Аннотация

Герои романа Александра Дюма (1802—1870) «Три мушкетера» — пылкий гасконец д’Артаньян, гордый и утонченный Атос, хитромудрый красавец Арамис и простодушный добряк Портос — попадают в круговорот многочисленных интриг и любовных приключений при дворе французского короля Людовика ХІІІ, где на каждом шагу их подстерегает опасность. Но какие бы препятствия и неожиданности ни возникали на их пути, они неизменно выходят победителями, ибо всегда и всюду остаются верными девизу — «Один за всех и все за одного!».

Александр Дюма

Три мушкетера

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА,

в котором поясняется, что герои нашей повести, которую мы будем иметь честь рассказать нашим читателям, не имеют никакого отношения к героям древних мифов, хотя имена их и оканчиваются на «ос» и «ис»

Около года тому назад, занимаясь в Королевской библиотеке исследованиями для моей книги о Людовике XIV, я случайно обнаружил «Мемуары г-на д’Артаньяна», изданные — как и большинство сочинений того времени, когда авторы стремились говорить правду и при этом не испытывали ни малейшего желания оказаться в числе более или менее постоянных клиентов Бастилии, — в Амстердаме, у Пьера Ружа. Заглавие настолько понравилось мне, что я унес эту книгу домой, разумеется, с позволения хранителя библиотеки, и с нетерпением погрузился в чтение.

В мои намерения не входит подробный анализ этого любопытного произведения, я лишь обращаю на него внимание тех моих читателей, которые находят удовольствие в созерцании картин прошлых лет. В этом сочинении они найдут мастерски изображенные портреты людей той эпохи, и, хотя эти наброски в большинстве своем сделаны в помещениях казарм и в стенах питейных заведений, читатели тем не менее узнают в них Людовика XIII[1], Анну Австрийскую[2], Ришелье[3], Мазарини[4] и большинство придворных того времени. Изображения столь же верные, как в сочинениях г-на Анкетиля[5].

Однако, как известно, иной раз воображение писателя поражает то, что не производит абсолютно никакого впечатления на массового читателя. Итак, восхищаясь, как, несомненно, будут восхищаться и наши читатели, уже отмеченными нами особенностями мемуаров, мы заинтересовались одним обстоятельством, на которое никто до нас наверняка не обратил ни малейшего внимания.

Д’Артаньян рассказывает, что, когда он впервые явился к капитану королевских мушкетеров г-ну де Тревилю, он встретил в его приемной трех молодых людей, служивших в том знаменитом полку, куда он сам добивался чести быть зачисленным, и что их звали Атос, Портос и Арамис.

Надо признаться, что нас удивили эти странные имена и нам тотчас пришло на ум, что это всего лишь псевдонимы, под которыми д’Артаньян скрыл имена, быть может, известные, если только обладатели этих прозвищ не выбрали их сами в тот день, когда по прихоти, с досады или же в силу стесненных финансовых обстоятельств они надели простой плащ мушкетера.

С тех пор мы потеряли покой, разыскивая в сочинениях современников хоть какой-нибудь след этих необыкновенных имен, которые так заинтересовали нас.

Один только перечень книг, прочитанных нами с этой целью, составил бы целую главу, что, вероятно, пополнило бы багаж знаний наших читателей, но вряд ли было бы занимательно. Поэтому мы ограничимся тем, что скажем нашим читателям, что в ту минуту, когда, отчаявшись в результате этих бесплодных поисков, мы уже решили оставить наши исследования, наконец нашли, руководствуясь советами нашего знаменитого и ученого друга Полена Париса[6], рукопись in-folio, помеченную № 4772 или 4773, не помним точно, и озаглавленную:

«Воспоминания графа де Ла Фер о некоторых событиях, которые произошли во Франции к концу правления короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV».

Нашим читателям остается только догадываться, сколь велика была наша радость, когда, листая эту рукопись, нашу последнюю надежду, мы обнаружили на двадцатой странице имя Атоса, на двадцать седьмой — Портоса, а на тридцать первой — упоминание об Арамисе.

Находка совершенно неизвестной рукописи в такое время, когда историческая наука достигла столь высокой степени развития, показалась нам почти что чудом. Мы поспешили испросить разрешения напечатать ее, чтобы явиться когда-нибудь с чужим багажом в Академию Надписей и Изящной Словесности, если нам не удастся — что весьма вероятно — быть принятыми во Французскую академию со своим собственным.

Должны сказать вам, что это разрешение было нам любезно дано, о чем мы и свидетельствуем здесь, чтобы публично опровергнуть утверждения недоброжелателей, заявляющих, будто наше правительство не проявляет особого внимания к нуждам литераторов.

Итак, вернув подобающее ей заглавие, мы представляем на суд наших читателей первую часть этой

драгоценной рукописи, и обязуемся, если — в чем мы не сомневаемся — эта первая часть будет иметь заслуженный успех, немедленно опубликовать и вторую.

В ожидании откликов на наше начинание, и поскольку крестный отец является вторым отцом, мы предлагаем читателя видеть в нас, а не в графе де Ла Фер источник своего удовольствия или скуки.

Завершив наше предисловие, мы переходим непосредственно к нашему повествованию.

Часть первая

I. ТРИ ДАРА Г-НА Д’АРТАНЬЯНА-ОТЦА

В первый понедельник апреля 1625 года небольшой городок Менг, родина автора «Романа о розе»[7], бурлил так, словно гугеноты[8] собирались сделать из него вторую Ла-Рошель[9]. Большинство горожан, видя женщин, бегущих в сторону Главной улицы, и слыша плач детей, доносившийся с порога домов, торопливо облачались в доспехи и, стремясь компенсировать недостаток мужества, вооружались мушкетами и бердышами. Подготовившись подобным образом, они устремлялись к гостинице «Вольный мельник», перед которой, увеличиваясь с каждой минутой, росла плотная и шумная толпа любопытных.

В те времена такие волнения были явлением довольно распространенным, и лишь в редкий день тот или иной город не мог занести в свои летописи запись о подобном событии. Знатные господа сражались друг с другом, король воевал с кардиналом, испанцы вели войну с королем. Но, помимо этих военных конфликтов — то тайных, то явных, то исподволь тлеющих, то яростно разгорающихся, — были еще и грабители, и нищие, и гугеноты, бродяги и слуги, которые воевали со всеми. Горожане всегда выступали против грабителей, бродяг, слуг, нередко — против феодалов и гугенотов, время от времени — против короля, но против кардинала или испанцев — никогда. Именно в силу этой устоявшейся привычки в вышеупомянутый первый понедельник апреля 1625 года горожане, услышав шум и не узрев ни желто-красных знамен, ни мундиров сторонников герцога де Ришелье, устремились к гостинице «Вольный мельник».

И только прибыв на место, они выясняли причину суматохи.

Молодой человек... Набросаем его портрет несколькими росчерками пера: представьте себе Дон Кихота в восемнадцать лет, Дон Кихота без доспехов, без лат и набедренников, в шерстяной куртке, синий цвет которой приобрел своеобразный оттенок — нечто среднее между рыжим и лазорево-голубым. Продолговатое смуглое лицо, выдающиеся скулы — признак хитрости, мышцы челюсти чрезмерно развитые — признак, по которому можно безошибочно определить гасконца[10], даже если на нем нет берета, — а наш молодой человек был в берете, украшенном неким подобием пера; взгляд открытый и умный; нос крючковатый, но тонко очерченный. Молодой гасконец был слишком высок для юноши, но недостаточно — для зрелого мужчины. С точки зрения несведущего человека, он скорее походил на странствующего отпрыска какого-нибудь фермера, если бы не длинная шпага на кожаной портупее, бившая по ногам своего владельца, когда он шел пешком, и бороздившая редкую взъерошенную шерсть его коня, когда он ехал верхом.

У нашего молодого человека была лошадь столь примечательная, что на нее тут же все обратили внимание. Это была беарнская[11] лошадка желтоватого окраса лет двенадцати или четырнадцати от роду, хвост которой давно облез, а ноги были щедро усыпаны болезненными наростами. Хоть и шагал этот конь, опустив морду ниже колен, что делало бесполезным наличие узды, он был способен преодолеть за день расстояние в восемь лье. К несчастью, это несомненное достоинство настолько затмевалось его нелепым вышагиванием и странным окрасом, что в те годы, когда все разбирались в лошадях, появление вышеупомянутой лошадки в Менге, куда она вступила с четверть часа назад через ворота Божанси, произвело довольно гнетущее впечатление. Гнетущее настолько, что его тяжесть почувствовал и сам всадник.

Тяжесть сия была тем более невыносима для молодого д’Артаньяна (так звали нашего Дон Кихота, оседлавшего этого нового Росинанта), что он сам прекрасно осознавал — каким бы хорошим наездником он ни был, — сколь нелепо он смотрится на этом коне. Словно предчувствуя впечатление, которое непременно произведет своим видом, он тяжело вздохнул еще тогда, когда принимал этот дар от д’Артаньяна-отца. Д’Артаньян подозревал, что цена этому представителю лошадиного племени не более двадцати ливров, однако нужно заметить, что слова, которые сопровождали этот дар, были бесценны.

— Сын мой! — произнес гасконский дворянин с тем чистейшим беарнским акцентом, от которого Генриху IV[12] так никогда и не удалось избавиться. — Сын мой, конь этот появился на свет в доме вашего отца лет тринадцать назад и все эти годы оставался в этом доме, служа нам верой и правдой, что само по себе должно снискать вашу любовь. Не продавайте его, что бы там ни было, дайте ему в почете и покое умереть от старости. И, если вы отправитесь на нем в поход, заботьтесь о нем, как вы заботились бы о своем верном слуге. При дворе, — продолжал д’Артаньян-отец, — если вам будет оказана честь быть принятым там, на что, в конце концов, вам дает право древность вашего рода, достойно поддерживайте честь дворянского имени, которое более пяти столетий с достоинством носили ваши предки. Не позволяйте никому, за исключением кардинала и короля, выказывать непочтение по отношению к вам и вашим близким. Под словом «близкие» я подразумеваю ваших родных и друзей. Только мужеством — слышите ли вы, единственно мужеством! — дворянин в наши дни может пробить себе путь. Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который именно в это мгновение ему предоставляла фортуна. Вы молоды и обязаны быть храбрым по двум причинам: во-первых, вы гасконец, а во-вторых — вы мой сын. Не опасайтесь случайностей и ищите приключений. Я дал вам возможность научиться владеть шпагой. У вас железные икры и стальная хватка. Вступайте в схватку по любому поводу. Деритесь на дуэли, тем более что дуэли запрещены и нужно быть храбрым вдвойне, чтобы драться. Сын мой, я могу вам дать всего лишь пятнадцать экю, коня и те советы, которые вы только что выслушали. Ваша матушка добавит к этому рецепт некоего бальзама, полученный ею от цыганки; этот бальзам обладает чудодейственной силой исцелять любые раны, кроме сердечных. Воспользуйтесь всем этим и живите долго и счастливо... Мне остается сказать лишь об одном: я хочу вам привести пример — не себя, поскольку я никогда не бывал при дворе и только добровольцем участвовал в войнах за веру. Я имею в виду господина де Тревиля, который был некогда моим соседом и еще ребенком имел честь играть с нашим королем Людовиком Тринадцатым — да хранит его Бог! Иногда игры их переходили в драку, и в этих драках король не всегда оказывался победителем. Синяки и шишки, полученные им, внушили королю большое уважение и дружеские чувства к господину де Тревилю. Затем господин де Тревиль дрался уже с другими: во время первой своей поездки в Париж — пять раз, после смерти прежнего короля и до совершеннолетия молодого — семь раз, не считая войн и осады городов, а со дня совершеннолетия нынешнего короля и до наших дней — раз сто! И, невзирая на эдикты, указы и постановления, он сейчас капитан мушкетеров, тех самых легионеров Цезаря, которых высоко ценит король и побаивается кардинал. А кардинала, как всем известно, трудно чем-нибудь испугать. Кроме того, господин де Тревиль получает десять тысяч экю в год, а следовательно, он весьма большой вельможа. Начинал же он подобно вам. Явитесь к нему с этим письмом, следуйте его примеру и действуйте так же, как он.

После этих слов г-н д’Артаньян-отец вручил сыну письмо, препоясал его своей собственной шпагой, нежно поцеловал в обе щеки и благословил.

Покидая комнату отца, д’Артаньян увидел свою мать, ожидавшую его с рецептом вышеупомянутого бальзама, прибегать к услугам которого, учитывая только что полученные советы, юноше, по всей видимости, предстояло часто. На этот раз прощание было более продолжительным и более нежным, чем с отцом, но не потому, что отец не любил своего сына, который был его единственным отпрыском, а потому, что г-н д’Артаньян был мужчиной и счел бы недостойным мужчины уступить сиюминутной слабости, тогда как г-жа д’Артаньян была женщиной и, кроме того, матерью. Она горько плакала, и нужно признать, к чести г-на д’Артаньяна-младшего, что, как ни старался он остаться стойким, как подобает будущему мушкетеру, человеческая природа взяла свое, и он пролил много слез, которые ему удалось — и то с большим трудом — скрыть лишь наполовину.

В тот же день юноша отправился в путь, увозя с собой три отцовских дара, состоявших, как мы уже говорили, из пятнадцати экю, коня и письма к г-ну де Тревилю. Советы, разумеется, в расчет не принимались.

Снаряженный этими весьма полезными вещами, д’Артаньян как телесно, так и духовно был точной копией героя Сервантеса, с которым мы его столь удачно сравнили, когда долг рассказчика заставил нас набросать его портрет. Подобно тому, как Дон Кихот принимал ветряные мельницы за великанов, а стадо овец ему казалось целой армией, так д’Артаньян каждую улыбку воспринимал как оскорбление, а в каждом взгляде ему чудился вызов. А посему на всем пути от Тарба до Менга он не разжимал кулаков и то и дело — не менее десяти раз на день — хватался за эфес своей шпаги. Как бы там ни было, кулак его так и не встретился ни с чьей челюстью, а шпага так и не покинула своих ножен. И вовсе не означает, что вид злополучной клячи странной масти не вызывал улыбки на лицах прохожих — нет, напротив. Однако прохожие подавляли свою веселость, поскольку над этим подобием коня позвякивала внушительных размеров шпага, а над ней сверкали свирепые глаза. А если уж смех все же преобладал над осторожностью, то прохожие — словно древние театральные маски — старались улыбаться одной половиной лица. Поэтому д’Артаньян, сохранив величественность и не будучи задет в своей щепетильности, добрался до злополучного города Менга.

Но там, сходя с лошади у ворот «Вольного мельника» без помощи хозяина, слуги или конюха, которые придержали бы всаднику стремя, д’Артаньян в раскрытом окне первого этажа заметил дворянина высокого роста с надменным лицом. Дворянин этот, будучи явно чем-то озабочен, беседовал с двумя господами, которые, казалось, почтительно слушали его.

