую пробку для бутылок, расписную крышку поломанной табакерки, медальон с локоном давно умершего ребенка — но при этом, он никогда не просил Уинстона купить что-то, он просто ими любовался. Разговаривать с ним было все равно, что слушать мелодию старой музыкальной шкатулки. Он сумел вытащить из уголков своей памяти еще несколько фрагментов из давно забытых детских стишков. Один был про «Птичек в пироге», другой про «Дом, который построил Джек», а третий назывался «Смерть и похороны бедного петушка Робина». «Мне просто пришло в голову, что вам может быть интересно», — говорил он, презрительно усмехаясь, всякий раз, когда вспоминал новый фрагмент. Но он никогда не мог вспомнить больше нескольких строк из одной стишка.

И Уинстон, и Джулия прекрасно понимали — и эта мысль никогда не покидала их головы, — что то, что сейчас происходит, не может длиться долго. Время от времени факт надвигающейся необратимой смерти казался им столь же реальным и ощутимым, как кровать, на которой они лежали, и они прижимались друг к другу с какой-то отчаянной страстью, как приговоренный к смерти, пытающийся насладиться последним вздохом перед казнью. Но были и другие времена, когда у них была иллюзия не только безопасности, но и постоянства. Они оба чувствовали, что пока они находились в этой комнате, никто и ничто не могло им навредить. Добираться туда было сложно и опасно, но сама комната была надежным убежищем. Похожее чувство охватило Уинстона, когда он вглядывался в самое сердце пресс-папье, ему казалось, что можно попасть внутрь этого стеклянного мира, и что, оказавшись там, можно остановить время. Они часто мечтали, как бросят все и пустятся в бега. Удача будет на их стороне, их роман будет длиться долго и счастливо, пока они не состарятся и не умрут естественной смертью. Или Кэтрин умрет, и тогда Уинстон и Джулия с помощью хитрых маневров смогут пожениться. Или они вместе покончат с собой. Или исчезнут, изменят свою внешность до неузнаваемости, научатся говорить с пролетарским акцентом, устроятся на работу на фабрику и проживут остаток жизни незамеченными на окраинах Лондона. Все это было чепухой, и они оба это знали. На самом деле выхода не было. Даже тот план, который был вполне осуществим — самоубийство — они не спешили осуществлять. Проживать день за днем, неделю за неделей, наслаждаясь настоящим, у которого нет будущего, казалось непреодолимым инстинктом, точно так же, как легкие всегда будут делать следующий вдох, пока есть воздух.

Иногда они говорили об активном восстании против Партии, но не знали, как сделать первый шаг. Даже если легендарное Братство и существовало, найти к нему путь было очень трудной задачей. Он рассказал ей о странной близости, которая существовала или только казалось, что существовала между ним и ОБрайеном, и о порыве, который он иногда испытывал в присутствие него — объявить, что он враг Партии, и попросить его помощи. Как ни странно, это не показалось Джулии таким уж безумием. Она сама привыкла судить о людях по их лицам, и ей показалось естественным, что Уинстон решил, что ОБрайен заслуживает доверия по единственному мимолетному зрительному контакту. Более того, она считала само собой разумеющимся, что все или почти все втайне ненавидели Партию и нарушили бы установленные ею правила, если бы сочли это безопасным. Но она отказывалась верить в то, что глобальная организованная оппозиция реально существует. Рассказы о Гольдштейне и его подпольной армии, по ее словам, были просто чушью, которую Партия придумала для своих собственных целей, а тебе приходилось делать вид, что ты в это веришь. Сколько раз на партийных митингах и стихийных демонстрациях она до хрипоты в голосе кричала, призывая казнить людей, имен которых она никогда не слышала и о чьих предполагаемых преступлениях не имела ни малейшего представления. Когда проходили публичные процессы, она всегда была в первых рядах добровольцев Молодежной лиги, которые с утра до ночи стояли в оцеплении здания суда, регулярно выкрикивая лозунги наподобие «Смерть предателям!». Во время Двухминуток ненависти она всегда превосходила всех остальных, выкрикивая самые обидные оскорбления в адрес Гольдштейна. Однако у нее было лишь смутное представление о том, кто такой Гольдштейн и в чем заключались его теории. Она выросла после революции и была слишком молода, чтобы помнить идеологические противостояния пятидесятых и шестидесятых годов. Она не могла представить себе, что может существовать независимое политическое движение, да и в любом случае, Партия была непобедима. Она всегда будет существовать и всегда будет такой же. Противостоять ее порядку можно только тайным неповиновением или, в лучшем случае, отдельными актами насилия, такими как убийство кого-то или взрыв чего-то.

В некоторых отношениях Джулия была гораздо более проницательной, чем Уинстон, и менее подверженной партийной пропаганде. Однажды, когда он случайно упомянул войну против Евразии, она поразила его, небрежно сказав, что, по ее мнению, никакой войны вообще не было. Баллистические ракеты, которые ежедневно падали на Лондон, вероятно, были выпущены самим правительством Океании «просто для того, чтобы люди боялись». Эта идея никогда не приходила ему в голову, хотя была вполне разумной. А еще Джулия вызвала в нем некую зависть, сказав, что во время Двухминуток ненависти ей очень трудно было сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Но она подвергала сомнению учение Партии только тогда, когда оно каким-то образом касалось ее собственной жизни. Часто она была готова принять официальную мифологию просто потому, что разница между правдой и ложью не казалась ей важной. Например, узнав об этом в школе, она не сомневалась, что Партия изобрела самолеты. Уинстон вспоминал, что в его школьные годы, в конце пятидесятых годов, Партия утверждала, что изобрела только вертолет, а через десять лет, когда Джулия училась в школе, она уже приписала к своим заслугам и изобретение самолета. Еще одно поколение, и она будет заявлять, что изобрела и паровой двигатель. И когда он сказал ей, что самолеты существовали еще до его рождения и задолго до революции, этот факт показался ей совершенно неинтересным. Хотя, в конце концов, какая разница, кто изобрел самолеты? Но еще больше его удивило, как случайного выплыло из одного из их разговоров, что она не помнит, что Океания четыре года назад вела войну с Остазией и находилась в мире с Евразией. Да, она считала всю войну притворством, и, видимо, даже не заметила, что имя врага изменилось. «Я думала, мы всегда воевали с Евразией», — неопределенно сказала она. Это его немного напугало. Самолеты были изобретены задолго до ее рождения, но смена врага произошла всего четыре года назад, когда она уже была достаточно взрослой, чтобы заметить разницу. Он спорил с ней об этом около четверти часа. В конце концов ему удалось ее убедить и она таки вспомнила, что когда-то врагом была Остазия, а не Евразия. Но вопрос все равно казался ей неважным. «Какая вообще разница?» — раздраженно сказала она. «Эти чертовы войны всегда идут одна за другой, и всем и так ясно, что все сводки — это ложь».

Иногда он рассказывал ей об Отделе Документации и о наглых подделках, которые он там совершал. Такие вещи, похоже, не пугали ее. Судя по всему, она не чувствовала, что под ней разверзается пропасть при мысли о том, что ложь становится правдой. Он рассказал ей историю о Джонсе, Ааронсоне и Рузерфорде, а также о важном клочке бумаги, который когда-то держал в руках. Но на нее это не произвело особого впечатления. Поначалу она вообще не могла уловить суть истории.

«Они были твоими друзьями?» — спросила она.

«Нет, я не был с ними знаком. Они были членами Внутренней Партии. Кроме того, они были намного старше меня. Они принадлежали к старой эпохе, дореволюционной. Я едва знал, кто они такие».

«Тогда чего ты так из-за них переживал? Людей все время убивают, разве не так?»

Он пытался объяснить ей. «Это был особый случай. Дело не только в том, что кого-то убили. Понимаешь, прошлое, начиная со вчерашнего дня, может быть в буквальном смысле отменено. Если оно где-то и может сохраниться, то только в каких-то материальных объектах, без привязки к словам и высказываниям, таких как, например, этот кусок стекла. Мы уже практически ничего не знаем о революции и жизни до нее. Каждая запись была уничтожена или фальсифицирована, каждая книга была переписана, каждая фотография была перекрашена, каждая статуя, улица и здание были переименованы, каждая дата была изменена. И этот процесс продолжается день за днем,​ минута за минутой. История остановилась. Нет ничего, кроме бесконечного настоящего, в котором Партия всегда права. Я, конечно, знаю, что прошлое изменяется и подделывается, но мне никогда не удастся доказать это, даже если я сам его подделывал. После того, как дело сделано, никаких доказательств не остается. Единственное свидетельство живет в моем собственном разуме, но я не уверен, что эти воспоминания сохранились у кого-нибудь еще. Это был единственный случай за всю мою жизнь, когда у меня действительно были реальные доказательства после события, спустя годы после него».

«И что толку?»

«Толку не было, потому что я выбросил это доказательство в дыру памяти через несколько минут. Но если бы подобное случилось сегодня, я бы оставил его себе».

«А я бы не стала!» — сказала Джулия. «Я готова рисковать, но только ради чего-то стоящего, а не ради обрывков старой газеты. Вот что бы ты с ним сделал, даже если бы сохранил?»

«Может, и ничего. Но это было доказательство. Это могло бы посеять зерно сомнения, если бы я осмелился показать это кому-нибудь. Ты не думай, я не питаю пустых надежд, что мы можем что-то изменить в нашей жизни. Но ведь можно представить, что то тут, то там могут зародиться небольшие очаги сопротивления, небольшие группы людей, объединившихся вместе и постепенно растущие, и даже оставляющие какие-то записи, чтобы следующие поколения могли продолжить их дело».

«Меня не особо интересуют следующие поколения, милый. Меня интересуют только наши с тобой судьбы».

«Ты бунтарка только ниже пояса», — сказал он ей.

Она подумала, что это ужасно остроумно, и от восторга обняла его.

Хитросплетения партийной доктрины абсолютно ее не интересовали. Всякий раз, когда он заводил разговор о принципах ангсоца, двоемыслии, изменчивости прошлого и отрицании объективной реальности, используя слова новояза, ей становилось скучно, и она говорила, что никогда не обращала внимания на эти вещи. И так ведь понятно, что все это вздор и чепуха, так зачем волноваться по этому поводу? Она знала, когда рукоплескать и кричать «ура!», а когда освистывать и поносить, и это было все, что ей было нужно. Если он продолжал говорить на эти темы, она обычно засыпала, чем приводила его в недоумение. Она была из тех людей, которые могут заснуть в любой час и в любом положении. Разговаривая с ней, он осознал, как легко было создать видимость благонадежности, не имея при этом никакого представления о том, что это вообще означает. В каком-то смысле партийная пропаганда наиболее успешно навязывалась людям, не способным ее понять. Их можно было заставить принять самые вопиющие нарушения действительности, потому что они никогда полностью не осознавали масштабность этих фальсификаций, и были недостаточно заинтересованы в общественных событиях, чтобы замечать эти подмены. Именно благодаря этому непониманию они и не сходили с ума. Они просто глотали все без разбору, и то, что они глотали, не причиняло им вреда, не оставляло осадка в их разуме, точно так же, как кукурузное зерно проходит непереваренным через кишечник курицы.

Глава 6

Наконец-то это случилось. Долгожданное послание. Ему казалось, что всю жизнь он ждал этого.

Он шел по длинному коридору Министерства и почти дойдя до того месте, где Джулия сунула ему записку, он заметил, что кто-то крупнее него идет прямо за ним. Человек, кто бы это ни был, тихонько закашлялся, очевидно, перед тем, как заговорить. Уинстон резко остановился и повернулся. Это был ОБрайен.

Наконец-то они оказались только вдвоем. Но почему-то его единственным побуждением было убежать. Его сердце бешено колотилось. Он будто проглотил язык. ОБрайен, однако, продолжил идти в том же темпе, а затем, дружески коснулся руки Уинстона, и дальше они пошли вместе, держась рядом. ОБрайен заговорил первым. Он говорил с особой серьезной учтивостью, которая отличала его от большинства членов Внутренней Партии.

«Я как раз надеялся поговорить с вами», — сказал он. «Я читал на днях одну из ваших статей на новоязе в «Таймс». Я так понимаю, вы прекрасно разбираетесь в новоязе?»

Уинстон частично восстановил самообладание. «Я бы так не сказал», — сказал он. «Я всего лишь дилетант. Это не моя специальность. Я никогда не принимал участия в фактической разработке новояза».

«Но слог у вас очень неплохой», — сказал ОБрайен. «Это не только мое мнение. Я недавно разговаривал с вашим другом, который определенно является экспертом. Не могу припомнить его имени сейчас».

Сердце Уинстона снова болезненно забилось. Несомненно ОБрайен мог иметь в виду только Сайма. Но Сайм был не только мертв, но и упразднен, он был неличностью. Любое упоминание о нем было бы смертельно опасным. Замечание ОБрайена, очевидно, было задумано как сигнал, кодовое слово. Разделяя небольшое преступление мысли, он превратил их двоих в сообщников. Они продолжали медленно идти по коридору, но внезапно ОБрайен остановился. С любопытным обезоруживающим дружелюбием, которое ему всегда удавалось придавать этому жесту, он поправил очки на носу. Затем он продолжил:

«На самом деле я хотел сказать, что в вашей статье я заметил два слова, которые стали устаревшими. Но они стали такими совсем недавно. Вы уже видели десятое издание «Словаря новояза»?

«Нет», — сказал Уинстон. «Я не знал, что его уже выпустили. Мы до сих пор используем девятое в Отделе документации».

«Думаю, десятое издание выйдет через несколько месяцев. Но было распространено несколько предварительных экземпляров. У меня как раз есть образец. Возможно, вам будет интересно взглянуть?»

«Безусловно», — сказал Уинстон, сразу поняв, к чему клонит ОБрайен.

«Некоторые из новых разработок весьма гениальны. Уменьшение количества глаголов, думаю, вам понравится. Могу прислать к вам посыльного со словарем. Хотя, боюсь, могу закрутиться и запамятовать, дела министерские, сами понимаете. Может, вы заберете его в моей квартире в удобное для вас время? Минуточку. Вот. Позвольте дать вам мой адрес.

Они стояли перед телеэкраном. Несколько рассеянно ОБрайен похлопал по двум карманам пиджака, а затем достал небольшой блокнот в кожаном переплете и золотой чернильный карандаш. Прямо под телеэкраном, причем так, чтобы любой, кто смотрел с другого конца монитора, мог прочитать, что он писал, он нацарапал адрес, вырвал страницу и протянул Уинстону.

«Обычно по вечерам я дома», — сказал он. «Но если меня не будет, мой слуга отдаст вам словарь».

Он ушел, оставив Уинстона с клочком бумаги в руках, который на этот раз не нужно было скрывать. Тем не менее он тщательно запомнил, что на нем было написано, и несколько часов спустя бросил его в дыру памяти вместе с массой других бумаг.

Они разговаривали буквально пару минут. Случившееся могло иметь только одно объяснение, ОБрайен задумал все это, чтобы сообщить Уинстону свой адрес. По другому никак, ведь узнать, где кто-либо живет, можно было только от самого человека. Никаких справочников и адресных книг не было. «Если захотите со мной повидаться, ищите меня здесь», — вот что подразумевал ОБрайен. Возможно, где-нибудь в словаре будет спрятано сообщение. Но в любом случае одно можно было сказать наверняка. Заговор, о котором он мечтал, действительно существовал, и он достиг его внешних границ.

Он знал, что рано или поздно ОБрайен отдаст ему приказ, а он подчинится. Возможно, это случится уже завтра, а возможно, после долгой паузы, он не был уверен. То, что происходило, было всего лишь логическим продолжением процесса, начавшегося много лет назад. Первым шагом была тайная непроизвольная мысль, вторым было открытие дневника. Он перешел от мыслей к словам, а теперь от слов к действиям. Последним шагом будет то, что должно будет произойти в Министерстве Любви. Начало уже несло в себе конец. Он смирился и принял это. Но все равно было страшно, точнее, ощущение было такое, как будто он уже стоит на пороге смерти, как будто он стал менее живым. Когда он разговаривал с ОБрайеном, когда смысл слов дошел до него, его тело охватило чувство озноба и дрожи. Чувство было такое, будто он ступил в сырую могилу. Конечно, он всегда знал, что смерть уже дышит ему в затылок, но от этого легче не становилось.

Глава 7

Уинстон проснулся со слезами на глазах. Джулия сонно повернулась к нему, бормоча что-то вроде «Что случилось?».

«Мне приснилось…», — начал он и остановился. Это было слишком сложно описать словами. Дело было не в самом сне, а в связанном с ним воспоминанием, которое всплыло в его сознании через несколько секунд после пробуждения.

Он лежал с закрытыми глазами, все еще утопая в атмосфере сна. Это был огромный, светлый сон, в котором вся его жизнь, казалось, простиралась перед ним, как пейзаж летним вечером после дождя. Все это происходило внутри стеклянного пресс-папье, но поверхность стекла была куполом неба, а внутри купола все было залито ясным мягким светом, в котором можно было видеть на бескрайние расстояния. Также лейтмотивом сна — а возможно и его основной темой — был жест, сделанный его матерью и затем снова увиденный Уинстоном тридцатью годами позднее в пропагандистском кинофильме, где еврейская женщина пыталась закрыть маленького мальчика от пуль, прежде чем пулеметная очередь с вертолета разнесла их обоих на куски.

«Ты знаешь, — сказал он, — что до этого момента я считал, что убил свою мать?»

«Почему ты убил ее?» — спросила Джулия в полусне.

«Я не убивал ее в прямом смысле слова. Ну, не физически».

Во сне он вспомнил, как последний раз видел свою мать, и через несколько мгновений после пробуждения все недостающие фрагменты собрались воедино, восстановив в его памяти полную картину событий того дня. Это было воспоминание, которое он, должно быть, намеренно вытеснял из своего сознания на протяжении многих лет. Точную дату он не помнил, но ему было не меньше десяти лет, а возможно даже двенадцать, когда это произошло.

Его отец пропал немного раньше, но насколько раньше он не мог вспомнить. Он вспомнил суматошные, непростые обстоятельства того времени: периодические всплески паники из-за авианалетов и укрытие на станциях метро, груды обломков ​​повсюду, невразумительные прокламации и лозунги, развешанные на улицах, группы молодых людей в одинаковых рубашках, огромные очереди за хлебом, прерывистые пулеметные выстрелы вдалеке, и почему-то самое яркое воспоминание — это постоянное чувство голода из-за нехватки продовольствия. Он вспомнил, как с другими мальчиками целые дни напролет рылся в мусорных баках и кучах мусора, добывая то пару капустных листьев, то картофельные очистки, а иногда даже попадались черствые подгорелые корки хлеба, с которых они тщательно соскребали золу. А еще они, бывало, сидели и поджидали проезжающие по определенному маршруту грузовики, которые перевозили корм для скота. На разбитых участках дороги грузовики подбрасывало, и иногда из них высыпалось несколько горсток жмыха.

Когда исчез его отец, мать не выказала ни удивления, ни горя, но в ней произошла внезапная перемена, она стала какой-то опустошенной, отрешенной, словно жизненная сила покинула ее. Даже Уинстон, будучи ребенком, понимал, что она ждала чего-то неизбежного. Она делала все, что было необходимо — готовила, мыла, чинила, застилала постель, подметала пол, вытирала пыль на камине — всегда очень медленно и машинально, без единого лишнего движения, словно робот, после чего ее стройное крепкое тело снова возвращалось в неподвижное состояние. Иногда она часами сидела почти неподвижно на кровати, качая на руках его младшую сестру, этого крошечного, больного и очень молчаливого ребенка. Ей было два или три года, лицо ее из-за худобы казалось каким-то обезьяньим. Изредка мать усаживала Уинстона к себе на колени и долго прижимала его к себе, ничего не говоря. Он понимал, несмотря на свою молодость и эгоизм, что это каким-то образом было связано с событием, которое должно было вот-вот произойти, но о котором она ни разу и словом не обмолвилась.

Он вспомнил комнату, в которой они жили, темную и душную, половину которой, казалось, занимала кровать с белым покрывалом. Еще в комнате был камин с газовой конфоркой, полка для продуктов, а снаружи, на лестничной клетке, коричневая керамическая раковина, общая для нескольких комнат. Он помнил, как статное тело матери склонялось над конфоркой, помешивая что-то в кастрюле. Но лучше всего он помнил постоянное чувство голода и яростные ссоры за обедом. Он снова и снова с возмущением спрашивал мать, почему она приготовила так мало еды, он кричал и скандалил (он даже помнил тон своего голоса, который как раз начинал ломаться, а иногда рычал), а порой пытался демонстративно хныкать в надежде получить добавку. Его мать была не против давать ему больше еды. Она считала само собой разумеющимся, что он, «мальчик», должен получать самую большую порцию. Но сколько бы она ни давала ему, он неизменно требовал больше. Во время каждого приема пищи она умоляла его не быть эгоистичным и помнить, что его младшая сестра больна и тоже нуждается в еде, но это было бесполезно. Он кричал от ярости, когда она переставала черпать, он пытался вырвать кастрюлю и половник у нее из рук, он таскал куски из тарелки сестры. Он знал, что объедает мать и сестру, но ничего не мог с собой поделать. Он даже чувствовал, что имеет на это право. Голодное бурчание в животе он считал своим оправданием. А между приемами пищи, как только мать отвлекалась, он воровал и так скудные припасы продуктов с полки над камином.

Однажды им выдали шоколадный паек. Его не давали уже несколько недель, а то и месяцев. Он совершенно ясно помнил этот драгоценный кусочек шоколада. Это была плитка весом в две унции (в те дни еще измеряли вес в унциях), которую нужно было разделить между ними тремя. Было очевидно, что ее следует разделить на три равные части. Внезапно, как будто он слушал себя со стороны, Уинстон услышал, как он оглушающим грохочущим голосом требует отдать ему всю плитку. Его мать велела ему не быть таким жадным. Последовал долгий, назойливый спор, который сопровождался криками, нытьем, слезами, протестами, торгом. Его крошечная сестра, цепляясь за свою мать обеими руками, в точности как обезьянка, сидела и смотрела на него через плечо большими печальными глазами. В конце концов его мать отломила три четверти шоколада и отдала их Уинстону, а оставшуюся четверть отдала его сестре. Маленькая девочка взяла его и тупо посмотрела на него, возможно, даже не понимая, что это было. Уинстон какое-то время смотрел на нее. Затем внезапным быстрым рывком он выхватил кусок шоколада из руки сестры и бросился к двери.

«Уинстон, Уинстон!» — его мать кричала ему вслед. «Вернись! Верни сестре ее шоколад!»

На мгновение он остановился, но не вернулся. На него смотрели тревожные глаза матери. Даже сейчас он думал об этом, он не знал, что именно должно было произойти. Его сестра, осознав, что у нее что-то украли, издала слабый вопль. Мать обняла ребенка и прижала лицом к своей груди. Что-то в этом жесте подсказывало ему, что его сестра умирает. Он повернулся и побежал вниз по лестнице с липким шоколадом в руке.

Он больше никогда не видел свою мать. После того, как он съел шоколад, ему стало стыдно за свой поступок и несколько часов он слонялся по улице, пока голод не привел его домой. Когда он вернулся, его мать исчезла. В то время это уже становилось нормой. Из комнаты ничего не пропало, кроме его матери и сестры. Они не взяли никакой одежды, даже пальто матери так и осталось висеть на своем месте. По сей день он не знал точно, умерла ли его мать. Вполне возможно, что ее просто отправили в исправительно-трудовой лагерь. Что касается его сестры, то ее, возможно, отправили, как и самого Уинстона, в одну из колоний для бездомных детей (их называли Центрами реабилитации), которые расплодились в результате гражданской войны, или же ее могли отправить в трудовой лагерь вместе с матерью, или просто отвезли куда-то умирать.

Сон все еще был живым и реальным в его сознании, особенно обволакивающий защитный жест руки, в котором, казалось, заключалось все его значение. Его мысли вернулись к другому сну двухмесячной давности. Точно так же, как его мать сидела на грязной белой стеганой кровати с ребенком, цепляющимся за нее, она сидела и в тонущем корабле, где-то глубоко под ним, и с каждой минутой она погружалась все глубже, но все еще смотрела на него сквозь темнеющую воду.

Он рассказал Джулии историю исчезновения своей матери. Не открывая глаз, она перевернулась и устроилась в более удобном положении.

«Да, в те дни ты был тем еще маленьким чудовищем», — невнятно сказала она. «Все дети свиньи».

«Да. Но настоящая суть истории…»

По ее дыханию было видно, что она снова засыпает. Ему бы хотелось продолжить разговор о своей матери. Из того, что он помнил о ней, он не мог сказать, что она была какой-то необычной или очень умной женщиной, но все же, как он считал, она обладала своего рода благородством и чистотой просто потому, что жизненные принципы, которым она следовала, были ее личными. Ее чувства были ее собственными, и их нельзя было изменить извне. Ей и в голову не могло прийти, что действие, которое неэффективно, из-за этого становится бессмысленным. Если вы любили кого-то, вы любили его, и даже когда вам больше нечего было дать, вы все равно дарили этому человеку свою любовь. Когда он забрал весь шоколад, его мать просто обняла его сестру. Это было бесполезно, это ничего не поменяло бы, шоколада от этого больше не стало, это не предотвратило бы смерть ребенка или ее собственную, но ей это казалось естественным жестом. Точно так же и женщина в шлюпке прикрыла маленького мальчика рукой, которая защитила бы его от пуль не лучше, чем лист бумаги. Самое ужасное, что делает Партия — это убеждает тебя в том, что простые импульсы, простые чувства не имеют значения. И при этом они отнимают у тебя всякую власть над материальным миром. Попав однажды в тиски Партии, все, что ты чувствовал или не чувствовал, что делал или от чего воздерживался, буквально не имело значения. Как бы там ни было, ты просто исчезал, и ни о тебе, ни о твоих действиях больше никто не слышал и не вспоминал. Тебя просто извлекали из потока истории. Людям, жившим всего два поколения назад, это не казалось столь важным и необходимым, они не пытались изменить историю. Они были связаны личными узами, чувством верности и не подвергали их сомнению. Для них важны были личностные отношения, и совершенно беспомощный жест, объятие, слеза, слово, сказанное умирающему, все это было ценным само по себе. Ему внезапно пришло в голову, что пролы такими и остались. Они не были верны Партии, государству или идеологии, они были верны только друг другу. Впервые в жизни он не презирал пролов и не думал о них просто как об инертной силе, которая однажды оживет и возродит мир. Пролы остались людьми. Они не ожесточились внутри. Они держались за свои примитивные эмоции, которые Уинстон только сейчас сознательно учился чувствовать. Подумав об этом, он вдруг вспомнил — возможно, и не очень уместно — как несколько недель назад он увидел отрубленную руку, лежащую на тротуаре, и выбросил ее в сточную канаву, как если бы это был кочан капусты.

«Пролы — люди», — сказал он вслух. «Мы не люди».

«Почему нет?» — сказала Джулия. Оказалось, она уже проснулась.

Уинстон снова задумался. «Тебе когда-нибудь приходило в голову, — сказал он, — что для нас лучше всего просто уйти отсюда, пока не стало слишком поздно, и никогда больше не встречаться?».

«Да, милый, приходило, и не раз. Но я все равно не буду этого делать».

«Нам пока везет, — сказал он, — но долго это продолжаться не сможет. Ты молода. Ты выглядишь нормальной и вполне благонадежной. Если будешь держаться подальше от таких, как я, сможешь прожить еще лет пятьдесят».

«Нет. Я все обдумала. Куда ты, туда и я. И не переживай. По-моему, мне неплохо удается оставаться в живых».

«Сколько нам еще суждено быть вместе? Полгода? Год? Неизвестно. В конечном итоге нас все равно разлучат. Ты хоть понимаешь, насколько нам будет одиноко? Когда однажды они придут за нами, мы ничем, слышишь, абсолютно ничем не сможем друг другу помочь. Если я сознаюсь, они убьют тебя, а если я откажусь признаться — они все равно тебя убьют. Что бы я ни сказал или сделал, о чем бы ни промолчал, это не оттянет твою смерть ни на минуту. Никто из нас даже не узнает, жив другой или мертв. Мы будем совершенно бессильны. Важно лишь одно — мы не должны предать друг друга, хотя и это не изменит наших судеб».

«Если ты имеешь в виду признание, — сказала она, — мы сделаем это, как не крути. Все всегда признаются. Ты ничего не можешь с этим поделать. Они будут пытать тебя».

«Я не это имел в виду. Признание — это не предательство. Неважно, что ты скажешь или сделаешь, имеют значение только чувства. Если бы им удалось заставить меня разлюбить тебя — это было бы настоящим предательством».

Она обдумала его слова. «Они не могут этого сделать», — наконец сказала она. «Это единственное, чего они не могут сделать. Они могут заставить тебя сказать что угодно, но они не могут заставить поверить в это. Им не по силам проникнуть внутрь нас».

«Да, — сказал он уже с большей надеждой в голосе, — ты совершенно права. Им не по силам проникнуть внутрь нас. Если ты чувствуешь, что оставаться человеком стоит во что бы то ни было, даже если это ничем тебе не поможет, ты уже победил систему».

Он подумал о телеэкране, о его вездесущем ухе. Они могут шпионить за тобой днем ​​и ночью, но если не терять голову, ты можешь их перехитрить. При всей своей хитрости и смекалке они так и не научились читать мысли. Возможно, конечно и это им по силам, но только когда ты уже действительно у них в руках. Никто не знал, что происходило внутри Министерства Любви, но догадаться было несложно: пытки, наркотики, сверхточные приборы, регистрирующие ваши нервные реакции, изматывание бессонницей, одиночеством и постоянными допросами. Во всяком случае, скрыть факты вам не удастся. Тебя разговорят на допросе или вытянут из тебя сведения под пытками. Но если твоя цель не остаться в живых, а остаться человеком, какая в конце концов разница? Они не могут изменить твои чувства, ты и сам не можешь их изменить, даже если захочешь. Они могут выяснить все до мельчайших подробностей о том, что ты делал, говорил или думал, но сердце и душа останутся неприступными, ведь мы и сами порой не в силах их понять и контролировать.

Глава 8

Они сделали это, они наконец-то сделали это!

Они стояли в длинной и мягко освещенной комнате. Телеэкран был приглушен до тихого шума, а темно-синий ковер создавал иллюзию бархата. В дальнем конце комнаты ОБрайен сидел за столом под лампой с зеленым абажуром, по обе стороны от него лежали стопки бумаг. Он даже не поднял глаза, когда слуга завел в комнату Джулию и Уинстона.

Сердце Уинстона билось так сильно, что он сомневался, сможет ли он вообще говорить. «Мы сделали это, мы наконец-то сделали это», — это все, о чем он мог сейчас думать. Приехать сюда и так было опрометчивым поступком, приехать сюда вместе, так это вообще полнейшее безумие. Да, они добирались разными маршрутами и встретились только на пороге дома ОБрайена. Но даже для того, чтобы просто прийти в такое место, требовалась неимоверная сила духа. Лишь в очень редких случаях обычному человеку удавалось попасть внутрь жилищ членов Внутренней Партии или оказаться в той части города, где они жили. Атмосфера огромного дома была одновременно потрясающей и пугающей, его роскошь и простор, незнакомые запахи хорошей еды и качественного табака, бесшумные и невероятно быстрые лифты, бегающие взад и вперед слуги в белых пиджаках. Хотя у него был хороший предлог для приезда сюда, его на каждом шагу преследовал страх, что из-за угла вдруг появится охранник в черной форме, потребует его документы и прикажет ему уйти. Однако слуга ОБрайена без возражений впустил их двоих. Это был невысокий темноволосый мужчина в белом пиджаке с совершенно невыразительным лицом ромбовидной формы, которое вполне могло быть лицом китайца. Коридор, по которому он их вел, был покрыт мягким ковром, стены обклеены кремовыми обоями и обшиты белыми панелями. Все было безупречно чистым. Это тоже было устрашающе непривычным. Уинстон не мог вспомнить, чтобы когда-либо видел коридор, стены которого не были грязными и затертыми от контакта с человеческими телами.

ОБрайен держал в руках листок бумаги и, казалось, внимательно его изучал. Его массивное лицо, наклоненное так, чтобы можно было видеть линию носа, выглядело одновременно грозным и умным. Секунд двадцать он сидел, не шевелясь. Затем он пододвинул к себе диктограф и произнес сообщение на гибридном министерском жаргоне:

«Пункты один запятая пять запятая семь одобрены точка предложение содержало пункт шесть дваждыплюс нелепое на грани мыслепреступления отмена точка не продолжать конструктивно пока плюсполные показатели перевыполнение машиностроение точка конец сообщения».

Он демонстративно поднялся со стула и подошел к ним по беззвучному ковру. Казалось, что часть своего официоза он оставил на столе вместе с сообщением на новоязе, но все равно выражение его лица было мрачнее, чем обычно, как будто он был недоволен, что его побеспокоили. Ужас, который охватил Уинстона, внезапно сменился обычным замешательством. Сейчас ему казалось вполне вероятным, что он совершил глупейшую ошибку. С чего он взял, что ОБрайен был политическим заговорщиком? Мимолетная встреча глазами и единственное двусмысленное замечание? И его собственные тайные фантазии, основанные на сне? Он не мог даже прибегнуть к тому предлогу, что он пришел взять словарь, потому что в этом случае присутствие Джулии было невозможно объяснить. Когда ОБрайен проходил мимо телеэкрана, он сделал вид, что ему в голову пришла мысль — он остановился, повернулся и нажал выключатель на стене. Раздался резкий щелчок. Голос в телеэкране умолк.