Д’Артаньян, естественно, сразу же предположил, что речь идет о нем, и прислушался к разговору. На этот раз он ошибся лишь наполовину: речь шла не о нем, а о его лошади. Вышеописанный дворянин, по-видимому, перечислял все ее достоинства, а так как слушатели, как я уже упоминал, выказывали в отношении говорящего всяческое почтение, то поминутно разражались хохотом. Принимая во внимание, что даже легкая улыбка была способна вызвать гнев молодого человека, становится совершенно очевидным, какой эффект произвела на д’Артаньяна столь бурная веселость этих господ.

Тем не менее, д’Артаньян, прежде всего, пожелал рассмотреть физиономию наглеца, который так явно насмехался над ним, и стал бесцеремонно рассматривать незнакомца. Он увидел перед собой человека лет сорока—сорока пяти, с черными проницательными глазами, немного бледным лицом, с выдающимся носом и черными, изящно подстриженными усами. Он был в камзоле и фиолетовых штанах со шнурами того же цвета, без всякой отделки, кроме обычных прорезей, сквозь которые виднелась сорочка. И штаны и камзол, хотя и новые, были измяты, так, словно они долгое время пролежали в дорожном бауле. Все эти нюансы д’Артаньян успел отметить с быстротой внимательного наблюдателя и, вероятно, благодаря инстинктивному ощущению, подсказывавшему ему, что этот человек в значительной степени повлияет на его будущую жизнь.

Итак, в то самое мгновение, когда д’Артаньян сверлил взглядом человека в фиолетовом камзоле, тот отпустил по адресу беарнской лошадки одно из своих самых тонких и глубокомысленных замечаний. Его слушатели вновь так громко захохотали, что даже на лице незнакомца, явно вопреки обыкновению, появилась легкая улыбка. На этот раз не могло быть сомнений: д’Артаньяну было нанесено настоящее оскорбление.

Абсолютно убежденный в правильности сделанного вывода, он поглубже надвинул на глаза берет и, пытаясь подражать придворным манерам, которые подметил в Гаскони у знатных путешественников, шагнул вперед, положив одну руку на эфес своей шпаги, а другую — на бедро. К несчастью, по мере того, как д’Артаньян приближался к дверям гостиницы, гнев ослеплял его все больше, и он, вместо гордых и высокомерных фраз, которыми собирался сопроводить свой вызов, произнес лишь несколько грубых слов, подкрепив их для убедительности яростным жестом.

— Эй, сударь! — закричал он. — Сударь! Вы, прячущийся за этим ставнем! Не скажете ли вы, что это вас так развеселило? Может быть, тогда мы посмеемся вместе!

Незнакомец медленно перевел взгляд с коня на всадника, словно ему требовалось некоторое время, чтобы понять, что эти гневные упреки обращены именно к нему. Затем, когда у него уже не могло оставаться сомнений, брови его слегка нахмурились, и он, после длительной паузы, тоном, полным не поддающейся описанию иронии и презрения, ответил:

— Я не с вами разговариваю, сударь.

— Но я разговариваю с вами! — воскликнул юноша, выведенный из себя этой смесью наглости и хороших манер, учтивости и пренебрежения.

Незнакомец еще несколько мгновений с усмешкой смотрел на д’Артаньяна, а затем, отойдя от окна, неторопливо вышел из дверей гостиницы и приблизился к юноше, остановившись в двух шагах, прямо напротив его коня. Его спокойствие и насмешливое выражение лица еще больше усилили веселость его недавних собеседников, которые по-прежнему стояли у окна.

Д’Артаньян, видя подходящего ближе обидчика, вытащил шпагу из ножен на целый фут.

— Эта лошадь действительно ярко-желтого цвета или, вернее, была такой когда-то в молодости, — продолжал свои научные изыскания незнакомец, обращаясь к слушателям, оставшимся у окна, и словно не замечая раздражения д’Артаньяна, несмотря на то что молодой гасконец стоял между ним и его собеседниками. — Этот цвет хорошо известен людям, изучающим ботанику, но до сих пор был мало известен тем, кто разбирается в лошадях.

— Смеется над конем тот, кто не осмелится смеяться над его хозяином! — в бешенстве воскликнул будущий мушкетер.

— Смеяться мне доводится нечасто, сударь, — продолжал незнакомец. — Вы могли сами заметить это по выражению моего лица. Тем не менее, я намерен сохранить за собой право смеяться, когда мне угодно.

— А я, — произнес д’Артаньян, — не желаю, чтобы смеялись, когда мне это не угодно!

— Неужели, сударь? — переспросил незнакомец еще более спокойным тоном. - Ну что ж, это абсолютно справедливо.

И, повернувшись на каблуках, он направился от гостиницы к въездным воротам, у которых д’Артаньян еще раньше успел заметить оседланную лошадь.

Но д’Артаньян был не из тех, кто просто так может отпустить человека, дерзнувшего насмехаться над ним. Он полностью вытащил свою шпагу из ножен и бросился за незнакомцем, крича ему вслед:

— Обернитесь, обернитесь же, господин насмешник, чтобы мне не пришлось ударить вас сзади!

— Ударить? Меня? — воскликнул незнакомец, круто повернувшись и глядя на юношу столь же удивленно, сколь и презрительно. — Полно, милейший, вы, верно, повредились рассудком!

Затем, вполголоса и словно разговаривая с самим собой, он добавил:

— Досадно! И какая находка для его величества, который всюду ищет храбрецов, чтобы пополнить ряды своих мушкетеров...

Едва он успел договорить, как д’Артаньян сделал такой яростный выпад, что, не отскочи незнакомец назад, то, вполне вероятно, эта шутка оказалась бы последней в его жизни. Незнакомец, видя, что все оборачивается не так, как он предполагал, выхватил шпагу, отсалютовал противнику и стал в оборонительную позицию. Но в этот же самый момент оба его недавних слушателя в сопровождении хозяина гостиницы набросились на д’Артаньяна, охаживая его дубинками, лопатами и каминными щипцами. Это вмешательство столь резко изменило обстановку на поле боя, что противник д’Артаньяна, повернувшегося, чтобы встретить град сыпавшихся на него ударов, все так же спокойно и неторопливо сунул шпагу обратно в ножны. Из действующего лица, каким он чуть было не стал, незнакомец становился зрителем, и эту роль он исполнил с обычной для него невозмутимостью, бормоча при этом:

— Чертовы гасконцы! Посадите-ка его на этого оранжевого коня, и пусть убирается прочь.

— После того как я убью тебя, трус! — крикнул д’Артаньян, стараясь не поддаваться своим противникам, которые продолжали осыпать его градом ударов.

— Гасконское бахвальство! — пробурчал незнакомец. — Клянусь честью, эти гасконцы неисправимы! Что ж, продолжайте, господа, раз он этого хочет. Когда он устанет, он сам скажет.

Однако незнакомец еще не знал, с каким упрямцем он имеет дело. Д’Артаньян был не из тех, кто просит пощады, поэтому еще несколько секунд сражение продолжалось. Наконец молодой гасконец, обессилев, выпустил из рук шпагу, которая под ударом палки переломилась пополам. Следующим ударом ему рассекли лоб, и в тот же миг он рухнул на землю, обливаясь кровью и почти потеряв сознание.

Как раз к этому времени к месту происшествия со всех сторон сбежались многочисленные зеваки. Хозяин гостиницы, не желая скандала, с помощью своих слуг унес раненого на кухню, где ему была оказана кое-какая помощь.

Незнакомец же вернулся к своему месту у окна и, выказывая явные признаки нетерпения, поглядывал на толпу, которая своим присутствием, по-видимому, чрезвычайно раздражала его.

— Ну, как поживает этот безумец? — поинтересовался он, повернувшись при звуке раскрывшейся двери и обращаясь к хозяину гостиницы, который пришел осведомиться о его самочувствии.

— Ваше сиятельство целы и невредимы? — спросил хозяин.

— Абсолютно цел и невредим, милейший. Но я хочу знать, что с нашим молодым человеком.

— Ему лучше, — ответил хозяин. - Он действительно потерял сознание.

— В самом деле? — переспросил незнакомец.

— Но, прежде чем впасть в беспамятство, он, собрав последние силы, выкрикивал что-то в ваш адрес и вызывал вас на поединок.

— Воистину это дьявол во плоти! — воскликнул незнакомец.

— О нет, ваше сиятельство, это не дьявол, — возразил хозяин, презрительно скривив губы. — Мы обыскали его, пока он был без чувств. В его котомке оказалась всего одна сорочка, а в кошельке — одиннадцать экю. Но, несмотря на это, он, теряя сознание, все твердил, что, случись подобное в Париже, вы бы раскаялись в содеянном тут же на месте, а так вам раскаяться придется позже.

— В таком случае, — холодно заметил незнакомец, — это переодетый принц крови.

— Я говорю вам это, ваше сиятельство, — продолжил хозяин, — чтобы вы были начеку.

— Называл ли он какие-нибудь имена, прежде чем потерять сознание?

— Точно так! Он похлопывал себя по карману и повторял: «Посмотрим, что скажет господин де Тревиль, когда узнает, что оскорблен человек, находящий под его покровительством!»

— Господин де Тревиль? — проговорил незнакомец, насторожившись. — Он похлопывал себя по карману, называя имя господина де Тревиля?.. Ну же, милейший, я уверен, что, пока наш молодой человек был без сознания, вы не упустили возможности заглянуть также и в этот его карман. Что же в нем было?

— Письмо, адресованное господину де Тревилю, капитану мушкетеров.

— В самом деле?

— В точности как я имел честь доложить вашему сиятельству.

Хозяин, не обладавший особой наблюдательностью, не заметил, какое выражение появилось при этих словах на лице незнакомца. Он отошел от окна, о косяк которого он до сих пор опирался, с видом человека, чем-то весьма встревоженного.

— Дьявол! — процедил он сквозь зубы. — Неужели Тревиль подослал ко мне этого гасконца? Но он столь молод! Однако удар шпагой — это удар шпагой, каков бы ни был возраст того, кто его наносит, и в таких ситуациях мальчишки опасаешься меньше, чем кого бы то ни было. Бывает так, что незначительное препятствие может помешать достижению великой цели.

И незнакомец на несколько минут погрузился в размышления.

— Послушайте, хозяин! — сказал он наконец. — А не избавите ли вы меня от этого сумасшедшего? Совесть не позволяет мне убить его, а между тем... — добавил он с выражением холодной жестокости, — а между тем он мешает мне. Где он сейчас?

— В комнате моей жены: ему там делают перевязку. Это на втором этаже.

— Одежда и сумка при нем ? Он не снял камзол?

— Напротив, и камзол и сумка внизу, на кухне. Но раз он вам мешает, этот юный безумец...

— Вне всякого сомнения. Он создает в вашей гостинице ненужную суету, которая порядочным людям совершенно ни к чему... Поднимитесь к себе, приготовьте мне счет и предупредите моего слугу.

— Как? Вы уже покидаете нас?

— Вы прекрасно знаете это, поскольку я приказал вам оседлать мою лошадь. Разве мое распоряжение не исполнено?

— Напротив. Ваше сиятельство могли видеть это собственными глазами — лошадь оседлана и стоит у ворот.

— Хорошо, тогда сделайте, что я вам сказал.

«Да, дела... — подумал хозяин. — Неужели он испугался какого-то мальчишку?»

Но повелительный взгляд незнакомца не позволил ему погрузиться в более глубокие размышления по этому поводу. Он подобострастно поклонился и вышел.

«Не нужно, чтобы это странноватый гасконец увидел миледи, — подумал незнакомец. — Она уже и так опаздывает и должна вот-вот подъехать. Лучше всего мне будет верхом выехать ей навстречу... Если б только я мог узнать, о чем идет речь в этом письме, адресованном де Тревилю!..»

И незнакомец, продолжая что-то бормотать, направился на кухню.

В это время хозяин гостиницы, не сомневаясь в том, что именно присутствие молодого человека заставляет незнакомца покинуть его гостиницу, поднялся в комнату жены и нашел д’Артаньяна уже вполне оправившимся от последствий недавней стычки. Намекнув, что полиция может предъявить ему обвинение в том, что он затеял ссору со знатным вельможей, — а в том, что незнакомец — знатный вельможа, трактирщик не сомневался, — хозяин убедил д’Артаньяна, несмотря на его слабость, продолжить свой путь. Д’Артаньян, еще не вполне пришедший в себя, без камзола и с головой, замотанной каким-то тряпьем, встал и, подталкиваемый хозяином, начал спускаться с лестницы. Но когда он вошел на кухню, первым, кого он увидел в окне, был его обидчик, который спокойно беседовал, стоя на подножке дорожной кареты, запряженной парой крупных нормандских коней.

Его собеседницей, голова которой виднелась в рамке окна кареты, была женщина лет двадцати—двадцати двух. Мы уже говорили, с какой быстротой д’Артаньян схватывал все особенности человеческого лица, а потому ему хватило беглого взгляда, чтобы увидеть, что дама молода и красива. Красота этой женщины поразила его тем более, что она была совершенно необычна для южной Франции, где д’Артаньян жил до сих пор. Это была бледная белокурая женщина с длинными завитыми волосами, которые словно струились по ее плечам, с большими голубыми томными глазами, с розовыми губками и белыми, словно алебастр, руками. Она оживленно беседовала с незнакомцем.

— Значит его высокопреосвященство приказывает мне... — говорила дама.

— ...немедленно вернуться в Англию и, если герцог покинет Лондон, сразу же предупредить его.

— Какие еще будут распоряжения?

— Вы найдете их в этом ларце, который вскроете только по ту сторону Ла-Манша.

— Прекрасно. Ну а что собираетесь делать вы?

— Я возвращаюсь в Париж.

— Не наказав этого дерзкого мальчишку? — спросила блондинка.

Незнакомец уже собирался ответить, но слова так и не успели сорваться с его уст: на пороге появился д’Артаньян, слышавший весь разговор.

— Этот дерзкий мальчишка сам накажет кого угодно! — воскликнул он. — И надеюсь, что тот, кого он должен наказать, не сбежит от него, как в первый раз.

— Не сбежит? — переспросил незнакомец, нахмурив брови.

— На глазах у дамы, я полагаю, вы не осмелитесь улизнуть?

— Помните... — вскрикнула миледи, видя, что незнакомец схватился за эфес своей шпаги, — помните, что малейшее промедление может все погубить!

— Вы правы! — воскликнул незнакомец. — Поезжайте в свою сторону, а я — в свою.

Кивком головы распрощавшись с дамой, он вскочил на лошадь; кучер кареты изо всех сил хлестнул кнутом по крупам своих лошадей, и недавние собеседники галопом помчали в противоположные стороны.

— Эй, а ваш счет?! — завопил хозяин гостиницы, чье расположение к гостю, по мере того как тот удалялся, не рассчитавшись за услуги, перерастало в глубочайшее презрение.

— Заплати этому бездельнику! — приказал, не останавливаясь, всадник своему слуге, который швырнул к ногам трактирщика несколько серебряных монет и поскакал вслед за своим господином.

— Трус! Негодяй! Самозваный дворянин! — закричал д’Артаньян, бросаясь, в свою очередь, вдогонку за слугой.

Но раненый был еще слишком слаб, чтобы перенести новое потрясение. Едва он сделал десяток шагов, как в ушах у него зазвенело, в голове словно что-то взорвалось, кровавая пелена заволокла глаза, и он упал посреди улицы, все еще продолжая кричать:

— Трус! Трус! Трус!