Джулия тихо пискнула от удивления. Несмотря на приступ паники, Уинстон не удержался и ошеломленно спросил:

«Вы можете выключить его?» — протараторил он.

«Да, — сказал ОБрайен, — мы можем его выключать. У нас есть такая привилегия».

Теперь он стоял прямо напротив них. Его грузное тело возвышалось над ними двумя, а выражение его лица все еще оставалось непонятным. Он явно ждал, что Уинстон заговорит, но о чем? Даже сейчас было вполне возможно, что он был просто занятым человеком, раздраженно недоумевающим, почему его прервали. Никто не говорил. После выключения телеэкрана в комнате повисла мертвая тишина. Секунды тянулись невыносимо долго. Уинстон с трудом продолжал смотреть на ОБрайена. Затем его мрачное лицо внезапно начало расплываться в улыбке. Своим характерным жестом ОБрайен поправил очки на носу.

«Мне сказать или вы сами?» — сказал он.

«Я скажу», — выпалил Уинстон. «Эта штука действительно выключена?»

«Да, все выключено. Мы одни».

«Мы пришли сюда, потому что…»

Он сделал паузу, впервые осознав неопределенность собственных мотивов. По сути он даже не знал, какой помощи он ждет от ОБрайена, поэтому он даже не мог толком сформулировать, зачем он пришел сюда. Тем не менее он продолжил, сознавая, что то, что он говорит, звучит крайне неубедительно и претенциозно:

«Мы считаем, что существует некий заговор, какая-то секретная организация, работающая против Партии, и что вы причастны к этому. Мы хотим присоединиться к этому движению. Мы враги Партии. Мы не верим в принципы Ангсоца. Мы мыслепреступники. А еще мы любовники и прелюбодеи. Я говорю вам это, потому что мы хотим отдать себя на вашу милость. Если вы хотите, чтобы мы признались и в других преступлениях, мы готовы».

Он запнулся и оглянулся через плечо, чувствуя, что дверь открылась. И действительно, маленький желтолицый слуга вошел без стука. Уинстон увидел, что он несет поднос с графином и бокалами.

«Мартин — один из нас», — невозмутимо сказал ОБрайен. «Принеси напитки, Мартин. Поставь их на круглый стол. У нас хватает стульев? Тогда мы можем сесть и спокойно поговорить. Возьми себе стул, Мартин. Это касается дела, так что в течение следующих десяти минут можешь забыть, что ты слуга».

Маленький человечек сел совершенно непринужденно, но все еще с видом слуги, с видом камердинера, пользующегося привилегией. Уинстон глянул на него краем глаза. Ему пришло в голову, что всю свою жизнь этот человек играет определенную роль, и что он уже боится выйти из образа даже на несколько мгновений. ОБрайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы темно-красной жидкостью. Это пробудило в Уинстоне смутные воспоминания — когда-то давным-давно он видел то ли на стене, то ли на вывеске огромную бутылку из электрических огоньков, которые бегали туда-сюда и создавали иллюзию, будто содержимое бутылки переливается в стакан. Если смотреть сверху, то вещество выглядело почти черным, но в бокале оно сверкало, как рубин. Аромат был кисло-сладким. Он видел, как Джулия взяла свой бокал и с искренним любопытством понюхала его.

«Это называется вино», — сказал ОБрайен со слабой улыбкой. «Вы, несомненно, читали о нем в книгах. Боюсь, что до Внешней Партии доходит не так уж много». Его лицо снова стало серьезным, и он поднял свой бокал: «Я думаю, что будет уместным первым делом выпить за здоровье нашего лидера — Эммануэля Гольдштейна».

Уинстон с нетерпением поднял свой бокал. Он читал о вине и мечтал его попробовать. Подобно стеклянному пресс-папье или полузабытым стишкам мистера Чаррингтона, оно принадлежало к исчезнувшему романтическому прошлому, былым временам, как он любил называть это в своих тайных мыслях. По какой-то причине он всегда считал, что вино это очень сладкий напиток, как ежевичное варенье, но с мгновенным опьяняющим действием. На самом деле, когда он сделал первый глоток, то явно разочаровался. Дело в том, что после долгих лет употребления джина он едва был способен распробовать вкус другого напитка. Он осушил свой бокал и поставил на стол.

«То есть Гольдштейн все-таки существует?» — спросил он.

«Да, такой человек есть, и он жив. Правда, где он находится, я не знаю».

«А заговор, организация? Это реально? Это не просто выдумки Полиции Мыслей?»

«Нет, это правда. Мы называем это Братством. Вы никогда не узнаете о Братстве больше, чем то, что оно существует и что вы к нему принадлежите. Но к этому мы еще вернемся». Он посмотрел на свои наручные часы. «Отключать телеэкран более чем на полчаса неразумно даже для членов Внутренней Партии. Вам не следовало приходить сюда вместе, и вам придется уехать отдельно. Вы, товарищ, — он кивнул Джулии, — уйдете первой. В нашем распоряжении около двадцати минут. Вы же понимаете, что для начала я должен задать вам некоторые вопросы. В общих чертах, что вы готовы сделать?»

«Все, на что мы способны», — сказал Уинстон.

ОБрайен немного повернулся на стуле, чтобы говорить с Уинстону лицом к лицу. Он почти не обращал внимания на Джулию, казалось само собой разумеющимся, что Уинстон может отвечать за них обоих. На мгновение он закрыл глаза. Он начал задавать свои вопросы тихим, невыразительным голосом, как будто это было рутиной, своего рода катехизисом, словно большинство ответов он и так знал наперед».

«Вы готовы отдать свою жизнь?»

«Да».

«Вы готовы совершить убийство?»

«Да».

«Вы готовы совершать акты саботажа, которые могут привести к гибели сотен невинных людей?»

«Да»

«Вы готовы предать свою страну в пользу иностранных государств?»

«Да».

«Вы готовы обманывать, подделывать, шантажировать, развращать умы детей, распространять вызывающие привыкание наркотики, поощрять проституцию, заражать людей венерическими заболеваниями — делать все, что может вызвать деморализацию и ослабить силу Партии?»

«Да».

«Если, например, для наших целей потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребенку, вы готовы будете сделать это?»

«Да».

«Вы готовы отказаться от своей нынешней личности и прожить остаток жизни под прикрытием, прикидываясь официантом, портовым рабочим или грузчиком?»

«Да».

«Вы готовы покончить жизнь самоубийством, если и когда мы вам прикажем?»

«Да».

«Вы оба готовы расстаться и никогда больше не видеть друг друга?»

«Нет!» — вмешалась Джулия.

Уинстону показалось, что прошло много времени, прежде чем он ответил. На мгновение ему показалось, что он лишился дара речи. Его язык работал беззвучно, снова и снова формируя первые слоги одного слова, затем другого. Пока он не сказал это вслух, он даже не знал, какое слово собирался сказать. «Нет», — сказал он наконец.

«Вы правильно сделали, что сказали мне», — сказал ОБрайен. «Нам необходимо знать все».

Он повернулся к Джулии и добавил уже не таким монотонным голосом:

«Вы понимаете, что, даже если он выживет, он может стать совершенно другим человеком? Возможно, нам придется дать ему новую личность. Его лицо, его движения, форма его рук, цвет его волос, даже его голос может стать другим. Возможно, и вам придется стать другим человеком. Наши хирурги могут изменить внешность до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже ампутируем конечности».

Уинстон не мог не бросить еще один косой взгляд на монгольское лицо Мартина. Никаких шрамов он не заметил. Джулия побледнела, так что на ее лице выступили веснушки, но она смело посмотрела на ОБрайена. Она пробормотала что-то вроде согласия.

«Хорошо. На этом и договорились».

На столе лежала серебряная пачка сигарет. С довольно рассеянным видом ОБрайен подтолкнул ее к остальным, взяв одну сигарету и себе, затем встал и начал медленно ходить взад и вперед, словно стоя ему думалось лучше. Это были очень хорошие сигареты, очень толстые и хорошо набитые, в непривычно шелковистой бумаге. ОБрайен снова посмотрел на свои наручные часы.

«Тебе лучше вернуться к себе, Мартин», — сказал он. «Я включу монитор через четверть часа. Перед тем как уйти, внимательно посмотри на лица этих товарищей. Ты увидишь их снова. А я, возможно, и нет».

Точно так же, как тогда у входной двери, темные китайские глаза скользнули по их лицам. Во взгляде Мартина не было ни тени дружелюбия. Он запоминал их лица, но не испытал к ним ни малейшего интереса. Уинстону пришло в голову, что синтетическое лицо, возможно, не способно изменить свое выражение. Не говоря ни слова, Мартин вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. ОБрайен расхаживал взад и вперед, одну руку он засунул в карман своего черного комбинезона, а другой держал сигарету.

«Вы понимаете, — сказал он, — что вы будете сражаться в темноте. Вы всегда будете в темноте. Вы будете получать приказы и выполнять их, не зная почему. Позже я пришлю вам книгу, из которой вы узнаете истинную природу общества, в котором мы живем, и стратегию, с помощью которой мы уничтожим его. Прочитав ее, вы станете полноправными членами Братства. Но вам будут известны лишь общие цели, за которые мы боремся, и непосредственно задачи, которые вам предстоит выполнить — больше ничего. Я могу сказать вам, что Братство существует, но не могу сказать, насчитывает оно сто членов или десять миллионов. Лично вы никогда не будете знать и дюжины его членов. У вас будет три или четыре контакта, которые будут время от времени обновляться по мере исчезновения. Поскольку здесь был установлен ваш первый контакт, он будет сохранен. Приказы вы будете получать от меня. Если вы мне понадобитесь, Мартин с вами свяжется. Когда вас поймают, вы признаетесь. Это неизбежно. Но вам не в чем будет признаться, кроме ваших собственных действий. Вы не сможете предать больше, чем горстку неважных людей. Вероятно, вы даже меня не предадите, потому что к тому времени я уже могу умереть или стану другим человеком, с другим лицом».

Он продолжал ходить взад и вперед по мягкому ковру. Несмотря на массивность его тела, в его движениях была какая-то удивительная грация. Она была даже в жесте, которым он закладывал руку в карман или крутил между пальцев сигаретой. От него веяло силой, а еще уверенностью, проницательностью и ироничностью. Каким бы серьезным он ни был, он не производил впечатление фанатика. Даже когда он говорил об убийстве, самоубийстве, венерических заболеваниях, ампутированных конечностях и изменившихся лицах, это было с легкой насмешливой ноткой в голосе. «Это неизбежно», — читалось в его тоне. «Мы пойдем на это, потому что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Но это не то, чем мы будем заниматься, когда этот мир станет местом, в котором будет хотеться жить». Уинстон почувствовал, что его накрывает волна восхищения, почти поклонения по отношению к ОБрайену. На мгновение он даже забыл о призрачной личности Гольдштейна. Глядя на мощные плечи ОБрайена и его прямолинейное лицо, такое угрюмое и в то же время такое цивилизованное, невозможно было поверить, что этот человек может потерпеть поражение. Не было никакой хитрости, которую он бы не разгадал, такой опасности, которую он не смог бы предвидеть. Даже Джулия была впечатлена. Она отложила сигарету и внимательно слушала. ОБрайен продолжал:

«Вы слышали о существовании Братства, но лишь на уровне слухов. Несомненно, вы составили собственное представление о нем. Вы, наверное, представили себе огромное подпольное движение заговорщиков, которые проводят свои тайные собрания в подвалах, оставляют сообщения на стенах и узнают друг друга по кодовым словам или специальным жестам. Ничего подобного. Члены Братства не имеют возможности узнавать друг друга, так как каждый из них знает лишь нескольких других членов. Даже сам Гольдштейн, попади он в руки Полиции Мыслей, не сможет предоставить им полный список членов этой организации или любую информацию, которая позволила бы им составить этот список. Такого списка просто не существует. Братство нельзя уничтожить, потому что это не организация в привычном смысле слова. Ничто не скрепляет их, кроме несокрушимой идеи. Все, что у вас будет — это верность общей идее. Не надейтесь ни на дружбу, ни на поддержку. Когда вас рано или поздно поймают, никто не придет вам на помощь. Мы никогда не помогаем нашим членам. В лучшем случае, когда крайне необходимо, чтобы кто-то не проговорился, мы иногда можем пронести лезвие бритвы в камеру заключенного. Вам придется привыкать жить без результата и без надежды. Вы поработаете какое-то время на Братство, вас поймают, вы признаетесь, а потом вы умрете. Это единственный результат, который вам суждено увидеть. Не надейтесь, что вы застанете какие-либо заметные изменения в жизни. Мы все покойники. Наша единственная настоящая жизнь — это будущее. Но его мы встретим как пригоршни пепла и осколки костей. Как скоро наступит это будущее, неизвестно. Возможно, через тысячу лет. Сейчас все, что мы можем сделать, это постепенно распространять здравомыслие в массы. Мы не можем действовать коллективно. Мы можем только распространять наши знания от человека к человеку, поколение за поколением. Пока против нас Полиция Мыслей, другого пути у нас нет».

Он остановился и в третий раз посмотрел на свои наручные часы.

«Вам почти пора уходить, товарищ», — сказал он Джулии. «Подождите. Графин все еще наполовину полон».

Он наполнил бокалы и аккуратно поднял свой за ножку.

«За что выпьем на сей раз?» — сказал он с той же легкой иронией. «За успешный обман Полиции Мыслей? За смерть Большого Брата? За человечество? За будущее?»

«За прошлое», — сказал Уинстон.

«Да, прошлое важнее», — с серьезным лицом согласился ОБрайен.

Они допили, и мгновение спустя Джулия поднялась, чтобы уйти. ОБрайен взял небольшую коробку, стоявшую на верхней полке шкафа, и протянул ей плоскую белую таблетку, которую он велел ей положить на язык. По его словам, нельзя, чтобы кто-то учуял запах вина: лифтеры очень внимательны. Как только за ней закрылась дверь, он, казалось, забыл о ее существовании. Он сделал еще один или два шага вперед-назад, затем остановился.

«Есть детали, которые нужно оговорить», — сказал он. «Я так понимаю, у вас есть какое-то убежище?»

Уинстон рассказал о комнате над магазином мистера Чаррингтона.

«На данный момент этого достаточно. Позже мы найдем для вас что-нибудь еще. Важно часто менять убежища. Позже я пришлю вам копию Книги». Даже ОБрайен, подметил про себя Уинстон, произносил эти слова так, будто они были выделены курсивом. «Я говорю о Книге Гольдштейна. Я постараюсь сделать это как можно скорее, но сами понимаете, может пройти несколько дней, прежде чем я смогу раздобыть для вас экземпляр. Как вы понимаете, их не так много. Полиция мыслей выслеживает и уничтожает их почти так же быстро, как мы успеваем их производить. Но это не имеет большого значения. Книга эта бессмертна. Если бы последний экземпляр пропал, мы могли бы воспроизвести его почти дословно. На работу вы ходите с портфелем?» — спросил он.

«Как правило, да».

«Как он выглядит?»

«Черный, очень потрепанный. На двух ремнях».

«Черный, два ремня, очень потрепанный — хорошо. Однажды в довольно близком будущем — точную дату я назвать не могу — одно из сообщений среди ваших утренних дел будет содержать слово с опечаткой, и вы сделаете запрос его повторить. На следующий день вы пойдете на работу без портфеля. В какой-то момент в течение дня на улице мужчина тронет вас за руку и скажет: «Я думаю, вы уронили свой портфель». В том, что он вам даст, будет копия Книги Гольдштейна. Вы должны вернуть ее через четырнадцать дней».

Некоторое время они молчали.

«У вас есть еще пара минут до ухода», — сказал ОБрайен. «Мы встретимся снова — если встретимся…»

Уинстон посмотрел на него. «Там, где нет темноты?» — нерешительно сказал он.

ОБрайен кивнул без всякого удивления. «Там, где нет темноты», — сказал он, как будто уловил намек. «А пока, возможно, вы хотите что-нибудь сказать перед уходом? Может, какое-то пожелание или вопрос?»

Уинстон задумался. Казалось, у него не было никаких дополнительных вопросов, которые он хотел бы задать. К тому же, ему не хотелось сейчас бросаться какими-то общими громкими фразами. Вместо этого, в голове у него закрутилось нечто, не связанное ни с Братством, ни с О’Брайеном, видение, в котором слились воедино темная спальня, где его мать провела свои последние дни, и маленькая комнатка над магазином мистера Чаррингтона, со стеклянным пресс-папье на раскладном столе и гравюрой в раме из розового дерева. Почти непроизвольно он вдруг спросил:

«Случалось ли вам когда-нибудь слышать стишок, начинающийся словами «Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет»?»

ОБрайен снова кивнул. С некоторой строгой учтивостью он закончил строфу:

Апельсинчики как мед, в колокол Климент уж бьет!»

И звонит святой Мартин, отдавай мне фартинг!

Старый Бейли все гудит, отдавать должок велит!

Шордитч обещает — в колокол вещает!

«Вы знаете последнюю строчку!» — сказал Уинстон.

«Да, я знаю последнюю строчку. А теперь, боюсь, вам пора уходить. Ах, да, подождите. Возьмите и вы таблетку».

Когда Уинстон встал, ОБрайен протянул ему руку. Его мощная хватка, казалось, сейчас раздробит ладонь Уинстона. У двери Уинстон оглянулся, но ОБрайен, казалось, уже пытался выбросить его из головы. Он ждал, положив руку на выключатель, управляющий телеэкраном. Уинстон окинул взглядом письменный стол с лампой с зеленым абажуром и диктографом, а также проволочную корзину, заполненную бумагами. Эпизод был исчерпан. Ему пришло в голову, что через тридцать секунд ОБрайен вернется к своей прерванной и важной партийной работе.

Глава 9

Уинстон так устал, что по дороге домой ему казалось, что все его тело превратилось в студень. Да, студень было правильным словом. Это пришло ему в голову спонтанно. Причем его тело, казалось, приняло не только дряблость студня, но и его прозрачность. Он чувствовал, что если поднимет руку, то сможет видеть сквозь нее. Бурная трудовая деятельность, казалось, выкачала из него всю кровь и лимфу, оставив только хрупкое сооружение из нервов, костей и кожи. Все ощущения неимоверно обострились — воротник комбинезона натирал шею, тротуар щекотал ступни, даже сжать и разжать кулак стоило огромного труда, при этом суставы рук ныли и хрустели.

За пять дней он проработал более девяноста часов. Конечно, так было со всеми в Министерстве. Но теперь, когда приготовления к Неделе ненависти были позади, ему буквально нечего было делать — никакой партийной работы до завтрашнего утра. Он мог провести шесть часов в их с Джулией убежище и еще девять в собственной постели. Медленно, наслаждаясь мягким послеобеденным солнцем, он завернул на грязную улочку и направился в сторону магазина мистера Чаррингтона. Он внимательно высматривал патрули, но почему-то в глубине души был уверен, что сегодня ему ​​ничто не угрожает. Тяжелый портфель, который он нес, при каждом шаге ударялся о колено, от чего покалывания разлетались импульсами по всей ноге. Внутри была книга, которую он хранил уже шесть дней, но еще не открывал и даже не доставал из портфеля.

На шестой день Недели ненависти, после праздничных шествий, речей, криков, пений, демострации знамен, плакатов и фильмов, выставок восковых фигур, круглосуточной барабанной дроби и визга труб, топота марширующих ног, скрежета гусениц танков, грохота самолетов и залпов орудий, массовый экстаз достиг своего апогея и всеобщая ненависть к Евразии переросла в такое безумие, что если бы те две тысячи евразийских военных преступников, которых предстояло публично повесить в последний день праздничных мероприятий, попали в руки толпы, она, несомненно, разорвала бы их на части. Но как раз в этот момент было объявлено, что Океания больше не ведет войну с Евразией. Теперь Океания находилась в состоянии войны с Остазией. Евразия была союзником.

Конечно, ни о какой сознательной смене сторон никто не говорил. Просто стало известно, крайне внезапно и повсюду, что врагом была Остазия, а не Евразия. Уинстон как раз принимал участие в демонстрации на одной из центральных площадей Лондона, когда это произошло. Была ночь, белые лица и красные знамена были ярко освещены прожекторами. На площади собралось несколько тысяч человек, в том числе колонна из тысячи школьников в форме юных разведчиков. На задрапированной алым трикотажем платформе выступал представитель Внутренней Партии, невысокий худощавый мужчина с непропорционально длинными руками и большим лысым черепом, над которым было аккуратно уложено несколько длинных прядей, и оскорблял толпу. Словно живое воплощение Румпельштильцхена, этот маленький искаженный ненавистью человечек одной рукой вцепился в микрофон, а другой своей длинной костлявой рукой угрожающе царапал воздух над головой. Его нарочито металлический надрывающийся голос непрерывно вещал о зверствах, резне, массовых депортациях, грабежах, изнасилованиях, пытках заключенных, бомбежках мирных жителей, лживой пропаганде, несправедливой агрессии, нарушенных договорах. Его истерические визги непроизвольно провоцировали гнев и негодование. Каждые несколько мгновений ярость толпы нарастала, и голос говорящего заглушался диким звероподобным ревом, который неудержимо вырывался из тысяч глоток. Самые дикие крики исходили от школьников. Речь продолжалась минут двадцать, когда посыльный поднялся на платформу и сунул клочок бумаги в руку оратора. Он развернул и прочитал записку, не прерывая своего монолога. Ничего не изменилось ни в его голосе, ни в манере, ни в содержании того, что он говорил, но внезапно названия стали другими. Без всяких вопросов по толпе прокатилась волна понимания. Океания воевала с Остазией! В следующий момент произошел ужасный переполох. Знамена и плакаты, которыми была украшена площадь, были неправильными! У половины из них были не те лица. Саботаж! Дело грязных рук агентов Гольдштейна! Последовала буйная акция протеста, плакаты срывали со стен, рвали в клочья и топтали ногами. Юные разведчики проявили чудеса эквилибристики, карабкаясь по крышам и перерезая ленточки, вылетавшие из дымоходов. Но через две-три минуты все было кончено. Оратор снова вцепился в свой микрофон и продолжил свое выступление, размахивая свободной рукой с еще пущим надрывом. Еще минута, и толпа снова взорвалась диким ревом ярости. Ненависть продолжалась точно так же, как и прежде, за исключением того, что ее объект был изменен.

Уинстон с удивлением отметил по себя, что говорящий переключился с одной темы на другую фактически в середине предложения, не только без паузы, но даже без нарушения синтаксиса. Однако в данный момент его мысли были заняты другим. В момент суматохи, мужчина, чьего лица он не видел, хлопнул его по плечу и сказал: «Извините, я думаю, вы уронили свой портфель». Он взял портфель рассеянно, не говоря ни слова. Он знал, что пройдут дни, прежде чем у него появится возможность заглянуть внутрь. В тот момент, когда демонстрация закончилась, он направился прямо в Министерство правды, хотя время было уже почти двадцать три часа. Так поступили все сотрудники министерства. Распоряжения явиться на службу, уже вовсю доносящиеся с телеэкранов, вызывающие их на посты, были излишними, все и так все понимали.

Теперь Океания находилась в состоянии войны с Остазией — нет, Океания всегда была в состоянии войны с Остазией. Большая часть политической литературы за последние пять лет в одно мгновение полностью устарела. Отчеты и записи всех видов, газеты, книги, брошюры, фильмы, фонограммы, фотографии — все нужно было срочно исправлять. Хотя никакой официальной директивы не было издано, было известно, что руководители Отдела Документации не должны были в течение недели нигде упоминать войну с Евразией или союз с Остазией. Работа предстояла грандиозная, тем более что процедуры, с ней связанные, нельзя было называть своими именами. Все в Отделе Документации работали по восемнадцать часов в день, с двумя трехчасовыми короткими перерывами на сон. Матрасы принесли из подвалов и спальные места оборудовали прямо в коридорах. Обед состоял из бутербродов и кофе «Победа», которые на тележках развозил обслуживающий персонал из столовой. Каждый раз, когда Уинстон уходил на перерыв для отдыха и сна, он старался не оставлять хвостов, но по возвращению на рабочее место, с резью в глазах и болью в суставах, он обнаруживал, что на его стол обрушилась очередная лавина из бумажных цилиндров, которые почти скрывали под собой диктограф и валялись на полу вокруг стола, так что первоочередной задачей всегда было сложить их в достаточно аккуратную кучу, чтобы расчистить себе место для работы. Хуже всего было то, что работа отнюдь не была чисто механической. Да, довольно часто достаточно было просто заменить одно имя другим, но любой подробный отчет о событиях требовал внимательности и воображения. К тому же, для переноса войны из одной части мира в другую, требовались значительные географические знания.

На третий день у него невыносимо болели глаза, и буквально каждые пару минут приходилось протирать очки. Это было похоже на какую-то непосильную физическую работу, ты вроде как и можешь от нее отказаться, но тем не менее невротически стремишься ее выполнить. Он знал правду, он ее помнил, поэтому его абсолютно не беспокоил тот факт, что каждое слово, сказанное им в диктограф, каждый росчерк его чернильного карандаша было преднамеренной ложью. Он, как и все в Отделе Документации, беспокоился лишь о том, чтобы подделка была безупречной. Утром шестого дня поток бумажных цилиндров начал уменьшаться. Целых полчаса из пневмопочты ничего не выпадало. Потом выскочил всего один цилиндр, а затем снова затишье. У всех работа пошла на спад примерно в одно и то же время. По Отделу пронесся глубокий и, можно сказать, затаенный вздох облегчения. Свершилось великое дело, о котором нельзя было даже упоминать. Теперь ни один человек не мог документально доказать, что Океания когда-либо воевала с Евразией. В двенадцать ноль-ноль неожиданно объявили, что все сотрудники министерства могут быть свободны до завтрашнего утра. С Книгой в портфеле — во время работы он держал его между ног, а когда спал, то клал под себя — Уинстон пришел домой, побрился и чуть было не заснул в ванне, хотя вода была еле теплая.

С приятным хрустом в суставах он поднялся по лестнице в комнату над магазином мистера Чаррингтона. Он чувствовал усталость, но спать он уже не хотел. Он открыл окно, зажег замасленную керосиновую плитку и поставил кипятиться кастрюлю с водой для кофе. Скоро придет Джулия, а пока пришло время Книги. Он плюхнулся в старое кресло и расстегнул ремешки портфеля.

Плотный черный переплет, явно ручная работа, на обложке ни названия, ни автора, страницы отпечатаны тоже слегка неровно. Края затерты, листы держатся, что называется, на добром слове, как будто книга прошла через множество рук. Надпись на титульном листе гласила:

Эммануэль Гольдштейн

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА

Уинстон начал читать:

Глава I

Незнание — это сила

На протяжении всей истории человечества и, вероятно, с конца эпохи неолита, люди делились на три класса: высший, средний и низший. Они разделялись по разным принципам, носили бесчисленное множество наименований, их количественное соотношение, а также их отношение друг к другу менялись от века к веку, но основная структура общества никогда не менялась. Даже после огромных потрясений и, казалось бы, необратимых изменений, всегда выстраивалась одна и та же модель общества, точно так же, как гироскоп всегда будет возвращаться к равновесию, как бы далеко он ни был подвинут в ту или иную сторону.

Цели этих групп совершенно несовместимы…

Уинстон перестал читать, главным образом для того, чтобы насладиться тем фактом, что он читает в комфорте и безопасности. Он был один, ни телеэкрана, ни уха у замочной скважины, ни нервного импульса взглянуть через плечо или закрыть страницу рукой. Приятный летний воздух из окна ласкал его лицо. Откуда-то издалека доносились детские крики, но в самой комнате не было ни звука, кроме мерного тиканья часов. Он поудобнее устроился в кресле и поставил ноги на каминную решетку. Это было блаженство, это была вечность. Внезапно, как это иногда бывает с книгой, когда ты все равно знаешь, что прочтешь ее от корки до корки, он открыл ее в другом месте и оказался в главе III. Он продолжал читать:

Глава III.

Война — это мир

Разделение мира на три сверхдержавы было событием, к которому все шло, и которое было предсказано еще до середины двадцатого века. С поглощением Европы Россией, а Британской империи Соединенными Штатами, две из трех существующих сверхдержав, Евразия и Океания, уже фактически существовали. Третья, Остазия, возникла как отдельное государство только спустя десятилетия беспорядочных боев. Границы между тремя сверхдержавами в одних местах произвольны, в других колеблются в зависимости от того, кто сейчас побеждает, но в целом они совпадают с географическими границами. Евразия включает в себя всю северную часть европейской и азиатской суши, от Португалии до Берингова пролива. Океания включает обе Америки, атлантические острова, в том числе Британские острова, Австралазию и южную часть Африки. Остазия, которая меньше, чем две другие сверхдержавы, и с менее определенной западной границей, включает Китай и страны к югу от него, Японские острова и большую, но непостоянную часть Маньчжурии, Монголии и Тибета.

В той или иной комбинации эти три сверхдержавы постоянно находятся в состоянии войны, и так продолжается последние двадцать пять лет. Однако война — это больше не отчаянное и разрушительное противоборство, как это было в первые десятилетия двадцатого века. Теперь это военные действия с ограниченными целями, где стороны осознают, что не могут уничтожить друг друга, а материальные и идеологические мотивы тоже нынче не актуальны. Но это не означает, что войны стали менее кровожадными или более благородными. Напротив, военная истерия активно поддерживается и пропагандируется во всех странах, и такие действия, как изнасилование, грабежи, убийство детей, обращение всего населения в рабство и репрессии против заключенных, вплоть до кипячения и закапывания заживо, расцениваются как допустимые и даже заслуживающие уважения, но только когда они совершаются собственной стороной, а не противником. В физическом смысле война затрагивает очень небольшое количество населения, по большей части в ней задействованы высококвалифицированные специалисты и профессиональные военные, да и потери в этой войне сравнительно небольшие. Бои, если они есть, происходят на спорных территориях, о местонахождении которых обычный человек может только догадываться, или вокруг Плавучих крепостей, которые охраняют стратегические точки на море. В центрах цивилизации война ощущается лишь в постоянной нехватке продовольствия и случайных падениях баллистических ракет, от которых погибает от силы несколько десятков человек. Сейчас война фактически изменила свой характер. Точнее, изменилась приоритетность причин, по которым ведется война. Мотивы, которые лишь в некоторой степени присутствовали в масштабных войнах начала двадцатого века, теперь стали доминирующими, их сознательно признают и в связи с этим принимаются соответствующие меры.

Чтобы понять природу нынешней войны — ведь, несмотря на перегруппировку сил, которая происходит каждые несколько лет, это всегда одна и та же война — нужно прежде всего осознать, что победителя в ней не будет. Ни одна из трех сверхдержав не может быть окончательно завоевана даже объединенными армиями двух других. Силы слишком равны, а географические особенности обеспечивают им постоянную неприступность. Евразию защищают ее обширные пространства суши. Океания защищена шириной Атлантического и Тихого океана, Остазия держится на плодовитости и трудолюбии ее обитателей. Во-вторых, в материальном смысле сражаться больше не за что. С созданием автономных самодостаточных экономик, в которых производство и потребление согласованы друг с другом, борьба за рынки сбыта, которая была главной причиной предыдущих войн, подошла к концу, а конкуренция сырьевых ресурсов больше не является вопросом жизни и смерти. В любом случае каждая из трех сверхдержав настолько велика, что может получить почти все необходимые материалы в пределах своих собственных границ. Поскольку война все же имеет прямую экономическую цель, это война за рабочую силу. Между границами сверхдержав, на территориях, не принадлежащих на постоянной основе ни одной из них, находится квадрат — территории Танжера, Браззавиля, Дарвина и Гонконга — в котором проживает почти пятая часть населения Земли. Именно за обладание этими густонаселенными регионами и северной ледяной шапкой постоянно борются три державы. На практике ни одна сила никогда не контролирует всю спорную территорию. Ее части постоянно переходят из рук в руки, и именно шанс захватить тот или иной участок внезапным предательским ходом диктует бесконечные рокировки союзных и вражеских сил.

Все спорные территории располагают важными минеральными ресурсами, а некоторые производят также ценные растительные продукты, такие как каучук, который в холодных странах приходится синтезировать, что обходится довольно дорого. Но самое главное, они располагают неограниченным запасом дешевой рабочей силы. Тот, кто контролирует Экваториальную Африку, или страны Ближнего Востока, или индонезийский архипелаг, имеет в своем распоряжении десятки, а то и сотни миллионов дешевых рабочих рук.

Жители этих территорий, более или менее открыто пониженные до статуса рабов, непрерывно переходят под власть той или иной державы и используются ими как расходный материал, подобно углю или нефти, в гонке за производство большего количества оружия, захват большей территории, контроль над большим количеством рабочей силы, чтобы производить больше вооружений, захватывать больше территорий и так далее до бесконечности. Следует отметить, что боевые действия никогда не выходят за пределы спорных территорий. Границы Евразии двигаются в пределах Конго и северного побережья Средиземного моря; острова Индийского и Тихого океанов постоянно делят между собой Океания и Остазия; в Монголии разделительная линия между Евразией и Остазией всегда нестабильна. Вокруг полюса все три сверхдержавы претендуют на огромные территории, которые на самом деле в значительной степени необитаемы и неизведанны. Однако баланс сил всегда остается примерно одинаковым, а города и регионы, составляющие костяк каждого из сверхгосударств, всегда остаются неприкосновенными. Более того, труд эксплуатируемых экваториальных народов на самом деле не нужен мировой экономике. Они ничем не обогащают мир, поскольку все, что они производят, используется для целей войны, и цель ведения войны всегда состоит в том, чтобы быть в лучшем положении для ведения новой войны. Своим рабским трудом они просто позволяют наращивать темп непрерывной войны. Но если бы их не было, структура мирового сообщества и процессы для ее поддержания существенно не поменялись бы.

Основная цель современной войны (в соответствии с принципами двоемыслия эта цель одновременно признается и не признается руководством Внутренней Партии) — расходовать продукцию промышленности, не повышая при этом общего уровня жизни. Вопрос «что делать с избытком потребительских товаров в индустриальном обществе?» назревал еще с конца девятнадцатого века. Сейчас, когда многим элементарно не хватает даже еды, эта проблема, очевидно, не является актуальной и, возможно, не стала бы таковой, даже если бы не были запущены искусственные процессы разрушения. Сегодняшний мир — это убогое, голодное, полуразрушенное место по сравнению с миром, существовавшим до 1914 года, и тем более по сравнению со светлым будущим, на которое надеялись люди того периода. В начале двадцатого века мечты о будущем обществе, невероятно богатом, счастливом, упорядоченном и эффективном, окруженном сияющим и аккуратным миром из стекла, стали и белоснежного бетона, были частью сознания почти каждого грамотного человека. Наука и техника развивались с невероятной скоростью, и казалось вполне естественным предположить, что они будут развиваться так же и дальше. Но этого не произошло. Отчасти из-за обнищания, вызванного длинной чередой войн и революций, а отчасти потому, что научно-технический прогресс зависел от эмпирического образа мышления, которому было не место в строго упорядоченном обществе с ограниченной свободой. В целом мир сегодня более примитивен, чем пятьдесят лет назад. Определенные отсталые области продвинулись вперед, и были разработаны различные устройства, всегда так или иначе связанные с войной, полицейским государством и тотальной слежкой, но эксперименты и изобретения в значительной степени прекратились, а разрушительные последствия атомной войны 1950-х годов так и не были полностью устранены. Тем не менее опасности, которые несет с собой индустрия и автоматизация, по-прежнему существуют. С того момента, как первая машина появилась на свет, всем мыслящим людям стало ясно, что потребность в человеческом тяжелом труде и, следовательно, также в человеческом неравенстве отпала. Если бы промышленность использовали специально для этой цели, голод, переутомление, грязь, неграмотность и болезни можно было бы искоренить в течение нескольких поколений. И на самом деле, просто с помощью автоматического процесса — производя богатство, распределяемое между всеми в более-менее равной степени — машина действительно очень сильно подняла уровень жизни среднего человека на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков.

Но также было ясно, что всестороннее увеличение богатства угрожает ослаблением — и в некотором смысле даже разрушением — иерархического общества. В мире, где каждый работал всего несколько часов в день, имел достаточно еды, жил в доме с ванной и холодильником и владел автомобилем или даже самолетом, самая очевидная и, возможно, самая важная форма неравенства уже была упразднена. Став общедоступным, богатство не давало никакого различия. Несомненно, можно представить себе общество, в котором богатство, в плане личной собственности и роскоши, распределено равномерно, а власть остается в руках небольшой привилегированной касты. Но на практике такое общество не могло долго оставаться стабильным. Тогда бы отдых и безопасность были одинаковыми для всех, а огромная масса людей, обычно одурманенных бедностью, стала бы грамотной и научилась бы думать самостоятельно, и рано или поздно они бы поняли, что привилегированное меньшинство не выполняет никакой функции, и свергли бы его. В конечном итоге иерархическое общество было возможно поддерживать только на основе бедности и невежества. Возвращение к аграрному прошлому, о чем мечтали некоторые мыслители начала двадцатого века, было невозможным. Это противоречило тенденции к механизации, которая стала квазиинстинктивной почти во всем мире, и, более того, любая страна, которая оставалась отсталой в промышленном отношении, была беспомощна в военном смысле и должна была находиться под прямым или косвенным доминированием своих более продвинутых соперников.

Не было и удовлетворительным решением удерживать массы в бедности путем ограничения производства товаров. В значительной степени это произошло во время заключительной фазы капитализма, примерно между 1920 и 1940 годами. Экономике многих стран позволили стагнировать, земли не возделывались, оборудование не обновлялось, большие группы населения были лишены работы и кое-как перебивались за счет государственной благотворительности. Но это тоже повлекло за собой военную слабость, а поскольку причиненные населению лишения были явно ненужными, сопротивление было неизбежно. Проблема заключалась в том, как заставить вращаться колеса индустрии без увеличения реального богатства мира. Товары должны производиться, но их нельзя распространять. И на практике единственным способом добиться этого была непрерывная война.

Суть войны — это разрушение, не обязательно человеческих жизней, но продуктов человеческого труда. Война — это способ разбить на куски, распылить в стратосферу или погрузить в глубины моря материалы, которые в противном случае можно было бы использовать, чтобы сделать жизнь масс слишком комфортной, а значит, в конечном итоге, они стали бы слишком разумными. Даже когда оружие для войны фактически не уничтожено, его производство по-прежнему является удобным способом расходования рабочей силы без производства чего-либо, что можно было бы потребить. Например, «Плавучая крепость» заключила в себе людей, которые могли бы построить несколько сотен грузовых кораблей. В конце концов она устаревает, списывается, идет на лом, не принеся никому материальной пользы, и вновь с громадными усилиями и трудами строится следующая Плавучая крепость. В принципе, военные усилия всегда планируются таким образом, чтобы поглотить любые излишки, которые могут остаться после удовлетворения элементарных потребностей населения. На практике потребности населения всегда недооцениваются, в результате чего возникает хроническая нехватка большей части предметов первой необходимости. Но это рассматривается как преимущество. Это сознательная политика, которая заключается в том, чтобы держать даже привилегированные группы где-то на грани трудностей, потому что общее состояние дефицита увеличивает важность небольших привилегий и, таким образом, усиливает различие между одной группой и другой. По стандартам начала двадцатого века даже член Внутренней Партии ведет суровый и кропотливый образ жизни. Тем не менее, те немногие предметы роскоши, которыми он действительно наслаждается, как например, собственная большая, хорошо обставленная квартира, одежда из лучшей ткани, более качественная еда, напитки и табак, наличие у него двух или трех слуг, личный автомобиль или вертолет — все это делает его статус на порядок выше, чем статус любого члена Внешней Партии, а члены Внешней Партии имеют такие же преимущества по сравнению с вытесненными за грань бедности массами, которых мы называем «пролами». Социальная атмосфера — это как атмосфера осажденного города, где наличие у тебя куска конины определяет разницу между богатством и бедностью. И в то же время сознание того, что вы находитесь в состоянии войны и, следовательно, в опасности, делает передачу абсолютной власти небольшой группе людей естественным и неизбежным условием вашего выживания.

Война, как мы видим, приводит к необходимому разрушению, но делает это психологически приемлемым способом. В принципе, было бы довольно просто расходовать избыточный трудовой ресурс на возведение бесчисленных храмов и пирамид, рытье ям и их закапывание, можно было бы даже производить огромное количество товаров, а затем просто сжигать их. Но это обеспечило бы только экономическую, а не психологическую основу для иерархического общества. Причем здесь речь идет не о моральном духе масс, мнение которых не имеет значения, пока они неуклонно заняты работой, а о моральном духе самой Партии. Предполагается, что даже самый неприметный и ничем невыдающийся член Партии должен быть компетентным, трудолюбивым и даже умным в узких пределах, но одновременно с этим также необходимо, чтобы он был легковерным и невежественным фанатиком, в чьем разуме господствуют страх, ненависть, лесть и дикий восторг. Другими словами, необходимо, чтобы у него был менталитет, соответствующий состоянию войны. Не имеет значения, идет ли война на самом деле, и, поскольку решительная победа как таковая невозможна, не имеет значения, хорошо или плохо идут дела на фронте. Все, что нужно — это само состояние войны. Двоемыслие, которое Партия требует от своих членов и которого легче добиться в атмосфере войны, приняло всеобщий характер, но, чем выше человек находится в партийной пирамиде, тем более заметным оно становится. Именно во Внутренней Партии наиболее ярко проявляется военная истерия и ненависть к врагу. Как администратору, члену Внутренней Партии часто приходится сталкиваться с тем, что та или иная военная сводка не соответствует действительности, и зачастую он может даже осознавать, что вся война является ложью, то есть что либо она вообще не ведется, либо ведется в совершенно иных целях, чем заявленные. Но такое знание легко нейтрализуется методом двоемыслия, так что ни один член Внутренней Партии ни на мгновение не пошатнется в своей мистической вере в то, что война реальна и обязательно закончится триумфальной победой, и что Океания станет бесспорной владычицей всего мира.

Все члены Внутренней Партии несокрушимо верят в грядущее мировое господство, которое, предположительно, должно быть достигнуто либо путем постепенного завоевания все большей и большей территории и, таким образом, создания подавляющего перевеса в силе, либо путем изобретения какого-то нового и непобедимого вида оружия. Разработка нового оружия продолжается непрерывно и является одним из немногих оставшихся видов деятельности, в которых изобретательный и пытливый ум может найти себе применение. В настоящее время в Океании наука в старом понимании этого слова практически перестала существовать. На новоязе нет слова «наука». Эмпирический метод мышления, на котором основывались все научные достижения прошлого, противоречит основным принципам ангсоца. И даже технический прогресс случается только тогда, когда его продукты можно каким-то образом использовать для ограничения свободы человека. Во всех полезных ремеслах мир либо стоит на месте, либо движется вспять. Поля обрабатываются плугами, книги пишутся машинами. Но в жизненно важных вопросах, а именно в вопросах войны и полицейского шпионажа, эмпирический подход все еще поощряется или, по крайней мере, допускается. Две цели Партии — поработить всю поверхность земли, чтобы раз и навсегда искоренить возможность независимого мышления. Следовательно, есть две большие проблемы, которые должна решить Партия. Первая — как против воли человека узнать, о чем он думает, а вторая — как без предупреждения за несколько секунд убить несколько сотен миллионов человек. Вот это и есть направления, которыми занимается современная наука, точнее то, что от нее осталось. На сегодняшний день ученый представляет собой смесь психолога и инквизитора, со всей дотошностью изучающего значение мимики, жестов и тона голоса человека и проверяющего эффекты наркотиков, шоковой терапии, гипноза и физических пыток в контексте дознания и извлечения правды из человеческого разума. Или это химик, физик или биолог, озабоченный только такими областями своей специальности, которые имеют отношение к лишению жизни. В огромных лабораториях Министерства мира и на экспериментальных станциях, скрытых в бразильских лесах или в австралийской пустыне, или на затерянных островах Антарктики, команды экспертов неустанно трудятся на благо Партии. Одни занимаются чисто материально-техническим обеспечением будущих войн, другие изобретают все более и более мощные баллистические ракеты и взрывчатые вещества, и все более и более непробиваемую броню; третьи ищут новые и более смертоносные газы и яды, которые можно будет производить в таких количествах, чтобы уничтожать растительность целых континентов, или создают новые виды болезнетворных микробов, иммунизированных против всех возможных антител; четвертые стремятся создать транспортное средство, которое сможет передвигаться под землей, как подводная лодка под водой, или самолет, которой будет самодостаточен и автономен, как парусное судно; пятые занимаются исследованиями даже более отдаленными, чтобы не сказать фантастическими, такими как фокусировка солнечных лучей через линзы, подвешенные в космосе за тысячи километров от Земли, или создание искусственных землетрясений и приливных волн, используя тепловую энергию земного ядра.

Но ни один из этих проектов никогда не приближается к реализации, и ни одна из трех сверхдержав никогда не получает значительного преимущества над другими двумя. Что еще более примечательно, так это то, что все три силы уже обладают оружием (а именно атомная бомба) гораздо более мощным, чем любое из тех, которое может быть изобретено нынешними исследованиями. Хотя Партия, как обычно, заявляет, что именно она изобрела атомные бомбы, на самом деле они появились еще в сороковых годах двадцатого века и были впервые применены в больших масштабах примерно через десять лет. В то время несколько сотен бомб было сброшено на промышленные центры, главным образом в европейской части России, Западной Европе и Северной Америке. Смысл этого действа заключался в том, чтобы убедить правящие группы всех стран в том, что еще несколько сброшенных атомных бомб, и наступит конец организованного общества и, следовательно, их собственной власти. После этого, хотя никакого официального соглашения не было, больше бомбы не сбрасывались. Все три сверхдержавы просто продолжили производить атомные бомбы и накапливать их на случай решающей битвы, которая, по их мнению, рано или поздно наступит. Но в целом военное искусство топчется на месте в течение последних тридцати или сорока лет. Единственное, вертолеты стали использоваться чаще, чем раньше, бомбардировщики были в значительной степени вытеснены беспилотными снарядами, а довольно уязвимые боевые корабли уступили место почти непотопляемым Плавучим крепостям. Но в остальном технологическое развитие было крайне незначительным. Как и раньше, на вооружении состоят танки, подводные лодки, торпеды, пулеметы, винтовки и ручные гранаты. И несмотря на бесконечные сообщения в прессе и на телеэкранах о зверствах и кровопролитиях, такие масштабные и отчаянные сражения, которые имели место в прошлом и уносили сотни тысяч, а то и миллионы человеческих жизней за считанные недели, уже никогда не повторялись.

Ни одна из трех сверхдержав никогда не предпринимала попыток маневра, сопряженного с риском серьезного поражения. Если и проводятся какие-то крупные военные операции, то обычно они заключаются во внезапном нападении на союзника. Стратегия, которой следуют все три силы или делают вид, что следуют, одинакова. Суть ее в том, чтобы путем боевых действий, переговоров и своевременных предательских ходов полностью окружить противника кольцом своих военных баз, заключить с ним пакт о дружбе и какое-то время поддерживать мир, дабы усыпить всякие подозрения. Тем временем во всех стратегических пунктах можно развернуть работу по наращиванию военной мощи в виде ракет с атомными боеголовками и в подходящий момент нанести массированный удар по всем фронтам противника, столь разрушительный для врага, что ответный удар будет просто невозможным. Тогда настанет время подписать пакт о дружбе с оставшейся сверхдержавой, чтобы подготовиться к новой атаке. Едва ли нужно говорить, что этот план — всего лишь мечта, которую невозможно реализовать. Более того, боевые действия ведутся только на спорных территориях вдоль экватора и полюса. Никто никогда не предпринимает попыток вторжения на вражескую территорию. Этим объясняется и неопределенность некоторых границ между сверхдержавами. Евразия, например, могла бы без труда захватить Британские острова, которые географически являются частью Европы, или, с другой стороны, Океания могла бы отодвинуть свои границы к Рейну и даже к Висле. Но это нарушило бы принцип культурной целостности, пусть и не провозглашенный официально, но соблюдаемый всеми сторонами. Если Океания завоюет территории ранее известные как Франция и Германия, то возникнет необходимость либо истребить жителей, что чисто физически осуществить практически нереально, либо ассимилировать население численностью около ста миллионов, которое в техническом отношении находится примерно на том же уровне развития, что и Океания. Ситуация одинакова для всех трех сверхдержав. Для поддержания существующего в них политического и общественного строя абсолютно необходимо исключить любые контакты своего населения с иностранцами, за исключением, в ограниченной степени, контакта с военнопленными и цветными рабами. Даже к «нынешнему» официальному союзнику всегда относятся с самым мрачным подозрением. Если не считать военнопленных, обычный гражданин Океании никогда не видел гражданина Евразии или Остазии, и ему запрещено знание иностранных языков. Если бы ему разрешили контактировать с иностранцами, он обнаружил бы, что это такие же люди, как он сам, и что большая часть того, что ему говорили о них, ложь. Герметичный мир, в котором он живет, будет разрушен, и страх, ненависть и уверенность в том, что правда только на его стороне — а именно эти чувства поддерживают необходимый моральный дух в обществе — могут испариться. Таким образом, все стороны осознают, что как бы часто Персия, Египет, острова Ява и Цейлон ни переходили из рук в руки, основные границы никогда не пересекаются ничем, кроме баллистических ракет.

В основе этого лежит факт, который никогда не обсуждался вслух, но был молчаливо принят и усвоен, а именно, что условия жизни во всех трех сверхдержавах очень похожи. В Океании преобладает политическое учение именуемое Ангсоцом, в Евразии — нео-большевизмом, а в Остазии — китайским словом, которое обычно переводится как «Поклонение Смерти», но, возможно, более понятным переводом будет «Уничтожение личности». Гражданин Океании не должен ничего знать о принципах двух других учений, но при этом его учат ненавидеть их как варварские и посягающие на мораль и здравый смысл. На самом деле эти три философии практически идентичны, а социальные системы, которые они поддерживают, вообще не различимы. Повсюду та же пирамидальная структура, то же поклонение полубогу-вождю, та же экономика, существующая за счет и ради непрерывных войн. Отсюда следует, что три сверхдержавы не только не могут победить друг друга, но и не получат от этого никаких преимуществ. Напротив, пока они пребывают в конфликте, они поддерживают жизнеспособность друг друга. И, как обычно, правящие группы всех трех держав одновременно осознают и не осознают, что они делают. Их жизни посвящены завоеванию мира и достижению финальной победы, но они также знают, что необходимо, чтобы война продолжалась вечно и без побед. А отсутствие опасности быть завоеванным и порабощенным делает возможным отрицание действительности — характерной черты и ангсоца, и конкурирующих учений. Здесь необходимо вспомнить то, что было сказано ранее — война, став непрерывной, коренным образом изменила свой характер.

В прошлые века война почти по определению была чем-то, что рано или поздно заканчивалось, обычно безапелляционной победой или поражением одной из сторон. В прошлом война также была одним из основных инструментов, помогающих обществу поддерживали связь с физической реальностью. Во все времена правители пытались навязать своим подданным ложные представления об окружающем мир, но они не могли позволить себе поощрять иллюзии, способные снизить их военную силу. Покуда поражение означало потерю независимости или какой-либо другой нежелательный результат, меры предосторожности против такого поражения тоже были серьезными. Физические факты нельзя было игнорировать. В философии, религии, этике и политике два плюс два может равняться пяти, но когда кто-то конструирует пушку или самолет, два плюс два всегда должно равняться четырем. Недееспособное государство рано или поздно будет побеждено, а борьба за эту дееспособность не совместима с иллюзиями. Более того, чтобы быть дееспособным, необходимо уметь извлекать уроки из прошлого, а это значит иметь довольно точное представление о том, что происходило в прошлом. Газеты и учебники по истории, конечно, всегда были пристрастными и предвзятыми, но подделки и подмены, которые практикуются сегодня, были невозможны. Война была надежной гарантией здравомыслия, а для правящих классов, вероятно, самой важной из всех гарантий. Пока войны можно было выиграть или проиграть, ни один правящий класс не мог позволить себе вести себя настолько безответственно.

Но когда война становится буквально непрерывной, она перестает быть опасной. Когда война становится вечной рутиной, необходимость в ней пропадает. Технический прогресс может прекратиться, а самые очевидные факты можно отрицать или игнорировать. Как мы видим, исследования, которые можно было бы назвать научными, по-прежнему проводятся в военных целях, но они по сути являются всего лишь несбыточными мечтами, поэтому отсутствие результата никого не волнует. Дееспособность, в том числе военная, больше не нужна. В Океании нет ничего дееспособного и эффективного, кроме Полиции Мыслей. Поскольку каждая из трех сверхдержав непобедима, каждая из них, по сути, представляет собой некую автономную вселенную, в которой можно безопасно практиковать навязывание и внедрение любого бреда. Реальность сводится только к потребностям, связанным с непосредственным поддержанием жизни: нужно есть и пить, нужен кров и одежда, нужно опасаться ядовитых веществ, нужно стараться не выпасть из окна верхнего этажа и тому подобное. Люди понимают различие между жизнью и смертью, между физическим удовольствием и физической болью, но на этом все. Отрезанный от контакта с внешним миром и прошлым, гражданин Океании подобен человеку в космическом пространстве, где нет возможности однозначно определить, где верх, а где вниз. Правители такого государства обладают абсолютной властью, которой не было ни у императоров, ни у фараонов. Они не должны допускать, чтобы их подданные умирали от голода в слишком больших количествах, так как это чревато известными неудобствами. При этом они должны поддерживать науку и технический прогресс на том же низком уровне военной, что и их соперники; и как только этот минимум будет достигнут, они могут искажать реальность так, как им заблагорассудится. Таким образом, нынешняя война, если судить по стандартам предыдущих войн, это всего лишь обман, иллюзия, подделка. Она напоминает схватки некоторых жвачных животных, чьи рога растут под таким углом, что они не способны причинить друг другу вреда. И хотя война не реальна, она не лишена смысла. Она съедает излишки расходных материалов и помогает поддерживать особую ментальную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество. Война, как нетрудно заметить, теперь является чисто внутренним делом. В прошлом правящие группы всех стран, хоть и осознавали зачастую общность своих интересов, и поэтому ограничивали разрушительность своих войн, все равно воевали друг против друга, потому что победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они вообще не борются друг с другом. Каждая правящая группа ведет войну против своих подданных, и цель войны не в том, чтобы совершить или предотвратить завоевание территории, а в том, чтобы сохранить структуру своего общества неприкосновенной. Таким образом, само слово «война» вводит в заблуждение. Вероятно, было бы правильно сказать, что война перестала существовать, став непрерывным привычным состоянием. Особое давление, которое она оказывала на людей в период между эпохой неолита и началом двадцатого века, исчезло и было заменено чем-то совершенно другим. Эффект был бы во многом таким же, если бы три сверхдержавы вместо того, чтобы сражаться друг с другом, согласились бы жить в вечном мире, каждая в неприкосновенности в пределах своих границ. Ведь в этом случае каждая из них по-прежнему была бы замкнутой вселенной, навсегда освобожденной от отрезвляющего влияния внешней опасности. На самом деле постоянный мир был бы тем самым, что и постоянная война. В этом — хотя подавляющее большинство членов Партии понимает это лишь поверхностно — внутренний смысл партийного лозунга «ВОЙНА — ЭТО МИР».

Уинстон на мгновение оторвался от чтения. Где-то вдалеке прогремел взрыв от удара баллистической ракеты. Но блаженное ощущение пребывания наедине с запретной книгой в комнате без телеэкрана от этого не пропало. Одиночество и безопасность были физическими ощущениями, смешанными с усталостью его тела, мягкостью кресла, легким ветерком из окна, ласкающим его щеку. Книга очаровала его, точнее, успокоила. В некотором смысле там не говорилось ничего нового, но в этом тоже была ее прелесть. В ней говорилось то, к чему он пришел бы и сам, если бы у него была возможность привести в порядок свои неорганизованные мысли. Это был продукт разума, подобного его собственному, но гораздо более мощного, более систематического и менее охваченного страхом. Он считал, что лучшие книги — это те, которые говорят вам то, что вы уже знаете. Он уже было вернулся к Главе I, когда услышал шаги Джулии на лестнице и выбрался из кресла, чтобы встретить ее. Она бросила свою коричневую сумку с инструментами на пол и бросилась в его объятия. Они не виделись больше недели.

«Книга у меня», — сказал он.

«Да? Ну, хорошо», — без особого интереса сказала она и опустилась на колени перед керосинкой, чтобы приготовить кофе.

О книге они снова заговорили только после того, как провалялись в постели около получаса. Вечер был достаточно прохладным, так что они лежали, закутавшись в покрывала. Снизу доносились знакомые звуки пения и скрежета ботинок по бетонным плитам. Крупная голосистая женщина, которую Уинстон увидел там в свой первый визит, стала почти неотъемлемой частью этого двора. Казалось, что не было и дня, чтобы она не крутилась между тазом и веревкой, то давясь прищепками для белья, то разражаясь бессмысленной песней. Джулия лежала на боку и, казалось, уже почти засыпала. Он взял книгу, которая лежала на полу, и сел у изголовья кровати.

«Мы должны ее прочитать», — сказал он. «Ты тоже. Ее должны прочесть все члены Братства».

«Читай пока ты», — сказала она с закрытыми глазами. «А еще лучше просто читай вслух, тогда ты сможешь объяснять мне все по ходу дела».

Стрелки часов показывали шесть, то есть восемнадцать. У них еще было в запасе три или четыре часа. Он положил книгу на колени и начал читать:

Глава I

Незнание — это сила

На протяжении всей истории человечества и, вероятно, с конца эпохи неолита, люди делились на три класса: высший, средний и низший. Они разделялись по разным принципам, носили бесчисленное множество наименований, их количественное соотношение, а также их отношение друг к другу менялись от века к веку, но основная структура общества никогда не менялась. Даже после огромных потрясений и, казалось бы, необратимых изменений, всегда выстраивалась одна и та же модель общества, точно так же, как гироскоп всегда будет возвращаться к равновесию, как бы далеко он ни был подвинут в ту или иную сторону.

Цели этих трех групп совершенно несовместимы…

«Джулия, ты там не спишь?» — уточнил Уинстон.

«Нет, любовь моя, я слушаю. Продолжай. Это чудесно».

Он продолжил читать:

Цели этих трех групп совершенно несовместимы. Цель Высшего класса — оставаться на месте. Цель Среднего — поменяться местами с Высшим. Цель Низшего, если она у них есть (поскольку неизменной характеристикой низшего класса является то, что они слишком сильно подавлены своим тяжелым трудом, чтобы думать о чем-либо за пределами своей повседневной жизни), состоит в том, чтобы отменить все различия и создать общество, в котором все люди равны. Таким образом, на протяжении всей истории человечества борьба, по сути одна и та же в своих основных чертах, повторяется снова и снова. В течение долгих периодов создается впечатление, что высший класс прочно удерживает власть, но рано или поздно всегда наступает момент, когда он теряет либо веру в себя, либо свою способность эффективно управлять, либо и то, и другое. Вследствие этого их свергает средний класс, который переманивает на свою сторону низший класс, делая вид, что борется за их общую свободу и справедливость. Как только средний класс достигает своей цели, он возвращает низший в их старое положение — рабство, а сам становится высшим классом. Тем временем новый средний класс отслаивается от одной из других групп или от них обеих, и борьба начинается снова. Из трех групп только низший класс никогда не достигает своих целей даже временно. Однако сказать, что на протяжении всей истории материального прогресса не было, было бы несправедливым преувеличением. Даже сегодня, в период упадка, средний человек живет в лучших условиях, чем несколько веков назад. Но ни рост благосостояния, ни смягчение нравов, ни реформы, ни революция не приблизили человеческое равенство ни на миллиметр. Для низшего класса любые исторические перемены всегда означали не больше, чем просто смена их хозяев.

К концу девятнадцатого века цикличность этой модели стала для многих очевидной. Возникли целые школы мыслителей, которые утверждали, что исторический процесс движется по спирали, и из этого следует, что неравенство является неизменным законом человеческой жизни. У этой теории, конечно, всегда были приверженцы, но в том, как она сейчас трактовалась, произошли значительные изменения. В прошлом потребность в иерархической форме общества была доктриной именно высшего класса. Ее проповедовали короли и аристократы, а также священники, юристы и им подобные, паразитирующие на труде низших масс, и обычно смягчали свои жесткие догмы обещаниями лучшей жизни в воображаемом загробном мире. Средний класс во время борьбы за власть всегда использовал такие термины, как свобода, справедливость и братство. Теперь же концепцию человеческого братства начали критиковать те, кто еще не обладал властью, а только надеялись захватить ее в ближайшее время. В прошлом средний класс устраивал революции под знаменем равенства, а затем, как только старая тирания была свергнута, устанавливал новую — свою. Сейчас новый средний класс фактически заранее провозгласил свою тиранию. Социализм (теория, появившаяся в начале девятнадцатого века и являвшаяся последним звеном в цепи мысли, восходящей к восстаниям рабов древности) все еще был глубоко оповит утопизмом прошлых веков. Но в каждом варианте социализма, появившемся примерно с 1900 года, от цели установления свободы и равенства все более открыто отказывались. Новые движения, появившиеся в середине двадцатого века, такие как ангсоц в Океании, нео-большевизм в Евразии, «поклонение смерти», как его обычно называют, в Остазии, преследовали сознательную цель увековечить несвободу и неравенство. Эти новые движения, конечно же, выросли из старых и, как правило, сохраняли свои названия и на словах оставались верными первоначальной идеологии. Но их цель теперь заключалась в том, чтобы остановить прогресс и заморозить историю в выбранный ими момент. Знакомый виток исторической спирали должен был сделать еще один круг, а затем остановиться навеки. Как обычно, высший класс должен был быть изгнан средним, который затем сам станет высшим. Только на этот раз, благодаря сознательной стратегии, новый высший класс сможет постоянно удерживать свою власть.

Новые доктрины возникли отчасти из-за накопления исторических знаний и развития исторического анализа, который едва ли существовал до девятнадцатого века. Циклическое движение истории теперь стало понятным и закономерным, и если его смогли понять, то, значит, его можно было использовать в своих целях и сознательно менять. Но главная причина заключалась в том, что уже в начале двадцатого века человеческое равенство стало технически осуществимым. Да, разумеется, как и раньше люди были не равны по своим природным талантам и кто-то оказывался в положении более выгодном, чем другой, но больше не было реальной необходимости в классовых или материальных различиях. В прежние времена классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. Неравенство было ценой цивилизации. Однако с развитием машиностроения ситуация изменилась. Даже если людям по-прежнему необходимо было выполнять разные виды работы, им больше не нужно было жить на разных социальных и экономических уровнях. Следовательно, с точки зрения новых групп, которые собирались захватить власть, человеческое равенство больше не было идеалом, к которому нужно стремиться, оно стало опасностью, которую необходимо устранить. В более примитивные времена, когда справедливое и мирное общество было лишь несбыточной мечтой, утопией, в это было довольно легко и удобно верить. Идея земного рая, в котором люди живут вместе, как братья, без законов и тяжелого труда, не давала покоя человеческому воображению на протяжении тысячелетий. И это видение имело определенное влияние даже на те группы, которые действительно получали прибыль от каждой исторической перемены. Наследники французской, английской и американской революций отчасти верили в свои собственные лозунги о правах человека, свободе слова, равенстве перед законом и т. д., и даже в какой-то степени подчиняли им свое поведение. Но к четвертому десятилетию двадцатого века все основные течения политической мысли стали авторитарными. Земной рай был дискредитирован как раз в тот момент, когда он стал реально осуществимым. Каждая новая политическая теория, как бы она себя не называла, призывала обратно к иерархии и распределению на классы. И в общем ужесточении мировоззрения, которое установилось примерно в 1930 году, практика, от которой давно отказались, в некоторых случаях более сотни лет назад — а именно тюремное заключение без суда и следствия, использование военнопленных в качестве рабов, публичные казни, пытки для получения признаний, использование заложников и депортация целого населения — не только снова стала обычным явлением, но и активно поддерживалась людьми, которые считались просвещенными и прогрессивными.

Только после десятилетия национальных и гражданских войн, революций и контрреволюций во всех частях мира, ангсоц и его конкуренты оформились в полноценные политические учения. Но у них были предвестники — политические системы, возникшие еще в начале века и именуемые тоталитарными — поэтому основные очертания мира, который должен был возникнуть из царящего хаоса, были вполне очевидны и хорошо знакомы. Кому предстоит править этим миром, тоже было понятно. Новую аристократию составляли по большей части бюрократы, ученые, технари, организаторы профсоюзов, эксперты по рекламе, социологи, учителя, журналисты и профессиональные политики. Этих людей, выходцев из среднего и высшего рабочего класса, свел вместе и объединил бесплодный мир монополистической промышленности и централизованной власти. По сравнению со своими сверстниками в прошлые века, они были менее жадными и менее искушенными роскошью, но более жаждущими чистой власти, более сознательными в отношении того, что они делают, и они более настойчиво стремились сокрушить оппозицию. Последнее отличие было кардинальным. По сравнению с нынешней тиранией все тирании прошлого были вялыми и неэффективными. Правящие группы всегда были в некоторой степени заражены либеральными идеями, везде оставляли незавершенные дела, реагировали только на какие-то явные действия и не интересовались тем, что думают их подданные. Даже католическая церковь средневековья была терпимой по современным стандартам. Частично причина этого заключалась в том, что в прошлом ни одно правительство не имело полномочий и возможности держать своих граждан под постоянным наблюдением. Однако изобретение печати облегчило манипулирование общественным мнением, а кино и радио продвинули этот процесс еще дальше. С развитием телевидения и технического прогресса в целом, сделавшего возможным прием и передачу сигналы одновременно на одном и том же аппарате, понятие частной жизни и приватности было уничтожено. Каждый гражданин (или, если быть более точным, каждый гражданин, который считался достаточно важным, чтобы за ним велось наблюдение) двадцать четыре часа в сутки находился на контроле у полиции и в его уши вкладывалась официальная пропаганда, при этом все другие каналы связи были закрыты. Впервые появилась возможность добиться не только полного подчинения воле государства, но и полного единства мнений по всем вопросам.

После революционного периода пятидесятых и шестидесятых годов общество, как всегда, перегруппировалось на высший, средний и низший класс. Но новая группа высших, в отличие от всех своих предшественников, действовала не инстинктивно, а точно знала, что нужно для защиты своего положения. Они давно поняли, что единственной надежной основой олигархии является коллективизм. Богатство и привилегии легче всего защитить, когда ими владеют совместно. Так называемая «отмена частной собственности», имевшая место в середине века, означала, по сути, концентрацию собственности в гораздо меньшем количестве рук, чем прежде, но с той разницей, что новые владельцы были группой, одним целым, а не массой отдельно взятых индивидуумов. По отдельности ни один член Партии не владеет ничем, кроме мелких личных вещей. В совокупности Партия владеет всем в Океании, потому что она все контролирует и распоряжается продуктами так, как считает нужным. В годы, последовавшие за революцией, Партия смогла занять свое правящее положение почти без сопротивления, потому что весь процесс был представлен как акт коллективизации. Всегда считалось, что если класс капиталистов будет экспроприирован, за этим должен последовать социализм. И, несомненно, капиталисты были в данном случае экспроприированы. У них было отобрано все — фабрики, шахты, земля, дома, транспорт. И поскольку эти вещи больше не были частной собственностью, из этого следовало, что они должны быть государственной собственностью. Ангсоц, выросший из более раннего социалистического движения и унаследовавший его терминологию, фактически выполнил главный пункт своей социалистической программы, в результате чего, как и было задумано изначально, экономическое неравенство стало постоянным.