— Он и в самом деле трус! — пробормотал хозяин, приближаясь к д’Артаньяну и стараясь этой лестью расположить к себе бедного юношу и обмануть его, как цапля в басне обманывает улитку.

— Да, настоящий трус, — прошептал д’Артаньян. — Но она, какая красавица!

— Кто она? — спросил трактирщик.

— Миледи, — прошептал д’Артаньян и снова впал в беспамятство, уже во второй раз.

«Ну ладно, — подумал хозяин гостиницы. — Двоих я потерял, но у меня остается этот молодчик, которого я смогу удержать здесь по меньшей мере несколько дней. Одиннадцать экю я все же заработаю».

Как известно, одиннадцать экю — это было все, что оставалось в кошельке д’Артаньяна.

Хозяин предполагал, что выздоровление раненого займет одиннадцать дней, а следовательно, выйдет по одному экю в день, но, к его несчастью, эти планы расстроил сам постоялец. На следующий день уже в пять часов утра д’Артаньян был на ногах. Он спустился в кухню и попросил вина, масла, розмарина и еще кое-какие снадобья, список которых до нас не дошел. Затем, держа в руке рецепт своей матери, он изготовил бальзам, которым смазал свои многочисленные раны. Он сам менял повязки и не желал принимать помощи ни от какого лекаря. Благодаря, вне всякого сомнения, целебным свойствам цыганского бальзама и, по всей видимости, благодаря отсутствию врачей, д’Артаньян в тот же вечер чувствовал себя значительно лучше, а на следующий день был почти здоров.

Молодой человек рассчитался с хозяином за розмарин, масло и вино — единственное, что потребил за этот день юноша, соблюдавший строжайшую диету. Однако его желтый конь, согласно утверждению хозяина, сожрал в три раза больше, чем можно было предположить, исходя из размеров этого представителя лошадиного племени. Расплачиваясь, д’Артаньян нашел у себя в кармане только кошелек из потертого бархата и хранившиеся в нем одиннадцать экю. Что же касается письма, адресованного г-ну де Тревилю, то оно исчезло.

Вооружившись терпением, молодой человек начал искать письмо. Раз двадцать он выворачивал карманы и кармашки, которые только были на его камзоле и штанах, снова и снова заглядывал в свою дорожную сумку и раз за разом открывал и закрывал кошелек. Но, убедившись, что письмо исчезло, он — уже в третий по счету раз — пришел в ярость, и чуть было снова не потребовалось вино и душистое масло, поскольку, видя, как эта горячая голова вновь начинает закипать и грозит в пух и прах разнести все в этом заведении, если не найдут письма, хозяин вооружился колом, жена — метлой, а слуги — теми самыми дубинками, которые уже послужили накануне.

— Мое рекомендательное письмо! — кричал д’Артаньян. — Мое письмо, разрази вас гром! Или я вас насажу на вертел, как перепелов!

К несчастью — или, скорее, к счастью, — осуществить свою угрозу юноша не мог по одной простой причине. Дело в том, что, как мы уже говорили, шпага его переломилась пополам в той памятной схватке в день его приезда, о чем он совершенно забыл. В результате, когда д’Артаньян действительно выхватил шпагу, он оказался вооружен лишь обломком длиной в восемь или десять дюймов, который хозяин гостиницы еще накануне аккуратно вложил в ножны. А вторую половину клинка пройдоха припрятал, чтобы сделать из нее шпиговальную иглу.

Тем не менее, это обстоятельство вряд ли остановило бы нашего пылкого юношу, если бы хозяин, поразмыслив, не признал предъявленные к нему претензии гостя справедливыми.

— Однако и в самом деле, — произнес он, опуская свою импровизированную дубинку, — куда же подевалось это письмо?

— Да, где же это письмо? — закричал д’Артаньян. — Сразу же предупреждаю вас: это письмо адресовано господину де Тревилю, и оно должно найтись. А если оно не найдется, то, уверяю вас, господин де Тревиль найдет способ его разыскать!

Эта угроза окончательно запугала хозяина. После короля и кардинала г-н де Тревиль был именно тем человеком, чье имя, пожалуй, чаще всего упоминалось военными... да, впрочем, и горожанами тоже. Был еще, конечно, отец Жозеф[13], но его имя всегда произносилось шепотом: так велик был ужас, который внушал друг кардинала Ришелье, известный как «серое преподобие».

А потому, отбросив кол в сторону и приказав жене так же поступить с ее метлой, а слугам — с их дубинками, хозяин первым подал пример и занялся поисками пропавшего письма.

— Разве в это письмо было вложено что-нибудь ценное? — спросил он после нескольких минут бесплодных поисков.

— Вы еще спрашиваете! — воскликнул гасконец, рассчитывавший с помощью этого письма пробить себе путь при дворе. — В нем заключалось все мое состояние.

— Банковские чеки? — осведомился хозяин.

— Чеки на получение денег из личного казначейства его величества, — ответил д’Артаньян, который надеялся благодаря этому письму поступить на королевскую службу, а потому посчитал себя вправе дать этот, почти правдивый, ответ.

— Вот несчастье-то! — произнес хозяин гостиницы в полном отчаянии.

— Но не это важно... — продолжал д’Артаньян со свойственным гасконцам апломбом, — деньги — ничто. Самое важное заключалось в строках этого письма. Я предпочел бы скорей потерять тысячу пистолей, чем утратить это письмо!

Он ничем не рисковал, если бы сказал и «двадцать тысяч», но его удержала юношеская скромность.

Внезапная догадка, словно молния, сверкнула в мозгу хозяина, который, выбиваясь из сил, тщетно пытался найти злополучное письмо.

— Это письмо вовсе не потеряно! — воскликнул он.

— Как так? — вскрикнул д’Артаньян.

— Оно не потеряно, оно похищено у вас.

— Похищено! Но кем?

— Тем дворянином, который был здесь вчера. Он спускался в кухню, где лежал ваш камзол. Он оставался там один. Готов поспорить, что это он его украл!

— Вы думаете? — произнес д’Артаньян, мало убежденный доводами хозяина. Ведь он лучше чем кто-либо знал, что письмо это имело значение только для него самого, и он не представлял себе человека, который мог бы покуситься на него. Дело в том, что никому из слуг или находившихся в гостинице проезжих обладание этим письмом не принесло бы никакой пользы.

— Итак, вы говорите, что подозреваете этого дерзкого дворянина? — переспросил д’Артаньян.

— Я говорю вам, что убежден в этом, — продолжал хозяин. — Когда я сказал ему, что ваша милость находится под покровительством господина де Тревиля и что у вас есть даже письмо к этому знаменитому вельможе, он очень забеспокоился, спросил меня, где находится это письмо, и немедленно спустился в кухню, где, как ему было известно, лежал ваш камзол.

— Тогда меня обокрал именно он! — сказал д’Артаньян. — Я пожалуюсь господину де Тревилю, а господин де Тревиль пожалуется королю!

Затем величественным жестом он извлек из кармана два экю и протянул их хозяину, который, сняв шляпу, проводил его до ворот. Здесь д’Артаньян вскочил на своего Росинанта, который без дальнейших приключений довез его до Сент-Антуанских ворот Парижа. Прямо там наш герой продал коня за три экю — цена вполне приличная, если принять во внимание тот факт, что д’Артаньян основательно загнал его на последнем отрезке своего пути. Поэтому барышник, которому наш герой уступил коня за вышеозначенную сумму в девять ливров, открыто признался молодому человеку, что такие огромные деньги он заплатил лишь по причине необычной масти лошади.

Таким образом д’Артаньян вступил в Париж пешком, неся под мышкой свою котомку, и бродил по городу до тех пор, пока ему не удалось снять комнату, соответствующую его скромным средствам. Эта комната представляла собой подобие мансарды и находилась на улице Могильщиков, вблизи Люксембургского дворца.

Заплатив задаток, д’Артаньян сразу же перебрался в свою комнату и весь остаток дня занимался тем, что обшивал свой камзол и штаны галуном, который мать спорола с почти совершенно нового камзола г-на д’Артаньяна-отца и тайком отдала сыну. Затем он сходил на набережную Железного Лома, где к его шпаге приделали новый клинок. После этого он направился к Лувру и у первого встретившегося мушкетера спросил, где находится дом г-на де Тревиля. Оказалось, что дом этот расположен на улице Старой Голубятни, то есть по соседству с местом, где д’Артаньян снял комнату. Сие обстоятельство показалось ему добрым знаком и сулило успешное завершение его путешествия.

Затем, довольный тем, как он вел себя в Менге, не испытывая угрызений совести за содеянное в прошлом, веря в настоящее и полный надежд на будущее, он лег и уснул крепким сном здорового молодого человека.

Все еще оставаясь провинциалом, он проспал до девяти утра и, поднявшись, отправился к прославленному г-ну де Тревилю, который, согласно оценке отца нашего героя, являлся третьим лицом в королевстве.

II. ПРИЕМНАЯ Г-НА ДЕ ТРЕВИЛЯ

Господин де Труавиль — так по-прежнему величают его родственников в Гаскони, или де Тревиль, как он в конце концов стал называть себя в Париже, действительно начинал подобно д’Артаньяну, то есть без единого су в кармане, но с тем запасом отваги, остроумия и находчивости, благодаря которому даже самый бедный гасконский дворянчик, живя лишь надеждами на отцовское наследство, часто достигает большего, чем самый богатый перигорский или беррийский дворянин, пользующийся реальным богатством. Его дерзкая храбрость и невероятное везение, да еще в такое время, когда удары шпаги сыпались как град, вознесли его на вершину этой крутой лестницы, именуемой придворным успехом, по которой он взлетел, перепрыгивая через три ступеньки.

Он был другом короля, глубоко чтившего, как всем известно, память своего отца, Генриха IV. Отец г-на де Тревиля столь преданно служил ему в войнах против Лиги, что за недостатком наличных денег, а наличных денег беарнцу не хватало постоянно, и все свои долги он оплачивал остроумием, единственным, чего ему не приходилось занимать, что за недостатком наличных денег, как мы уже говорили, король разрешил ему после взятия Парижа взять в качестве герба золотого льва на червленом поле с девизом: «Fidelis et fortis»[14]. Это была великая честь, но она практически никак не повлияла на благосостояние старого воина. А потому после смерти доблестного соратника великого Генриха в наследство сыну досталась только его шпага и девиз. Благодаря этим бесценным дарам и безукоризненной репутации г-н де Тревиль был принят ко двору молодого принца, где он так искусно орудовал шпагой и был так верен своему девизу, что Людовик XIII, один из лучших фехтовальщиков королевства, нередко говорил, что, если бы кому-нибудь из его друзей предстояло драться на дуэли, он посоветовал бы ему взять в качестве секунданта первым его, а вторым — г-на де Тревиля, а впрочем — даже наоборот.

Людовик XIII испытывал настоящую привязанность к де Тревилю — правда, привязанность королевскую, эгоистичную, но все же привязанность. Дело в том, что в эти смутные времена знатные особы вообще стремились окружить себя людьми такого склада, как де Тревиль. Нашлось бы немало таких, которые могли бы взять себе в качестве девиза слово «сильный» — вторую часть надписи в гербе де Тревилей, но лишь немногие из дворян имели право претендовать на эпитет «верный» — первую часть фамильного девиза. Тревиль относился к последним. Он был одной из тех редких натур, которые, подобно верному псу, боготворят своего хозяина и беспрекословно повинуются ему. При этом они выказывают недюжинную сообразительность, имеют верный глаз и крепкую руку. Глаза служили ему для того, чтобы зорко следить за тем, не гневается ли на кого-нибудь король, а рука — чтобы разить того, кто стал причиной высочайшего гнева: какого-нибудь Бема или Моревера, Польтро де Мере или Витри. Однако в полной мере проявить себя де Тревилю до сих пор не удавалось, но он выжидал и поклялся себе, что ни за что на свете не упустит счастливого случая, лишь только он подвернется. Недаром Людовик XIII назначил де Тревиля капитаном своих мушкетеров, которые были столь же преданы королю, нет, скорее столь же фанатично преданы, как и ординарная стража Генриху III и шотландская гвардия Людовику XI.

Кардинал, со своей стороны, в этом отношении не оставался в долгу у короля. Увидев, как Людовик XIII окружает себя лучшими воинами королевства, этот второй или, правильнее, первый властитель Франции также пожелал иметь личную гвардию. Поэтому он обзавелся собственными мушкетерами, как Людовик XIII обзавелся своими, и можно было наблюдать, как эти два владетельных соперника отбирали для себя по всей Франции и даже в иностранных государствах людей, прославившихся искусным владением шпагой. И нередко по вечерам, за партией в шахматы, Ришелье и Людовик XIII обсуждали достоинства подчиненных воинов. И тот и другой восхваляли выправку и храбрость именно своих бойцов, и, на словах осуждая стычки и дуэли, каждый втайне всячески поощрял подобные столкновения. Победа или поражение собственных мушкетеров доставляли им непомерную радость или искреннее огорчение. Об этом, по крайней мере, говорится в мемуарах человека, бывшего участником большого числа этих побед и немногих поражений.

Тревиль знал об этой слабости своего повелителя и благодаря сему обстоятельству уже длительное время пользовался неизменным расположением короля, отнюдь не отличавшегося постоянством в дружбе. Он проводил парадным маршем своих мушкетеров перед кардиналом Арманом дю Плесси с таким дерзким видом, что заставлял в гневе щетиниться седые усы его высокопреосвященства. Тревиль в совершенстве владел искусством войны того времени, когда тот, кто не живет за счет врага, вынужден жить за счет своих соотечественников: солдаты его представляли собой банду разгильдяев, повиновавшихся только ему одному.

Неряшливо одетые, не вполне трезвые, в синяках и ссадинах, мушкетеры короля, или, вернее, мушкетеры г-на де Тревиля шатались по кабакам, увеселительным заведениям или просто бродили толпой по улицам, что-то оглушительно кричали, покручивая усы, бряцая шпагами и не упускали возможности чем-нибудь задеть гвардейцев г-на кардинала, когда те встречались им по пути. В такие моменты, где бы это ни произошло, из ножен с тысячью прибауток выхватывалась шпага. Иногда их убивали, и они умирали, убежденные, что будут оплаканы и отомщены. Но чаще убивали они, и снова их не покидала уверенность, что они не будут забыты: им не дадут сгнить в тюрьме, поскольку г-н де Тревиль явится к тюремщику и потребует освободить их. Эти люди на все лады расхваливали г-на де Тревиля, которого обожали, и, хоть все они были бандой отчаянных головорезов, трепетали перед ним, как школьники перед учителем, повиновались ему по первому слову и готовы были умереть, чтобы смыть с себя малейшее подозрение в недостаточной преданности своему кумиру.

Господин де Тревиль пользовался этим мощным рычагом во благо, прежде всего, короля и его сторонников, но не забывал при этом себя и своих друзей. Впрочем, ни в одних мемуарах того, богатого на сей жанр литературы, времени вы не найдете свидетельства, чтобы даже враги, — а их было у него немало как среди владевших пером, так и среди владевших шпагой, — чтобы даже враги обвиняли этого достойного дворянина в том, будто он брал плату за услуги, оказываемые его доблестными воинами. Де Тревиль владел тонким искусством плетения интриг в таком же совершенстве, как и самые изощренные интриганы, но при этом оставался честным человеком. Более того: несмотря на изнурительные походы и изматывающие упражнения на плацу, он был неутомимым искателем веселых приключений, изысканнейшим дамским угодником и умел при случае блеснуть вычурным мадригалом. О его любовных похождениях говорили столько же, сколько двадцатью годами раньше о сердечных делах Бассомпьера[15], — а это о чем-то говорит. Капитаном мушкетеров восхищались, его боялись и его любили, иными словами, он наслаждался жизнью во всех ее проявлениях.

Людовик XIV затмил своим сиянием все остальные звезды своего двора, тогда как отец его — солнце pluribus impar[16], — позволял каждому из фаворитов сиять своим собственным блеском и никоим образом не умалял значимости ни одного из своих придворных. Кроме утреннего приема у короля и у кардинала, в Париже происходило больше двухсот таких «утренних приемов», попасть на которые считалось особой честью. Среди этих двухсот прием у де Тревиля собирал едва ли ни наибольшее число посетителей.

Двор его особняка, расположенного на улице Старой Голубятни, походил на военный лагерь уже с шести часов утра летом и с восьми часов зимой. Пятьдесят или шестьдесят мушкетеров, которые, казалось, просто время от времени меняли друг друга, с тем чтобы число их всегда оставалось значительным, постоянно расхаживали по двору в полном вооружении и готовые на все. По лестнице, такой широкой, что в наше время на этом месте воздвигли бы целый дом, в поисках каких-нибудь милостей вверх и вниз бегали просители, робко вышагивали приехавшие из провинции дворяне, жаждущие зачисления в мушкетеры, и сновали лакеи в разноцветных ливреях, доставлявшие г-ну де Тревилю послания от своих господ. В приемной на длинных, расположенных полукругом скамьях сидели избранные, то есть те, кто был допущен к аудиенции.

Целый день в приемной стоял несмолкаемый гул, в то время как де Тревиль в кабинете, прилегавшем к этой комнате, принимал гостей, выслушивал жалобы, отдавал приказания, и, как королю со своего балкона в Лувре, ему достаточно было подойти к окну, чтобы произвести смотр своим людям и вооружению.

В тот день, когда д’Артаньян явился сюда, круг собравшихся был необычайно внушительным, особенно для провинциала, только что покинувшего родные пенаты. Провинциал, правда, был гасконцем, и его земляки в те времена слыли людьми, которых не так-то легко чем-либо смутить или поставить в неловкое положение. Миновав массивные ворота, обитые длинными гвоздями с квадратными шляпками, посетитель оказывался в самом центре толпы вооруженных людей, которые расхаживали по двору, перекликались, затевали то ссору, то игру. И чтобы проложить себе дорогу в этой бурлящей толпе, нужно было быть офицером, вельможей или хорошенькой женщиной.

Итак, именно сквозь эту толпу беспорядочно снующих людей и продирался наш юный друг, с трепещущим от волнения сердцем, прижимая к худым ногам свою длинную шпагу, придерживая рукой шляпу и улыбаясь смущенной улыбкой провинциала, старающегося сохранить достойный вид.

Миновав очередную группу посетителей, он начинал дышать ровнее, но понимал, что присутствующие оглядываются ему вслед, и впервые в жизни д’Артаньян, который до сих пор всегда был о себе довольно высокого мнения, почувствовал себя смешным.

Дойдя до лестницы, д’Артаньян оказался в еще худшем положении. На нижних ступеньках четверо мушкетеров предавались некой забаве (о которой мы расскажем ниже), в то время как столпившиеся на площадке десять или двенадцать их приятелей ожидали своей очереди, чтобы принять участие в этой странной игре. Один из четверых, стоя ступенькой выше остальных и со шпагой наперевес, препятствовал или, по крайней мере, делал все, чтобы воспрепятствовать остальным троим подняться по лестнице.

Эти трое наскакивали на него, довольно ловко орудуя своими шпагами. Д’Артаньян вначале принял эти шпаги за фехтовальные рапиры, полагая, что на острия надеты защитные насадки. Но вскоре, увидев на лицах участников игры свежие царапины, он понял, что, как раз наоборот, клинки были должным образом отточены и заострены. Более того, при каждой новой царапине не только зрители, но и сами участники поединка хохотали как сумасшедшие.

Мушкетер, находившийся в эту минуту на верхней ступеньке, успешно сдерживал натиск своих противников. Вокруг них уже собралась толпа любопытных. По условиям игры при первой же царапине раненый выбывал, и его очередь на аудиенцию переходила к тому, кто сумел нанести этот удачный удар. В течение пяти минут, что длился поединок, трое уже оказались задетыми: у одного была поцарапана рука, у другого — подбородок, у третьего — ухо, и при этом сам защищавший ступеньку не получил ни малейшей царапины. Благодаря такой ловкости, согласно установленным правилам, этот господин получал право на три продвижения в очереди.

Как ни трудно было удивить нашего молодого путешественника или, вернее, заставить его показать, что он удивлен, все же эта игра поразила его. В Гаскони, в этой провинции, где кровь обычно легко вскипает в жилах, дуэли, как правило, предшествовали определенные подготовительные мероприятия. Но представление, которое устроили эти четверо, показалось ему самым необычайным из всех, о которых ему когда-либо приходилось слышать даже у себя на родине. Ему показалось, что он попал в сказочную страну великанов, туда, где побывал Гулливер и где натерпелся такого страха. Но на этом потрясения для д’Артаньяна еще, по всей видимости, не закончились: ведь чтобы попасть к г-ну де Тревилю, необходимо было миновать верхнюю площадку и приемную.

Лестничная площадка предназначалась уже не для драк — здесь рассказывали о любовных похождениях, а в приемной — о нравах при дворе короля. На площадке д’Артаньян покраснел, в приемной — задрожал от страха. Его живое и смелое воображение, заставлявшее трепетать сердца молоденьких горничных в Гаскони, а нередко и сердца их молодых хозяек, никогда, даже в лихорадочном бреду, не могло бы нарисовать ему и половины любовных прелестей и даже четверти любовных подвигов, рассказы о которых сопровождались упоминанием громких имен и приведением откровеннейших подробностей. Но если на площадке были поставлены под сомнение его понятия о добропорядочности, то в приемной он уже усомнился в правильности того уважения, которое он испытывал к кардиналу. Здесь, к своему великому удивлению, д’Артаньян услышал, как подвергают критике политику, приводившую в трепет всю Европу. Живо обсуждалась и личная жизнь кардинала, хотя желание приоткрыть завесу над ней не раз приводило в тюрьму немало могущественных и знатных вельмож. Этот великий человек, почитаемый г-ном д’Артаньяном-отцом, служил здесь объектом для шуточек мушкетеров г-на де Тревиля. Одни потешались над его кривыми ногами и сутулой спиной; кое-кто распевал куплеты о его любовнице, г-же д’Эгильон, и о его племяннице, г-же де Комбале, а другие тут же сговаривались подстроить какую-нибудь пакость пажам и гвардейцам кардинала, — все это казалось д’Артаньяну немыслимым и чудовищным.

Однако если в этих шуточках и куплетах о кардинале случайно мелькало имя короля, то, казалось, невидимый кляп мгновенно прикрывает эти насмешливые уста. Присутствующие начинали оглядываться, словно опасаясь, что слова их могли просочиться сквозь стену в кабинет г-на де Тревиля. Но уже через мгновение чья-нибудь реплика снова переводила разговор на его высокопреосвященство, голоса опять звучали громко, и ни один из поступков кардинала не оставался без комментариев.

«Эти люди, — с ужасом подумал д’Артаньян, — будут наверняка брошены в Бастилию и повешены. А вместе с ними и я: поскольку я слышал все эти разговоры, меня сочтут их соучастником. Что сказал бы мой отец, который так упорно внушал мне уважение к кардиналу, если б знал, что я нахожусь в обществе людей, для которых нет ничего святого!»

Нетрудно догадаться, что д’Артаньян не решался принять участие в разговоре. Но зато он глядел во все глаза и навострил уши, напрягая все свои пять чувств, лишь бы ничего не упустить. С каким бы доверием он не относился к отцовским рекомендациям, молодой гасконец чувствовал, что по натуре своей он склонен скорее одобрять, чем порицать происходившие вокруг него неслыханные вещи.

Поскольку д’Артаньян был совершенно чужой среди этой толпы сторонников г-на де Тревиля и его впервые видели здесь, к нему подошли узнать о цели его прихода. Услышав обращенные к нему слова, д’Артаньян скромно представился и, назвавшись земляком г-на де Тревиля, попросил слугу, подошедшего к нему с вопросом, похлопотать перед г-ном де Тревилем о небольшой аудиенции для него. Слуга снисходительным тоном обещал передать его просьбу, как только это представится возможным.

Придя в себя от первоначального изумления, д’Артаньян мог теперь спокойно приглядеться к одежде и лицам окружающих.

В центре самой оживленной группы стоял рослый мушкетер с надменным лицом, в странноватом костюме, который и был объектом всеобщего внимания. Он был не в форменном мундире, ношение которого, впрочем, не считалось обязательным в те времена — времена меньшей свободы, но большей независимости, — а в светло-голубом, порядочно выцветшем и потертом камзоле, поперек которого красовалась великолепная перевязь, шитая золотом и переливавшаяся всеми цветами радуги. Длинный плащ алого бархата изящно спадал с его плеч, только спереди открывая взору собравшихся роскошную перевязь, на которой висела огромных размеров шпага.

Этот мушкетер только что сменился с караула, жаловался на простуду и время от времени натужно покашливал. Именно простуда заставила его накинуть плащ, как он пояснял, свысока поглядывая на окружающих и небрежно покручивая ус, в то время как собравшиеся бурно восторгались шитой золотом перевязью, и в особенности д’Артаньян.

— А что вы хотели, — говорил мушкетер, — это входит в моду. Это, конечно, безумно дорого, я и сам знаю, но мода есть мода. К тому же надо ведь было найти какое-нибудь применение для родительских денежек.

— Эй, Портос, — воскликнул один из присутствующих, — не пытайся убедить нас в том, что этой перевязью ты обязан отцовской щедрости! А не получил ли ты ее из рук той дамы под вуалью, с которой я встретил тебя в воскресенье около ворот Сент-Оноре?

— Нет, клянусь честью дворянина, я купил ее сам и на свои собственные деньги, — ответил тот, кого только что назвали Портосом.

— Да, — заметил один из мушкетеров, — подобно тому, как я купил вот этот новый кошелек: на те деньги, которые моя возлюбленная положила мне в старый.

— Уверяю вас, господа, — возразил Портос, — и в доказательство этому я могу сказать, что обошлась она мне в двенадцать пистолей.

При этих словах вновь раздались возгласы восхищения, но сомнение оставалось.

— Разве это не так, Арамис? — спросил Портос, обращаясь к другому мушкетеру.

Этот мушкетер был прямой противоположностью вопрошавшему, который назвал его Арамисом. Это был молодой человек лет двадцати двух или двадцати трех, с простоватым и немного слащавым выражением лица, с черными глазами и румянцем на щеках, покрытых, словно персик осенью, бархатистым пушком. Тонкие усики безупречно правильной линией оттеняли верхнюю губу. Создавалось впечатление, что он боялся опустить руки из страха, что жилы на них могут вздуться. Время от времени он пощипывал мочки ушей, чтобы сохранить их нежную розовую окраску и прозрачность. Говорил он немного и неторопливо, часто раскланивался, беззвучно смеялся, демонстрируя красивые зубы, за которыми, как и за всей своей внешностью, по-видимому, ухаживал тщательнейшим образом. На вопрос своего друга он ответил утвердительным кивком.

Это подтверждение, по-видимому, положило конец всем сомнениям насчет перевязи. Ею по-прежнему восхищались, но говорить о ней перестали, и следующая тема разговора уже не имела никакого отношения к пресловутой перевязи.

— Что вы думаете о том, что рассказывает конюший господина де Шале? — спросил другой мушкетер, обращаясь не конкретно к кому-то, а ко всем присутствующим одновременно.

— И что же он рассказывает? — вальяжным тоном поинтересовался Портос.

— Он рассказывает, что в Брюсселе встретился с Рошфором, этим верным приспешником кардинала. Рошфор был переодет капуцином, и, пользуясь таким маскарадом, этот проклятый Рошфор обвел вокруг пальца, как последнего простофилю, господина де Лэга.

— Как последнего простофилю, — повторил Портос. — Но правда ли это?

— Я слышал эту историю от Арамиса, — заявил мушкетер.

— Неужели?

— Вы сами прекрасно все знаете, Портос, — произнес Арамис. — Я еще вчера рассказывал вам. Впрочем, довольно говорить об этом.

— «Довольно говорить»! — воскликнул Портос. — Вы так считаете? «Довольно говорить»! Тысячу чертей! Легко же вы принимаете решение!.. Как?!. Кардинал шпионит за дворянином, с помощью предателя, разбойника, висельника похищает у него письма и, используя эти письма, хочет лишить Шале головы под дурацким предлогом, будто бы Шале намеревался убить короля и женить герцога Орлеанского на королеве! Никто не мог найти разгадки этой тайны. Вы, к общему удовлетворению, сообщаете нам вчера эту разгадку, когда мы все еще буквально ошеломлены случившимся, объявляете нам сегодня: «Довольно говорить об этом»!

— Ну что ж, давайте поговорим, если вам так угодно, — терпеливо согласился Арамис.

— Несладко пришлось бы этому Рошфору, будь я конюшим господина де Шале! — воскликнул Портос.

— А затем вам пришлось бы несладко в обществе Красного герцога, — спокойно заметил Арамис.

— Красный герцог... Браво, браво! Красный герцог!.. — закричал Портос, хлопая в ладоши и одобрительно кивая. — Красный герцог — это очаровательно. Я сделаю так, что все узнают об этом прозвище, будьте покойны. Что за остроумный человек этот Арамис!.. Как жаль, что вы не смогли последовать своему призванию, дорогой мой! Вы были бы восхитительным аббатом!

— О, это только временная отсрочка, — произнес Арамис. — Настанет день, и я все же буду аббатом. Вы ведь прекрасно знаете, Портос, что я именно с этой целью продолжаю изучать богословие.

— Он сделает так, как он сказал, — сказал Портос. — Рано или поздно, но сделает.

— Скорее рано, — ответил Арамис.

— Он ждет только одного, чтобы принять окончательное решение и снова облачиться в сутану, которая висит у него в шкафу позади мундира! — воскликнул один из мушкетеров.

— Чего же он ждет? — спросил другой.

— Он ждет, когда королева подарит французскому престолу наследника.

— Не стоит, господа, шутить по этому поводу, — заметил Портос. — Королева, слава богу, еще в таком возрасте, что это возможно.

— Говорят, что господин Бекингэм[17] во Франции!.. — сказал Арамис, лукаво улыбнувшись и тем самым придав этим внешне невинным словам некий двусмысленный оттенок.