Но суть постоянного сохранения иерархического общества коренится гораздо глубже. Есть четыре способа отстранения правящей группы от власти. Либо она завоевана извне, либо управляет настолько неэффективно, что массы побуждаются к восстанию, либо она позволяет сформироваться сильному и недовольному среднему классу, либо она теряет уверенность в себе и готовность управлять. Эти причины не изолированы друг от друга, и, как правило, каждая из них проявляет себя в той или иной степени. Правящий класс, которому удастся защититься от них всех, останется у власти навсегда. В конечном счете определяющим фактором является психологическая установка самого правящего класса.

Со второй половины двадцатого века первая опасность на самом деле исчезла. Каждая из трех сверхдержав, которые сейчас делят между собой весь мир, на самом деле непобедима и может сдать свои позиции только в результате масштабных (но медленных) демографических изменений, которые правительство с широкими полномочиями может легко предотвратить. Вторая опасность также носит чисто теоретический характер. Массы никогда не восстают сами по себе, и они никогда не восстают только потому, что их угнетают. На самом деле, до тех пор, пока они лишены самой возможности сравнивать, они даже не осознают, что их угнетают. В повторяющихся экономических кризисах прошлых эпох больше нет нужды, поэтому сейчас их не допускают, а другие, возможно, даже не менее крупные потрясения могут происходить (и происходят) без всяких политических результатов, потому что недовольству просто не дают сформироваться. Что касается проблемы перепроизводства, которая существует в нашем обществе с момента появления машинной техники, то она решается с помощью состояния непрерывной войны (см. Главу III), что также полезно для поддержания общественной морали на необходимом уровне. Таким образом, с точки зрения наших нынешних правителей, единственная реальная опасность — это отделение новой группы способных, недостаточно занятых, жаждущих власти людей и рост либерализма и скептицизма в их собственных рядах. Проблема эта, так сказать, просветительская. То есть это проблема постоянного формирования сознания как руководящей группы, так и более крупной исполнительной группы, которая находится непосредственно под ее влиянием. Поэтому в сознание масс необходимо внедрять только негативное восприятие.

На основе вышеизложенного напрашивается вывод — если вы еще этого не знали — относительно структуры общества державы Океания. На вершине пирамиды возвышается Большой Брат. Большой Брат непогрешим и всемогущ. Считается, что каждый успех, каждое достижение, каждая победа, каждое научное открытие, все знания, вся мудрость, все счастье и вся добродетель исходят непосредственно от него, благодаря его чуткому руководству и вдохновению. Большого Брата никто никогда не видел. Он — лицо на плакатах, голос на телеэкране. Мы можем быть уверены, что он никогда не умрет, и также уже существует значительная неопределенность относительно того, когда он родился. Большой Брат — это тот облик, в котором Партия желает показать себя миру. Его функция — быть предметом обожания, страха и почтения, то есть эмоций, которые легче испытывать по отношению к человеку, а не к какой-то организации. Ниже Большого Брата расположилась Внутренняя Партия, численность которой ограничена шестью миллионами человек, что составляет около 2 % населения Океании. Ниже Внутренней Партии стоит Внешняя Партия, которую, если Внутреннюю Партию рассматривать как мозг государства, можно справедливо сравнить с его руками. В самом низу пирамиды располагается тупая инертная масса, которую мы обычно называем «пролами», и составляет она около 85 % населения. С точки зрения нашей ранней классификации, пролы — это низший класс. Рабское население экваториальных земель, постоянно переходящее от завоевателя к завоевателю, не является постоянной или необходимой частью этой структуры.

В принципе, принадлежность к этим трем группам не передается по наследству. Теоретически ребенок, чьи родители являются членами Внутренней Партии, не становится при рождении автоматически членом Внутренней Партии. Прием в любое отделение Партии осуществляется путем экзамена, который сдается в возрасте шестнадцати лет. Также нет никакой расовой дискриминации или доминирования одного региона над другим. Евреев, негров и даже коренных индейцев можно найти в высших эшелонах Партии. Администраторов любой области всегда набирают из числа жителей этой области. Ни в одной части Океании у жителей нет ощущения, что они представляют собой колониальное население, управляемое из далекой столицы. В Океании нет столицы. А где находится ее номинальный глава никто не знает. За исключением того, что английский является общепринятым языком общения, а новояз — официальным языком, жизнь в Океании никоим образом не централизована. Ее правители связаны не кровными узами, а приверженностью общей доктрине. Да, общество расслоено, причем весьма четко, и на первый взгляд это расслоение кажется наследственным. Движение — как вверх, так и вниз — по социальной лестнице наблюдается гораздо меньше, чем было при капитализме или даже в доиндустриальную эпоху. Между двумя ветвями Партии существует определенная степень взаимообмена, но только в той необходимой степени, чтобы избавиться от слабых духом представителей Внутренней Партии и обезвредить амбициозных членов Внешней Партии, дав им возможность подняться по партийной лестнице. На практике пролетариям дорога в Партию закрыта. Самые способных из них, которые могут стать ядрами недовольства, просто попадают под радар Полиции Мыслей и устраняются. Но такое положение дел не является принципиальным и бесповоротным. Партия — это не класс в старом понимании этого слова. Она не нацелена на передачу власти своим собственным детям как таковым, и если бы не было другого способа собрать и удержать самых способных людей на верхушке власти, она без колебаний бы набрала новое поколение руководителей государства из ряда пролов. В решающие годы революции тот факт, что Партия не была наследственной структурой, очень помог ей нейтрализовать оппозицию. Социалисты старого типа, обученные бороться с так называемыми «классовыми привилегиями», полагали, что то, что не является наследственным, не может быть постоянным. Они не понимали, что преемственность олигархии не обязательно должна быть кровной, и никто не догадался проанализировать тот факт, что наследственная аристократия всегда была недолговечной, тогда как организации, основанные на наборе в свои ряды, такие как католическая церковь, порой существовали сотни, а то тысячи лет. Суть олигархического правления не в наследовании от отца к сыну, а в сохранении определенного мировоззрения и определенного образа жизни, навязанного мертвыми живым. Правящая группа остается правящей, пока она может назначать своих преемников. Партия заботится не о сохранении своей крови, а о сохранении себя как структуры. Неважно, кто конкретно наделен властью, главное, чтобы иерархическая структура общества оставалась неизменной.

Все убеждения, привычки, вкусы, эмоции, психологические установки, которые характеризуют наше время, действительно созданы для того, чтобы поддерживать ауру таинственности вокруг Партии и скрыть от глаз масс истинную природу современного общества. Физический бунт или какие-либо предварительные шаги к бунту в настоящее время невозможны. Пролетариев бояться нечего. Предоставленные самим себе, они будут продолжать из поколения в поколение, из века в век работать, размножаться и умирать, не только без какого-либо импульса к восстанию, но и без понимания того, что мир может быть другим, чем тот, каким он есть сейчас. Они могли бы стать опасными только в том случае, если бы развитие промышленной техники потребовало, чтобы они получали лучшее образование, но поскольку военное и коммерческое соперничество больше не имеет значения, уровень народного образования по факту наоборот снижается. Никого не заботит, каких взглядов придерживаются или не придерживаются пролы. Им предоставлена ​​интеллектуальная свобода, потому что у них нет интеллекта. Среди членов Партии, напротив, недопустимы любые отклонения во мнениях, даже по самым незначительным вопросам.

Член Партии от рождения до смерти живет словно под микроскопом, под постоянным наблюдением Полиции Мыслей. Даже когда он один, он никогда не может быть уверен, что он действительно один. Неважно, где он находится, спит он или бодрствует, работает или отдыхает, в ванне или в постели, за ним могут следить без предупреждения и уведомления. Все, что он делает, не остается незамеченным. Его друзья, развлечения, отношения с женой и детьми, выражение его лица, когда он один, слова, которые он бормочет во сне, даже характерные движения его тела — все это тщательно исследуется. Несомненно зафиксирован будет не только фактический проступок, но и любое отклонение от нормы, даже небольшое изменение привычек или нервное поведение может быть расценено как симптом внутренней борьбы. У него нет свободы выбора ни в каком направлении. С другой стороны, его действия не регулируются законом или каким-либо четко сформулированным кодексом поведения. В Океании нет законов. Мысли и действия, которые при обнаружении означают верную смерть, формально не запрещены, а бесконечные чистки, аресты, пытки, тюремные заключения и испарения не применяются в качестве наказания за преступления, которые действительно были совершены, а являются просто уничтожением человека, который, возможно, когда-нибудь в будущем может стать опасным для Партии. От члена Партии требуется не только правильное мнение, но и правильные инстинкты. Многие из требуемых от него убеждений и взглядов никогда прямо не выражаются и не могут быть изложены, так как будут нести в себе противоречивости, хотя весь Ангсоц это и так одна сплошная противоречивость. Если он по природе благонадежный и правоверный (на новоязе «благомысль»), он при любых обстоятельствах будет знать, не задумываясь, что такое истинная вера или желаемое чувство. Но в любом случае тщательная психологическая обработка с самого детства, сосредоточенная вокруг таких понятий новояза, как «мыслеблок», «белочерный» и «двоемыслие», делает его неспособным задумываться и размышлять о каких-либо вопросах бытия.

Члену Партии не позволены личные чувства и перерывы в энтузиазме. Предполагается, что он должен жить в постоянной ненависти к внешним врагам и внутренним предателям, ликовать от очередной победы своей державы и преклоняться перед могуществом и мудростью Партии. Недовольство, вызванное его убогой и безрадостной жизнью, сознательно направляется на внешние факторы и рассеивается такими приемами, как Двухминутка ненависти, а мысли и догадки, которые могли бы вызвать скептические или бунтарские настроения, рубятся на корню воспитанной с ранних лет внутренней дисциплиной. Первый и самый простой этап в этой дисциплине, которому можно научить даже маленьких детей, на новоязе называется «мыслеблок». Блокирование мыслей означает способность останавливаться, как будто инстинктивно, на пороге любой опасной мысли. Это включает в себя способность не улавливать аналогий, не замечать логических ошибок, перекручивать простейшие аргументы, если они враждебны принципам ангсоца, а также испытывать скуку и отвращение от любой мысли, способной привести к ереси и инакомыслию. Короче говоря, «мыслеблок» означает защитную глупость. Но глупости мало. Напротив, благонадежность и правоверность в полном смысле требуют такого же полного контроля над собственными психическими процессами, как контроль акробата над своим телом. Весь общественный строй Океании держится на вере в то, что Большой Брат всемогущ и что Партия непогрешима. Но поскольку на самом деле Большой Брат не всемогущ и Партия далеко не непогрешима, требуется постоянная гибкость в подходе к фактам. И здесь на помощь приходит другой ключевой принцип, который можно описать одним словом — «белочерный». Как и многие слова новояза, это слово имеет два противоположных значения. В применении к оппоненту это означает привычку нагло заявлять, что белое это черное, вопреки очевидным фактам. Применительно к члену Партии это означает лояльность и готовность говорить, что белое это черное, когда этого требует партийная дисциплина. Но это также означает способность верить и знать, что белое это черное, и забывать о том, что вы когда-либо верили в обратное. Это требует постоянного изменения прошлого, что стало возможным благодаря системе мышления, которая действительно охватывает все остальное и которая известна на новоязе как «двоемыслие».

Изменение прошлого необходимо по двум причинам, одна из которых вспомогательная или, так сказать, профилактическая. Она заключается в том, что член Партии, как и пролетарий, терпит нынешние условия отчасти потому, что ему просто не с чем сравнивать. Он должен быть отрезан от прошлого, так же как он должен быть отрезан от других стран, потому что ему необходимо верить, что он лучше, чем его предки, и что средний уровень материального комфорта постоянно повышается. Но гораздо более важной причиной изменения прошлого является необходимость обеспечить непогрешимость Партии. Дело не только в том, что речи, статистические данные и всякого рода записи должны постоянно обновляться и корректироваться, чтобы показать, что прогнозы Партии во всех случаях были верными. Также нельзя допускать никаких изменений в доктрине или политическом раскладе. Ибо изменение своего мнения или даже своей политики может быть расценено как признак слабости. Если, например, Евразия или Остазия (не важно, кто именно) сегодня является врагом, то эта страна всегда должна была быть врагом. И если факты говорят об обратном, тогда факты должны быть изменены. Таким образом история непрерывно переписывается. Эта повседневная фальсификация прошлого, осуществляемая Министерством Правды, столь же необходима для стабильности режима, как пытки и слежки, проводимые Министерством Любви.

Изменчивость прошлого — главный постулат ангсоца. Утверждается, что прошлые события объективно не существуют, а сохраняются только в письменных записях и в человеческой памяти. Прошлое — это то, что согласуется с записями и воспоминаниями. А поскольку Партия полностью контролирует все записи, как, собственно, и умы своих членов, из этого следует, что прошлое таково, каким его желает видеть Партия. Отсюда также следует, что, хотя прошлое можно изменить, оно никогда не изменялось. Потому что, когда оно воссоздается в той форме, которая необходима в данный момент, эта новая версия прошлого и есть истинное прошлое, и никакого другого прошлого никогда и не могло быть. Это справедливо даже тогда, когда, как это часто бывает, одно и то же событие приходится изменять до неузнаваемости несколько раз в течение года. Абсолютная истина всегда должна быть на стороне Партии, а абсолютное, само собой разумеется, не может отличаться от того, что есть сейчас. Вы сами увидите, что контроль над прошлым зависит прежде всего от тренировки памяти. Подогнать все письменные записи к требованиям момента, это дело просто механическое. Но также необходимо помнить, что события произошли желаемым образом. И если необходимо изменить воспоминания или подделать письменные записи, то нужно также забыть о самом этом действии. Этой уловке можно научиться, как и любой другой умственной технике. Так и делает большинство членов Партии, ведь все они, как и положено, благонадежные и правоверные. На староязе это называется «контроль реальности». На новоязе — двоемыслие, хотя двоемыслие включает в себя и многое другое.

Двоемыслие означает способность одновременно удерживать в уме два противоположных убеждения и воспринимать их оба как истину. Умный партиец знает, в каком направлении должны быть изменены его воспоминания, поэтому он знает, что искажает реальность. Но применяя принцип двоемыслия он также убеждает себя, что реальность не нарушена. Процесс должен быть осознанным, иначе он не будет выполняться с достаточной точностью, но он также должен быть бессознательным, иначе он принесет с собой чувство лжи и, следовательно, вины. Двоемыслие является основоположным принципом ангсоца, поскольку основная функция Партии — это использовать сознательный обман для сохранения непоколебимости своего курса, и в этом они абсолютно честны. Говорить заведомую ложь, искренне веря в нее, забывать любой факт, который стал неудобным, а затем, когда это снова становится необходимым, выводить его из забвения ровно на столько, на сколько нужно, отрицать существование объективной реальности и при этом учитывать и анализировать реальность, которую человек отрицает — все это является неотъемлемой и необходимой частью стабильности ее положения. Даже употребляя слово двоемыслие, необходимо проявлять двоемыслие. Ибо, употребляя это слово, человек признает, что вмешивается в реальность, а новым актом двоемыслия он стирает это знание, и так до бесконечности, причем ложь всегда на шаг впереди истины. В конечном счете, именно посредством двоемыслия Партия смогла остановить ход истории, и, насколько нам известно, сможет продолжать в том же духе хоть еще тысячу лет.

Все прошлые олигархии потеряли власть либо потому, что они окостенели, либо потому, что стали мягкими. Либо они стали глупыми и высокомерными, и не смогли приспособиться к изменяющимся обстоятельствам, вследствие чего были свергнуты. Или они стали слишком либеральными и трусливыми, пошли на уступки, когда им следовало применить силу, и опять же были свергнуты. То есть крах был следствием либо их сознательных действий, либо бессознательных. Нужно отдать должное, что Партия создала систему мышления, в которой оба условия могут существовать одновременно. И никакая другая интеллектуальная основа не смогла бы сделать господство Партии постоянным. Если кто-то хочет не только захватить власть, но и удерживать ее, он должен уметь искажать само ощущение реальности. Ибо секрет вечной несокрушимой власти в том, чтобы вера в свою непогрешимость сочеталась с умением учиться на прошлых ошибках.

Едва ли нужно говорить, что самыми искусными практиками двоемыслия являются те, кто его изобрел и знает, что это грандиозная система повсеместного ментального обмана. В нашем обществе те, кто лучше всех осведомлен о происходящем, являются также и теми, кто хуже всех видит мир таким, какой он есть. В общем, чем больше понимания, тем больше заблуждения, чем разумнее, тем глупее. Яркой иллюстрацией этого является тот факт, что военная истерия усиливается по мере того, как человек поднимается по социальной лестнице. Наиболее рационально относятся к войне покоренные народы спорных территорий. Для этих людей война — это бесконечное бедствие, которое сокрушает их, как цунами, снова и снова. Какая сторона побеждает — им совершенно безразлично. Они прекрасно понимают, что смена господства означает всего лишь то, что они будут выполнять ту же работу, что и раньше, но теперь для новых хозяев, которые будут обращаться с ними так же, как и старые. Чуть более привилегированная рабочая сила, которую мы зовем «пролами», лишь время от времени осознает войну. Когда это необходимо, в них можно искусственно разжечь неистовый страх и ненависть, но когда они предоставлены самим себе, их вообще не заботит то, что идет война. Истинный военный энтузиазм проявляется в рядах Партии и, прежде всего, среди членов Внутренней Партии. В завоевание мира твердо верят те, кто знает, что это невозможно. Это своеобразное соединение противоположностей — знания и незнания, цинизма и фанатизма — является одной из главных отличительных черт населения государства Океания. Официальная пропаганда изобилует противоречиями, даже если для них нет объективных причин. Таким образом, Партия отвергает и очерняет каждый принцип, за который первоначально стояло социалистическое движение, и делает это строя социализм. Она проповедует беспрецедентное презрение к рабочему классу, но облачает своих членов в униформу, которая когда-то была характерна для рабочих физического труда. Она систематически подрывает сплоченность семьи, но при этом именует своего лидера Братом, что является прямым призывом к чувству семейной солидарности. Даже названия четырех министерств демонстрируют своего рода наглость в их преднамеренном опровержении фактов. Министерство мира занимается войной, Министерство правды — ложью, Министерство любви — пытками, а Министерство изобилия буквально морит людей голодом. Эти противоречия не случайны и не являются результатом обычного лицемерия, это сознательное применение двоемыслия на практике. Ведь только путем сосуществования и примирения противоречий власть может сохраняться бесконечно. Никак иначе извечный цикл прервать нельзя. Чтобы навсегда искоренить человеческое равенство, высший класс, как мы называли таких людей, должен постоянно удерживать свои властные позиции, а для этого массы должны постоянно находиться в состоянии управляемого безумия.

Но есть один вопрос, который до сих пор мы, так сказать, игнорировали. А именно — зачем искоренять человеческое равенство? Допустим, механика этого процесса описана правильно, но каков мотив этой огромной, точно спланированной деятельности, направленной на то, чтобы заморозить историю в определенной точке?

Здесь мы подходим к главной загадке. Как мы уже видели, ореол таинственности, которым оповита Партия и, прежде всего, Внутренняя Партия тоже обусловлен двоемыслием. Но под этим всем кроется изначальный, никогда не подвергавшийся сомнению мотив, который сначала привел к захвату власти и впоследствии породил двоемыслие, Полицию Мыслей, непрерывную войну и все другие необходимые атрибуты данного общественного строя. И мотив этот заключается в…

Уинстон вдруг уловил тишину, как улавливаешь новый звук. Ему показалось, что Джулия уже давно как-то притихла. Она лежала на боку, обнаженная выше пояса, подперев щеку рукой, темная прядь прикрывала ее глаза. Ее грудь поднималась и опускалась медленно и мерно.

«Джулия?»

Нет ответа.

«Джулия, ты спишь?»

Нет ответа. Она спала. Он закрыл книгу, осторожно положил ее на пол, лег и накрыл их обоих покрывалом.

Он подумал, что он до сих пор так и не нашел для себя ответ на главный вопрос. Он понимал, как, но не понимал зачем. В главе I, как и в главе III, на самом деле не было сказано ничего, чего он не знал до этого, просто эти знания были систематизированы. Но после прочтения книги он по крайней мере понял, что он не сумасшедший. То, что вы находитесь в меньшинстве, пусть даже это меньшинство состоит из вас одного, не означает, что вы сошли с ума. Была правда и была неправда, и если вы стоите на стороне правды, пусть даже против всего мира, вы не сошли с ума. Золотой луч заходящего солнца проскользнул в окно и упал на подушку. Уинстон закрыл глаза. Солнце на его лице и бархатистое тело девушки, касающееся его собственного, вызвали у него сильное, спокойное чувство уверенности. Он был в безопасности, все хорошо. Он заснул, бормоча «Здравый ум это вам не статистика» с чувством, что это замечание заключало в себе глубокую мудрость.

Когда он проснулся, он почувствовал, что проспал долго, но глянув на старинные часы с облегчением увидел, что было всего двадцать тридцать. Некоторое время он лежал в дремоте, а затем услышал, как со двора донеслось обычное низкое протяжное пение:

Мечта, как солнца луч подкралась незаметно

И вспыхнув на мгновенье предрекла

Оставить образ твой мне в памяти навечно

Чтоб вспомнить, стоит лишь закрыть глаза

Дурацкая песня, казалось, не утратила своей популярности. Куда не сунься, все по-прежнему продолжали ее напевать. Она даже затмила Песню ненависти. Джулия проснулась от пения, сладко потянулась и встала с постели.

«Я голодна», — сказала она. «Давай сделаем еще кофе. Черт! Керосинка потухла, вода холодная». Она взяла керосиновую плиту и встряхнула ее. «Весь керосин выгорел».

«Думаю, можно попросить немного у мистера Чаррингтона».

«Самое смешное, что я проверяла, и она была полная. Ладно, надо что-то на себя набросить», — добавила она. «Что-то похолодало».

Уинстон тоже встал и оделся. Неутомимый голос пел:

Пусть говорят, что время все излечит

Что память лет уходит навсегда

Но помню я ушедшие моменты

Ведь сердцу не прикажешь никогда

Застегивая пояс комбинезона, он подошел к окну. Солнце уже село за дома и не светило во двор. Бетонные плиты были мокрыми, как будто их только что вымыли, и ему показалось, что небо между дымоходами было таким чистым и синим, что тоже казалось вымытым. Голосистая женщина без устали ходила взад и вперед, пела и замолкала, вытаскивая, казалось, какой-то неиссякаемый запас подгузников из тазика. Он задавался вопросом, работает ли она прачкой или просто у нее штук тридцать внуков. Джулия подошла к нему, и они с восхищением смотрели на крепкую фигуру внизу. Когда он посмотрел на женщину в ее характерной позе, ее толстые руки тянулись к веревке, ее мощные, как у кобылы, ягодицы выпирали, ему впервые показалось, что она красива. Ему никогда раньше не приходило в голову, что тело женщины пятидесяти лет, раздутое до чудовищных размеров деторождением, а затем затвердевшее от работы и став бесформенным, как перезрелая репа, может быть красивым. Но оно было красивым, и Уинстон подумал: а почему бы, собственно, и нет? Не гибкое, бесформенное, похожее на гранитную глыбу, оно походило на девичье тело, как ягода шиповника на розу. Но кто сказал, что плод хуже цветка?

«Она красивая», — пробормотал он.

«Да она как минимум метр в бедрах», — сказала Джулия.

«Ну, может, в этом ее красота», — отметил Уинстон.

Он держал руку на гибкой талии Джулии. Ее упругие бедра крепко прижимались к нему. Их тела никогда не произведут на свет ребенка. Это единственное, что им никогда не суждено сделать. Только устно, от разума к разуму они могут дальше передать свой секрет. У женщины во дворе нет разума, только сильные руки, горячее сердце и плодоносное чрево. Уинстону вдруг стало интересно, сколько детей она родила. Такая могла рожать хоть каждый год. Наверняка у нее был кратковременный период цветения, возможно, год она походила красавицей, а затем оплодотворилась, раздулась, стала твердой, огрубевшей и бесформенной, а ее жизнь превратилась в бесконечную стирку, мытье, штопку, готовку и уборку, сначала для детей, затем для внуков, и так непрерывно уже, наверное, лет тридцать. Но даже несмотря на всю эту однообразную рутину, она все еще пела. Таинственное благоговение, которое он испытывал к ней, смешалось с чистотой безоблачного неба, уходящего вдаль на бесконечное расстояние. Уинстон словил себя на интересной мысли, что небо одинаково для всех, и в Евразии, и в Остазии, и здесь. И люди под этим небом тоже очень похожи. Повсюду, во всем мире сотни тысяч, нет, миллионы людей не знали о существовании друг друга, разделенные стенами ненависти и лжи, и все же они так похожи — люди, которые так и не научились думать, но в их сердцах, животах и ​​мышцах накапливается сила, которая однажды перевернет мир. Если и была надежда, то только на пролов! Даже не дочитав Книгу до конца, он знал, что именно таким должно быть последнее послание Гольдштейна. Будущее принадлежало пролам. Но мог ли он быть уверен, что когда придет их время, мир, который они построят, не будет для него, Уинстона Смита, столь же чужим, как мир Партии? Нет, не будет, как минимум потому что, что это будет мир здравомыслия. Там, где есть равенство, есть и здравомыслие. Рано или поздно это произойдет, сила превратится в сознание. Пролы бессмертны, и глядя на эту мощную фигуру во дворе, ты еще раз в этом убеждаешься. В конце концов наступит их пробуждение. И пока это не произойдет, пусть придется ждать еще тысячу лет, они будут жить наперекор всему, как птицы, передавая от тела к телу жизненную силу, которую Партии не по силам истребить.

«Помнишь дрозда, который пел нам в тот первый день на опушке леса?» — спросил Уинстон.

«Он пел не нам», — сказала Джулия. «Он пел, потому что ему это нравилось. Нет, даже не так. Он просто пел».

Пели птицы, пели пролы. Партия не пела. По всему миру, в Лондоне и Нью-Йорке, в Африке и Бразилии, а еще в загадочных запретных заграничных землях, на улицах Парижа и Берлина, в деревнях и на бескрайних равнинах России, на базарах Китая и Японии — везде есть такая же крепкая непобедимая женщина, чудовищно раздувшаяся от деторождения, трудящаяся сутки напролет, но все еще поющая. Из этих могучих чресл однажды должна выйти раса сознательных существ. Мы уже покойники, но будущее за ними. Но можно стать частью этого будущего, если сохранить живым свой разум, как они сохранили тело, и передать дальше тайное учение о том, что два плюс два всегда равно четыре.

«Мы покойники», — сказал он.

«Мы покойники», — покорно повторила Джулия.

«Вы покойники», — раздался железный голос позади них.

Они отпрянули друг от друга. Внутренности Уинстона, казалось, превратились в лед. Он видел, как расширились глаза Джулии. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Следы от румян, которые все еще были на ее скулах, резко выделялись на фоне молочно-белой кожи.

«Вы покойники», — повторил железный голос.

«Это за картиной», — с трудом выдавила из себя Джулия.

«Это за картиной», — сказал голос. «Оставайтесь на месте. Не двигайтесь, пока вам не прикажут».

Вот и все, началось, это началось! Они ничего не могли сделать, кроме как стоять и смотреть друг другу в глаза. Бежать изо всех ног, прочь из этой комнаты, пока не стало слишком поздно — такая мысль им в голову не приходила. Немыслимо было ослушаться железного голоса из стены. Раздался щелчок, как будто повернули защелку, а затем грохот разбитого стекла. Картина упала на пол, и за ней открылся телеэкран.

«Теперь они нас видят», — сказала Джулия.

«Теперь мы вас видим», — сказал голос. «Станьте в центре комнаты. Спиной к спине. Руки за голову. Друг к другу не прикасаться».

Они не касались друг друга, но ему казалось, что он чувствовал, как дрожит тело Джулии. Или, возможно, это дрожал он сам. Ему удалось перестать стучать зубами, но колени были ему неподвластны. Внизу, внутри дома и снаружи раздался топот ботинок. Двор был полон мужчин. Что-то волочили по бетонным плитам. Пение женщины резко прекратилось. Раздался длинный перекатывающийся лязг, как если бы таз швырнули через двор, а затем пару гневных криков, закончившихся криком боли.

«Дом окружен», — сказал Уинстон.

«Дом окружен», — подтвердил голос.

Он слышал, как Джулия щелкнула зубами. «Полагаю, мы можем попрощаться», — сказала она.

«Можете попрощаться», — сказал голос. И тут раздался другой, совсем другой голос, высокий и интеллигентный, который Уинстон, как ему показалось, уже слышал раньше: «И, кстати, раз уж мы коснулись этой темы:

Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь.

Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч!»

Далее последовал звук разбитого стекла и хруст оконной рамы, что-то с грохотом упало на кровать за спиной Уинстона. В окно просунули лестницу, и кто-то уже лез через окно в комнату. Топот тяжелых ботинок был уже на лестнице. В следующее мгновение в комнате было полно крепких мужчин в черной униформе, берцах со стальными шиповками и с дубинками в руках.

Уинстон больше не дрожал. Он даже глазами почти не двигал. Сейчас главное молчать. Молчать и не давать им повода бить тебя! Мужчина с гладко выбритой боксерской челюстью, в которой рот казался лишь узкой щелью, остановился напротив него, задумчиво покачивая своей дубинкой. Уинстон встретился с ним взглядом. Ощущение наготы от того, что ты стоишь, сцепив руки на затылке, а твое лицо и тело не защищены, было почти невыносимым. Мужчина высунул кончик белого языка, лизнул то место, где должны были быть губы, и пошел дальше. Снова грохот. Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и разбил его вдребезги, швырнув в камин.

Осколок коралла, крохотный розовый зигзаг, похожий на сахарный лепесток с торта, покатился по полу. Какой маленький, подумал Уинстон, какой он, оказывается, маленький! Позади него раздался вздох и удар, что-то сильно ударило Уинстона по лодыжке, от чего он чуть не потерял равновесие. Один из мужчин ударил Джулию кулаком в солнечное сплетение, от чего она согнулась пополам, словно карманная линейка. Она корчилась по полу, с трудом глотая воздух. Уинстон не осмеливался повернуть голову даже на миллиметр, но иногда ее бледное задыхающееся лицо попадало в поле его зрения. В этом ужасе ему казалось, что он чувствовал ее боль в своем собственном теле, невыносимую, мучительную боль, которая, тем не менее, отходила на второй план на фоне ожесточенной борьбы за глоток воздуха. Затем двое полицейских поставили ее на колени, схватили за плечи и выволокли из комнаты, как мешок. Уинстон мельком увидел ее запрокинутое лицо, бледное и искаженное болью, с закрытыми глазами и пятнами румян на щеках. Он понял, что видит ее последний раз.

Он замер. Его еще никто не бил. Сами по себе, в голове начали мелькать мысли, но все они казались совершенно неуместными. Он вдруг подумал, схватили ли они мистера Чаррингтона. Ему было интересно, что они сделали с женщиной во дворе. Он почувствовал, что очень хочет помочиться, и удивился этому, потому что был в уборной всего два или три часа назад. Он заметил, что часы на каминной полке показывают девять, что означает двадцать один. Но свет за окном казался слишком ярким. Разве в двадцать один час в августе так светло? Он задавался вопросом, не ошиблись ли они с Джулией со временем, может, они проспали круглые сутки и думали, что сейчас двадцать тридцать, тогда как на самом деле было уже восемь тридцать следующего утра? Но дальше развивать эту мысль он не стал. Он потерял к ней интерес.

В коридоре послышался еще один, более легкий шаг. В комнату вошел мистер Чаррингтон. Поведение мужчин в черной форме внезапно стало более сдержанным. Что-то изменилось и во внешности мистера Чаррингтона. Его взгляд упал на разбитое стеклянное пресс-папье.

«Соберите осколки», — резко сказал он.

Мужчина в форме наклонился, выполняя приказ. Простонародный лондонский акцент, с которым всегда говорил мистер Чаррингтон, бесследно исчез. Уинстон внезапно понял, чей голос он слышал несколько мгновений назад по телеэкрану. На мистере Чаррингтоне все еще был старый бархатный пиджак, но его волосы, которые были почти белыми, сейчас стали черными. Также на нем не было очков. Он бросил на Уинстона короткий резкий взгляд, как бы подтверждая его личность, но больше не обращал на него внимания. Его все еще можно было узнать, но это уже был совершенно другой человек. Его тело выпрямилось и он, казалось, стал выше. Его лицо претерпело лишь крошечные изменения, которые, тем не менее, полностью изменили его облик. Черные брови стали менее густыми, а морщины исчезли, но от этого, казалось, изменились все линии его лица, даже нос теперь казался короче. Это было настороженное, холодное лицо мужчины лет тридцати пяти. Уинстону пришло в голову, что он впервые в жизни осознанно смотрит на сотрудника Полиции Мыслей.

Часть третья

Глава 1

Он не знал, где находится. Он предполагал, что в Министерстве Любви, но в этом никак невозможно было убедиться. Его держали в камере с высоким потолком без окон со стенами из блестящего белого кафеля. Скрытые лампы заливали все ярким холодным светом, а еще в комнате постоянно был низкий монотонный гудящий звук, который, как предположил Уинстон, был как-то связан с системой притока воздуха. По всему периметру камеры вдоль стен (с разрывом на дверной проем) тянулась то ли скамья, то ли полка, достаточно широкая, чтобы на ней можно было сидеть, а в дальнем углу напротив двери — унитаз без сиденья. На каждой стене висело по телеэкрану.

Тупая боль разлилась по животу. Он был здесь с тех пор, как его запихнули в фургон и увезли прочь. Но голод настойчиво напоминал о себе грызущим, нездоровым чувством. Последний раз он ел, может, двадцать четыре часа назад, а может быть, и тридцать шесть. Он все еще не знал и, вероятно, никогда не узнает, когда же его все-таки арестовали, утром или вечером. С момента ареста его не кормили.

Он старался сохранять спокойствие и уселся на узкой скамье, положив руки на колени. Он уже научился сидеть спокойно. Если вы делали неожиданные движения, железный голос с телеэкрана тут же на вас кричал. Чувство голода росло с каждой минутой. Больше всего он хотел обычный куска хлеба. Ему показалось, что в кармане его комбинезона завалялось несколько крошек. Было даже возможно — он думал так, потому что время от времени что-то царапало его ногу — что там мог быть кусок корки. В конце концов, искушение выяснить это преодолело его страх, и он сунул руку в карман.

«Смит!» — заорал голос с телеэкрана. «6079 — Смит У.! Руки держать на виду».

Он снова сидел неподвижно, руки на коленях. Перед тем, как попасть сюда, его привезли в другое место, которое было чем-то вроде обычной тюрьмы или временным изолятором, используемым патрулями. Он не знал, как долго он пробыл там, во всяком случае, несколько часов точно. Без часов и дневного света следить за временем было трудно. Это было шумное зловонное место. Его поместили в камеру, похожую на ту, в которой он находился сейчас, но отвратительно грязную, и кроме него, там теснилось еще человек десять или пятнадцать. Большинство из них были обычными преступниками, но Уинстон заметил и несколько политзаключенных. Он молча сидел у стены, окруженный грязными телами, и хотя страх и боль в животе заботили его гораздо больше, чем сокамерники, он все же заметил поразительную разницу в поведении партийцев и остальных заключенных. Партийцы всегда были молчаливы и напуганы, а обычные преступники, казалось, никого не боялись. Они выкрикивали оскорбления в адрес охранников, яростно сопротивлялись, когда у них конфисковали вещи, писали на полу непристойности, ели пищу, принесенную контрабандой и спрятанную непонятно где под одеждой, и даже огрызались на телеэкраны, призывавшие к порядку. Хотя некоторые из них, похоже, были в довольно неплохих отношениях с надзирателями, называли их по прозвищам и пытались выманить сигареты через крошечное окошко в двери. Охранники и сами относились к обычным преступникам с некоторой снисходительностью, даже когда приходилось обращаться с ними грубо. Уинстон слышал много разговоров об исправительных колониях и трудовых лагерях, куда предстояло отправиться большинству заключенных. Насколько он понял, в лагерях было «очень даже ничего», если у тебя там есть связи и ты знаешь, что там и к чему. Судя по всему, было там и взяточничество, и блат, и мошенничество всех видов, были гомосексуализм и проституция, даже самогон гнали из картофеля. Хорошие должности перепадали только уголовникам, особенно бандитам и убийцам, они считались чуть ли не аристократией. Самая грязная работа доставалась политзаключенным.

Человекопоток в камере был регулярным: торговцы наркотиками, воры, бандиты, контрабандисты, пьяницы, проститутки. Пьяницы иногда буянили так, что утихомиривать их приходилось всем сообща. Четверо надзирателей, удерживая за руки и ноги, затащили в камеру громадную потасканную тетку лет шестидесяти. Она кричала и брыкалась, от чего ее седые длинные волосы растрепались во все стороны. Охранники стащили с нее ботинки, которыми она все время так и норовила их пнуть, и, швырнули ее прямо на Уинстона, чуть не переломав ему ноги. Женщина выпрямилась и крикнула им вдогонку: «Грязные ублюдки!» Затем, заметив, что она сидит на чем-то неровном, она соскользнула с колен Уинстона на скамейку.

«Прости, сладкий», — сказала она. «Я не специально на тебя села, ты ж видел, эти ублюдки меня толкнули. Не водится так с дамами обращаться, а?» Она остановилась, похлопала себя по груди и отрыгнула. «Пардоньте, — сказала она, — я прямо сегодня сама не своя».

Она наклонилась вперед, и ее обильно вырвало на пол.

«Так-то получше будет», — сказала она, откинувшись на спинку сиденья с закрытыми глазами. «Никогда не держи лишнее в себе, вот как я говорю. Искру туши до пожара, беду отводи до удара».

Судя по всему, ей полегчало, и повернувшись, она еще раз взглянула на Уинстона, который, похоже, сразу ей понравился. Она обняла его за плечи и привлекла к себе, обдавая его лицо перегаром и запахом рвоты.

«Как тебя зовут, сладкий?» — крякнула она.

«Смит», — сказал Уинстон.

«Смит?» — протянула женщина. «Ну, прям умереть не встать. Я тоже Смит. Сладкий, — добавила она, — а я могла бы быть твоей мамашей!

«А и правда, могла бы», — подумал Уинстон. Она была примерно подходящего возраста и телосложения, и вполне вероятно, что двадцать лет в исправительно-трудовом лагере внесли свои коррективы в ее внешность.

Больше никто с ним не разговаривал. Обычные преступники держались своих и игнорировали партийных заключенных. «Политиканы», — называли они их с каким-то равнодушным презрением. Партийные заключенные, казалось, вообще боялись разговаривать с кем-либо, а еще больше друг с другом. Только раз, когда двух партийных женщин притиснули друг к дружке на скамье, он расслышал в общем шуме голосов обрывки их торопливого шепота — в частности, они упоминали о какой-то «Комнате 101», что ему ни о чем не говорило.

Сюда его привели где-то два или три часа назад. Тупая боль в животе никуда не делась, но иногда она становилась лучше, а иногда хуже, от чего соответственно зависел и ход его мыслей. Когда становилось хуже, он думал только о самой боли и о своем желании поесть. Когда становилось лучше, его охватывала паника. Были моменты, когда он представлял то, что ждет его дальше, причем его сознание рисовало настолько реалистичные картины, что его сердце начинало бешено биться, а к горлу подкатывал ком. Он чувствовал удары дубинок по локтям и тяжелых ботинок по голеням, он видел, как он корчится на полу, взывая о пощаде сквозь выбитые зубы. Он почти не думал о Джулии. Он не мог сосредоточиться на ней. Он любит ее и не предаст. Но это были только слова, как заученное правило в арифметике. Сейчас он не чувствовал к ней любви и даже не задумывался о том, что с ней происходит. Он все чаще думал об ОБрайене с трепещущей надеждой. ОБрайен, наверняка, уже был в курсе, что его арестовали. Да, он говорил, что Братство никогда не предпринимало попыток спасти своих членов. Но было еще что-то про лезвие бритвы, да, они пошлют ему лезвие бритвы, если смогут. Пройдет, наверное, секунд пять, прежде чем охранник сможет ворваться в камеру. Лезвие вонзится в него обжигающим холодом, и даже прорежет до кости пальцы, сжавшие его. Но вот боль снова накатила, и его изможденное тело содрогалось от малейших спазмов в желудке. Уинстон не был уверен, что воспользуется лезвием бритвы, даже если ему выпадет такая возможность. Ведь гораздо естественнее жить от момента к моменту, с радостью принимая еще десять минут жизни, даже если знаешь наверняка, что в конце тебя ждет пытка.

Иногда он пытался подсчитать количество плиток на стенах камеры. Это казалось делом не трудным, но рано или поздно он всегда сбивался со счета. Однако больше его волновал вопрос, где он и какое сейчас время суток. В какой-то момент он был уверен, что на улице белый день, но через мгновенье был столь же уверен в том, что там кромешная тьма. Инстинкт подсказывал ему, что в этом месте никогда не погаснет свет. Это было место без темноты. Теперь он понял, почему ОБрайен, казалось, понял намек. В Министерстве любви не было окон. Его камера могла быть в центре здания или у его внешней стены, она могла находиться под землей на минус десятом этаже, а могла быть и на тридцатом над землей. Он мысленно перемещался с места на место и пытался определить по ощущениям своего тела, находится ли он высоко в воздухе или похоронен глубоко под землей.

Снаружи послышался топот ботинок. Стальная дверь с лязгом распахнулась. Молодой офицер в черной кожанной форме, которая, казалось, аж бликовала в ярком искусственном свете, энергично шагнул в дверной проем, его на бледном точеном лице не проскальзывала ни одна эмоция — неподвижная восковая маска. Он жестом показал охранникам снаружи, чтобы они завели заключенного, ожидающего в коридоре. Поэт Амплфорт ввалился в камеру. Дверь снова захлопнулась.

Амплфорт неуверенно метнулся из сторону в сторону, как будто в поисках другого выхода, а затем начал шагать взад и вперед по камере. Он еще не заметил Уинстона. Его испуганные глаза смотрели на стену примерно на метр выше уровня головы Уинстона. Он был без обуви, грязные большие пальцы ног торчали из дыр в носках. Судя по его лицу он не брился уже несколько дней. Скулы его были покрыты густой щетиной, придавая ему хулиганский вид, что абсолютно не сочеталось с его длинным хилым телом и нервными движениями.

Уинстон вышел из ступора. Он должен поговорить с Амплфортом, пусть даже за этим последует крик из телеэкрана. Вдруг Амплфорт принес ему лезвие.

«Амплфорт», — сказал он.

Крика с телеэкрана не последовало. Амплфорт остановился и с удивлением повернулся. Его глаза медленно изучали Уинстона.

«О-о, Смит!», — сказал он. «И тебя тоже!»

«А тебя за что?»

«Сказать по правде… — он неловко сел на скамейку напротив Уинстона, — есть ведь только одно преступление, не так ли?»

«А ты его совершил?»

«Ну, очевидно, да».

Он поднес руку ко лбу и сжал пальцами виски, словно пытаясь что-то вспомнить.

«Бывает и такое», — неопределенно начал он. «Я смог вспомнить один возможный случай. Несомненно, это было неблагоразумно с моей стороны. Мы работали над окончательным изданием стихов Киплинга. Этот его «Гимн МакЭндрю» не давал мне покоя, и я оставил слово «Бог» в конце строки. Но я ничего не мог поделать!» — добавил он почти с негодованием, поднимая глаза и глядя на Уинстона. «Изменить строчку было невозможно. Рифма была «мог». Ты хоть понимаешь, что на весь язык у нас не наберется и десяток рифм на слово «мог»? Я несколько дней ломал себе голову. Другой рифмы просто не было».

Выражение его лица изменилось. Раздражение его улетучилось, и на мгновение он выглядел почти довольным. Сквозь неопрятность и небритость проступала какая-то интеллектуальная удовлетворенность, радость педанта, обнаружившего неприметную ошибку.

«Тебе когда-нибудь приходило в голову, — сказал он, — что развитие всей нашей поэзии определялось тем фактом, что в нашем языке просто нет достаточно рифм?»

Нет, эта мысль никогда не приходила в голову Уинстону. И в данных обстоятельствах это тем более не казалось ему чем-то важным и интересным.

«Ты знаешь, какое сейчас время суток?» — спросил он.

Амплфорт выглядел озадаченным. «Я как-то не думал об этом. Так, они арестовали меня, это могло быть два дня назад, может быть, три». Его глаза бегали по стенам, как будто он был почти уверен, что где-то здесь должно быть окно. «В этом месте нет разницы между днем ​​и ночью. Я не знаю, как здесь можно ориентироваться во времени».

Они бессвязно поговорили еще несколько минут, а затем, без видимой причины, крик с телеэкрана велел им замолчать. Уинстон сидел тихо, руки на коленях. Амплфорт, слишком долговязый, чтобы удобно сидеть на узкой скамейке, ерзал из стороны в сторону, обхватив своими тонкими руками то одно колено, то другое. Телеэкран лаял на него, чтобы он не двигался. Время шло. Двадцать минут или час — судить было сложно. Снаружи снова послышался топот ботинок. Внутренности Уинстона сжались. Скоро, очень скоро, может быть, через пять минут, может быть, сейчас топот ботинок будет означать, что пришла его очередь.

Дверь открылась. В камеру вошел молодой офицер с восковым лицом. Кратким движением руки он указал на Амплфорта.

«Комната 101», — сказал он.

Амплфорт неуклюже прошел между стражниками, его лицо было слегка встревоженным, но ничего не понимающим.

Казалось, прошло много времени. Боль в животе Уинстона вернулась. В его голове снова и снова крутились одни и и те же мысли, словно шарик, все время застревающий в одних и тех же лунках. Мыслей у него было шесть: боль в животе, кусок хлеба, кровь и вопли, О’Брайен, Джулия; лезвие бритвы. Живот опять скрутило в спазме — тяжелый топот башмаков приближался. Дверь отворилась, и Уинстона обдало хорошо знакомым запахом пота. В камеру вошел Парсонс. На нем была майка и шорты защитного цвета.

Уинстон был настолько удивлен, что даже растерял все свои мысли.

«И ты здесь?!» — сказал он.

Парсонс бросил на Уинстона взгляд, в котором не было ни интереса, ни удивления, а только горе. Он начал нервно ходить взад и вперед, очевидно не в силах сидеть спокойно. Каждый раз, когда он выпрямлял свои пухлые колени, было видно, что они дрожат. Его глаза были широко открыты, словно он пристально смотрел на что-то вдалеке.

«А ты за что здесь?» — спросил Уинстон.

«Мыслепреступление!» — сказал Парсонс, чуть ли не плача. Тон его голоса подразумевал безоговорочное признание своей вины, но он также выражал ужас и недоумение, что это слово применяется к нему самому. Он остановился напротив Уинстона и начал тараторить: «Ты же не думаешь, что меня пристрелят, дружище? Они же не расстреливают тех, кто ничего не сделал? Это ведь просто мысли, они появляются сами по себе, им ведь не прикажешь. Я уверен, они во всем разберутся, выслушают меня. Я в этом уверен. Они же знают мои заслуги. Ты ведь меня знаешь. Я неплохой, по-своему. Не семь пядей во лбу, но и не дурак. Я ведь ради Партии на все готов! Как думаешь, пятью годами отделаюсь? Ладно, может, десятью. Такой как я может принести пользу в трудовом лагере. Они ведь не расстреляют меня за то, что я разок оступился?

«А ты и правда виноват?» — спросил Уинстон.

«Конечно, виноват!» — вскрикнул Парсонс, услужливо взглянув на телеэкран. «Ты же не думаешь, что Партия арестовала бы невиновного, не так ли? Его лягушачье лицо стало спокойнее и даже приобрело слегка ханжеское выражение. Мыслепреступление — ужасная штука, старина», — нравоучительно сказал он. «Коварная и подлая. Хватает тебя своими цепкими лапами, когда ты меньше всего этого ждешь. Знаешь, как я попался? Во сне! Да, вот такие ватрушки. Я себе работал, ни о чем не подозревал, старался внести свой вклад в общее дело — и знать не знал, что у меня в уме такая дрянь притаилась. А потом я заговорил во сне. Никогда не угадаешь, что я говорил!»

Он понизил голос, как человек, вынужденный по медицинским соображениям произнести нечто непристойное:

«Долой Большого брата! — Да, я это сказал! Кажется, я повторял это снова и снова. Между нами, старина, я рад, что они меня поймали, прежде чем дело зашло дальше. Знаешь, что я им скажу, когда предстану перед трибуналом? Спасибо, — скажу я, — спасибо, что спасли меня, пока не стало слишком поздно».

«Кто тебя сдал?» — спросил Уинстон.

«Дочурка моя», — сказал Парсонс с какой-то печальной гордостью. «Подслушивала через замочную скважину. Услышав, что я говорю, на следующий же день вызвала патруль. Довольно умно для семилетней девчонки, а? Я не злюсь на нее. На самом деле я горжусь ею. В любом случае, это показывает, что я воспитал ее в правильном духе».

Он сделал еще несколько резких движений взад и вперед, кинул мучительный взгляд на унитаз, а затем внезапно спустил шорты.

«Прости, старина», — сказал он. «Больше не могу. И так уже терпел как мог».

Он плюхнулся своим толстым задом на унитаз. Уинстон закрыл лицо руками.

«Смит!» — завопил голос с телеэкрана. «6079 — Смит У.! Откройте лицо. В камере запрещено закрывать лицо».

Уинстон открыл лицо. Парсонс испражнялся — обильно и громко. Затем выяснилось, что слив был неисправен, и через несколько часов в камере стояла ужасная вонь.

Парсонса увели. Таинственным образом приходили и уходили новые заключенные. Одна женщина была отправлена ​​в «Комнату 101», и, как заметил Уинстон, она съежилась и изменилась в лице, когда услышала эти слова. Если его привели сюда утром, то сейчас уже была, должно быть, вторая половина дня; а если привели днем, то полночь. В камере находилось шестеро заключенных, мужчины и женщины. Все сидели очень тихо. Напротив Уинстона сидел мужчина с большими передними зубами и почти без подбородка, в точности как у какого-нибудь большого безобидного грызуна. Его пухлые, веснушчатые щеки оттопыривались снизу так, словно там были припрятаны небольшие запасы еды. Его бледно-серые глаза робко метались между сокамерниками и быстро отворачивались, когда он ловил чей-то взгляд.

Дверь открылась, и вошел еще один заключенный, от появления которого Уинстон на мгновение похолодел. Это был обычный, угрюмого вида человек, который мог быть инженером или техником. Но что поразило Уинстона, так это его истощенное лицо. Оно было похоже на череп, обтянутый кожей. Из-за худобы рот и глаза казались непропорционально большими, а в глазах будто застыла смертельная, неукротимая ненависть к кому-то или чему-то.

Мужчина сел на скамейку недалеко от Уинстона. Уинстон больше не смотрел на него, но измученное черепоподобное лицо отбилось в его сознании настолько ярко, как если бы оно было прямо перед его глазами. И тут он понял, в чем дело. Мужчина умирал от голода. Эта мысль, казалось, пришла в голову одновременно всем в камере. По всей скамье прокатилось легкое движение. Человек без подбородка то и дело поглядывал на человека с лицом-черепом, то виновато отводил глаза, то снова смотрел, как будто это лицо неудержимо его притягивало. Вскоре он начал ерзать. Наконец он встал, неуклюже пересек комнату, залез в карман комбинезона и смущенно протянул человеку-черепу грязный кусок хлеба.

Из телеэкрана раздался яростный оглушительный рев. Человек без подбородка подпрыгнул на месте. Человек с лицом-черепом быстро завел руки за спину, как бы демонстрируя всем миру, что он отказался от подарка.

«Бамстед!» — проревел голос. «2713 — Бамстед Дж.! Бросьте кусок хлеба на пол!»

Человек без подбородка бросил кусок хлеба на пол.

«Оставайтесь на месте», — сказал голос. «Лицом к двери. Не двигаться».

Человек без подбородка повиновался. Его большие мешковатые щеки неудержимо дрожали. Дверь с лязгом распахнулась. Когда молодой офицер вошел, из-за его спины появился невысокий коренастый охранник с огромными ручищами. Он встал напротив человека без подбородка, а затем, по сигналу офицера, нанес сокрушительный удар, вложив в него весь свой вес. Бедняга пролетел через всю камеру аж до самого унитаза в углу. Некоторое время он лежал неподвижно, изо рта и носа текла темная кровь. Он тихонько хныкал и повизгивал от боли, но кажется, делал он это бессознательно. Затем он перевернулся и неуверенно приподнялся на четвереньках. Он сплюнул, и вместе с кровяным сгустком на пол выпали несколько зубов.

Заключенные сидели неподвижно, сложив руки на коленях. Человек без подбородка снова забрался на свое место. Одна сторона его лица была сплошным синяком. Его рот распух в бесформенную массу вишневого цвета с черной дырой посередине.

Время от времени на грудь его комбинезона падали капли крови. Его серые глаза все еще метались с лица на лицо, еще более виновато, чем раньше, как будто он пытался понять, насколько другие презирают его за такое унижение.

Снова открылась дверь. Уже знакомый офицер легким жестом указал на человека с лицом-черепом.

«Комната 101», — сказал он.

Рядом с Уинстоном послышался вздох и возня. Мужчина упал на колени, умоляюще глядя на офицера.

«Товарищ! Офицер!» — плакал он. «Не отправляй меня туда! Я же уже все рассказал! Что еще вы хотите знать? Я уже во всем признался, во всем! Просто скажите мне, в чем еще я должен признаться, и я признаюсь. Я все подпишу, что угодно! Только не в комнату 101!

«Комната 101», — безучастно повторил офицер.

Лицо мужчины, уже и так очень бледное, приобрело такой оттенок, который невозможно было описать словами. Но определенно, безошибочно, это был оттенок зеленого.

«Делайте со мной что угодно!» — рыдал он. «Вы неделями морили меня голодом. Прикончите уже меня, дайте мне умереть. Застрелите меня. Повесьте. Приговорите меня к двадцати пяти годам строгого режима в трудовом лагере. Хотите, чтобы я сдал кого-нибудь еще? Просто скажите кого, и я скажу вам все, что захотите. Меня не волнует, кто это будет или что вы с ними сделаете. У меня жена и трое детей. Самому старшему из них еще и шести нет. Можете взять их всех и перерезать им глотки на моих глазах, а я буду стоять и смотреть. Но только не комната 101!»

«Комната 101», — повторил офицер, словно машина.

Мужчина отчаянно посмотрел на других заключенных, как будто ему казалось, что он может предложить офицеру кого-то другого вместо себя. Его взгляд остановился на разбитом лице человека без подбородка. Он протянул сухую руку.

«Вот, заберите его, а не меня!» — крикнул он. «Вы не слышали, что он говорил, после того, как ему разбили лицо. Дайте мне шанс, и я перескажу вам каждое слово. Это он враг Партии, а не я». Охранники вышли вперед. Его голос превратился в вопль. Вы не слышали, что он говорил!» — повторил он. «Что-то случилось с телеэкраном, вы не слышали… Он тот, кто вам нужен. Заберите его, а не меня!»

Двое крепких охранников нагнулись, чтобы взять его под руки. Но как раз в этот момент он резко бросился вперед и схватился за одну из железных ножек, поддерживающих скамью. Он завыл, как животное. Охранники схватили его, чтобы оторвать от скамьи, но он цеплялся с удивительной силой. Секунд двадцать они тянули его. Заключенные сидели тихо, сложив руки на коленях, глядя прямо перед собой. Вой прекратился, у человека с черепом не осталось сил ни на что, кроме как держаться. Затем последовал крик другого рода. Ударом ботинка охранник сломал ему палец на руке. Потом его подняли и поставили на ноги.

«Комната 101», — сказал офицер.

Человека вывели, он шел нетвердо, с опущенной головой, прижимая к груди раздавленную рукой. Сил бороться у него больше не было.

Прошло много времени. Если человека с черепом увели ночью, то было уже утро, если утром, то был уже полдень. Уинстон был в камере один уже несколько часов подряд. От сидения на узкой скамье невыносимо болело все тело, поэтому он часто вставал и ходил, чтобы немного размяться, к счастью, телеэкран за это на него не орал. Кусок хлеба все еще валялся там, где его уронил человек без подбородка. Поначалу приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не смотреть на него, но вскоре голод уступил место жажде. Его рот был липким и неприятным на вкус. Из-за постоянного гудения и яркого белого света ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок, он был словно заточен в какой-то вакуум. Он вставал, когда боль в костях от сидения в одной позе становилась невыносимой, но почти сразу же снова садился, потому что у него сильно кружилась голова и он боялся упасть. Когда ему все же удавалось возобновить контроль над своими физическими ощущениями, возвращался ужас. Иногда с угасающей надеждой он думал об ОБрайене и лезвии бритвы. Бритвенное лезвие может оказаться спрятанным в его пище, если, конечно, его когда-нибудь покормят. Более смутно он подумал о Джулии. Она наверняка тоже где-то страдала, возможно, даже намного хуже, чем он. В этот момент она могла кричать от боли. Уинстон подумал: «Если бы я мог спасти Джулию, удвоив собственную боль, сделал бы я это? Да, конечно же». Но это было всего лишь умственное решение, принятое потому, что он знал, что должен его принять. Он этого не чувствовал. В этом месте вы не могли ничего чувствовать, кроме боли и предчувствия боли. Кроме того, возможно ли, испытывая боль и страдания, желать по какой бы то ни было причине, чтобы они усилились? Но на этот вопрос у него пока не было ответа.

Снова послышались шаги. Дверь открылась. Вошел ОБрайен.

Уинстон вскочил. Он был настолько шокирован, что напрочь забыл об осторожности. Впервые за много лет он также забыл, что за ним наблюдает телеэкран.

«Они и вас загребли?» — он плакал.

«Они загребли меня очень давно», — сказал ОБрайен с легкой, почти печальной иронией. Он отступил в сторону. Из-за его спины показался широкоплечий надзиратель с длинной черной дубинкой в ​​руке.

«Вы знали это, Уинстон», — сказал ОБрайен. «Не обманывайте себя. В глубине души вы знали это, знали это всегда».

Да, теперь он и правда понял, он всегда это знал. Но думать об этом не было времени. Все, на что он смотрел, это дубинка в руке охранника. В любое мгновенье она могла ударить его куда угодно, по макушке, по уху, по плечу, по локтю.

Локоть! Он упал на колени, почти парализованный, сжимая онемевший локоть другой рукой. Казалось, из глаз полетели искры. Немыслимо, немыслимо, чтобы один удар мог причинить такую ​​боль! Искры прекратились, и он увидел, что охранник и ОБрайен смотрят на него сверху вниз. Охранник смеялся над его корчами. По крайней мере, на один вопрос он нашел ответ — никогда и ни за что он не захочет, чтобы его боль усилилась. От боли можно хотеть только одного: чтобы она скорее прекратилась. На свете нет ничего хуже физической боли. «Перед лицом боли нет героев, нет героев», — думал он снова и снова, корчась на полу, бесполезно хватаясь за свой отбитый левый локоть.

Глава 2

Он лежал на чем-то похожем на раскладушку, за исключением того, что лежал он как-то выше и почему-то не мог пошевелиться. На его лицо падал свет, казавшийся еще более ярким, чем обычно. ОБрайен стоял рядом и пристально смотрел на него. По другую сторону от него стоял мужчина в белом халате со шприцем для подкожных инъекций.

И даже сейчас, когда он окончательно очнулся, он не понимал до конца, где находится и что с ним происходит. Ему казалось, что он попал в эту комнату из совершенно другого мира, вплыл из подводного мира где-то далеко внизу. Как долго он там пробыл, он не знал. С того момента, как его арестовали, он не видел ни тьмы, ни дневного света. Кроме того, его воспоминания не были непрерывными. Были времена, когда сознание, даже такое, какое бывает во сне, полностью отключалось и после некоторой паузы возникало снова. Но сколько длились эти паузы — дни, недели или секунды — понять было невозможно.

С того первого удара по локтю все было как в кошмарном сне. Позже он понял, что все, что произошло потом, было лишь предварительным, обычным допросом, которому подвергались почти все заключенные. Каждый должен был признаться в целом списке преступлений — шпионаж, саботаж и тому подобное. Признание было лишь формальностью, но вот пытки были реальностью, они были самыми настоящими. Он не мог вспомнить, сколько раз его избивали и как долго продолжались избиения. Он помнил, что с ним одновременно работали пять или шесть человек в черной форме. Иногда это были кулаки, иногда дубинки, иногда стальные прутья, иногда ботинки. Бывало и так, что он качался по полу, бесстыдно, как животное, извивался, напрасно пытаясь уклоняться от ударов ногами, но на самом деле только вызывал этим все новые пинки, в ребра, в живот, по локтям, по ногам, в пах, в мошонку, по копчику. Когда избиениям, казалось, не будет конца, то самым жестоким, страшным и непростительным Уинстону казалось не то, что его продолжают бить, а то, что он не может потерять сознание. Были времена, когда мужество совсем покидало его, и он начинал молить о пощаде еще до побоев, когда одного вида кулака, отведенного назад для удара, было достаточно, чтобы заставить его признаться во всех преступлениях, реальных и вымышленных. Бывало конечно и так, что в нем просыпалась решимость ни в чем не признаваться, и тогда каждое слово приходилось выжимать из него со стонами и криками боли, а были моменты, когда он пытался пойти на своего рода компромисс с самим собой, рассуждая так: «Я признаюсь, но попозже. Я должен продержаться, пока боль не станет невыносимой. Еще три удара, нет, два удара, а потом я скажу им все, что они захотят». Иногда его просто избивали до тех пор, пока он не терял сознание, а затем бросали, как мешок с картошкой, на каменный пол камеры, оставляли на несколько часов для восстановления, а затем снова били. Были и более длительные периоды «отдыха». Он помнил их смутно, потому что их он проводил в основном во сне или ступоре. Он вспомнил камеру с койкой, которая скорее была чем-то вроде полки, торчащей из стены, железный умывальник, обеды из горячего супа и хлеба, а иногда и кофе. Он вспомнил угрюмого цирюльника, приходившего, чтобы обрить его налысо, и серьезных мужчин в белых халатах, которые щупали его пульс, проверяли его рефлексы, поднимали веки, тыкали жесткими пальцами в поисках сломанных костей и делали уколы в руку, чтобы он уснул.

Побои стали реже, теперь ими в основном угрожали как ужасом, к которому он может вернуться в любой момент, если его ответы будут неудовлетворительными. Его допрашивали уже не амбалы в черной форме, а партийные интеллигенты, маленькие пухлые человечки с быстрыми движениями в поблескивающих очках, которые работали с ним по сменам, которые длились, как он думал, но не мог быть уверен, по десять или двенадцать часов. Эти новые дознаватели старались, чтобы он постоянно испытывал небольшую боль, но не боль была их главным инструментом. Они давали ему пощечины, заламывали уши, дергали за волосы, заставляли стоять на одной ноге, не разрешали выйти в туалет помочиться, светили ему ярким светом в лицо, так что у него слезились глаза. Но делали они это лишь для того, чтобы унизить его и лишить способности спорить и рассуждать. Их настоящим оружием были беспощадные многочасовые допросы, где его сбивали с толку, загоняли в ловушки, искажали все, что он говорил, пытались на каждом шагу доказать, что он лжет и сам себе противоречит, пока под конец он не начинал рыдать не то чтобы от стыда, а скорее от нервного истощения. Иногда он плакал по несколько раз за один сеанс. Большую часть времени они кричали на него, оскорбляли и при каждой заминке угрожали снова передать его охранникам. Но иногда они внезапно меняли свою тактику, называли его товарищем, заклинали именем ангсоца, Партии и Большого Брата одуматься и исправить то зло и вред, которые он причинил их общему делу на пути к заветному будущему. Когда после нескольких часов допроса у него сдавали нервы, даже такой банальный призыв мог довести его до слез. В конечном итоге именно эти назойливые голоса сломили его сильнее, чем ботинки и кулаки охранников. Он стал просто говорящим ртом, рукой, подписывающей все, что от него требовалось. Его единственной заботой было выяснить, в чем он должен признаться на этот раз, а затем быстро признаться в этом, прежде чем издевательства начнутся снова. Он сознался в убийствах видных членов Партии, распространении крамольных брошюр, хищении государственных средств, продаже военных секретов, всякого рода саботажах. Он признался, что стал шпионом Остазии еще в 1968 году. Он признался, что был религиозным фанатиком, поклонником капитализма и сексуальным извращенцем. Он признался, что убил свою жену, хотя знал, и его дознаватели должны были знать, что его жена все еще жива. Он признался, что в течение многих лет поддерживал личный контакт с Гольдштейном и был членом подпольной организации, в которую входили почти все люди, которых он когда-либо знал. Было легче во всем признаться и всех сдать. Кроме того, в известном смысле все было правдой. Ведь он и правда считал себя врагом Партии, а в глазах Партии не было различия между мыслью и поступком.

Были и другие воспоминания. Они разрозненно вспыхивали в его сознании, как картины, окруженные чернотой.

Он находился в темной камере, а может и светлой, он не мог сказать точно, потому что он не видел ничего, кроме пары глаз. Рядом монотонно тикал какой-то прибор. Глаза становились больше и ярче. Внезапно он вскочил со своего места, нырнул в эти глаза и был поглощен ими.

Он был привязан к стулу, окруженный какими-то приборами со шкалами и циферблатами, в глаза бил ослепительный свет. Человек в белом халате снимал показания приборов. Снаружи послышался топот тяжелых ботинок. Дверь с лязгом распахнулась. Вошел офицер с восковым лицом в сопровождении двух охранников.

«Комната 101», — сказал офицер.

Мужчина в белом халате не обернулся. Он даже не смотрел на Уинстона, его интересовали только его приборы.

Он плыл по огромному коридору шириной в километр, наполненному чудесным золотым светом, дико хохотал и выкрикивал признания во весь голос. Он сознавался во всем, даже в том, что ему удавалось сдерживать под пытками. Он рассказывал всю историю своей жизни, которую и так уже все знали. Рядом с ним были охранники, пухлые дознаватели в очочках, люди в белых халатах, ОБрайен, Джулия, мистер Чаррингтон — они все вместе плыли по коридору и заливались смехом. Чего-то ужасного, поджидающего его в будущем, каким-то образом удалось избежать. Все было хорошо, боли больше не было, все подробности его жизни были обнажены, поняты, прощены.