— Арамис, друг мой, на этот раз вы не правы, — перебил его Портос, — эта ваша привычка отпускать остроты по всякому поводу заводит вас слишком далеко. Если б господин де Тревиль услышал, вам бы досталось за такие слова.

— Уж не намерены и вы учить меня, Портос? — спросил Арамис, в смиренном взгляде которого на мгновение сверкнула молния.

— Друг мой, — ответил Портос, — будьте мушкетером или аббатом, но не тем и другим одновременно. Вспомните, Атос на днях сказал вам: вы едите из всех кормушек... Нет-нет, прошу вас, не будем ссориться. Это ни к чему не приведет. Вы прекрасно знаете об уговоре между вами, Атосом и мною. Вы ведь бываете у госпожи д’Эгильон и ухаживаете за ней; вы бываете у госпожи де Буа-Траси, кузины госпожи де Шеврез, и, как говорят, пользуетесь особой благосклонностью этой дамы. Ради бога, вам незачем признаваться в своих успехах, никто не требует от вас исповеди — кому неведома ваша порядочность! Но раз уж вам, черт возьми, присуща сия добродетель, не забывайте о ней, когда речь идет о ее величестве. Пусть болтают что угодно и кто угодно о короле и кардинале, но королева священна, и если уж говорить о ней, то только хорошее.

— Портос, вы самовлюбленны, как Нарцисс[18], предупреждаю вас, — произнес Арамис. — Вам ведь известно, что я не терплю нравоучений и готов выслушивать их только от Атоса. Что же касается вас, милейший, то ваша перевязь слишком роскошна, чтобы можно было поверить в ваши благородные чувства. Я стану аббатом, если сочту нужным. Пока же я мушкетер и как таковой говорю все, что мне угодно. Сейчас мне угодно сказать вам, что вы мне чертовски надоели.

— Арамис!

— Портос!

— Господа!.. Господа!.. — послышалось со всех сторон.

— Господин де Тревиль ждет господина д’Артаньяна! — перебил их слуга, распахнув дверь кабинета.

При этих словах все сразу замолчали и сопровождаемый воцарившейся тишиной молодой гасконец пересек приемную и вошел к капитану мушкетеров, искренне поздравляя себя с тем, что так своевременно избежал участия в развязке этой странной ссоры.

III. АУДИЕНЦИЯ

В тот момент, когда д’Артаньян переступил порог кабинета г-на де Тревиля, настроение капитана королевских мушкетеров было прескверным. Тем не менее он вежливо ответил на приветствие молодого человека, поклонившегося ему чуть ли не до земли. Он улыбнулся, услышав беарнский акцент юноши, поскольку он напомнил ему молодость и родные края — воспоминания, способные в любом возрасте заставить человека улыбнуться. Но, подойдя к дверям приемной и сделав рукой жест, как бы испрашивая у д’Артаньяна разрешения сначала закончить с остальными посетителями, а затем уже уделить внимание ему, он трижды крикнул, с каждым разом все громче, и в его голосе при этом чередовались все возможные интонации — от повелительной до крайнего раздражения:

— Атос! Портос! Арамис!

Оба мушкетера, с которыми мы уже успели познакомиться и которые носили два последних имени, тут же раскланялись со своими собеседниками и направились в кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, как только они переступили порог. Их манера держаться, хотя и выдавала некоторое беспокойство, своей непринужденностью, исполненной одновременно и достоинства и покорности, вызвала восхищение д’Артаньяна, видевшего в этих людях неких полубогов, а в их начальнике — Юпитера-олимпийца, держащего в деснице свои молнии.

Когда оба мушкетера вошли и дверь за ними закрылась, когда приемная вновь наполнилась гулом разговоров, пищей для которых послужил, вне всякого сомнения, вызов мушкетеров, когда, наконец, г-н де Тревиль, храня молчание и хмуря брови, три или четыре раза прошелся молча по кабинету мимо Портоса и Арамиса, которые стояли безмолвно, вытянувшись словно на плацу, он внезапно остановился напротив и, окинув их взором с ног до головы, раздраженно произнес:

— Известно ли вам, господа, что мне сказал король, и не далее как вчера вечером? Известно ли вам это?

— Нет, — после короткого молчания ответили оба мушкетера. — Нет, сударь, нам ничего не известно.

— Но я надеюсь, что вы окажете нам честь сообщить об этом, — добавил Арамис самым вежливым тоном и отвесил изящный поклон.

— Король сказал мне, что отныне он будет набирать себе мушкетеров из гвардейцев господина кардинала.

— Из гвардейцев господина кардинала? С чего бы это? — воскликнул Портос.

— Его величество считает, что его дрянное вино можно улучшить, лишь разбавив порцией настоящего доброго вина.

Оба мушкетера покраснели до самых кончиков волос. Д’Артаньян не знал, куда ему деваться, и готов был провалиться сквозь землю.

— Да-да, — продолжал г-н де Тревиль, все более распаляясь. — И его величество прав, потому что, клянусь честью, господа мушкетеры имеют жалкий вид при дворе. Господин кардинал вчера вечером за игрой в шахматы соболезнующим тоном, который был мне весьма неприятен, принялся рассказывать, что эти проклятые мушкетеры, эти головорезы — он произносил эти слова с особой насмешкой, которая была приятна мне еще меньше, — эти рубаки, добавил он, поглядывая на меня своими глазами дикой кошки, засиделись дольше положенного в кабачке на улице Феру. Его гвардейцы, совершавшие обход, — я подумал, что он рассмеется мне в лицо, — были вынуждены задержать этих нарушителей общественного порядка. Черт меня побери! Вы прекрасно обо всем этом знаете! Арестовать мушкетеров! Вы были в этой компании... да, вы, не отпирайтесь, вас опознали, и кардинал назвал ваши имена. Да, это моя ошибка, моя, ведь я сам подбираю себе людей. Вот вы, Арамис: какого черта вы выпросили у меня мушкетерский мундир, когда в сутане вы выглядели бы просто великолепно? Ну а вы, Портос... для чего вам нужна эта чудная золотая перевязь? Чтобы носить на ней соломенную шпагу? А Атос... Я не вижу Атоса. Где он?

— Сударь, — с грустью произнес Арамис, — он болен, очень болен.

— Болен? Очень болен, говорите вы? И чем же он болен?

— Есть все основания предполагать, что у него оспа, сударь, — сказал Портос, стремясь вставить и свое слово. — И это весьма печально: болезнь наверняка изуродует его лицо.

— Оспа! Славненькую историю вы мне тут рассказываете, Портос! Болеть оспой в его возрасте? Нет, нет!.. Он, верно, ранен... или, может, убит... Ах, если б я мог знать!.. Тысяча чертей! Господа мушкетеры, я не желаю, чтобы мои люди посещали сомнительные заведения, затевали ссоры на улицах и пускали в ход шпаги, где им вздумается! И наконец, я не желаю, чтобы мои люди служили посмешищем для гвардейцев господина кардинала! Эти гвардейцы — бравые ребята, они порядочные люди и умелые воины. Их не за что арестовывать, да, кроме того, они и не дали бы себя арестовать. Я в этом уверен! Они предпочли бы скорее умереть на месте, чем отступить хоть на шаг. Спасаться, бежать, удирать — на это способны только королевские мушкетеры!

Портос и Арамис дрожали от ярости. Они с удовольствием задушили бы г-на де Тревиля, если бы в глубине души не осознавали, что только горячая любовь к ним заставляет его так говорить. Каблуками сапог они выбивали дробь на ковре, до крови кусали губы и изо всех сил стискивали эфесы своих шпаг.

В приемной слышали, что вызывали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу г-на де Тревиля можно было догадаться, что он необычайно разгневан. Десяток любопытствующих прижались к самой двери, и их лица бледнели от ярости, поскольку уши, втиснутые в створки дверей, не упускали ни единого звука из говорившегося внутри, а уста повторяли одно за другим оскорбительные слова капитана, донося их до каждого из присутствующих в приемной. Спустя мгновение весь дом, от дверей кабинета и до самого подъезда, уже гудел, как потревоженный улей.

— Вот как! Мушкетеры короля позволяют гвардейцам кардинала себя арестовывать! — продолжал г-н де Тревиль, в глубине души не менее разъяренный, чем его солдаты, чеканя каждое слово и, словно удары кинжала, вонзая их одно за другим в грудь своих слушателей. — Вот как! Шесть гвардейцев кардинала арестовывают шестерых мушкетеров его величества! Разрази меня гром! Я принял решение. Я тотчас же отправляюсь в Лувр и подаю в отставку с поста капитана мушкетеров короля и прошу назначить меня лейтенантом гвардейцев кардинала. А если король мне откажет, я, черт возьми, сделаюсь аббатом!

Эти слова произвели эффект настоящего взрыва. Со всех сторон раздавались проклятия и богохульства. Возгласы: «Тысяча чертей!», «Бог и все его ангелы!», «Смерть и преисподняя!» носились по воздуху над разгоряченной толпой.

Д’Артаньян рыскал глазами по комнате в поисках какой-нибудь портьеры, за которой он мог бы укрыться, и ощущал непреодолимое желание забраться под стол.

— Так вот, господин капитан! — воскликнул выведенный из себя Портос. — Вы правы, нас было шестеро против шестерых, но нас захватили врасплох, и мы еще не успели выхватить шпаги, как двое из нас были убиты наповал, а Атос — тяжело ранен и помочь нам был уже не в состоянии. Но вы знаете Атоса: он дважды пытался встать на ноги и дважды снова падал. Но мы не сдались. Нет! Нас уволокли силой. По дороге мы скрылись. Что касается Атоса, то гвардейцы его сочли мертвым и оставили спокойно лежать на поле битвы, полагая, что его не стоит тащить с собой. Вот как было на самом деле. Какого дьявола, капитан! Нельзя же всякий раз побеждать. Великий Помпей[19] проиграл Фарсальскую битву, а король Франциск I[20], который, как я слышал, кое-чего стоил, — бой при Павии.

— А я имею честь уверить вас, — сказал Арамис, — что одного из нападавших я заколол его собственной шпагой, поскольку моя шпага сломалась после первого же выпада. Убил или заколол — как вам будет угодно, сударь.

— Я не знал этого, — произнес г-н де Тревиль уже более мягким тоном. — Господин кардинал, как я вижу, кое-что преувеличил.

— Но ради бога, сударь... — продолжал Арамис, видя, что де Тревиль смягчился, и уже осмеливаясь обратиться к нему с просьбой, — ради бога, не говорите никому, что Атос ранен! Он будет в отчаянии, если король узнает об этом. А так как рана очень тяжелая — пронзив плечо, лезвие проникло в грудь, — можно опасаться...

В эту минуту край портьеры приподнялся, и на пороге показался мушкетер с благородным и красивым, но смертельно бледным лицом.

— Атос! — вскрикнули оба мушкетера.

— Атос! — повторил за ними де Тревиль.

— Вы вызывали меня, господин капитан, — сказал Атос, обращаясь к де Тревилю. Голос его звучал слабо, но совершенно спокойно. — Вы вызывали меня, как сообщили мне товарищи, и я поспешил явиться. К вашим услугам, сударь!

И с этими словами мушкетер, безукоризненно одетый и, как всегда, подтянутый, твердым шагом вошел в кабинет. Де Тревиль, до глубины души тронутый таким проявлением мужества, бросился к нему.

— Я как раз говорил этим господам, — сказал де Тревиль, — что запрещаю моим мушкетерам без надобности рисковать жизнью. Король дорожит храбрецами, а его величеству известно, что мушкетеры — самые храбрые люди на земле. Вашу руку, Атос!

И, не дожидаясь, пока вошедший ответит на это проявление дружеских чувств, де Тревиль схватил правую руку Атоса и сжал ее изо всех сил, не замечая, что Атос, при всем своем самообладании, вздрогнул от боли и сделался еще бледнее, что казалось невозможным.

С момента появления Атоса дверь в кабинет оставалась полуоткрытой. Его приход вызвал настоящую бурю восторга, поскольку о полученном ранении, несмотря на все попытки сохранить этот факт в тайне, было известно всем. При последних словах капитана в приемной раздался гул удовлетворения, и две или три головы, не в силах сдержать восторг, просунулись между портьерами. Де Тревиль уже собирался сделать резкое замечание нарушителям этикета, но вдруг почувствовал, как рука Атоса судорожно сжалась в его руке, и, переведя взгляд на мушкетера, увидел, что тот вот-вот лишится чувств. В то же мгновение Атос, собравший все силы, чтобы преодолеть боль, и все же сраженный ею, рухнул на пол как мертвый.

— Врача! — закричал г-н де Тревиль. — Моего, королевского — самого лучшего! Приведите врача, или, разрази меня гром, мой храбрый Атос умрет!

На крик де Тревиля все собравшиеся в приемной бросились к нему в кабинет, дверь которого он не подумал закрыть. Вокруг раненого в один миг собралась толпа желающих помочь. Но все их усилия были бы напрасны, если б врач не оказался в самом доме. Продравшись сквозь толпу, он склонился над Атосом, который по-прежнему был без сознания, и так как шум и суета мешали ему, он прежде всего потребовал, чтобы мушкетера перенесли в соседнюю комнату. Г-н де Тревиль тотчас распахнул дверь и прошел вперед, указывая путь Портосу и Арамису, которые на руках вынесли своего друга. За ними проследовал врач, а за врачом дверь затворилась.

И кабинет г-на Тревиля, это святое святых, мгновенно превратился в отделение приемной. Все громко болтали, разглагольствовали, сыпали проклятиями и посылали кардинала и его гвардейцев ко всем чертям.

Спустя пару минут вернулись Портос и Арамис. Возле раненого остались только де Тревиль и врач.

Наконец возвратился и г-н де Тревиль. Раненый пришел в сознание, и врач заявил, что состояние мушкетера не должно внушать его друзьям никаких опасений, поскольку сознание он потерял лишь вследствие большой потери крови.

Затем г-н де Тревиль жестом приказал всем удалиться, за исключением д’Артаньяна, который не забыл, что ему назначена аудиенция, и, невзирая на все произошедшее, как истинный гасконец стойко оставался там же, где был в самом начале.

Когда все вышли и дверь закрылась, де Тревиль обернулся и оказался лицом к лицу с молодым человеком. Происшедшие события прервали нить его мыслей. Он осведомился о том, чего от него желает настойчивый проситель. Д’Артаньян назвался, и г-н де Тревиль вновь оказался в курсе текущих дел, вспомнив и прошедшее и происходящее в данный момент.

— Простите, мой дорогой земляк, — произнес он с улыбкой, - я совершенно забыл о вас. Ничего не поделаешь! Капитан — это тот же отец семейства, только на нем лежит груз гораздо большей ответственности, чем на обыкновенном отце. Солдаты — взрослые дети, но поскольку я требую, чтобы распоряжения короля и особенно господина кардинала выполнялись...

Здесь д’Артаньян не смог удержаться от улыбки. Эта улыбка показала г-ну де Тревилю, что перед ним отнюдь не глупец, и, переменив тему разговора, он сразу перешел к делу.

— Я очень любил вашего отца, — сказал он. — Что я могу сделать для его сына? Говорите скорее, я, к сожалению, не властен распоряжаться своим временем.