Уинстон поднялся с койки, будучи уверенным, что услышал голос ОБрайена. Хотя он никогда его не видел, у него было ощущение, что на всех допросах ОБрайен стоял рядом с ним, просто вне поля его зрения. ОБрайен. Всем руководил ОБрайен. Именно он натравливал на него охранников, но не давал им убить его. Именно он решал, когда Уинстон должен кричать от боли, когда ему следует дать передышку, когда его кормить, когда он должен спать и когда ему нужно колоть наркотики в руку. Именно он задавал вопросы и предлагал ответы. Он был мучителем, он был защитником, он был инквизитором, он был другом. И вот однажды — Уинстон не мог вспомнить, было ли это во одном из его забвений, вызванных наркотиками, или в обычном сне, или даже в момент бодрствования — голос прошептал ему в ухо: «Не волнуйтесь, Уинстон, я вами займусь. Семь лет я наблюдал за вами. Но настал переломный момент. Я спасу вас, сделаю вас совершенным». Он не был уверен, был ли это голос ОБрайена, но это был тот же голос, который сказал ему «Мы встретимся там, где нет темноты», в том другом сне семь лет назад.

Он не помнил, чем закончился допрос. Был какой-то период затмения, а затем камера, или комната, в которой он находился сейчас, постепенно материализовалась вокруг него. Он лежал на спине и не мог двигаться. Его тело было привязано к койке в нескольких местах. Даже его затылок был каким-то образом обездвижен. ОБрайен смотрел на него серьезно и огорченно. Снизу его лицо выглядело грубым и измученным, с мешками под глазами и глубокими морщинами от носа до подбородка. Он был явно старше, чем казалось Уинстон поначалу, ему было, наверное, лет сорок восемь или пятьдесят. Рука его лежала на рычаге прибора с круговой шкалой с какими-то цифровыми показателями.

«Как я и говорил вам, — сказал ОБрайен, — если мы встретимся снова, то это будет здесь».

«Да», — сказал Уинстон.

Без всякого предупреждения, кроме легкого движения руки ОБрайена, волна боли захлестнула его. Это была пугающая боль, потому что он не мог видеть, что происходило, и у него было ощущение, что ему наносили смертельную травму. Он не знал, была ли это реальная физическая травма или эффект был произведен электричеством, но его тело изгибалось и спазмировало, а суставы разрывались на части. От боли у него на лбу выступил пот, но хуже боли был страх, что его позвоночник вот-вот переломится. Он стиснул зубы и тяжело дышал через нос, стараясь как можно дольше молчать.

«Вы боитесь, — сказал ОБрайен, глядя ему в лицо, — что в любую секунду что-то сломается. И особенно вы боитесь, что это будет ваш хребет. Вы рисуете себе яркую мысленную картину, как отрываются друг от друга позвонки и из них вытекает мозговая жидкость. Это вы представляете, не так ли, Уинстон?

Уинстон не ответил. ОБрайен перевел рычаг в изначальное положение. Волна боли отступила почти так же быстро, как и появилась.

«Это было сорок», — сказал ОБрайен. «Как вы можете видеть, шкала заканчивается отметкой сто. Я хотел бы, чтобы во время нашего разговора вы помнили, что в моей власти причинить вам боль в любой момент и в той степени, в какой я выберу. Если вы соврете мне или попытаетесь уклониться от ответа, или даже покажете себя глупее, чем позволяют ваши умственные способности, вы немедленно закричите от боли. Вы это понимаете?

«Да, — сказал Уинстон.

ОБрайен немного смягчился. Он задумчиво поправил очки и прошелся взад-вперед по комнате. Когда он заговорил, его голос был мягким и терпеливым. У него был вид врача, учителя, даже священника, стремящегося объяснить и убедить, а не наказать.

«Я трачу на вас свое время, Уинстон, — сказал он, — потому что вы этого стоите. Вы прекрасно знаете, в чем ваша проблема. Вы давно об этом знаете, но уже много лет не желаете с этим ничего делать. Вы психически нездоровы. У вас расстройство памяти. Вы не можете вспомнить подлинные события и убедили себя, что помните то, чего никогда не было. К счастью, это излечимо. Но сами вы не захотели лечиться. А ведь достаточно было лишь небольшого усилия воли, но нет, вы этого не сделали. Вот и сейчас, я вижу, как вы упрямо цепляетесь за свою болезнь, считая ее добродетелью. Давайте рассмотрим такой пример. С какой державой сейчас воюет Океания?

«Когда меня арестовали, Океания воевала с Остазией».

«Так, с Остазией. Хорошо. Океания всегда воевала с Остазией, не так ли?»

Уинстон сделал глубокий вдох. Он уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но замер. Он не мог отвести глаза от шкалы.

«Правду, Уинстон, пожалуйста. Вашу правду. Скажите, что вы, по вашему мнению, помните?

«Я помню, что всего за неделю до моего ареста мы не воевали с Остазией. Мы были с ней в союзе. Нашим врагом была Евразия. Война с ней длилась четыре года. А до этого…»

О’Брайен остановил его жестом.

«Другой пример», — сказал он. «Несколько лет назад вы впали в очень серьезное заблуждение. Вы считали, что трое мужчин, трое бывших членов Партии по имени Джонс, Ааронсон и Рузерфорд, казненные за предательство и саботаж после того, как публично признались в ряде серьезных преступлений против государства, не были виновны в преступлениях, в которых их обвиняли. Вы полагали, что видели безошибочные документальные доказательства, подтверждающие, что их признания были ложью. Вам привиделась некая фотография. Вы считали, что действительно держали его в руках. Это была фотография похожая на эту».

В руке ОБрайена появился продолговатый обрывок газеты. Секунд пять он находился перед глазами Уинстона. Это была именно та фотография, сомнений в ее подлинности не было. Это была еще одна копия фотографии Джонса, Ааронсона и Рузерфорда на вечеринке в Нью-Йорке, которую он случайно обнаружил одиннадцать лет назад и тут же уничтожил. Всего на мгновение она была перед его глазами, а потом он выбросил ее в дыру памяти. Но он видел ее, несомненно, видел! Он сделал отчаянную мучительную попытку приподняться. Но его тело не сдвинулось ни на сантиметр. Сейчас он даже забыл о шкале. Все, что он хотел, это снова сжать фотографию в своих руках или хотя бы увидеть ее.

«Она существует!» — он плакал.

«Нет», — сказал ОБрайен.

Он мерно пошел в другой конец комнаты. В противоположной стене была дыра памяти. ОБрайен поднял решетку. Мгновение, и хрупкая бумажка кружилась в потоке теплого воздуха, а затем исчезла во вспышке пламени. ОБрайен отвернулся от стены.

«Пепел», — сказал он. «Даже мельче — пыль. Ее не существует. Ее никогда не существовало».

«Но она существовала! Она существует! Она существует в памяти. Я помню ее. Вы ее помните».

«Я не помню ее», — сказал ОБрайен.

Сердце Уинстона упало. Вот оно двоемыслие. У него было чувство смертельной беспомощности. Даже если бы он был уверен, что ОБрайен лжет, это не имело бы значения. Но вполне возможно, что ОБрайен действительно забыл фотографию. А если так, то он уже забыл бы свое отрицание запоминания и забыл бы акт забывания. Как можно было быть уверенным, что это был простой обман? А может, этот сумасшедший вывих в мозгах на самом деле происходит? Эта мысль привела Уинстона в отчаяние.

ОБрайен задумчиво смотрел на него. Больше чем когда-либо он напоминал учителя, поучающего непослушного, но способного ученика.

«Есть партийный лозунг, касающийся контроля над прошлым», — сказал он. «Напомните его, пожалуйста».

«Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее: кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое», — послушно ответил Уинстон.

«Тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое», — повторил ОБрайен, медленно кивая головой. «Вы считаете, Уинстон, что прошлое реально существует?»

И снова Уинстона охватило чувство беспомощности. Его взгляд метнулся к приборной шкале. Он не только не знал, нужно ли ему ответить «да» или «нет», чтобы избежать боли, он даже не знал, какой ответ он считал правильным.

ОБрайен слабо улыбнулся. «Вы не философ, Уинстон», — сказал он. «До этого момента вы никогда не задумывались о том, что значит «существовать». Ладно, перефразирую яснее. Существует ли прошлое конкретно, в пространстве? Есть ли где-нибудь такое место, мир физических объектов, где прошлое все еще происходит?»

«Нет».

«Тогда где же прошлое существует, если вообще существует?»

«В записях. Оно записано».

«В записях. А еще?»

«В уме. В человеческих воспоминаниях».

«Да, в памяти. Что ж, хорошо. Мы, Партия, контролируем все записи, и мы контролируем все воспоминания. Тогда мы контролируем прошлое, не так ли?»

«Но как вы можете помешать людям что-то запоминать?» — воскликнул Уинстон снова на мгновение забыв о шкале. «Это ведь происходит непроизвольно. Мы это не контролируем. Как тогда вы можете контролировать память? Мою ведь вам не удалось проконтролировать!»

ОБрайен снова стал суровым. Он положил руку на рычаг.

«Напротив, — сказал он, — это вам не удалось ее проконтролировать. Это то, что привело вас сюда. Вы здесь, потому что потерпели неудачу в смирении и самодисциплине. Вы не захотели подчиняться, и заплатили за это здравомыслием. Вы предпочли быть сумасшедшим в меньшинстве. Только дисциплинированный ум может видеть реальность, Уинстон. Вы верите, что реальность — это нечто объективное, внешнее, существующее само по себе. Вы также верите, что природа реальности очевидна. Когда вы обманываете себя, думая, что что-то видите, вы предполагаете, что все остальные видят то же, что и вы. Но я говорю вам, Уинстон, что реальность не является внешним фактором. Реальность существует в человеческом разуме и больше нигде. Но не в разуме индивидуума, который может ошибаться и в любом случае скоро погибнет, она существует только в сознании Партии, коллективном и бессмертном разуме. Все, что Партия считает правдой, и есть правда. Невозможно увидеть действительность, кроме как глазами Партии. Да, вам придется переучиваться, Уинстон. И для этого потребуется акт самоуничтожения, усилие воли. Вы должны смириться, стать покорным, прежде чем вновь обретете психическое здоровье».

Он замолчал на несколько мгновений, как будто давая Уинстону время осознать, что он сказал.

«Помните, — продолжал он, — что записали в своем дневнике? Свобода — это свобода говорить, что два плюс два равно четыре?»

«Да», — сказал Уинстон.

ОБрайен поднял левую руку тыльной стороной к Уинстону, спрятав большой палец и растопырив четыре остальных.

«Сколько пальцев я показываю, Уинстон?»

«Четыре».

«А если Партия говорит, что не четыре, а пять, то тогда сколько?»

«Четыре».

Последний слог сопровождался криком боли. Стрелка прибора достигла пятидесяти пяти. По всему телу Уинстона выступил пот. Воздух ворвался в его легкие и он издал глубокие стоны, которые он не мог остановить, даже стиснув зубы. ОБрайен смотрел на него, все еще показывая четыре пальца. Он отодвинул рычаг в исходное положение. Боль немного притупилась.

«Сколько пальцев, Уинстон?»

«Четыре».

Стрелка поднялась до шестидесяти.

«Сколько пальцев, Уинстон?»

«Четыре! Четыре! Что еще я могу сказать? Четыре!»

Стрелка, должно быть, снова поднялась, но он не смотрел на нее. Тяжелое суровое лицо и четыре пальца заполнили его взор. Пальцы стояли перед его глазами, как столбы, огромные, расплывчатые, и казалось, что они вибрируют, но их безошибочно было четыре.

«Сколько пальцев, Уинстон?»

«Четыре! Прекратите, прекратите! Как вы можете? Четыре! Четыре!

«Сколько пальцев, Уинстон?»

«Ладно, ладно! Пять! Пять! Пять!»

«Нет, Уинстон, бесполезно. Я вижу, что вы врете. Вы все еще думаете, что их четыре. Сколько пальцев, пожалуйста?»

«Четыре! Пять! Четыре! Сколько захотите! Только прекратите, прекратите эту боль!»

Внезапно он обнаружил, что сидит, а рука ОБрайена лежит у него на плече. Возможно, он потерял сознание на несколько секунд. Ремни, удерживающие его тело, были ослаблены. Ему было очень холодно, его бесконтрольно трясло, зубы стучали, а по щекам катились слезы. На мгновение он прижался к ОБрайену как младенец, ощущая какое-то странное спокойствие под весом тяжелой руки на плече. Его охватило ощущение, что ОБрайен был его защитником, что боль пришла извне, из какого-то другого источника, и что именно ОБрайен спасет его от нее.

«Не очень-то вы способный ученик, Уинстон», — мягко сказал ОБрайен.

«Но что я могу сделать?» — сказал он, давясь слезами. «Как я могу не видеть то, что находится перед моими глазами? Два и два — четыре».

«Иногда да, Уинстон. Но иногда это пять. А иногда три. Иногда это все сразу. Вы должны лучше стараться. Стать здравомыслящим дело не из легких».

Он уложил Уинстона на кровать. Ремни снова затянулись, двигаться он не мог, но боль утихла, а дрожь прекратилась, оставив его просто слабым и холодным. ОБрайен указал головой на человека в белом халате, который неподвижно стоял в стороне на протяжении всего сеанса. Мужчина в белом халате наклонился и внимательно посмотрел Уинстону в глаза, пощупал его пульс, приложил ухо к груди, постучал тут и там, затем кивнул ОБрайену.

«Еще разок», — сказал ОБрайен.

Боль пронзила тело Уинстона. Стрелка, должно быть легла на семидесяти, а может, и на семидесяти пяти. На этот раз он закрыл глаза. Он знал, что пальцы все еще на месте, и их все еще четыре. Все, что имело значение, это как-то остаться в живых, пока не пройдет судорога. Он перестал замечать, кричал он или нет. Боль снова уменьшилась. Он открыл глаза. ОБрайен отодвинул рычаг.

«Сколько пальцев, Уинстон?»

«Четыре. Полагаю, их четыре. Я бы и рад увидеть пять, если бы мог. Я пытаюсь увидеть пять».

«Что именно вы хотите: убедить меня, что видите пять, или действительно увидеть пять?»

«Действительно увидеть».

«Еще раз», — сказал ОБрайен.

Возможно, стрелка уже была на восемьдесят, подбиралась к девяноста. Уинстон уже не понимал, почему возникала боль. Через прищуренные веки ему казалось, что пальцы движутся в своего рода танце, они то множились, то сливались в один, то исчезали друг за другом, то появлялись снова. Он пытался их сосчитать, но не мог вспомнить зачем это ему. Он знал только, что их невозможно сосчитать, и что это как-то связано с загадочной идентичностью между пятью и четырьмя. Боль снова утихла. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что все еще видит то же самое. Бесчисленные пальцы, словно деревья, качались во все стороны, то скрещивались, то расходились. Он снова закрыл глаза.

«Сколько пальцев я держу, Уинстон?»

«Я не знаю. Я не знаю. Вы убьете меня, если включите прибор еще раз. Четыре, пять, шесть, честно говоря, я не знаю».

«Уже лучше», — сказал ОБрайен.

Игла вошла в руку Уинстона. Почти в тот же миг блаженное исцеляющее тепло разлилось по всему его телу. Боль казалась всего лишь полузабытым воспоминанием. Он открыл глаза и с благодарностью посмотрел на ОБрайена. При виде тяжелого морщинистого лица, такого уродливого и такого умного, его сердце сжалось. Если бы он мог пошевелиться, он бы протянул руку и положил ее на руку ОБрайена. Он никогда не любил его так сильно, как в этот момент, и не только потому, что он прекратил боль. Вернулось прежнее ощущение, что неважно, друг ОБрайен или враг, он тот человек, с которым можно было поговорить. Возможно, человек нуждается не столько в любви, сколько в понимании. ОБрайен пытал его и чуть было не довел до безумия, и было абсолютно понятно, что через некоторое время он отправит его на смерть. Но это не имело значения. В каком-то смысле их соединяло нечто большее, чем дружба, они были близки: было где-то такое место, где они могли бы встретиться и поговорить, пусть даже слова не будут произнесены вслух. О’Брайен смотрел на него с таким выражением, как будто та же мысль проскочила и в его собственной голове. Когда он снова заговорил, голос его звучал спокойно и непринужденно.

«Вы знаете, где вы находитесь, Уинстон?» — спросил он.

«Я не знаю. Но могу предположить. В Министерстве Любви».

«Вы знаете, как долго вы уже здесь?»

«Я не знаю. Дни, недели, месяцы. Думаю, скорее месяцы».

«А как вы думаете, зачем мы приводим сюда людей?»

«Чтобы заставить их признаться в преступлениях».

«Нет, причина не в этом. Попробуйте еще раз».

«Наказать их».

«Да нет же!» — воскликнул ОБрайен. Его голос резко изменился, а лицо внезапно стало суровым и раздраженным. «Нет! Не просто для того, чтобы добиться признания, и не для того, чтобы наказать. Сказать вам, зачем мы привели вас сюда? Чтобы вылечить вас! Чтобы вы были в здравом уме! Вы понимаете, Уинстон, что все, кто здесь побывал, не ушел из наших рук неизлеченным? Нас не интересуют те глупые преступления, которые вы совершили. Партии нет дела до явных действий: все, что нас волнует — это мысли. Мы не просто уничтожаем наших врагов, мы их исправляем. Вы понимаете, о чем я говорю?»

Он склонился над Уинстоном. Его лицо выглядело огромным из-за близости и ужасающе уродливым, потому что его было видно снизу. На нем была написана одержимость, сумасшедший восторг. Сердце Уинстона снова сжалось. Если бы это было возможно, он бы еще глубже зарылся в койку. Он был уверен, что ОБрайен собирается повернуть рычаг чисто ради удовольствия. Однако в этот момент ОБрайен отвернулся. Он сделал пару шагов взад-вперед. Затем он продолжил менее яростно:

«Первое, что вам нужно понять, это то, что в этом месте нет мучеников. Возможно, вы читали о религиозных преследованиях прошлого. В Средние века была Инквизиция. Но это была ошибка, провал. Ее целью было искоренение ереси, но в конечном счете она ее увековечила. За каждым еретиком, сожженным на костре, приходили тысячи других. Почему так получилось? Потому что Инквизиция убивала своих врагов открыто. Она убивала тех, кто не раскаялся. Собственно поэтому она и убивала их — потому что они не раскаивались. Люди умирали, потому что не отказывались от своих истинных убеждений. Естественно, вся слава принадлежала жертве, а весь позор инквизитору, который сжег еретика. Позже, в двадцатом веке, появились, как их называли, тоталитарные режимы. Были немецкие нацисты и русские коммунисты. Русские преследовали ересь жестче и безжалостнее, чем Инквизиция. Они думали, что извлекли уроки из ошибок прошлого, они знали, во всяком случае, что мучеников создавать нельзя. Прежде чем предать своих жертв публичному суду, они сознательно ставили перед собой цель уничтожить их достоинство. Они мучили их пытками и одиночеством, пока те не превращались в презренных и сломленных слюнтяев, которые признавались во всем, что им вкладывали в уста, обливали себя грязью, сваливали вину друг на друга, хныкали и умоляли о пощаде. И все же всего через несколько лет снова произошло то же самое. Мертвецы стали мучениками, а их ничтожество было забыто. Опять же, почему это произошло? Во-первых, потому, что сделанные ими признания были явно выбиты из них под пытками и не соответствовали действительности. Мы не допускаем подобных ошибок. Все признания, которые здесь произносятся, являются правдой. Мы делаем их правдой. И прежде всего мы не позволяем мертвым восстать против нас. Не тешьте себя надеждой, что будущие поколения отомстят за вас, Уинстон. Будущие поколения даже никогда не услышат о вас. Вас выдернут из потока истории. Мы превратим вас в газ и выпустим в стратосферу. От вас не останется ничего, ни имени в реестре, ни воспоминания в каком-либо живом мозгу. Вы будете уничтожены как в прошлом, так и в будущем, как будто вас никогда не существовало».

«Тогда зачем тратить время и пытать меня?» — подумал Уинстон с горечью. ОБрайен остановился, как будто Уинстон высказал эту мысль вслух. Его большое уродливое лицо приблизилось, глаза сузились.

«Вы, должно быть, думаете, — сказал он, — что раз уж мы намерены полностью вас уничтожить, чтобы ничто из того, что вы говорите или делаете, не имело ни малейшего значения, зачем нам тогда изводить вас допросами? Так вы думали, не так ли?»

«Да», — признался Уинстон.

ОБрайен слегка улыбнулся. «Вы — изъян в шаблоне, Уинстон. Вы — пятно, которое нужно стереть. Разве я не говорил вам только что, что мы отличаемся от преследователей прошлого? Нам мало простого послушания из-под палки или жалкого подчинения. Когда, наконец, вы сдадитесь нам, это должно происходить по вашей собственной воле. Мы не уничтожаем еретика, потому что он сопротивляется нам. Нет, пока он сопротивляется нам, мы никогда не уничтожим его. Мы обратим его, завербуем, захватим его подсознание, мы изменим его. Мы выжжем из него все зло и все иллюзии, мы заманим его на свою сторону, не внешне, а искренне, сердцем и душой. Мы сделаем его одним из нас, и только потом убьем. Для нас недопустимо, чтобы где-либо в мире существовало заблуждение и сомнение, каким бы тайным и бессильным оно не было. Даже в момент смерти мы не можем допустить никаких отклонений. В былые времена еретик восходил на костер все еще еретиком, провозглашая свою ересь, восторгаясь ею. Даже жертва российских чисток, идя по коридору в ожидании пули, могла нести бунт в своих мозгах. Но мы доводим мозги до совершенства, прежде чем вышибить их. Закон старых деспотий начинался со слов «Не делай этого», закон тоталитаристов — «Ты должен». Наш же гласит «Ты будешь». Никто из тех, кто попадает сюда, не в силах противостоять нам. Всех выводят на чистую воду. Даже тех трех жалких предателей, в невиновность которых вы когда-то верили — Джонс, Ааронсон и Рузерфорд — в конце концов мы сломили их. Я лично присутствовал на их допросах. Я видел, как они постепенно утомлялись, ныли, унижались, рыдали, но в конечном итоге все это было не из-за боли или страха, а только из-за раскаяния. К тому времени, как мы закончили с ними, они были всего лишь пустыми человеческими оболочками. В них не осталось ничего, кроме горечи за свои поступки и любви к Большому Брату. Было трогательно смотреть, как они его любили. Они умоляли, чтобы их быстро расстреляли, чтобы они могли умереть, пока их разум был чист».

Его голос стал почти мечтательным. Восторг и безумный энтузиазм все еще были на его лице. «Он не притворяется, — подумал Уинстон, — он не лицемер, он верит каждому своему слову». Больше всего его угнетало чувство собственной умственной неполноценности. Он наблюдал, как тяжелая, но изящная фигура ходит взад и вперед, то попадая в поле его зрения, то исчезая из него. ОБрайен был во всех отношениях больше него. Не было такой идеи в голове Уинстона (бывшей или будущей), которая не была бы уже давно известна О’Брайену, проанализирована им и отвергнута. Ум О’Брайена вмещал в себя его собственный ум. Но в таком случае, разве может О’Брайен быть сумасшедшим? Должно быть, это все же он, Уинстон, сошел с ума. ОБрайен остановился и посмотрел на него. Его голос снова стал строгим.

«Не думайте, что вы спасетесь, Уинстон, каким бы лояльным вы не стали. Никого, кто однажды ступил на кривую дорожку, не щадят. И даже если бы мы решили позволить вам дожить до старости, вы все равно никогда не сбежите от нас. То, что здесь происходит с вами, навсегда. Поймите это заранее. Мы раздавим вас до такой степени, что пути назад уже не будет. С вами произойдут вещи, от которых вам уже не оправиться, даже если бы вы прожили еще тысячу лет. Никогда больше вы не будете способны к обычным человеческим чувствам. Внутри вас все умрет. Любовь, дружба, радость жизни, смех, любопытство, мужество и честь — все это отныне будет вам недоступным. Вы будете пустым. Мы выдавим из вас все до последней капли, а затем наполним вас собой».

Он сделал паузу и дал знак мужчине в белом халате. Краем глаза Уинстон увидел, что сзади к его голове подкатили какой-то большой аппарат. ОБрайен сел рядом с койкой, так что его лицо было почти на уровне лица Уинстона.

«Три тысячи», — сказал он, обращаясь через голову Уинстона к человеку в белом халате.

Две мягкие подушечки, которые казались слегка влажными, прижались к вискам Уинстона. Он вздрогнул. Приближалась боль, боль нового типа. ОБрайен успокаивающе, почти ласково погладил Уинстона по руке.

«На этот раз больно не будет», — сказал он. «Смотрите все время на меня».

В этот момент произошел чудовищный взрыв, или что-то показавшееся ему взрывом, хотя он не был уверен, что все это вообще сопровождалось каким-то шумом. Но несомненно, это была какая-то ослепительная вспышка света. Уинстона не задело, но как будто пригвоздило к земле. Хотя он уже лежал на спине, когда это произошло, у него возникло любопытное ощущение, что взрывной волной его уложило на лопатки. Сильный безболезненный удар расплющил его. Но что-то произошло в его голове. Когда его глаза снова сфокусировались, он вспомнил, кто он и где находится, и узнал лицо, которое смотрело в его собственное. Однако где-то там образовался большой кусок пустоты, как будто из его мозга вырвали кусок.

«Еще немного осталось», — сказал ОБрайен. «Посмотрите мне в глаза. С какой страной воюет Океания?»

Уинстон задумался. Он знал, что имелось в виду под Океанией, и что он сам был гражданином Океании. Он также вспомнил Евразию и Остазию, но кто с кем воевал он не помнил. На самом деле он даже не знал, что идет война.

«Я не помню».

«Океания воюет с Остазией. Сейчас вспомнили?»

«Да».

«Океания всегда воевала с Остазией. С первых дней вашей жизни, с первых дней Партии, с первых дней Океании идет эта война, она продолжается непрерывно, это всегда одна и та же война. Вы помните это?»

«Да».

«Одиннадцать лет назад вы сочинили легенду о трех мужчинах, приговоренных к смерти за предательство. Вы вбили себе в голову, что видели обрывок газеты, доказывающий их невиновность. Этой газеты никогда не существовало. Вы придумали это, а потом и поверили в это. Теперь вы вспомнили момент, когда впервые это придумали? Вы вспомнили?»

«Да».

«Только что я показывал вам пальцы руки. Вы видели пять пальцев. Вы помните это?»

«Да».

ОБрайен поднял пальцы левой руки, спрятав большой палец.

«Здесь пять пальцев. Вы видите пять пальцев?»

«Да».

Он действительно увидел их на мгновение, прежде чем обстановка в его сознании изменилась. Он четко видел пять пальцев, без искажений и деформаций. Затем все стало прежним, и былой страх, ненависть и недоумение снова его захлестнули. Но был момент — он не знал, как долго, может быть, секунд тридцать — когда каждое новое внушение ОБрайена заполняло клочок пустоты и становилось абсолютной истиной, когда два плюс два могло равняться трем так же, как и пяти, если это было необходимо. Это состояние исчезло раньше, чем О’Брайен отпустил его руку, и, хотя он не мог снова вернуться в это состояние, Уинстон его помнил, как человек помнит некий яркий опыт из своей жизни, когда он, по сути, был другим человеком, чем он есть сейчас.

«Теперь вы видите, — сказал ОБрайен, — что это действительно возможно».

«Да», — сказал Уинстон.

ОБрайен удовлетворенно поднялся. Слева от себя Уинстон увидел, что мужчина в белом халате вскрыл ампулу и набирал ее содержимое в шприц. ОБрайен с улыбкой повернулся к Уинстону. Своим привычным жестом он поправил очки на носу.

«Вы помните, что писали в своем дневнике, — сказал он, — что не имело значения, друг я или враг, но я по крайней мере тот человек, который понимает вас и со мной можно поговорить? Вы были правы. Мне очень нравится говорить с вами. Мне нравится ваш разум. Он похож на мой, за исключением того, что вы сошли с ума. Прежде чем мы завершим наш сеанс, вы можете задать мне несколько вопросов, если хотите».

«Любой вопрос, который захочу?»

«Какой угодно». Он увидел, что глаза Уинстона были прикованы к прибору со шкалой. «Он выключен. Итак, каким будет ваш первый вопрос?»

«Что вы сделали с Джулией?» — спросил Уинстон.

ОБрайен снова улыбнулся. «Она предала вас, Уинстон. Сразу и безоговорочно. Мне редко приходилось видеть, чтобы кто-нибудь так быстро сдавался и шел нам навстречу. Вы с трудом узнали бы ее, если бы увидели. Все ее бунтарство, ее обман, ее глупость, ее грязные помыслы — все было выжжено из нее до тла. Это было идеальное обращение, молниеносное преображение, прямо как по учебнику».

«Вы ее пытали?»

ОБрайен оставил этот вопрос без ответа. «Следующий вопрос», — сказал он.

«Большой Брат существует?»

«Конечно, он существует. Партия существует. Большой Брат — олицетворение Партии».

«Он существует так же, как существую я?»

«Вы не существуете», — сказал ОБрайен.

И снова его охватило чувство беспомощности. Он знал или мог представить себе аргументы, которые будут ему приводить, чтобы доказать то, что он не существует. И что все они будут чепухой, пустословием, игрой слов. Разве утверждение «Вы не существуете» не было само по себе абсурдным? Разве был смысл спорить? Его разум съежился, когда он подумал о неопровержимых, безумных аргументах, которыми ОБрайен мог его уничтожить.

«Я думаю, что я существую», — устало сказал он. «Я осознаю свою личность. Я родился и умру. У меня есть руки и ноги. Я занимаю определенную точку в пространстве. Никакой другой твердый объект не может занимать одну и ту же точку одновременно. Существует ли Большой Брат в таком понимании?

«Это не имеет значения. Он существует».

«Умрет ли когда-нибудь Большой Брат?»

«Конечно, нет. Как он может умереть? Следующий вопрос».

«Братство существует?»

«А этого, Уинстон, вы никогда не узнаете. Если мы решим освободить вас, когда закончим с вами, и даже если вы доживете до девяноста лет, вы все равно никогда не узнаете ответ на этот вопрос. Эта загадка так и останется для вас навсегда неразгаданной».

Уинстон молчал. Его грудь поднималась и опускалась немного быстрее. Он все еще не задал вопрос, который первым пришел ему в голову. Он должен был спросить об этом, и все же его язык как будто не хотел этого произносить. На лице ОБрайена промелькнуло веселье. Даже его очки, казалось, иронически блеснули. «Он знает, — внезапно подумал Уинстон, — он знает, о чем я хочу спросить!» При этой мысли слова вырвались из его рта сами по себе:

«Что происходит в комнате 101?»

Выражение лица ОБрайена не изменилось. Он сухо ответил:

«Вы и сами знаете, что происходит в комнате 101, Уинстон. Все знают, что происходит в комнате 101».

Он жестом подозвал человека в белом халате. Очевидно, сеанс подошел к концу. Игла вошла в руку Уинстона. Он почти мгновенно погрузился в глубокий сон.

Глава 3

«Ваша реинтеграция состоит из трех этапов», — сказал ОБрайен. «Обучение, понимание и принятие. Пришло время перейти ко второму этапу».

Как и всегда, Уинстон лежал на спине. Но в последнее время ремни, сковывающие его, были ослаблены. Они все еще прижимали его к кровати, но теперь он мог немного пошевелить коленями, повернуть голову из стороны в сторону и приподнять руки от локтя. Прибор со шкалой тоже пугал уже не так сильно. Если достаточно быстро соображать, можно было избежать мучений. В основном ОБрайен дергал за рычаг, когда Уинстон проявлял глупость. Иногда они проходили весь сеанс без использования прибора. Он не мог вспомнить, сколько уже было сеансов. Казалось, что весь процесс растянулся на долгое, неопределенное время, возможно, прошло уже пару недель. Интервалы между сеансами иногда составляли несколько дней, а иногда всего час или два.

«Пока вы здесь лежали, — сказал О’Брайен, — вы часто задавались вопросом, да и меня спрашивали, зачем Министерство Любви тратит на вас столько времени и сил. Когда вы еще были на свободе, вы задавали себе по сути тот же вопрос. Вы понимали механизм существования нашего общества, но не понимали его основных мотивов. Помните, как вы писали в дневнике: «Я понимаю как, но не понимаю зачем». И вот когда вы задумались об этом «зачем», тогда вы и поставили под вопрос свою нормальность, свое здравомыслие. Вы прочли книгу, книгу Гольдштейна, или по крайней мере некоторые ее главы. Вы нашли там что-нибудь такое, чего не знали раньше?»

«Вы ее читали?» — спросил Уинстон.

«Я ее написал. Точнее я участвовал в ее создании. Вы ведь знаете, что книги не создаются одним человеком».

«То, что там говорится, правда?

«В целом, описание ситуации правильное. Но программа, которую он излагает — полная ерунда. Тайное накопление знаний, постепенное просвещение общества, что в конечном счете приведет к восстанию пролетариата и свержению Партии. Вы ведь и сами предвидели, что там будет сказано нечто в этом роде. Все это ерунда. Пролы никогда не восстанут ни через тысячу лет, ни через миллион. Они не смогут. Мне даже не нужно говорить вам причину, вы и так уже ее знаете. Если вы когда-нибудь тешили себя надеждой о неистовом восстании, оставьте это дело, этого не произойдет. Партию не свергнуть. Власть Партии вечна. Сделайте это отправной точкой своих мыслей».