— Сударь, — произнес д’Артаньян, — уезжая из Тарба в Париж, я собирался в память той дружбы, о которой вы не забыли, просить у вас плащ мушкетера. Но после всего виденного мною за эти два часа я понимаю, что эта милость была бы слишком велика, и я боюсь, что недостоин ее.

— Это действительно милость, молодой человек, — ответил г-н де Тревиль. — Но для вас она, может быть, не так недоступна, как вы думаете или делаете вид, что думаете. Как бы там ни было, одно из распоряжений его величества предусматривает подобный случай, и я вынужден, к сожалению, сообщить вам, что никого не зачисляют в мушкетеры, пока он не принял участия в нескольких военных кампаниях, не отличился на поле боя или не прослужил два года в другом полку, менее привилегированном, чем наш.

Д’Артаньян молча поклонился. Желание надеть форму мушкетера еще больше взыграло в нем с тех пор, как он узнал, насколько трудно достичь этого.

— Но... — продолжал де Тревиль, устремив на своего земляка такой пронзительный взгляд, словно он желал проникнуть в самую глубину его сердца, — но ради вашего отца, моего старого боевого соратника, о чем я уже вам говорил, я все же хочу что-нибудь сделать для вас, молодой человек. Наши беарнские юноши обычно небогаты, и я сомневаюсь, что положение кардинально изменилось с тех пор, как я уехал из провинции. Поэтому мне кажется, что денег, привезенных вами, надолго не хватит...

Д’Артаньян выпрямился с гордым видом, говорившим о том, что он ни у кого не просит милостыни.

— Полно, полно, молодой человек, — продолжал де Тревиль, — мне это хорошо знакомо. Я приехал в Париж с четырьмя экю в кармане и готов был драться с каждым, кто сказал бы мне, что я не в состоянии купить Лувр.

Д’Артаньян еще выше вскинул голову. Благодаря продаже коня он начинал свою карьеру, имея на четыре экю больше, чем имел де Тревиль в начале своей.

— Итак, — продолжал капитан, — вы должны сохранить имеющиеся у вас деньги, как бы значительна ни была эта сумма. Но вы также должны совершенствоваться во всем, что полагается уметь дворянину. Я сегодня же напишу письмо начальнику Королевской академии, и с завтрашнего дня он примет вас, не требуя никакой платы за обучение. Не отказывайтесь от этой небольшой льготы. Наши дворяне, даже самые знатные и богатые, нередко тщетно добиваются приема туда. Вы научитесь верховой езде, фехтованию, танцам. Вы завяжете полезные знакомства, а время от времени будете являться ко мне, докладывать, как у вас идут дела и могу ли я чем-то помочь вам.

Д’Артаньян еще мало что понимал в придворных уловках, но он все же отметил, что принял его де Тревиль довольно холодно.

— Увы, сударь, — сказал он. — Я понимаю, насколько мне сейчас недостает рекомендательногого письма, которое мне вручил отец перед моим отъездом.

— Действительно, — ответил де Тревиль, — я удивлен, что вы отправились в столь длительное путешествие, не прихватив с собой этого удивительного снадобья, столь необходимого нашему брату беарнцу.

— Письмо у меня было, сударь, и, слава богу, составленное как полагается! — воскликнул д’Артаньян. — Но у меня коварно похитили его!

И он рассказал обо всем, что произошло в Менге, описал незнакомого дворянина во всех подробностях, и все это с таким жаром и искренностью, которые просто очаровали де Тревиля.

— Странно... — задумчиво произнес капитан мушкетеров. — Вы, значит, громко называли мое имя?

— Да, я, несомненно, поступил неосторожно. Но что вы хотите! Такое имя, как ваше, должно было служить мне в дороге щитом, и вам судить, часто ли я прикрывался им.

Лесть высоко ценилась в те дни, и де Тревиль был так же чувствителен к ее благоуханному аромату, как и любой король или кардинал. Поэтому он не смог удержаться от выражавшей удовольствие улыбки, но улыбка быстро сошла с его лица, и он снова вернулся к происшествию в Менге.

— Скажите мне... — продолжил он, — скажите, не было ли у этого дворянина небольшого шрама на виске?

— Да, похожего на след от пули.

— Это был видный мужчина?

— Да.

— Высокого роста?

— Да.

— С бледным лицом и темными волосами?

— Да -да, именно такой. Откуда, сударь, вы знаете этого человека? О, если я когда-нибудь разыщу его, а я разыщу его — клянусь вам — пусть даже в аду...

— Он ожидал женщину? — перебил его де Тревиль.

— Во всяком случае, он уехал после того, как обменялся несколькими словами с той, которую ожидал.

— Вы не знаете, о чем был их разговор?

— Он вручил ей ларец, сказал, что в нем содержатся его распоряжения, и посоветовал ей не открывать ларца, прежде чем она не окажется в Лондоне.

— Эта женщина была англичанка?

— Он называл ее миледи.

— Это он! — прошептал де Тревиль. — Это он! А я считал, что он еще в Брюсселе.

— О, сударь, если вы знаете, кто этот человек, — воскликнул д’Артаньян, — скажите мне, кто он и откуда, и я освобождаю вас от обязанности сдержать ваши обещания, даже от обещания зачислить меня в мушкетеры! Ибо прежде всего я хочу отомстить ему.

— Поостерегитесь, молодой человек! — промолвил де Тревиль. — Напротив, если вы встретите его на улице, перейдите на другую сторону. Не налетайте на эту скалу: он разобьет вас, как разбил бы обычный стеклянный бокал.

— Неважно, — произнес д’Артаньян, — если только я его встречу...

— Пока же, — прервал его де Тревиль, — я посоветовал бы вам не разыскивать его.

Внезапно де Тревиль умолк, пораженный неожиданным подозрением. Эта ненависть, которую юноша так явно демонстрировал по отношению к человеку, похитившему — что маловероятно — отцовское письмо... Не скрывается ли за этой ненавистью какое-нибудь коварство? Не подослан ли этот молодой человек его высокопреосвященством? Не явился ли он для того, чтобы устроить ему какую-нибудь ловушку? Этот человек, называющий себя д’Артаньяном, — не был ли он посланником кардинала, которого пытаются ввести к нему в дом и которого приближают к нему, чтобы завоевать его доверие, а затем погубить, как это уже бывало тысячу раз? Он снова взглянул на д’Артаньяна, но уже более внимательно, чем в первый раз. Искрящиеся остроумием лукавые глаза молодого гасконца на лице, выражавшем напускное смирение, не смогли развеять его сомнений.

«Я точно знаю, что он гасконец, — подумал де Тревиль. — Но он с таким же успехом может применить свои способности на пользу кардиналу, как и мне. Испытаем его...»

— Друг мой, — проговорил он медленно, — как сыну моего старого друга — поскольку я считаю правдоподобной эту историю с письмом, — и желая искупить холодность, которую вы вначале ощутили в моем приеме, я хочу открыть вам тайны нашей политики. Король и кардинал — наилучшие друзья. Те недоразумения, которые, как всем кажется, существуют между ними, служат лишь для того, чтобы ввести в заблуждение глупцов. Я не желаю, чтобы мой земляк, красивый юноша, славный малый, созданный для успеха, был обманут этими уловками и попался на удочку, как многие другие, сломавшие себе на этом голову. Смею вас уверить, что я предан этим двум всемогущим господам и все, что бы я не предпринимал, имеет целью служить королю и господину кардиналу, одному из самых выдающихся людей, какие когда-либо рождались на французской земле. Отныне, молодой человек, примите это к сведению, и если, в силу мнений, бытующих в вашей семье или среди ваших друзей, или подсознательно вы питаете к кардиналу враждебные чувства, подобные тем, которые нередко демонстрируют некоторые дворяне, — сразу же попрощаемся и расстанемся. Я тысячу раз приду к вам на помощь, но не приближу вас к себе. Во всяком случае, я надеюсь, что моя откровенность сделает вас моим другом, поскольку вы единственный молодой человек, с которым я когда-либо говорил подобным образом.

«Если этого юного хитреца подослал ко мне кардинал, — думал де Тревиль, — то, зная, как я его ненавижу, наверняка не преминул сказать своему шпиону, что лучший способ польстить мне — это наговорить про него каких-нибудь гадостей. И конечно, этот хитрец, несмотря на мои заверения, наверняка станет убеждать меня, что на дух не переносит его преосвященство».

Но все произошло совсем не так, как ожидал де Тревиль. Д’Артаньян, ничуть не лукавя, ответил:

— Сударь, — сказал он, — я прибыл в Париж именно с такими убеждениями. Отец мой наказывал мне не повиноваться никому, кроме короля, господина кардинала и вас, кого он считает первыми людьми во Франции.

Читатель, вероятно, заметил, что д’Артаньян присоединил имя де Тревиля к двум первым. Но он подумал, что это добавление наверняка не будет лишним.

— Поэтому, — продолжал он, — я испытываю глубочайшее почтение к господину кардиналу и преклоняюсь перед его действиями... Тем лучше для меня, если вы, как вы сами сказали, откровенны со мной. Поскольку тем самым вы оказываете мне честь, оценив сходство в наших взглядах. Но если у вас возникли какие-нибудь подозрения в отношении меня — что, впрочем, вполне естественно, — тогда я чувствую, что гублю себя, говоря совершенно искренне. Пусть так. Но из-за этого вы не станете меньше уважать меня, а это уважение я ценю больше всего на свете.

Изумлению де Тревиля не было предела. Столько проницательности, столько искренности, наконец, уловил он в словах д’Артаньяна, которые все же полностью не устранили сомнений. Чем больше проявлялось превосходство этого молодого человека перед другими молодыми людьми, тем больше следовало остерегаться его, если де Тревиль ошибался в нем. Как бы то ни было, но он крепко пожал д’Артаньяну руку и сказал:

— Вы честный юноша, но сейчас я могу сделать для вас только то, о чем я уже вам сказал. Двери моего дома всегда будут для вас открыты. Позже, имея возможность видеть меня в любое время, а следовательно, и имея возможность воспользоваться благоприятным моментом, вы, вероятно, добьетесь того, к чему вы так стремитесь.

— Вы хотите сказать, сударь, — проговорил д’Артаньян, — что вы ждете, чтобы я оказался достоин этой чести. Ну что ж, — добавил он с непринужденностью, свойственной гасконцу, — смею уверить, что ждать вам придется недолго.

И уже собираясь удалиться, он поклонился с видом человека, который считает, что со всем остальным он справится сам.

— Да погодите же, — произнес де Тревиль, останавливая его. — Я обещал вам письмо к начальнику академии. Или вы, мой юный друг, слишком горды, чтобы принять его?

— Нет, сударь, — возразил д’Артаньян. — И смею вас уверить, что его минует участь, постигшая письмо моего отца. Я буду бережно хранить его, и оно, клянусь вам, попадет в нужные руки, и горе тому, кто попытается отнять его у меня!

Услышав эти слова, де Тревиль улыбнулся и, оставив своего молодого земляка в оконной нише, где они только что беседовали, он уселся за стол, чтобы написать обещанное рекомендательное письмо. Д’Артаньян в это время, от нечего делать, принялся выстукивать по стеклу какой-то марш, наблюдая за мушкетерами, которые один за другим покидали дом, и провожая их взглядом до тех пор, пока они не скрывались за углом улицы.

Написав письмо, господин де Тревиль запечатал его, встал и направился к молодому человеку, чтобы вручить ему конверт. Но в то самое мгновение, когда д’Артаньян протянул руку за письмом, де Тревиль с удивлением увидел, как юноша внезапно подпрыгнул на месте и, побагровев от гнева, с криком бросился из кабинета:

— Нет, тысяча чертей! На этот раз он от меня не уйдет!

— Кто он? — спросил де Тревиль.

— Тот, кто украл у меня письмо! — ответил на ходу д’Артаньян. — Ах, негодяй! — И с этими словами он исчез за дверью.

— Сумасшедший! — пробормотал де Тревиль. — Если только... — добавил он, — это не ловкий предлог удрать, видя, что его уловки ни к чему не привели.

IV. ПЛЕЧО АТОСА, ПЕРЕВЯЗЬ ПОРТОСА И ПЛАТОК АРАМИСА

Д’Артаньян, вне себя от ярости, в три прыжка пересек приемную и бросился вниз по лестнице, надеясь так же быстро преодолеть и этот отрезок пути, как вдруг с разбегу он налетел на мушкетера, выходившего от г-на де Тревиля через боковую дверь, и головой врезался ему в плечо. Мушкетер закричал или, вернее, взвыл от боли.

— Простите меня... — произнес д’Артаньян, пытаясь продолжить свой путь, — простите меня, но я спешу.

Но едва он преодолел первый пролет, как железная рука ухватила его за перевязь и заставила остановиться.

— Вы спешите! — воскликнул мушкетер, бледный, как погребальный саван. — И под этим предлогом вы налетаете на меня, говорите «простите» и считаете, что этого достаточно? Вы ошибаетесь, молодой человек. Не считаете ли вы, что если господин де Тревиль в вашем присутствии сегодня несколько бесцеремонно говорил с нами, то и обращаться с нами можно подобным же образом? Вы заблуждаетесь, приятель. Вы не господин де Тревиль.

— Слово чести... — отвечал д’Артаньян, узнав Атоса, который возвращался к себе после перевязки, сделанной ему врачом, — уверяю вас, я сделал это нечаянно, и я извинился. По-моему, этого достаточно. Однако я повторяю вам — и это, пожалуй, лишнее, — что я спешу, очень спешу. Поэтому прошу вас: отпустите меня и позвольте отправиться по своим делам.

— Сударь, — сказал Атос, отпуская его, — вы невежа. Сразу видно, что вы приехали издалека.

Д’Артаньян уже успел перешагнуть через три или четыре ступеньки, но после слов Атоса он остановился как вкопанный.

— Черт побери, сударь! — проговорил он. — Откуда бы я ни приехал, но не вам учить меня хорошим манерам, предупреждаю вас.

— Но, возможно, все-таки придется, — сказал Атос.

— Ах, если б я не так спешил, — воскликнул д’Артаньян, — и если б я не гнался за одним человеком...

— Так вот, господин Спешащий Человек, меня вы найдете, не гоняясь за мной, слышите?

— Не соблаговолите ли сказать, где именно?

— У монастыря Дешо.

— В котором часу?

— Около полудня.

— Около полудня? Хорошо, я буду там.

— И не заставляйте себя ждать. Поскольку уже в четверть первого я оправлюсь за вами в погоню, а догнав — надеру вам уши.

— Отлично, — крикнул д’Артаньян, — я буду за десять минут до полудня!

И он бросился бежать, словно подгоняемый самим дьяволом, все еще надеясь настичь незнакомца, который, как успел заметить д’Артаньян, шел медленно и поэтому далеко уйти не мог.