Он подошел к койке. «Вечна!» — повторил он. «А теперь вернемся к вопросу «как» и «зачем». Итак, вы хорошо понимаете, как Партия удерживает власть. А теперь скажите мне, зачем мы цепляемся за эту власть? Каков наш мотив? Зачем нам нужна власть? Ну, давайте же, смелее», — добавил он, так как Уинстон молчал.

Но еще пару мгновений Уинстон лежал молча. Его охватило чувство сильной усталости. На лице ОБрайена снова появился уже знакомый отблеск дикого энтузиазма. Уинстон заранее знал, что скажет ОБрайен. Что Партия стремилась к власти не для своих целей, а только для блага большинства. Что он стремился к власти, потому что люди в своей массе слабые и трусливые создания, которые не умеют разумно распоряжаться свободой и смотреть правде в глаза, поэтому они должны управляться и систематически обманываться другими, более сильными и умными, чем они. Что человечество делает выбор между свободой и счастьем, и что для большей части человечества счастье лучше. Что Партия — это вечный защитник слабых, она предана высшей цели и творит зло во имя добра, жертвует собственным счастьем ради счастья других. И самое ужасное, подумал Уинстон, что когда О’Брайен скажет это, он сам в это поверит. Это было видно по его лицу. О’Брайен знал все. Знал в тысячу раз лучше, чем Уинстон. Он знал, каков мир на самом деле, в каком убожестве живут люди, какой ложью и жестокостью Партия удерживает их в этом состоянии. Он все понимал, он все проанализировал и взвесил — это все было неважно, ведь все оправдано конечной целью. «Что ты можешь сделать, — думал Уинстон, — против безумца, который умнее тебя, который внимательно выслушивает твои аргументы, а затем просто продолжает упорствовать в своем безумии?»

«Вы управляете нами для нашего же блага», — тихо сказал он. «Вы считаете, что люди не способны сами собой управлять, и поэтому…»

Он вздрогнул и чуть не закричал. Резкая вспышка боли пронзила его тело. Стрелка на шкале достигла тридцати пяти.

«Это было глупо с твоей стороны, Уинстон, глупо!» — сказал он. «Тебе следовало бы подумать, прежде чем говорить такие вещи».

Он потянул рычаг назад и продолжил:

«Теперь я отвечу на свой вопрос. Партия стремится к власти исключительно ради самой власти. Нас не интересует благо других, нас интересует исключительно власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье — только власть, чистая власть. Что означает чистая власть, вы скоро поймете. Мы отличаемся от всех олигархий прошлого тем, что знаем, что делаем. Все остальные, даже те, кто были похожи на нас, были трусами и лицемерами. Немецкие нацисты и русские коммунисты очень близко подошли к нам в своих методах, но у них никогда не хватало смелости признать свои собственные мотивы. Они делали вид, а может быть, даже верили, что захватили власть вынужденно, на ограниченное время, и что уже не за горами утопия, где люди будут свободны и равны. Мы не такие. Мы знаем, что никто никогда не захватывает власть с намерением отказаться от нее. Власть — это не средство, это цель. Диктатуру устанавливают не для того, чтобы защитить идеи революции, революцию как раз начинают для того, чтобы установить диктатуру. Цель преследования — само преследование. Цель пыток — сами пытки. Цель власти — сама власть. Теперь вы меня понимаете?»

Уинстон был поражен, и уже не впервые, каким уставшим выглядело лицо ОБрайена. Он был сильным, мясистым и жестоким, он был полон ума и своего рода страстного, но контролируемого служения своему делу, перед которым Уинстон чувствовал себя беспомощным. Но он устал. Под глазами были мешки, кожа на скулах обвисла. ОБрайен наклонился над ним, намеренно приближая к нему свое измученное лицо.

«Вы думаете, — сказал он, — что мое лицо старое и уставшее. Вы думаете, что я говорю тут вам о власти, а сам даже не могу предотвратить разложение собственного тела. Разве вы не понимаете, Уинстон, что индивидуум — это всего лишь клетка? Усталость клетки — это бодрость организма. Разве вы умрете, если обрежете ногти?»

Он отвернулся от койки и снова стал ходить взад и вперед, засунув одну руку в карман.

«Мы — жрецы власти», — сказал он. «Власть — это наш Бог. В настоящее время власть для вас — это всего лишь слово. Но пришла пора объяснить вам, что такое Власть. Первое, что вы должны понять, это то, что власть коллективна. Индивид обладает властью только в той мере, в которой он перестал быть индивидом. Вам же знаком лозунг Партии: «Свобода — это рабство». Вам когда-нибудь приходило в голову, что его можно прочитать и в обратном порядке? Рабство — это свобода. Когда человек один — пусть он и свободный — он всегда терпит поражение. Так и должно быть, потому что каждый человек обречен на смерть, и это главный его недостаток. Но если он сможет полностью, безоговорочно подчиниться, если он сможет отказаться от своего эго, если он сможет слиться с Партией, тогда он сам станет Партией, он станет всемогущим и бессмертным. Второе, что вам нужно понять, это то, что власть — это власть над людьми. Над их физическими телами, но, прежде всего, над их разумами. Власть над материей — или внешней реальностью, как бы вы ее не называли — не важна. Материю мы уже контролируем полностью».

На мгновение Уинстон забыл о рычаге и шкале. Он сделал яростную попытку сесть, но ремни болезненно врезались ему в кожу.

«Но как вы можете контролировать материю?» — взорвался он. «Вы же не можете контролировать климат или закон всемирного тяготения. А еще болезни, боль, смерть…»

Жестом руки ОБрайен прервал его.

«Мы контролируем материю, потому что контролируем разум. Реальность находится внутри черепа. Постепенно вы это усвоите, Уинстон. Для нас нет ничего невозможного. Невидимость, левитация — все что угодно. Если бы я захотел, я мог бы взлететь с этого пола, как мыльный пузырь. Я не хочу, потому что этого не хочет Партия. Вы должны избавиться от представлений девятнадцатого века о законах природы. Мы сами создаем законы природы».

«Но вы этого не делаете! Вы даже не хозяева этой планеты. А как насчет Евразии и Остазии? Вы их еще не победили».

«Это неважно. Мы победим их, когда нам это будет удобно. А даже если и не победим, это неважно. Мы можем просто исключить их из нашей жизни. Океания — это наш мир».

«Но ваш мир всего лишь пылинка. Человек крошечный и беспомощный! Как долго уже существует мир, Земля? В течение миллионов лет Земля была необитаемой».

«Ерунда. Земля такая же, как и мы, не старше. Как она может быть старше. Все существует только в человеческом сознании, за его границами нет ничего».

«Но в земле и в горных породах полно костей вымерших животных — мамонтов, мастодонтов и огромных рептилий, которые жили здесь задолго появления человека».

«Вы когда-нибудь видели эти кости, Уинстон? Конечно, нет. Их придумали биологи девятнадцатого века. До человека не было ничего. После человека, если бы он мог прийти к концу, тоже не было бы ничего. Вне сознания человека нет ничего».

«Но вся вселенная находится вне нас. Посмотрите на звезды! Некоторые из них удалены от нас на миллионы световых лет. Они недоступны для нас».

«Какие еще звезды?» — равнодушно сказал ОБрайен. «Это искорки в нескольких километрах отсюда. Если бы мы захотели, мы могли бы прикоснуться к ним, мы могли бы даже погасить их. Земля — ​​центр вселенной. Солнце и звезды вращаются вокруг нее».

Уинстон сделал еще одно судорожное движение, пытаясь приподняться. На этот раз он ничего не сказал. ОБрайен продолжал, как бы отвечая на его молчаливое возражение:

«Для определенных задач, конечно, это не так. Когда мы путешествуем по океану или когда мы предсказываем затмение, мы часто считаем удобным утверждать, что Земля вращается вокруг Солнца, а звезды находятся на расстоянии в миллионы и миллиарды километров. Но что из этого? Вы думаете, что нам не по силам создать двойную систему астрономии? Звезды могут быть близкими или далекими, в зависимости от того, что нам нужно. Как вы думаете, нашим ученым это не по силам? Вы забыли про двоемыслие?»

Уинстон откинулся обратно на койку. Что бы он ни сказал, мгновенный ответ ОБрайена сокрушал его, как дубинка. И все же он знал, он знал, что он был прав. Вера в то, что ничего не существует вне человеческого сознания… ведь должен быть способ опровергнуть это. Разве не было доказано еще давным-давно, что это заблуждение? Для этого даже был специальный термин, только он забыл какой. Слабая улыбка дрожала в уголках рта ОБрайена, когда он смотрел на него сверху вниз.

«Я же говорил вам, Уинстон, — сказал он, — философия это не ваше. Слово, которое вы пытаетесь вспомнить — солипсизм. Но вы ошибаетесь, это не солипсизм. Коллективный солипсизм, если хотите. Но это нечто другое, даже, я сказал бы, нечто противоположное. Но мы отвлеклись от темы», — добавил он уже другим тоном. «Настоящая власть, власть, за которую мы должны сражаться и днем, ​​и ночью — это власть не над вещами, а над людьми». Он сделал паузу и на мгновение снова принял вид школьного учителя, спрашивающего многообещающего ученика: «Как один человек утверждает свою власть над другим, Уинстон?»

Уинстон задумался.

«Заставляя его страдать», — сказал он.

«В яблочко. Заставляя его страдать. Послушания недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он подчиняется вашей воле, а не своей? Власть заключается в причинении боли и унижении. Власть заключается в том, чтобы разорвать человеческое сознание на куски, а затем собрать его воедино в том виде, в котором хотите вы. Теперь вы понимаете, какой мир мы создаем? Это полная противоположность глупым гедонистическим утопиям, которые воображали старые реформаторы. Наш мир — это мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который по мере своего совершенствования будет становиться не менее, а только более безжалостным. Прогресс в нашем мире будет направлен на причинение еще большей боли и страданий. Прежние цивилизации утверждали, что они основаны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти. В нашем мире не будет никаких чувств и эмоций, кроме страха, гнева, ликования и самоуничижения. Все остальное мы уничтожим. Мы активно искореняем способы мышления, оставшиеся с дореволюционных времен. Мы уже разорвали связи между родителем и ребенком, между мужчиной и женщиной, между одним человеком и другим. Никто больше не доверяет супруге, ребенку, другу. А в недалеком будущем вообще не будет ни жен, ни друзей. При рождении детей будут забирать у матерей, как яйца у курицы. Половой инстинкт будет искоренен. Размножение будет ежегодной формальностью, как продление продовольственной карточки. Мы ликвидируем оргазм, люди больше не будут его ощущать. Над этим уже трудятся наши неврологи. Не будет иной верности, кроме верности Партии. Не будет иной любви, кроме любви к Большому Брату. Не будет иного смеха, кроме ликующего смеха над побежденным врагом. Не будет искусства, литературы, науки. Когда мы станем всемогущими, наука нам больше не понадобится. Не будет различия между красотой и уродством. Не будет ни любознательности, ни удовольствия от жизни как таковой. Все, что приносит удовольствие, будет уничтожено. Но всегда — не забывайте об этом, Уинстон — всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем оно будет сильнее и изощреннее. Каждый миг будет пронизан радостью победы, наслаждением от того, что враг беспомощен и подавлен. Если бы будущее можно было изобразить на плакате, это был бы ботинок, топчущий лицо человека — вечно».

Он замолчал, как будто ожидал, что Уинстон возразит. Но Уинстон лишь еще больше вжался в койку. Он ничего не мог сказать. Его сердце стыло от речей ОБрайена. Тот продолжал:

«И помните, что так будет всегда. Всегда будет лицо, по которому будет топтаться наш тяжелый ботинок. Всегда найдется какой-нибудь еретик или враг государства, которого можно будет снова унижать и ломать. Все, что вы пережили с тех пор, как оказались в наших руках, будет продолжаться вечно, и даже будет становиться хуже. Шпионаж, предательство, аресты, пытки, казни, исчезновения никогда не прекратятся. Это будет мир ужаса и доминирования. Чем сильнее будет становиться Партия, тем менее она будет терпимой. Чем слабее оппозиция, тем жестче деспотизм. Гольдштейн и его еретические идеи тоже будут жить вечно. Каждый день, каждую минуту их будут громить, опровергать, высмеивать, оплевывать, и все же они всегда будут выживать. Эта драма, которую я разыгрывал с вами в течение последних семи лет, будет разыгрываться снова и снова, поколение за поколением, всегда в более тонких и хитрых формах. Еретик всегда будет под нашим контролем, кричащий от боли, сломленный, презренный — и, в конце концов, полностью раскаявшийся, спасенный от самого себя, добровольно падающий к нашим ботинкам. Это мир, который мы создаем, Уинстон. Мир вечной победы, вечного триумфа, вечного и безграничного доминирования — мир вечной власти Партии. Я вижу, что вы уже начинаете понимать, каким будет этот мир. Но в конечном итоге вы не просто это поймете, вы примете это, вы будете это приветствовать, вы станете частью этого».

Уинстон немного пришел в себя. «Вы не сможете!» — слабо сказал он.

«Что вы имеете в виду, Уинстон?»

«Вам не удастся создать мир, который вы только что описали. Это всего лишь мечта. Это невозможно».

«И почему же?»

«Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она не просуществует долго».

«Почему нет?»

«Она не жизнеспособна, в ней не будет жизненной силы. Она падет, самоуничтожится».

«Чушь. Вы вбили себе в голову, что ненависть изнурительнее любви. Но с чего вы это решили? А даже если и так, то какая разница? Допустим, мы решили быстрее изнашиваться. Допустим, мы ускорим темп человеческой жизни так, что к тридцати годам люди будут уже ни на что не годными овощами. И что из этого? Разве вы еще не поняли, что смерть индивидуума не означает смерть Партии? Партия бессмертна».

Как обычно, его слова повергли Уинстона в состояние беспомощности. Более того, он боялся, что, если будет и дальше упорствовать в своем несогласии, ОБрайен снова возьмется за рычаг. И все же он не мог молчать. Слабо, без аргументов, выражая лишь немой ужас перед тем, что сказал ОБрайен, он произнес:

«Я не знаю, да и мне все равно. Но у вас ничего не получится. Что-то вас победит. Жизнь победит вас».

«Мы контролируем жизнь, Уинстон, на всех ее уровнях. Вы вообразили, что есть нечто, называемое человеческой природой, которая будет возмущена тем, что мы делаем, и восстанет против нас. Но мы создаем человеческую природу. Люди бесконечно податливы. Или, может быть, вы вернулись к своей старой идее, что пролетарии или рабы восстанут и свергнут нас? Выбросьте это из головы. Они беспомощны, как скот. Человечество — это Партия. Все, кто за ее пределами — беспомощны и не важны».

«Мне все равно. В конце концов они вас свергнут. Рано или поздно они поймут, кто вы такие, а потом разорвут вас в клочья».

«Мне интересно, у вас есть какие-то реальные основания думать, что это произойдет? С чего вы это решили?»

«Нет. Но я верю в это. Я знаю, что вас ждет поражение и крах. Во вселенной есть что-то, не знаю, какой-то дух, какой-то принцип, который вам никогда не одолеть».

«Вы верите в Бога, Уинстон?»

«Нет».

«Тогда что же это за принцип, который нас победит?»

«Я не знаю. Человеческий дух».

«А вы считаете себя человеком?»

«Да».

«Если вы человек, Уинстон, то последний в своем роде. Ваш вид вымер. На смену вам пришли Мы. Вы понимаете, что вы остались один? Вы вне истории, вас не существует».

Его тон изменился, и он сказал более резко: «Вы считаете себя выше нас в моральном отношении, нас, таких лживых и жестоких?»

«Да, я считаю себя выше».

ОБрайен ничего не сказал. Вдруг заговорили еще два голоса. В одном из них Уинстон узнал свой собственный голос. Это была аудиозапись его разговора с ОБрайеном в ночь, когда он якобы вступил в Братство. Он слушал, как обещал лгать, воровать, подделывать, убивать, поощрять употребление наркотиков и проституцию, распространять венерические болезни, плеснуть кислотой в лицо ребенку. ОБрайен отмахнулся, как бы говоря, что дальше слушать не было смысла. Он повернул переключатель, и голоса стихли.

«Поднимайтесь», — сказал он.

Ремни ослабли сами собой. Уинстон спустил ноги на пол и нетвердо встал.

«Что ж, последний человек, — сказал ОБрайен, — хранитель человеческого духа. Сейчас вы увидите себя таким, какой вы есть. Снимите одежду».

Уинстон развязал веревку, державшую его комбинезон. Молнию из него давно вырвали. Он не мог вспомнить, раздевался ли хоть раз с тех пор, как его арестовали. Под комбинезоном его тело прикрывали грязные желтоватые лохмотья, в которых он узнал остатки нижнего белья. Спустив их на пол, он увидел в дальнем углу комнаты трельяж. Он подошел к зеркалу и замер. У него вырвался непроизвольный крик.

«Ну, что же вы, смелее», — сказал ОБрайен. «Встаньте между створками зеркала. Полюбуйтесь на себя еще сбоку».

Он остановился. То, что он видел, ужасало. К нему приближалось скорчившееся, серого цвета, похожее на скелет существо. Пугал не просто тот факт, что в этом существе он узнал себя, ужасало то, что человека вообще можно довести до такого состояния. Он подошел ближе к зеркалу. Из-за согнутой осанки казалось, что существо выпятило лицо вперед. Это было изможденное лицо заключенного с шишковатым лбом, лысым черепом, крючковатым носом, синюшными от многочисленных побоев скулами и диким, настороженным взглядом. Щеки впалые и морщинистые, бледные тонкие губы. Да, это несомненно было его лицо, но ему казалось, что оно изменилось больше, чем он изменился внутри. Эмоции, отпечатавшиеся на лице, не соответствовали тому, что он чувствовал на самом деле. Он заметно облысел. Поначалу ему показалось, что он еще и поседел, но это просто его череп стал серым. Все его тело стало серым от старой, въевшейся грязи, за исключением разве что лица и рук. Местами из-под грязи проглядывали красные шрамы от ран, а варикозная язва на щиколотке превратилась в воспаленное месиво, покрытое шелушащейся кожей. Но больше всего его испугала худоба. Ребра выступали как у скелета, ноги усохли так, что колени стали толще бедер. Теперь он понял, почему О’Брайен сказал ему посмотреть на себя сбоку. Искривление позвоночника было ужасающим. Костлявые плечи были согнуты вперед так, что в груди образовалась впадина. Тощая шея, казалось, вот-вот сложится вдвое под тяжестью головы. Если бы его спросили, он сказал бы, что перед ним шестидесятилетний старик, страдающий от неизлечимой болезни.

«А ведь вы думали, — сказал ОБрайен, — что мое лицо, лицо члена Внутренней Партии, выглядит старым и утомленным. А что вы думаете о собственном лице?»

Он схватил Уинстона за плечо и резко развернул его лицом к себе.

«Посмотрите на себя! Посмотрите на эту отвратительную грязь по всему твоему телу, посмотрите на грязь между пальцами ног. Посмотрите на кровоточащую рану на вашей ноге. Вы знаете, что от вас воняет, как от козла? Наверное, вы уже и привыкли к этому запаху. Посмотрите на свое тощее тело. Взгляните-ка! Я могу обхватить ваш бицепс двумя пальцами. Я могу сломать вашу шею, как спичку. Вы знаете, что похудели на двадцать пять килограммов с тех пор, как попали к нам в руки? Ваши волосы выпадают клочьями. Посмотрите!» Он схватил Уинстона за волосы и вырвал клок. «Откройте свой рот. У вас осталось сколько, девять, десять, одиннадцать зубов? Сколько их было, когда вы пришли к нам? А те немногие, что у вас остались, тоже скоро выпадут. Посмотрите!»

Он схватил один из оставшихся передних зубов Уинстона большим и указательным пальцем. Уинстон почувствовал укол боли. ОБрайен вырвал шатающийся зуб с корнем, и швырнул его через всю комнату.

«Вы гниете заживо, — сказал он, — вы распадаетесь на части. Что вы сейчас? Мешок мерзости и грязи. Теперь повернитесь и снова посмотрите в зеркало. Видите существо перед вами? Это последний человек. Если вы человек, то вот он какое ваше человечество. А теперь одевайтесь».

Уинстон начал одеваться медленными закостенелыми движениями. До сих пор он, казалось, не замечал, какой он худой и слабый. В его голове крутилась только одна мысль, что, должно быть, он пробыл в этом месте дольше, чем предполагал. Вдруг, когда он поправлял свои жалкие лохмотья, его охватило чувство жалости к своему изуродованному телу. Сам того не желая, он рухнул на маленький табурет, стоявший у кровати, и зарыдал. Он сознавал свое уродство, свое безобразие — груда костей в грязном нижнем белье. Он сидел и рыдал в ярком белом свете, и не мог остановиться. ОБрайен почти ласково положил руку ему на плечо.

«Это не будет длиться бесконечно», — сказал он. «Вы можете прекратить это, когда захотите. Все зависит от вас самих».

«Это вы сделали!» — рыдал Уинстон. «Вы довели меня до этого состояния».

«Нет, Уинстон, вы сами себя довели. Вы начали это, когда противопоставили себя Партии. Все это уже содержалось в вашем первом поступке. С вами не произошло ничего такого, чего вы сами не предвидели».

Он сделал паузу, а затем продолжил:

«Мы победили вас, Уинстон. Мы вас сломили. Вы видели, каким стало ваше тело. Ваш разум находится в таком же состоянии. Не думаю, что в вас осталось много гордости. Вас били ногами, пороли и оскорбляли, вы кричали от боли, вы катались по полу в собственной крови и рвоте. Вы молили о пощаде, вы всех и вся предали. Вы ничтожество. Как вы думаете, может ли человек пасть еще ниже?»

Уинстон перестал плакать, хотя слезы все еще катились из его глаз. Он взглянул на ОБрайена.

«Я не предал Джулию», — сказал он.

ОБрайен задумчиво посмотрел на него. «Не предали, — сказал он, — это совершенно верно. Вы не предали Джулию».

Сердце Уинстона снова наполнилось каким-то несокрушим почтением к этому человеку. «Какой блестящий ум, — подумал он, — какой ум!» ОБрайен всегда смотрел в самый корень, он всегда все понимал. Любой другой сразу ответил бы, что он предал Джулию. Ведь под пытками можно вытащить из человека все, что угодно. Он мог сказать, что Уинстон сдался и все им рассказал — о ее привычках, характере, о ее прошлом, что он описывал в самых мелких деталях все, что происходило во время их встреч, что он говорил ей, а она ему, о добытой с черного рынка еде, об их любовных утехах, о том, как они выдумывали разные способы навредить Партии. И все же, в том смысле, в котором Уинстон сейчас имел в виду это слово, он не предал ее. Он не переставал любить ее, его чувства к ней остались прежними. И ОБрайен понял, что он имел в виду, без каких-либо объяснений.

«Скажите, — сказал он, — как скоро меня убьют?»

«Это может занять много времени, — сказал ОБрайен. «Вы тяжелый случай. Но не теряйте надежды. Все рано или поздно излечиваются. И вот когда этот момент наступит, тогда мы вас убьем».

Глава 4

Он чувствовал себя намного лучше. Он набирал в весе и становился сильнее с каждым днем, если в данном случае вообще уместно говорить о днях.

Яркий белый свет и гудение были такими же, как всегда, но камера была немного удобнее, чем те, в которых он находился до этого. На койке была подушка и матрац. А еще там был стул, на котором можно было сидеть. Разок ему даже позволили откиснуть в ванной, и теперь в его камере стоял жестяной таз, где он мог довольно часто совершать водные процедуры. Ему даже давали теплую воду, чтобы умываться. Ему выдали новое нижнее белье и чистый комбинезон. Они помазали его варикозную язву успокаивающей мазью. Ему вырвали оставшиеся зубы и вставили новый зубной протез.

Прошли недели, а может и месяцы. Теперь он мог бы даже следить за временем, поскольку его кормили через определенные временные промежутки. По его подсчетам, что его кормили три раза в сутки. Правда, он пока не мог определить, получает ли он еду днем ​​или ночью. Еда была на удивление хорошей, каждый третий прием пищи содержал мясо. Однажды ему даже дали пачку сигарет. Спичек, правда, не дали, но молчаливый охранник, который приносил ему еду, прикуривал ему. Первая попытка покурить, правда, была не очень удачной, его стошнило, но он не сдавался, и выкуривал по полсигареты после каждого приема пищи, растянув тем самым пачку на довольно долгое время.

Ему дали белую грифельную доску с привязанным к углу огрызком карандаша. Сначала он ей не пользовался. Он все еще был вялым и слабым. Часто он просто неподвижно лежал от одного приема пищи к другому, а иногда проваливался в сон, какое-то смутное забытье, после которого открыть глаза стоило немалых усилий. Он давно привык спать при ярком светом. Как он заметил, разницы почти не было, за исключением того, что сны были более связными. Ему почти всегда что-то снилось, это были счастливые сны. То он был в Золотой Стране, то сидел среди огромных величественных, залитых солнцем руин со своей матерью, Джулией или ОБрайеном — он ничего не делал, просто сидел на солнце и разговаривал о мирных вещах. Когда он просыпался, то в основном думал о своих снах. Теперь, когда болевой стимул исчез, он словно потерял способность совершать умственные усилия. Он не скучал, ему не хотелось ни разговаривать, ни заниматься чем-то. Его вполне устраивало, что он один, что его не бьют и не допрашивают, что он чист и ест вдоволь.

Постепенно он стал спать меньше, но все еще не чувствовал желания вставать с постели. Все, что он хотел, это лежать тихо и чувствовать, как его тело накапливает силы. Он ощупывал себя там и сям, пытаясь убедиться, что это не иллюзия, что его мышцы стали круглее, а кожа подтянулась. В конце концов он окончательно убедился, что действительно набирал вес, его бедра теперь определенно были толще, чем колени. После этого, поначалу, правда, неохотно, он начал регулярно делать зарядку. Через некоторое время он нахаживал по камере по три километра в день (дистанцию он измерял при помощи шагов), а его опущенные плечи стали прямее. Он попытался выполнить более сложные упражнения, и когда не смог, ему стало стыдно за себя. Передвигаться он мог только шагом, он не мог удержать табуретку на вытянутой руке, он не мог устоять на одной ноге и все время падал. Он присел на корточки и обнаружил, что едва сумел встать, испытывая при этом мучительную боль в икрах и бедрах. Он лег на живот и попробовал отжаться от пола. Безнадежно, он не смог подняться и на сантиметр. Но через несколько дней — точнее через несколько приемов пищи — он совершил этот подвиг. Через какое-то время он уже мог отжиматься по шесть раз подряд. Он даже начал гордиться своим телом, и он лелеял надежду, что и лицо его тоже стало выглядеть нормальным. Только когда он случайно касался своей лысой головы, он вспоминал морщинистое, изуродованное лицо, которое смотрело тогда на него из зеркала.

Его ум тоже стал более активным. Он садился на койку, прислонившись к стене, брал грифельную доску и упорно работал над своим перевоспитанием.

Он сдался, капитулировал, с этим он уже смирился. На самом деле, как он теперь понимал, он был готов сдаться еще задолго до того, как принял это решение. С того момента, как он оказался в Министерстве Любви, даже, может, еще в те минуты, когда он и Джулия стояли беспомощно, пока железный голос из телеэкрана говорил им, что делать, он осознал свое легкомыслие, всю глупость своей попытки противопоставить себя Партии. Теперь он знал, что семь лет Полиция Мыслей наблюдала за ним, как за жуком под увеличительным стеклом. Не было ни физического действия, ни слова, произнесенного вслух, которое ушло от их взора, ни даже мыслей, которые они не смогли вычислить. Даже пылинку на обложке его дневника они осторожно клали на место. Ему проигрывали звуковые дорожки, показывали фотографии. На некоторых фотографиях были они с Джулией. Да, даже… Он не мог больше бороться с Партией. Должно быть, Партия все же права. Ведь как мог ошибаться бессмертный коллективный мозг? По каким внешним критериям можно проверить ее суждения? Здравый смысл это таки просто статистика. Все, что нужно — это научиться думать так, как думают они. Только и всего!

Карандаш в пальцах казался толстым и неудобным. Он начал записывать мысли, которые приходили ему в голову. Сначала он написал большими неуклюжими печатными буквами:

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

Потом почти без паузы он написал ниже:

2 + 2 = 5

Но затем последовала своего рода проверка. Его разум, как будто от чего-то уклонялся, отказывался сосредоточиться. Он знал, что нужно написать дальше, но никак не мог вспомнить. Когда он все же вспомнил, это пришло не само собой, он пришел к этому путем логических рассуждений. Он написал:

ВЛАСТЬ — ЭТО БОГ

Он со всем смирился, все принял. Прошлое можно было изменить. Прошлое никогда не менялось. Океания находилась в состоянии войны с Остазией. Океания всегда была в состоянии войны с Остазией. Джонс, Ааронсон и Рузерфорд были виновны в преступлениях, в которых их обвиняли. Он никогда не видел фотографии, которая опровергала их вину. Ее никогда не существовало, он ее выдумал. Он помнил, что помнил факты, говорившие обратное, но это были ложные воспоминания, самообман. Как все просто! Все, что нужно было, это просто сдаться. Это все равно что плыть против течения — сколько ни старайся, оно относит тебя назад. А затем ты вдруг решаешь повернуть назад и плыть по течению, а не бороться с ним. Ничего не изменилось, кроме твоего собственного отношения к этому: чему быть, того не миновать. Он и сам не понимал, почему стал бунтовщиком. Все просто, но…

Что угодно может быть истиной. Так называемые законы природы — чепуха. Закон всемирного тяготения — чепуха. «Если бы я хотел, — сказал ОБрайен, — я мог бы взлететь с этого пола, как мыльный пузырь». Уинстон все обдумал. «Если он думает, что отрывается от пола, и если я одновременно думаю, что вижу, как он это делает, то это происходит». Внезапно, как обломок разбившегося в шторме корабля всплывает на поверхность воды, так на поверхности его сознания мелькнула мысль: «На самом деле этого не происходит. Все это в моем воображении. Это галлюцинация». Он мгновенно подавил эту мысль. Ошибка была очевидна. Это предполагало, что где-то, вне него самого, существует «реальный» мир, в котором происходят «настоящие» вещи. Но откуда взяться такому миру? О мире мы знаем только то, что содержится в нашем сознании. Все, что происходит, происходит в нашем сознании. Все, что происходит в сознании у всех, происходит в действительности.

Ему не составило труда опровергнуть это заблуждение, поэтому ему не грозила опасность поддаться ему. Тем не менее он понял, что это никогда не должно было ему приходить в голову. Разум должен образовывать слепое пятно всякий раз, когда возникает опасная мысль. Процесс должен быть автоматическим, инстинктивным. Они называли это на новоязе МЫСЛЕБЛОК.

Он начал практиковаться в мыслеблоке. Он представлял себе какие-то утверждения, например, «Партия утверждает, что Земля плоская» или «Партия утверждает, что лед тяжелее воды», и учился не видеть или не понимать аргументы, которые им противоречили. Это было непросто. Для этого требовалась способность рассуждать и импровизировать. Арифметические проблемы, поднятые, например, таким утверждением, как «два плюс два равно пять», были за пределами его интеллектуального понимания. Для этого тоже требовалась своего рода умственная гибкость, способность в один момент делать искуснейшие логические выводы, а в другой не осознавать грубейшие логические ошибки. Глупость была так же необходима, как ум, и так же трудно достижима.

Все это время где-то на задворках его сознания крутилась мысль, как скоро они его застрелят. «Все зависит от вас самих», — сказал тогда ОБрайен, но Уинстон знал, что он никак сознательно не мог приблизить этот момент. Это может случиться через десять минут или через десять лет. Они могли держать его годами в одиночной камере, они могли отправить его в трудовой лагерь, они могли освободить его на некоторое время, как они иногда делали. Вполне возможно, что до того, как его убьют, вся драма его ареста и допроса разыграется заново. Ясно было одно — смерть никогда не наступала, пока ты ее ждешь. Традиция — негласная традиция, то есть каким-то образом ты это знаешь, хотя никогда ни от кого не слышал — заключалась в том, что они всегда стреляют сзади, и всегда в затылок, без предупреждения, когда ты проходишь по коридору от одной камеры к другой.

В один из дней… Хотя слово «день» было не совсем уместным, так как это ровным счетом могло быть и посреди ночи. Так вот, однажды Уинстон впал в какое-то странное блаженное забытье. Он шел по коридору, ожидая пули. Он знал, что это произойдет с минуты на минуту. Все было решено, улажено, согласовано. Больше не было сомнений, споров, боли, страха. Его тело было здоровым и сильным. Он шел легко, каждое движение приносило ему радость, словно он гулял по поляне на чистом воздухе в прекрасный солнечный день. Его больше не было в узких белых коридорах Министерства Любви, он был в огромном залитом солнцем коридоре шириной в километр, по которому он, казалось, шел в трансе, вызванном наркотиками. Он был в Золотой Стране, ступал по тропинке через старое пастбище. Он чувствовал под ногами короткую упругую траву, а лицо его ласкал мягкий солнечный свет. На противоположной стороне луга ветви вязов слабо покачивались на ветру, а где-то поблизости был чистый ручей, в водах которого под ивами резвилась рыбешка.

Он вздрогнул и очнулся в ужасе. По позвоночнику бежал холодный пот. Он слышал, как громко кричит:

«Джулия! Джулия! Джулия, любовь моя! Джулия!»