Но здесь, у парадных дверей, он увидел Портоса, беседовавшего с караульным. Собеседники стояли таким образом, что между ними мог едва протиснуться один человек. Д’Артаньян посчитал, что этого пространства достаточно, и ринулся вперед, надеясь как стрела пронестись между ними. Но в своих расчетах д’Артаньян не учел ветер. Он уже почти проскользнул между беседующими, как порыв ветра подхватил длинный плащ Портоса, и д’Артаньян запутался в его складках. По всей вероятности, у Портоса были причины не расставаться с этой важной частью своего одеяния, поскольку, вместо того чтобы выпустить из рук полу, которую он придерживал, он потянул ее к себе, и, сообщив тем самым д’Артаньяну вращательное движение, упрямый Портос окончательно закутал гасконца в бархат своего плаща.

Д’Артаньян, слыша, как мушкетер ругается на чем свет стоит, пытался на ощупь выбраться из-под плаща и еще больше запутывался в его складках. В этот момент он больше всего опасался нанести ущерб великолепной перевязи, о которой мы уже рассказывали. Робко приоткрыв глаза, он увидел, что нос его упирается в спину Портоса, как раз между лопатками, то есть — в самую перевязь.

Увы, как и многое на этом свете, что лишь внешне кажется прекрасным, так и перевязь Портоса сверкала золотом лишь спереди, а сзади была из простой буйволовой кожи. Тщеславный Портос, не имея возможности приобрести полностью расшитую золотом перевязь, купил такую, которая лишь спереди была шита золотом. Теперь становились понятными и мнимая простуда, и потребность в ношении плаща.

— Дьявол! — орал Портос, изо всех сил пытаясь освободиться от д’Артаньяна, который возился у него за спиной. — Вы что, белены объелись, что бросаетесь на людей?

— Прошу прощения! — проговорил д’Артаньян, выглядывая из-под руки гиганта, — но я очень спешу. Я гонюсь за одним человеком...

— Вы что, собираясь в погоню, глаза оставляете дома? — продолжал Портос.

— Нет... — произнес уязвленный таким замечанием д’Артаньян, — мои глаза при мне и благодаря им я вижу такое, чего не видят другие.

Не известно, понял ли Портос намек, но он дал волю своему гневу.

— Сударь, — сказал он, — смею уверить: если вы будете так налетать на мушкетеров, то вас хорошенько поколотят!

— Поколотят? — переспросил д’Артаньян. — Не сильно ли сказано?

— Сказано так, как подобает человеку, привыкшему смотреть в лицо своим врагам.

— Еще бы, черт возьми! Уж я-то знаю, что спиной вы ни к кому не повернетесь.

И юноша, в восторге от своей остроты, двинулся дальше, громко хохоча.

Портос, вскипев от ярости, сделал движение, намереваясь броситься на д’Артаньяна.

— Позже, позже! — крикнул ему молодой гасконец. — Когда на вас не будет плаща!

— В час, позади Люксембургского дворца!

— Прекрасно, в час! — ответил д’Артаньян, заворачивая за угол.

Но ни на улице, по которой он пробежал, ни на той, которую он мог теперь охватить взглядом, он никого не увидел. Как бы медленно не шагал незнакомец, он все же успел скрыться из виду или зайти в какой-нибудь дом. Д’Артаньян расспрашивал о нем всех встречных, спустился до перевоза, поднялся по улице Сены и по улице Алого Креста. Незнакомец как сквозь землю провалился! Несмотря на неудачу, эта погоня все же была не напрасной: по мере того как пот струился у него по лбу, сердце его остывало.

И он принялся размышлять о происшедших событиях. Событий было много, а их последствия уже оказались неблагоприятными или таковыми окажутся: было всего одиннадцать часов утра, а это утро успело уже принести ему немилость де Тревиля, который воспримет, вне всякого сомнения, неожиданный уход д’Артаньяна как верх бесцеремонности.

Кроме того, он нарвался на два поединка с людьми, способными убить трех д’Артаньянов каждый, — иными словами, с двумя мушкетерами, то есть с теми, кого он чтил столь глубоко, что в глубине души своей ставил их выше всех остальных людей.

Сложившаяся ситуция навевала грустные мысли. Убежденный, что будет убит Атосом, он, вполне понятно, мало задумывался о поединке с Портосом. Однако, поскольку надежда есть последнее, что угасает в душе человека, он вскоре уже принялся размышлять о том, что, несмотря на страшные раны, полученные в этих поединках, он все же выживет. Окрыленный этой надеждой, он обратился к самому себе со следующими упреками:

«Я поступил как последний грубиян! Этот храбрый и несчастный Атос был ранен именно в плечо, на которое я, как баран, налетел головой. Я удивляюсь, как он не прикончил меня на месте, он имел на это полное право: боль, которую я причинил ему, была, наверное, ужасна. Что же касается Портоса... О, что касается Портоса, то тут дело забавнее!..»

И молодой человек невольно рассмеялся, поглядывая при этом по сторонам: не покажется ли этот беспричинный — с точки зрения стороннего наблюдателя — смех кому-нибудь обидным.

«Что касается Портоса, то тут дело забавнее. Но какой же я все-таки болван. Разве можно так, без предупреждения, бросаться на людей? И разве прилично заглядывать им под плащ, чтобы увидеть то, чего там нет! Он бы простил меня... конечно, простил, если бы я не стал говорить ему об этой треклятой перевязи. Я, правда, говорил намеками, но какими! Ах! Я гасконец, разрази меня гром, и буду острить, даже если меня будут поджаривать на сковороде... Итак, д’Артаньян, друг мой, — продолжал он, обращаясь к самому себе со всей учтивостью, которую он считал должным проявить к своей особе, — если тебе удастся сохранить голову на плечах, что маловероятно, ты станешь воплощением образцовой вежливости. Нужно, чтобы все восхищались тобой и приводили тебя в пример. Быть вежливым и предупредительным еще не значит быть трусом. Посмотрите на Арамиса! Арамис — сама кротость, воплощение изящества. А разве может прийти кому-нибудь в голову назвать Арамиса трусом? Разумеется, нет! И отныне я во всем буду брать пример с него... Ах, вот как раз и он!»

Д’Артаньян, разговаривая с самим собой, дошел до особняка д’Эгильона и прямо перед домом увидел Арамиса, который весело беседовал с тремя королевскими гвардейцами. Арамис, в свою очередь, также заметил д’Артаньяна. Однако, памятуя о том, что сегодня утром г-н де Тревиль в присутствии этого юноши сурово отчитал его вместе с Портосом, а человек, имевший возможность слышать, какими упреками осыпали мушкетеров, был ему неприятен, Арамис сделал вид, что не замечает его. Д’Артаньян же, напротив, охваченный мыслями о примирении и своими планами стать образцом учтивости и вежливости, приблизился к молодым людям и отвесил им глубокий поклон, сопровождаемый самой приветливой улыбкой. Арамис слегка кивнул головой, но без улыбки. При этом все четверо сразу же прекратили разговор.

Д’Артаньян был не настолько глуп, чтобы не заметить, что он лишний. Но он был еще недостаточно искушен в приемах высшего света, чтобы найти достойный выход из неудобного положения, в каком, как правило, оказывается человек, подошедший к людям, мало ему знакомым, и вмешавшийся в разговор, его не касающийся. Он лихорадочно искал способ, как, не выставив себя в дурном свете, убраться отсюда, и вдруг заметил, что Арамис уронил платок и, должно быть, по рассеянности наступил на него ногой. Д’Артаньяну показалось, что ему представился удобный случай загладить свою неловкость. Наклонившись, он с самым любезным видом вытащил платок из-под ноги мушкетера, который изо всех сил пытался воспротивиться этому, и, протягивая его Арамису, сказал:

— Я полагаю, что это ваш платок, сударь, который вам, вероятно, жаль было бы потерять.

Платок был действительно покрыт богатой вышивкой, и на одном из его углов виднелись корона и герб. Арамис густо покраснел и скорее выхватил, чем взял платок из рук гасконца.

— Ага, — воскликнул один из гвардейцев, — наш скрытный Арамис, ты по-прежнему будешь утверждать, что не состоишь ни в каких отношениях с госпожой де Буа-Траси, в то время как эта милая дама была столь любезна, что одолжила тебе свой платок!

Арамис бросил на д’Артаньяна один из тех взглядов, которые ясно дают понять человеку, что он нажил себе смертельного врага, но тут же перешел к обычному для него слащавому тону.

— Вы ошибаетесь, господа, — проговорил он. — Этот платок не имеет ко мне никакого отношения, и я не знаю, почему этому господину взбрело на ум подать его именно мне, а не кому-нибудь из вас. Тем более, что мой платок у меня в кармане.

Произнеся эти словами, он вытащил из кармана свой собственный платок, также очень изящный и из тончайшего батиста, — хотя батист в те годы стоил очень дорого, — но без всякой вышивки и герба, а лишь украшенный вензелем своего владельца.

На этот раз д’Артаньян не проронил ни слова: он понял, что совершил большую глупость. Но разубедить своих приятелей Арамису не удалось, несмотря на все его уверения. Один из них с напускной серьезностью обратился к мушкетеру.

— Если дело обстоит так, как ты говоришь, — сказал он, — я вынужден, дорогой мой Арамис, просить тебя вернуть этот платок. Как тебе известно, Буа-Траси — один из моих близких друзей, и я не желаю, чтобы кто-либо хвастал вещами, принадлежащими его супруге.

— Твои основания неубедительны, — ответил Арамис. — И, признавая справедливость твоего требования, я все же откажу тебе из-за формы, в которую оно облечено.

— Дело в том, — робко заметил д’Артаньян, — что я не видел, чтобы платок выпал из кармана господина Арамиса. Господин Арамис наступил на него ногой — вот я и подумал, что платок принадлежит ему.

— И вы ошиблись, милостивый государь, — холодно произнес Арамис, словно не замечая желания д’Артаньяна загладить свою вину.

Затем, обернувшись к гвардейцу, претендовавшему на роль друга г-на Буа-Траси, он продолжил:

— Кстати, я здесь подумал и решил, дорогой мой, что связан с де Буа-Траси не менее нежной дружбой, чем ты, близкий его друг, так что платок с таким же успехом мог выпасть из твоего кармана, как из моего.

— Нет, клянусь честью! — воскликнул гвардеец его величества.

— Ты будешь клясться честью, а я — ручаться честным словом, и тогда один из нас, совершенно очевидно, окажется лжецом. Знаешь что, Монтаран, поступим иначе. Давай поделим его пополам.

— Платок?

— Да.

— Великолепно! — закричали два других гвардейца. — Решение, достойное царя Соломона! Арамис, ты настоящее воплощение мудрости!

Молодые люди расхохотались, и, надо полагать, на том все и закончилось. Через несколько минут разговор завершился, и собеседники расстались, сердечно пожав друг другу руки. Три гвардейца зашагали в одну сторону, Арамис — в другую.

«Вот подходящий момент, чтобы помириться с этим учтивым человеком», — подумал д’Артаньян, который, после своего неудачного вмешательства, все остальное время держался в стороне. И, движимый благородным порывом, он поспешил догнать мушкетера, который шел, не обращая больше на него внимания.

— Сударь, — произнес д’Артаньян, — надеюсь, вы извините меня...

— Милостивый государь, — прервал его Арамис, — позвольте вам заметить, что в этом деле вы поступили не так, как подобало бы порядочному человеку.

— Как, сударь! — воскликнул д’Артаньян. — Вы полагаете...

— Я полагаю, сударь, что вы не глупец и прекрасно знаете, хоть и прибыли из Гаскони, что на носовые платки без причины ногой не наступают. Париж, черт побери, вовсе не вымощен батистовыми платочками.

— Сударь, вы неправы, пытаясь унизить меня, — заметил д’Артаньян, в котором его природный задиристый нрав начинал уже брать верх над мирными намерениями. — Я прибыл из Гаскони, ваша правда, и, поскольку это вам известно, мне не надо вам напоминать, что гасконцы не слишком терпеливы. А посему, принеся один раз извинения за содеянное, пусть даже за какую-нибудь глупость, они убеждены, что сделали и так больше, чем положено.

— Сударь, — ответил Арамис, — я сказал это вовсе не из желания поссориться с вами. Я, слава богу, не головорез какой-нибудь, и мушкетер я лишь временно. Дерусь я, только когда бываю вынужден, и делаю это с отвращением. Но на этот раз дело серьезное, поскольку речь идет о даме, которую вы скомпрометировали.

— То есть мы скомпрометировали! — воскликнул д’Артаньян.

— Как вас угораздило подать мне этот платок?

— А как вас угораздило обронить этот платок?

— Я уже сказал, сударь, и повторяю, что платок этот выпал не из моего кармана.

— Тогда получается, сударь, что вы солгали дважды, ибо я сам видел, как он выпал именно из вашего кармана.

— Ах, вот как вы позволяете себе разговаривать, господин гасконец! Я научу вас, как вести себя в приличном обществе!

— А я отошлю вас служить обедню, господин аббат! Будьте любезны обнажить вашу шпагу, и сию же минуту!

— И не подумаю, милейший, не здесь, во всяком случае. Вы разве не видите, что мы находимся напротив дома д’Эгильона, который кишит приспешниками кардинала? И где гарантия того, что не его высокопреосвященство поручил вам доставить ему мою голову? А я, знаете, до смешного дорожу своей головой, учитывая, что она, как мне кажется, неплохо смотрится на моих плечах. Поэтому не извольте беспокоиться, я убью вас, но убью без шума, в укромном месте, где вы ни перед кем не сможете похвастаться своей смертью.

— Согласен. Но не слишком полагайтесь на свою ловкость и захватите этот платочек: ваш он или нет, возможно, вам придется им воспользоваться.

— Вы, сударь, гасконец? — спросил Арамис.

— Да. А вы что, решили отложить поединок из осторожности?

— Осторожность, сударь, это добродетель, которая бесполезна для мушкетера, но крайне необходима служителям церкви. А поскольку мушкетер я только временно, то предпочитаю быть осторожным. В два часа я буду иметь честь ожидать вас в доме господина де Тревиля. Там я назову вам место, где мы сможем скреститить шпаги.

Молодые люди раскланялись, и Арамис зашагал по улице, ведущей к Люксембургскому дворцу, а д’Артаньян, видя, что время близится к полудню, направился в сторону монастыря Дешо.

«Да, поправить уже ничего нельзя, — рассуждал он. — Но, во всяком случае, если я буду убит, то буду убит мушкетером».

V. КОРОЛЕВСКИЕ МУШКЕТЕРЫ И ГВАРДЕЙЦЫ ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВА

У д’Артаньяна в Париже не было ни одного знакомого. Поэтому он на поединок с Атосом отправился без секунданта, решив довольствоваться теми, кого выберет его противник. Впрочем, его твердым намерением было принести храброму мушкетеру все положенные в таких случаях извинения, не давая повода при этом заподозрить его в трусости. Он решил так поступить, опасаясь скандальных последствий, которые может иметь подобная дуэль, когда молодой человек, полный сил, дерется с раненым и ослабевшим противником. Если он окажется побежденным — противник запишет на свой счет двойную победу; если же победителем будет он — его обвинят в вероломстве и малодушии.