На мгновение у него возникла ошеломляюще реальная галлюцинация, что она здесь. Казалось, она была не просто рядом с ним, она была внутри него, словно стала частью его самого. В этот миг он любил ее гораздо больше, чем когда-либо, больше, чем когда они были свободны и вместе. Он знал, что она где-то есть, она жива и нуждается в его помощи.

Он вытянулся на кровати и попытался собраться с мыслями. Что он натворил? Сколько лет он добавил к своему рабству этим моментом слабости?

Через мгновение он услышит снаружи топот ботинок. Они не оставят такую ​​вспышку безнаказанной. Теперь они поймут, если раньше не поняли, что он нарушает соглашение, которое заключил с ними. Он подчинился Партии, но по-прежнему ненавидит ее. До того, как он попал сюда, ему удавалось скрывать свой еретический ум за видимостью конформизма. Теперь он перешел на новый уровень: в уме он сдался, но он надеялся все же сохранить неприкосновенным то немногое, что осталось у него внутри, в сердце. Он знал, что это было неправильно, но предпочитал ошибаться. Они это поймут, ОБрайен поймет. Его выдал один единственный глупый крик.

Ему придется начинать все сначала. На это могут уйти годы. Он провел рукой по лицу, пытаясь познакомиться со своей новой внешностью. На щеках глубокие борозды, скулы острые, нос приплюснутый. Кроме того, с тех пор, как он в последний раз видел себя в зеркале, ему сделали зубной протез. Довольно сложно управлять эмоциями на своем лице, когда не знаешь, как оно даже выглядит. В любом случае простого контроля над мимикой недостаточно. Впервые он осознал, что если хочешь сохранить секрет, нужно скрыть его даже от самого себя. Ты как бы должен все время помнить, что он есть, но до тех пор, пока он тебе не понадобится, ты никогда не должен позволять ему всплывать в твоем сознании в любой форме. С этого момента он должен не только правильно мыслить, он должен правильно чувствовать и видеть правильные сны. И все это время он должен держать свою ненависть взаперти глубоко внутри себя, это должно быть как киста, о которой человек может даже не подозревать — она как бы является частью его самого, но при этом она не отвечает за ежедневное функционирование организма.

Однажды они все же пристрелят его. Узнать заранее, когда это произойдет, невозможно, но за несколько секунд до этого появляется своего рода предчувствие. Стреляют всегда сзади, когда идешь по коридору. Ему хватит и десяти секунд, чтобы то, что сидело внутри него, вышло наружу. Он не проронит ни слова, он не сбавит шаг, ни один мускул на его лице не шевельнется — и тут, внезапно он скинет маску, и глубоко спрятанное чувство будет уже не сдержать! Фитиль внутри него зажжется и шквальный огонь ненависти вырвется из всех орудий. Ненависть наполнит его, как огромное ревущее пламя. И почти в тот же миг бац — выстрел, и пуля войдет в его голову, может, слишком рано, а может слишком поздно. Они вынесут ему мозги, так и не исправив их. Еретическая мысль останется безнаказанной, он не раскается, он навсегда останется для них недосягаем. Их мнимое совершенство даст трещину, как его пробитый череп. Умереть, ненавидя их, — вот она, настоящая свобода.

Он закрыл глаза. Это труднее, чем обычная умственная дисциплина. Речь шла о том, чтобы унизить себя, изувечить. Ему придется окунуться в самую грязную грязь, достичь самого дна болота. А что в этом самое ужасное и отвратительное? Он подумал о Большом Брате, его образ всплыл в его сознании как-то непроизвольно. Огромное лицо (из-за того, что он постоянно видел его на плакатах, он всегда считал его шириной в метр) с тяжелыми черными усами и глазами, которые следили за тобой, куда бы ты ни шел. Каковы были его настоящие чувства к Большому Брату?

В коридоре послышался тяжелый топот ботинок. Стальная дверь с лязгом распахнулась. ОБрайен вошел в камеру. Позади него был офицер с восковым лицом и охранники в черной форме.

«Встаньте», — сказал ОБрайен. «Подойдите сюда».

Уинстон стал напротив него. ОБрайен взял Уинстона за плечи своими сильными руками и внимательно посмотрел на него.

«У вас были мысли обмануть меня», — сказал он. «Это было глупо. Встаньте ровнее. Посмотрите мне в глаза».

Он сделал паузу и продолжил более мягким тоном:

«Вы поправляетесь. В умственном плане вы уже почти нормальный. А вот в эмоциональном вы не смогли добиться прогресса. Скажите мне, Уинстон, и помните, никакой лжи, вы ведь прекрасно знаете, что я всегда распознаю ложь, скажите мне, каковы ваши истинные чувства к Большому Брату?

«Я ненавижу его».

«Вы ненавидите его. Хорошо. Тогда вам пора сделать последний шаг. Вы должны полюбить Большого Брата. Недостаточно подчиняться ему, вы должны любить его».

Он отпустил Уинстона, слегка подтолкнув его к стражникам.

«Комната 101», — сказал он.

Глава 5

На каждом этапе своего заключения он знал или ему казалось, что он знал, в какой именно части здания без окон он находится. Ему казалось, что он чувствовал небольшую разницу в давлении воздуха. Камеры, в которых его избивали охранники, находились ниже уровня земли. Комната, в которой его допрашивал ОБрайен, находилась высоко под крышей. Место, где он находился сейчас, было глубоко под землей, настолько глубоко, насколько это было возможно.

Комната 101 оказалась больше, чем большинство камер, в которых его держали. Но он почти не видел, что его окружало. Он заметил только то, что напротив него стояли два небольших столика, каждый из которых был покрыт зеленым сукном. Один был всего в метре или двух от него, другой стоял дальше, у двери. Уинстон был пристегнут ремнями к стулу так туго, что не мог пошевелить даже головой. Сзади голову фиксировало что-то наподобии подголовника, так что смотреть он мог только прямо перед собой.

Пару мгновений он был один, затем дверь открылась, и вошел ОБрайен.

«Однажды вы спросили меня, — сказал ОБрайен, — что происходит в комнате 101. Я сказал вам, что вы уже знаете ответ. Все это знают. То, что происходит в комнате 101, — худшее, что может быть на свете».

Дверь снова открылась. Вошел охранник, в руках он нес что-то из проволоки, клетку или какую-то корзину. Он поставил ее на дальний стол. ОБрайен стоял так, что за ним Уинстон не мог разглядеть, что это было.

«Худшее на свете, — сказал ОБрайен, — разное для каждого человека. Это может быть погребение заживо или смерть от огня, или утопление, или пронзание, или еще пятьдесят других смертей. Бывают случаи, когда это довольно банальная вещь, даже не смертельная».

Он отошел немного в сторону, чтобы Уинстон лучше видел вещь на столе. Это была продолговатая клетка из проволоки с ручкой сверху для переноски. Спереди было прикреплено что-то похожее на фехтовальную маску, вогнутой стороной наружу. Хотя до нее было три или четыре метра, он видел, что клетка была разделена вдоль на два отсека, и что в каждом было какое-то существо. Это были крысы.

«В твоем случае, — сказал ОБрайен, — худшее на свете — это крысы».

Какая-то дрожь предчувствия, страх перед неизвестным, пронзила тело Уинстона, как только он впервые увидел клетку. Сейчас он внезапно осознал функцию прикрепленной к ней маски. Все внутри него словно превратилось в желе.

«Вы не сделаете этого!» — закричал он высоким надломленным голосом. «Вы не можете, не можете! Нет, только не это!»

«Помните, — сказал ОБрайен, — момент паники в вашем сне? Перед вами была стена тьмы, рев в ушах. По ту сторону стены было что-то ужасное. Вы знали, что знаете, что это такое, но не осмеливались вытащить это наружу. По ту сторону стены были крысы».

«ОБрайен!» — сказал Уинстон, пытаясь сдержать голос. «Вы знаете, что в этом нет необходимости. Что вы хотите, чтобы я сделал?»

ОБрайен не дал прямого ответа. Иногда он говорил, словно читал какую-то лекцию на семинаре, он задумчиво посмотрел вдаль, как будто обращался к аудитории где-то за спиной Уинстона.

«Самой по себе, — сказал он, — боли не всегда достаточно. Бывают случаи, когда человек сопротивляется боли аж до самого момента смерти. Но для каждого есть что-то невыносимое, то, о чем нельзя даже подумать. Дело здесь не в мужестве и трусости. Если вы падаете с высоты, хвататься за веревку не будет трусостью. Если вы вынырнули из воды, не будет трусостью наполнить легкие воздухом. Это просто инстинкт, который нельзя уничтожить. То же самое и с крысами. Для вас они невыносимы. Это форма давления, которой вы не можете противостоять, даже если бы захотели. Вы сделаете то, что от вас требуется.

«Но что это, что? Как мне это сделать, если я не знаю, что именно должен сделать?»

ОБрайен поднял клетку и перенес ее к ближнему столу. Он осторожно поставил ее на сукно. Уинстон слышал, как кровь пульсирует в его ушах. У него было чувство полного одиночества. Он был посреди огромной пустой равнины, плоской пустыни, залитой солнечным светом, через которую все звуки доносились до него с огромных расстояний. Но клетка с крысами была не дальше двух метров от него. Это были огромные крысы. Они были в том возрасте, когда у крысы морда становится тупой и жестокой, а шерсть коричневой, а не серой.

«Крыса, — сказал ОБрайен, все еще обращаясь к своей невидимой аудитории, — хоть и грызун, но плотоядна. Вы знаете об этом. Вы наверняка слышали о том, что происходит в бедных кварталах города. Есть там такие места, где женщины не осмеливается оставлять ребенка одного в доме даже на пять минут. Крысы обязательно нападут на него. За довольно короткое время они разорвут его плоть до костей. Также они нападают на больных или умирающих. Они демонстрируют поразительный интеллект, зная, когда человек беспомощен».

Из клетки послышался визг. Казалось, он идет откуда-то издалека. Крысы дрались, они пытались добраться друг до друга через перегородку. Уинстон также услышал глубокий стон отчаяния. Он тоже, казалось, доносился откуда-то извне.

ОБрайен поднял клетку и что-то в ней нажал. Раздался резкий щелчок. Уинстон сделал отчаянную попытку вырваться из кресла. Это было безнадежно, каждая его часть, даже голова, были неподвижно закреплены. ОБрайен поднес клетку ближе. Теперь она была меньше чем в метре от лица Уинстона.

«Я нажал на первый рычаг», — сказал ОБрайен. «Думаю, вы уже поняли устройство этой клетки. Маска надевается на лицо, не оставляя выхода. Когда я нажимаю на вот этот второй рычаг, дверца клетки поднимается. Эти голодные твари будут вылетать из нее, как пули. Вы когда-нибудь видели, как крыса прыгает по воздуху? Они прыгнут вам на лицо и вонзятся прямо в него. Иногда они сначала атакуют глаза. Иногда они прогрызают щеки и пожирают язык».

ОБрайен поднес клетку еще ближе, еще немного, и она будет касаться лица Уинстона. Послышалась череда пронзительных визгов, которые, казалось, раздались в воздухе над его головой. Но он яростно боролся со своей паникой. Думать, думать, даже если осталась доля секунды — думать было единственной надеждой. Внезапно в его ноздри ударил отвратительный, затхлый запах животных. Подступила тошнота, и он почти потерял сознание. Все стало черным. На мгновение он и сам был безумным, кричащим животным. И все же он вышел из темноты, цепляясь за идею. Это был один-единственный способ спастись. Он должен поставить другое человеческое существо, тело другого человека между собой и крысами.

Маска приблизилась к его лицу настолько, что кроме нее он уже ничего не видел. Проволочная дверца находилась буквально в шаге от его лица. Крысы явно понимали, что сейчас произойдет. Одна из них прыгала вверх и вниз, другая, старая и облезлая завсегдатая сточных канав, встала, упершись своими розовыми лапами в прутья клетки и отчаянно вдыхала запах своей будущей добычи. Уинстон видел усы и желтые острые зубы. Его снова охватила жуткая паника. Он был слеп, беспомощен, он ни о чем не мог думать.

«Это было популярное наказание в Китайской Империи», — как всегда назидательно сказал ОБрайен.

Маска уже закрывала его лицо. Проволока коснулась его щеки. А потом… Нет, это было не облегчение, только надежда, крохотный лучик надежды. Слишком поздно, возможно, слишком поздно, но он внезапно понял, что во всем мире есть только один человек, на которого он может перекинуть свое наказание — одно тело, которое он может поставить между собой и крысами. Он отчаянно кричал, снова и снова.

«Возьмите Джулию! Возьмите Джулию! Не меня! Ее! Делайте с ней, что хотите, мне все равно! Пусть они разорвут ей лицо, пусть обглодают до костей. Только не меня! Джулию! Не меня!»

Он падал назад, в огромную пропасть, подальше от крыс. Он все еще был привязан к стулу, но он проваливался через пол, сквозь стены здания, сквозь землю, через океаны, через атмосферу, в космос, в пространство между звездами — все дальше и дальше от крыс. Он находился на расстоянии световых лет от ОБрайен, но он все еще стоял рядом с ним. На щеке он все еще ощущал холодное прикосновение проволоки. Но сквозь окутавшую его тьму он вдруг услышал еще один металлический щелчок. Он понял, что дверь клетки щелкнула, но не открылась.

Глава 6

В кафе «Каштан» почти не было посетителей. Косой луч солнца, пробивавшийся через окно, падал на пыльные столешницы. Был ровно пятнадцатый час — безлюдное время, время затишья. С телеэкранов доносилась тихая музыка.

Уинстон сидел в своем обычном углу, глядя в пустой стакан. Время от времени он поглядывал на огромное лицо, которое смотрело на него с противоположной стены. «БОЛЬШОЙ БРАТ НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ», гласила надпись под портретом. Официант сам подошел и наполнил стакан Уинстона джином «Победа», добавив к нему несколько капель из другой бутылки — сахарин разбавленный с настойкой гвоздикой. Это был фирменный напиток заведения.

Уинстон слушал телеэкран. В настоящее время он передавал только музыку, но всегда была вероятность, что в любой момент может появиться специальный выпуск новостей от Министерства мира. Новости с африканского фронта были крайне тревожными. Уинстон день ото дня беспокоился о ходе войны. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией: Океания всегда воевала с Евразией) продвигалась на юг с ужасающей скоростью. В полуденной фронтовой сводке не упоминалось ни одной конкретной области, но было вероятно, что устье реки Конго уже стало полем битвы. Браззавиль и Леопольдвиль тоже оказались в опасности. Не нужно было смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. Речь шла не только о потере Центральной Африки: впервые за всю войну под угрозой оказалась сама территория Океании.

В нем вспыхнула какое-то сильное чувство, не совсем страх, скорее какое-то непонятное возбуждение, а затем снова исчезло. Он перестал думать о войне. В эти дни он никогда не мог сосредоточиться на каком-то одном предмете более чем на несколько мгновений за раз. Он взял свой стакан и осушил его залпом. Как всегда, джин заставлял его вздрагивать и вызывал отрыжку. Вкус был ужасный. Гвоздика и сахарин, которые сами по себе довольно отвратительные на вкус, не заглушали неприятный маслянистый запах джина. И хуже всего было то, что запах джина, который сопровождал его и днем и ночью, неразрывно смешивался в его сознании с запахом тех…

Он никогда не называл их, даже мысленно, и, насколько это было возможно, никогда не представлял их себе. Они были чем-то, что он не до конца осознавал, чем-то мельтешащим перед его лицом, чей запахом ударял ему в ноздри. Джин достиг желудка и Уинстон отрыгнул, скривив свои пурпурные губы. С тех пор как его выпустили, он располнел, и на лице появился прежний румянец, даже стал ярче. Его лицо тоже стало толще, кожа на носу и скулах сделалась шершавой и красной, и даже лысина приобрела яркий розовый оттенок. Официант, хотя его опять никто не звал, принес шахматную доску и свежий выпуск «Таймс», раскрыв его на странице с шахматной задачей. Затем, увидев, что стакан Уинстона пуст, он принес бутылку с джином и наполнил его. Не было нужды никого подзывать и о чем-то просить, они знали его привычки. Шахматная доска всегда ждала его, а его угловой стол всегда был пуст. Даже когда в кафе было людно, туда никто не садился, потому что никто не хотел быть замеченным сидящим слишком близко к нему. Уинстону даже не нужно было утруждаться следить за тем, сколько порций он выпил. Время от времени ему давали засаленный листок бумаги, который, по их словам, был счетом, и он даже подозревал, что с него всегда берут меньше, чем следует. А если бы даже брали и больше, это тоже не имело бы никакого значения. Сейчас он всегда был при деньгах. У него была работа (где, впрочем, он ничего толком не делал, просто сидел), платили там больше, чем на его старой работе.

Музыка на телеэкране прекратилась, и раздался голос. Уинстон поднял голову, чтобы прислушаться. Однако никаких вестей с фронта. Это было всего лишь краткое сообщение Министерства изобилия. Оказалось, что в предыдущем квартале квота на изготовление шнурков по Десятому трехлетнему плану была перевыполнена на 98 %.

Он рассмотрел шахматную задачу и расставил фигуры. Это был непростой финал с двумя конями. «Белые ходят, мат в два хода». Уинстон взглянул на портрет Большого Брата. «Белые всегда ставят мат, загоняют в угол», — подумал он с каким-то туманным символизмом. Так уж устроен мир, исключений не бывает. Ни в одной шахматной задаче с самого начала времен черные не выигрывали. Разве это не символизирует вечную, неизменную победу Добра над Злом? Огромное лицо смотрело на него, полное спокойной силы. Белые всегда ставят мат.

Голос с телеэкрана замолчал и добавил другим, гораздо более серьезным тоном: «Вас предупреждают, чтобы вы были в ожидании важного объявления в пятнадцать тридцать. Пятнадцать тридцать! Это очень важная новость. Постарайтесь не пропустить ее. Пятнадцать тридцать!» Снова заиграла музыка.

Сердце Уинстона забилось. Фронтовые сводки, инстинкт подсказывал ему, что новости будут плохие. В течение всего дня мысль о сокрушительном поражении в Африке периодически приходила ему в голову. Казалось, он буквально видел, как евразийская армия пересекает нерушимую прежде границу и расползается по периметру Африки, как колонна муравьев. Неужели никак нельзя было обойти их с флангов, перехитрить? Перед его глазами четко возникли очертания западноафриканского побережья. Он поднял белого коня и переместил его по доске. Вот, это подходящее место. Он видел, как черные орды мчатся на юг, и в то же время он видел, как тайно собирается другая сила и внезапно разбивает их в тылу, перерезая им связь на суше и на море. Он чувствовал, что желая этого, призывает эту силу к жизни. Но действовать нужно без промедления. Если враг получит контроль над всей Африкой, если разместит свои аэродромы и базы подводных лодок на мысе Доброй Надежды, это разделит Океанию на две части. Это может означать что угодно: поражение, распад, передел мира, разрушение Партии! Он глубоко вздохнул. Необычайная смесь чувств. Но это была не совсем смесь, скорее, это были последовательные слои чувств, в которых нельзя было сказать, какой из них был самым нижним. Это была борьба внутри него.

Спазм прошел. Он поставил белого коня на место, но пока не мог сосредоточиться на серьезном изучении шахматной задачи. Его мысли снова запутались. Почти бессознательно он провел пальцем по пыльной столешнице, написав:

2 + 2 = 5

«Они не могут проникнуть внутрь вас», — говорила она. Но они могли проникнуть внутрь вас. «То, что происходит здесь с вами, будет длится вечно», — говорил ОБрайен. Именно он был прав, а не она. Были вещи, ваши собственные поступки, от которых уже никогда не оправиться. Что-то умерло внутри тебя, перегорело, точнее было выжжено.

Он ее видел, даже говорил с ней. Это уже было не опасно, ничем не грозило. Он как будто инстинктивно знал, что его делами больше никто не интересуется. Они даже могли бы договориться о новой встрече, если бы кто-то из них захотел этого. На самом деле они встретились случайно. Это было в парке, в мерзкий холодный мартовский день, когда земля была как железо, и вся трава казалась мертвой, нигде не было ни бутона, кроме нескольких крокусов, которые пробились сквозь грязную траву, чтобы быть расчлененными ветром. Он куда-то торопливо шел, с замершими руками и слезящимися от ветра глазами, когда вдруг увидел ее метрах в десяти от себя. Он сразу заметил, что она как-то изменилась, но не мог понять, в чем именно заключалась эта перемена. Они прошли мимо друг друга, даже не подав виду, но потом он повернул и догнал ее, хотя и неохотно. Он знал, что опасности нет, он уже никому не интересен. Она не заговорила с ним. Она свернула на газон, словно пытаясь избавиться от него, но в конец концов, видимо, смирилась с тем, что он идет рядом. Вскоре они оказались среди покосившихся голых кустов, не закрывающих их ни от ветра, ни от любопытных глаз. Они остановились. Было ужасно холодно. Ветер свистел в ветках и трепал одинокие грязные крокусы. Он обнял ее за талию.

Телеэкранов тут не было, но наверняка были скрытые микрофоны. К тому же их было хорошо видно. Но это не имело значения, ничего не имело значения. Они могли бы лечь на землю и сделать это, если бы захотели. Его плоть застыла от ужаса при этой мысли. Она никак не отреагировала на его руку на своей талии, она даже не пыталась высвободиться. Теперь он знал, что в ней изменилось. Ее лицо приобрело желтоватый оттенок, стало каким-то нездорово бледным, а на лбу и виске был длинный шрам, частично скрытый волосами. Но даже не в этом было дело, а в том, что ее талия стала толще и какой-то неестественно твердой. Он вспомнил, как однажды после взрыва баллистической ракеты, он помогал вытаскивать труп из развалин, и был поражен не только невероятным весом мертвого тела, но и его жесткостью, и еще тем, что его как-то неудобно было держать, словно оно было каменное, а не человеческое. Ее тело казалось таким. Он подумал, что и кожа у нее, наверно, стала совсем не такой, какой была когда-то.

Он не пытался ее поцеловать, и они не разговаривали. Когда они шли обратно по траве, она впервые посмотрела прямо на него. Это был всего лишь мимолетный взгляд, но он был полон презрения и неприязни. Он задавался вопросом, вызвана ли эта неприязнь только их прошлым или же также его отекшим лицом и слезящимися от ветра глазами. Они сели рядом на два железных стула, но не слишком близко друг к другу. Он понял, что она сейчас что-то скажет. Она сдвинула свой неуклюжий ботинок на несколько сантиметров и намеренно раздавила веточку. Он заметил, что ее ноги, казалось, стали шире.

«Я предала тебя», — откровенно сказала она.

«А я предал тебя», — сказал он.

Она бросила на него еще один быстрый взгляд неприязни.

«Иногда, — сказала она, — они угрожают тебе чем-то таким, что ты не в силах выдержать, даже не можешь думать». А потом ты говоришь: «Не делайте этого со мной, сделайте это с кем-нибудь другим, сделайте это с таким-то и таким-то». И, возможно, потом ты будешь уверять себя, что это была всего лишь уловка и что ты просто сказал это, чтобы заставить их остановиться, что на самом деле ты не это имел в виду. Но это неправда. В то время, когда это происходит, ты имеешь в виду именно это. Ты думаешь, что нет другого способа спасти себя, и ты вполне готов спастись таким образом. Ты хочешь, чтобы это случилось с другим человеком. Тебе наплевать, что он будет страдать. Все, что тебя волнует, это только ты сам».

«Все, что тебя волнует, это ты сам», — повторил он.

«И после этого твои чувства к этому человеку перестают быть прежними».

«Да, — сказал он, — ты больше не чувствуешь того же».

Больше сказать было нечего. Ветер трепал их тонкие комбинезоны. Пауза затянулась, и стало как-то неловко. К тому же было слишком холодно, чтобы вот так неподвижно сидеть на месте. Она сказала, что опаздывает на свой поезд, и встала, чтобы уйти.

«Нужно будет как-то встретиться снова», — сказал он.

«Да, — сказала она, — нужно будет».

Он нерешительно последовал за ней, держась на полшага позади. Больше они не разговаривали. Она не пыталась отделаться него, но шла достаточно быстро, чтобы он не мог с ней поравняться. Он решил, что проведет ее до станции метро, ​​но внезапно этот процесс блуждания по холоду показался ему бессмысленным и невыносимым. Его переполняло желание не столько уйти от Джулии, сколько вернуться в кафе «Каштан», которое еще никогда не казалось ему таким привлекательным и уютным, как в этот момент. Он с ностальгией подумал об угловом столике, газете, шахматной доске и нескончаемом запасе джина. А главное, там было тепло. В следующий момент он (не то, чтобы специально, но и не совсем случайно) позволил небольшой кучке людей вклиниться между ними. Он сделал нерешительную попытку догнать ее, а потом замедлил шаг, повернулся и пошел в противоположном направлении. Пройдя пятьдесят метров, он оглянулся. Людей на улице было не много, но он уже не мог различить Джулию в общей массе. Любая из десятка торопливых фигур могла быть ею. Он уже не мог узнать сзади ее располневшее, окоченевшее тело.

«Когда это происходит, — сказала она, — ты имеешь в виду именно это». Он имел в виду именно это. Он не просто сказал это, он хотел этого. Он хотел, чтобы это сделали с ней, а не с ним…

В музыке, льющейся с телеэкрана, что-то изменилось. В ней появился какой-то надломленный, глумливый тон — та самая «желтая нота». А потом — возможно, этого не происходило на самом деле, возможно, это было всего лишь воспоминание, принявшее подобие звука — запел голос:

Под густой листвой каштана

Предал я, и предал ты…

На глаза навернулись слезы. Проходящий мимо официант заметил, что его стакан был пуст, и вернулся с бутылкой джина.

Он взял свой стакан и понюхал его. С каждым следующим глотком вкус становился только ужаснее. Но это отныне была его стихия. Это была его жизнь, его смерть и его возрождение. Джин валил его с ног каждую ночь, и он же оживлял его каждое утро. Просыпаясь по утрам — хотя теперь он редко вставал с постели раньше одиннадцати часов — со слипшимися тяжелыми веками, пересохшим ртом и такой болью в спине, словно ему сломали позвоночник, он не мог даже принять вертикальное положение, если рядом с кроватью не стояли бутылка джина и чашка, заблаговременно поставленные им туда с вечера. Первую половину дня он со стеклянными глазами просиживал перед бутылкой, прислушиваясь к телеэкрану. С пятнадцати часов и до закрытия он был завсегдатаем кафе «Каштан». Никого уже не волновало, что он делал, будильник не будил его на утреннюю зарядку, телеэкран не давал указаний. Иногда, возможно, два раза в неделю, он приходил в пыльную, обшарпанную контору в Министерстве правды и выполнял небольшую работу, если это вообще можно назвать работой. Он был назначен в подкомитет подкомитета, выросшего из одного из бесчисленных комитетов, занимавшихся незначительной текучкой, возникающей параллельно с подготовкой одиннадцатого издания Словаря новояза. Они готовили так называемый промежуточный отчет, но он так и не понял, за что именно они должны отчитываться. Это было как-то связано с вопросами о том, следует ли помещать запятые в скобки или за их пределами. С ним работало еще четыре человека, и все они были похожи на него самого. Бывали дни, когда они собирались, а затем снова быстро расходились, откровенно признаваясь друг другу, что делать им тут нечего. Но были и другие дни, когда они почти с энтузиазмом принимались за работу, устраивая дискуссии, проявляя бурную деятельность, составляя какие-то протоколы и длинные меморандумы, которые так никогда и не доводили до конца. Они ожесточенно вели бессмысленные споры, придирались к дефинициям, отвлекались на какие-то абсолютно неуместные темы, даже угрожали обратиться к высшему начальству. А потом внезапно весь их энтузиазм улетучивался, и они садились за стол, глядя друг на друга потухшими глазами, как призраки, исчезающие при первых криках петуха.

На мгновение телеэкран замолчал. Уинстон снова поднял голову. Фронтовые новости! Но нет, это просто сменилась мелодия. Перед его глазами по прежнему стояла карта Африки. Движение армий было отмечено схематично — черная стрелка яростно смотрит вниз в направлении юга, а белая размещена горизонтально и смотрит на восток, пересекая хвост черной. Как бы для уверенности он взглянул на невозмутимое лицо на плакате. Возможно ли, что второй стрелки вообще не существовало?

Его интерес снова угас. Он выпил еще глоток джина, поднял белого коня и сделал неуверенный ход. Шах. Но, очевидно, это был неправильный ход, потому что…

Неуместное воспоминание всплыло в его голове. Он увидел освещенную свечами комнату с огромной кроватью с белыми покрывалами и себя, мальчика девяти или десяти лет, сидящего на полу, бросающего игральный кубик и заливающегося смехом. Его мать сидела напротив него и тоже смеялась.

Это было где-то за месяц до ее исчезновения. Это был момент примирения, когда мучительный голод в его животе притупился, и его прежняя привязанность к ней временно возродилась. Он хорошо помнил тот день, шел проливной дождь, капли разбивались об окно и сползали вниз, а свет в комнате был слишком тусклым, чтобы сесть и почитать какую-нибудь книгу. Скука двух детей в темной тесной комнатушке стала невыносимой. Уинстон скулил и тщетно требовал еды, он носился по комнате, доставая все вещи с их мест и пиная ногами стены, пока соседи за стенкой не начинали яростно стучать, а его младшая сестра то и дело вопила. В конце концов его мать не выдержала: «А-ну веди себя хорошо, и я куплю тебе игрушку. Хорошую игрушку, тебе понравится». А потом она пошла под дождем в небольшую лавку поблизости, которая все еще время от времени работала, и вернулась с картонной коробкой — игрой «Змейки-лесенки». Он до сих пор помнил запах промокшего картона. Набор для игры выглядел крайне убого — доска с трещинами, крошечные деревянные кубики были вырезаны так неровно, что едва ли могли удержаться на одном боку и постоянно переворачивались. Уинстон угрюмо и без интереса посмотрел на подарок. Но потом его мать зажгла свечу, и они сели на пол играть. Вскоре он был полон азарта и кричал от смеха, когда бросал кубик, и то с надеждой взбирался вверх по лесенкам, то снова скатывался вниз по змейкам почти к самому старту. Они сыграли восемь партий, каждый выиграл по четыре. Его малютка-сестра, которая была еще слишком маленькой, чтобы понимать, как играть в игру, просто сидела, прислонившись к подушке, и смеялась, потому что смеялись остальные. Целый день они все были счастливы, как когда-то в его раннем детстве.

Он выбросил эту картину из головы. Это было ложное воспоминание. Иногда его беспокоили ложные воспоминания. Главное четко для себя уяснить, что было, а чего никогда не происходило. Уинстон вернулся к шахматной доске и снова поднял белого коня. Практически в тот же миг он с грохотом уронил его на доску. Он вздрогнул, как будто в него вонзилась булавка.

Воздух пронзил резкий металлический звук трубы. Новости с фронта! Победа! Когда сводкам предшествовал такой звук, это всегда означало победу. По кафе словно пробежал электрический заряд. Даже официанты отвлеклись и насторожились.

В ушах все еще стояло эхо. С телеэкрана заговорил взволнованный голос, но его почти заглушил рев аплодисментов снаружи. Новости разлетелись по улицам, как по волшебству. Из тех обрывков, которые ему удавалось уловить, он понял, что все произошло именно так, как он и предвидел: огромная морская армада тайно сосредоточила свои силы и нанесла внезапный удар по тылу противнику, белая стрела пронзила хвост черной. Фрагменты победоносных фраз прорывались сквозь шум: «Масштабный стратегический маневр — идеальная координация действий — полный разгром — полмиллиона пленных — полная деморализация противника — контроль над всей Африкой — довести войну в ближайшем будущем до окончательной победы — величайшая Победа в истории человечества — победа, победа, победа!»

Под столом Уинстон судорожно топал ногами. Он не сдвинулся с места, даже не пошевелился, но мысленно он бежал, стремительно бежал, он был в гуще толпы снаружи, у него закладывало уши от собственного внутреннего крика. Он снова взглянул на портрет Большого Брата. Колосс, оседлавший мир! Скала, о которую разбились вражеские евразийские орды! Он подумал, что десять минут назад — да, всего десять минут — в его сердце все еще царила двусмысленность, когда он задавался вопросом, будут ли вести с фронта о победе или поражении. Погибла не просто евразийская армия! Многое изменилось в нем с того первого дня в Министерстве Любви, но окончательного, необходимого, исцеляющего изменения не произошло в нем до этого самого момента.

Голос с телеэкрана все еще продолжал рассказывать о пленниках, добыче и резне, но крики снаружи немного утихли. Официанты вернулись к работе. Один из них подошел с бутылкой джина. Уинстон, сидевший в блаженном полудреме, не обращал внимания на то, как наполняется его стакан. Он больше не бегал и не аплодировал. Он вернулся в Министерство Любви полностью раскаявшимся, его душа была чистой, как первый снег. Он сидел на скамье подсудимых, он во всем сознался, он всех сдал. Он шел по выложенному белой плиткой коридору, чувствуя себя словно идущим прямо на солнце, а за его спиной стоял вооруженный охранник. Долгожданная пуля проникала в его мозг.

Он посмотрел на огромное лицо. Ему понадобилось сорок лет, чтобы узнать, какая улыбка скрывается под темными усами. О жестокая, ненужная размолвка! О упрямый, своенравный изгнанник, оттолкнувший любящую грудь своего защитника! По его носу скатились две пахнущие джином слезы. Но все было хорошо, теперь все было хорошо, борьба закончилась. Он одержал победу над собой. Он любил Большого Брата.