Впрочем, либо мы недостаточно хорошо обрисовали характер нашего искателя приключений, либо читатель должен был уже заметить, что д’Артаньян был личностью далеко не посредственной. Поэтому, хоть он и твердил самому себе, что смерть его неизбежна, он вовсе не собирался безропотно смириться со своей участью, как это сделал бы на его месте другой, менее смелый и менее рассудительный человек. Д’Артаньян размышлял над особенностями характеров тех, с кем ему предстояло сражаться, и постепенно начал уже более трезво оценивать сложившуюся ситуацию. Он надеялся, что, принеся свои искренние извинения, подружится с Атосом, чья величавая осанка и строгое лицо ему столь импонировали. Он льстил себя надеждой запугать Портоса историей с перевязью, которую он мог, в случае, если не будет убит на месте, всем рассказать, а такой рассказ, если его умело преподнести, не мог не сделать Портоса всеобщим посмешищем. И наконец, что касается этого слащавого Арамиса, то он не внушал д’Артаньяну особого страха. При условии, что и до него дойдет очередь, д’Артаньян решил, что легко разделается с ним или, по крайней мере, ударом в лицо, как Цезарь советовал поступать с солдатами Помпея, нанесет непоправимый ущерб красоте, которой Арамис так гордился.

Кроме того, д’Артаньян обладал той непоколебимой решимостью, основы которой были заложены советами его отца, а их сущность сводилась к следующему: «Не покоряться никому, кроме короля, кардинала и господина де Тревиля». Вот почему д’Артаньян скорее летел, чем просто шел по направлению к монастырю Дешо. Это было заброшенное здание с выбитыми стеклами, окруженное безлюдными пустырями, которое являлось своего рода отделением Пре-о-Клер : там обыкновенно дрались люди, которым не терпелось побыстрее выяснить отношения.

Когда д’Артаньян подходил к небольшому пустырю у подножия монастыря, пробило полдень. Атос ожидал его всего пять минут — следовательно, д’Артаньян был безукоризненно точен и даже самый дотошный знаток правил дуэлей не посмел бы упрекнуть его.

Атос, который по-прежнему жестоко страдал от боли в плече, хоть врач де Тревиля и наложил на рану свежую повязку, сидел на валуне и ожидал своего противника со свойственными ему невозмутимостью и достоинством. При появлении д’Артаньяна он встал и учтиво сделал несколько шагов ему навстречу. Тот, со своей стороны, приближался к противнику, держа шляпу в руке так, что перо волочилось по земле.

— Сударь, — сказал Атос, — я послал за двумя моими друзьями, которые будут моими секундантами, но их до сих пор нет. Я удивлен, что они опаздывают: это на них не похоже.

— У меня секундантов нет, — произнес д’Артаньян. — Поскольку я только вчера прибыл в Париж, то не успел еще ни с кем познакомиться. Я знаю только господина де Тревиля, которому рекомендовал меня мой отец, имеющий честь быть одним из его друзей.

Атос на мгновение задумался.

— Вы знакомы только с господином де Тревилем? — спросил он.

— Да, сударь, я знаком только с ним.

— Ах, вот как, — продолжал Атос, разговаривая не то с собой, не то с д’Артаньяном. — Но если я вас убью, я окажусь пожирателем детей!

— Отнюдь, сударь, — возразил д’Артаньян с поклоном, который был не лишен достоинства. — Поскольку вы делаете мне честь, обнажая шпагу против меня, невзирая на рану, которая, несомненно, докучает вам.

— И надо признаться, весьма, даю вам слово. Вы причинили мне адскую боль, должен вам сказать. Но я буду держать шпагу в левой руке, как делаю всегда в подобных случаях. Однако не думайте, что этим самым я оказываю вам милость: я одинаково свободно действую обеими руками. Более того, у меня будет преимущество, поскольку левша очень неудобный противник, особенно для тех, кто не подготовлен к этому. Я сожалею, что не предупредил вас заранее об этом обстоятельстве.

— Сударь, — проговорил д’Артаньян и снова поклонился, — вы столь любезны, что я бесконечно признателен вам.

— Я чувствую себя неловко от ваших слов, — сказал Атос с изысканной учтивостью. — Поговорим лучше о другом, если вы ничего не имеете против... Ах, дьявол, как больно вы мне сделали! Плечо так и горит!

— Если позволите... — робко начал д’Артаньян.

— Что именно, сударь?

— У меня есть чудодейственный бальзам для лечения ран, который мне дала с собой матушка, и я испытал его на самом себе.

— И что же?

— Я уверен, что не пройдет и трех дней, как этот бальзам исцелит вас, а по прошествии этих трех дней, когда вы поправитесь, сударь, я почту за великую честь сразиться с вами.

Д’Артаньян произнес эти слова с простотой, делавшей честь его учтивости и никоим образом не дававшей повода усомниться в его мужестве.

— Клянусь Богом, сударь, — ответил Атос, — мне нравится ваше предложение. Я не говорю, что принимаю его, но от него веет благородством настоящего дворянина. Так говорили и действовали доблестные воины времен Карла Великого[21], на которых должен равняться всякий благородный человек. Увы, мы живем не во времена великого императора. Мы живем во времена господина кардинала, и за три дня, как бы тщательно мы ни хранили нашу тайну, станет известно, что мы собираемся драться, и нам помешают скрестить шпаги. Да... Но мне кажется, что эти бездельники вообще не собираются приходить!

— Если вы спешите, сударь, — проговорил Д’Артаньян с той же простотой, с какой минуту назад он предложил Атосу отложить дуэль на три дня, — если вы спешите и если вам угодно разделаться со мной немедленно, прошу вас — не стесняйтесь.

— И эти слова также мне по душе, — сказал Атос, учтиво кивнув д’Артаньяну. — Это слова человека неглупого и, несомненно, человека благородного. Сударь, мне нравятся люди вашего склада, и, если мы не убьем друг друга, я с удовольствием побеседую с вами. Подождем этих господ, прошу вас, мне некуда спешить, и так будет по правилам... Ах, вот один из них, кажется, идет!

Действительно, в конце улицы Вожирар начала вырисовываться гигантская фигура Портоса.

— Как? — удивился д’Артаньян. — Ваш первый секундант — господин Портос?

— Да. У вас есть возражения на этот счет?

— Нет, никаких.

— А вот и второй.

Д’Артаньян повернулся в сторону, куда указывал Атос, и узнал Арамиса.

— Как? — воскликнул он тоном, выражавшим еще большее удивление, чем в первый раз. — Ваш второй секундант — господин Арамис?

— Это вполне естественно. Вы разве не знаете, что нас никогда не видят друг без друга и что как среди мушкетеров, так и среди гвардейцев, при дворе и в городе нас называют Атос, Портос и Арамис или трое неразлучных. Впрочем, так как вы прибыли из Дакса или По...

— Из Тарба, — поправил д’Артаньян.

— ...вам позволительно не знать этих подробностей, — закончил Атос.

— Честное слово, господа, — произнес д’Артаньян, — имена вы себе придумали неплохие, и эта наша дуэль, если она наделает шуму, послужит, по крайней мере, доказательством того, что ваш союз основан отнюдь не на различии характеров.

Тем временем Портос уже приблизился к ним. Он жестом приветствовал Атоса, затем, обернувшись и увидев д’Артаньяна, замер от удивления.

Кстати, уместно будет сказать, что Портос успел за это время переменить перевязь и оставить свой плащ.

— Да... — только и смог он выговорить. — Что здесь происходит?

— Произойдет. Я дерусь с этим господином, — сказал Атос, указывая на д’Артаньяна рукой и тем же движением приветствуя его.

— С этим господином дерусь и я, — заявил Портос.

— Только в час дня, — заметил д’Артаньян.

— И я дерусь с этим господином, — объявил Арамис, который наконец прибыл к месту поединка.

— Только в два часа, — невозмутимо добавил д’Артаньян.

— По поводу чего дерешься ты, Атос? — спросил Арамис.

— Честно говоря, сам толком не знаю, — сказал Атос. — Он больно ударил меня в плечо. А ты, Портос?

— Клянусь честью, я дерусь просто потому, что дерусь, — покраснев, ответил Портос.

Атос, от которого ничего не ускользало, заметил, как по губам гасконца скользнула лукавая улыбка.

— У нас возникла дискуссия по поводу некоторых деталей туалета, — пояснил молодой человек.

— А ты, Арамис? — поинтересовался Атос.

— А мы повздорили по поводу теологии, — заметил Арамис, делая знак д’Артаньяну, чтобы тот скрыл истинную причину дуэли.

Атос увидел, как по губам гасконца вновь скользнула улыбка.

— В самом деле? — переспросил Атос.

— Да, одно место из сочинений святого Августина[22], по поводу которого мы не сошлись во мнениях, — сказал д’Артаньян.

— Он находчив и остроумен, — вполголоса прошептал Атос.

— А теперь, господа, когда все вы собрались здесь, — произнес д’Артаньян, — разрешите мне принести вам извинения.

При слове «извинения» по лицу Атоса пробежала тень, по губам Портоса скользнула высокомерная ухмылка, Арамис же отрицательно покачал головой.

— Вы не так поняли меня, господа, — заявил д’Артаньян, вскинув голову. В эту минуту луч солнца скользнул по мужественному лицу юноши, позолотив своим светом его тонкие черты. — Я прошу у вас извинения на тот случай, если не смогу вернуть вам долг всем троим. Ведь господин Атос имеет право первым убить меня, и это в значительной степени лишает вас, господин Портос, возможности получить то, что вам причитается.

Вам же, господин Арамис, боюсь, не достанется ничего. А теперь, господа, повторяю еще раз: прошу простить меня, но только за это... И — к бою!

С этими словами молодой гасконец галантным жестом выхватил шпагу.

Кровь ударила ему в голову. В эту минуту он готов был обнажить шпагу против всех мушкетеров королевства, как обнажил ее сейчас против Атоса, Портоса и Арамиса.

Было четверть первого. Солнце стояло в зените, и место, избранное для дуэли, оказалось на самом солнцепеке.

— Жарко, — сказал Атос, в свою очередь обнажая шпагу. — А между тем я не могу снять камзол. Я почувствовал, что рана моя снова начала кровоточить, и боюсь смутить моего противника видом крови, которую не он пустил.

— Ваша правда, сударь, — ответил д’Артаньян, — и смею уверить вас, будь эта кровь пущена мною или другими, мне всегда будет прискорбно видеть кровь столь храброго дворянина. Итак, я буду драться в камзоле, как и вы.

— Довольно любезностей, господа! — воскликнул Портос. — Не забывайте, что мы ожидаем своей очереди...

— В следующий раз говорите от своего имени, Портос, когда у вас снова возникнет желание говорить подобные нелепости, — перебил его Арамис. — Что до меня, то я нахожу, что сказанное этими двумя господами сказано хорошо и вполне достойно двух благородных дворян.

— К вашим услугам, сударь, — проговорил Атос, принимая боевую стойку.

— Я ждал только вашего слова, — ответил д’Артаньян, скрестив с ним шпагу.

Но едва раздался звон соприкоснувшихся клинков, как отряд гвардейцев его преосвященства, возглавляемый г-ном де Жюссаком, показался из-за угла монастыря.

— Гвардейцы кардинала! — в один голос вскричали Портос и Арамис. — Шпаги в ножны, господа! Шпаги в ножны!

Но было уже поздно. Гвардейцы застали противников в позе, которая не оставляла никаких сомнений относительно их намерений.

— Эй! — крикнул де Жюссак, приближаясь к ним и знаком приказывая своим подчиненным последовать его примеру. — Эй, мушкетеры! Вы никак собрались драться? А как же насчет указов короля?

— Вы крайне любезны, господа гвардейцы, — досадливо поморщившись, заметил Атос, поскольку де Жюссак был одним из тех, с кем ему пришлось драться два дня назад. — Если бы мы застали вас дерущимися, могу вас уверить — мы не стали бы мешать вам. А посему оставьте нас в покое и получите бесплатное удовольствие, наблюдая за нашим поединком.

— Господа, — произнес де Жюссак, — с превеликим сожалением должен сообщить вам, что это невозможно. Наш долг — превыше всего. Вложите шпаги в ножны и следуйте за нами.

— Милостивый государь, — сказал Арамис, передразнивая де Жюссака, — мы с превеликим удовольствием приняли бы ваше любезное предложение, если бы это зависело от нас. Но, к несчастью, это невозможно: господин де Тревиль запретил нам это. Так что идите своей дорогой — это лучшее, что вам остается сделать.

Эта насмешка вывела де Жюссака из себя.

— Если вы не подчинитесь, — воскликнул он, — мы будем вынуждены вас атаковать!

— Их пятеро, — вполголоса заметил Атос, — а нас только трое. Мы снова потерпим поражение, и на этот раз мы сложим здесь свои головы, ибо заявляю вам: побежденный, я не появлюсь перед капитаном.

Атос, Портос и Арамис в тот же миг пододвинулись друг к другу, а де Жюссак в это время выстраивал своих солдат.

Этого мгновения было достаточно для д’Артаньяна, чтобы принять решение. Произошло одно из тех событий, которые определяют дальнейшую жизнь человека. Д’Артаньян стоял перед выбором: король или кардинал, и, сделав выбор, он уже не сможет свернуть с избранного пути. Скрестить шпаги с гвардейцами — значит нарушить закон, а следовательно, рисковать головой и в один миг сделаться врагом министра, более могущественного, чем сам король. Именно такая перспектива открывалась перед молодым человеком. И к чести его мы должны сказать: он ни секунды не колебался. Повернувшись к Атосу и его друзьям, он сказал:

— Господа, разрешите мне внести поправку в ваши слова. Вы сказали, что вас только трое, но, по-моему, нас четверо.

— Но вы не мушкетер, — возразил Портос.

— Это правда, — ответил д’Артаньян, — на мне нет мундира мушкетера, но у меня душа мушкетера. Сердце мое — сердце мушкетера. Я чувствую это, и мною движет именно это чувство.

— Отойдите, молодой человек! — крикнул де Жюссак, который по жестам и выражению лица д’Артаньяна наверняка догадался о его намерениях. — Вы можете удалиться, мы не возражаем. Спасайте свою шкуру, и побыстрее.

Но д’Артаньян остался на месте.

— Вы определенно славный юноша, — заявил Атос, пожимая руку молодому человеку.

— Ну же, решайтесь! — вновь напомнил о себе де Жюссак.

— Давайте же что-то делать, — в один голос сказали Портос и Арамис.

— Этот молодой человек — образец истинного благородства, — произнес Атос.

В этот миг все трое подумали о молодости д’Артаньяна: они боялись, что его неопытность может стоить ему головы.

— Нас будет только трое, из которых один раненый, плюс ребенок, и, тем не менее, скажут, что нас было четверо.

— Да, но не сдаваться же!.. — воскликнул Портос.

— Это исключено, — поддержал его Атос.

Д’Артаньян понял причину их нерешительности.

— Господа, — сказал он, — испытайте меня, и клянусь вам честью, что я не уйду отсюда, если мы будем побеждены!

— Как вас зовут, мой храбрый юноша? — спросил Атос.

— Д’Артаньян, сударь.

— Итак: Атос, Портос, Арамис, д’Артаньян! Вперед! — крикнул Атос.

— Господа мушкетеры, — в третий раз обратился к ним де Жюссак, — вы наконец решились?

— Решение уже принято, сударь, — ответил Атос.

— И каково же оно? — спросил де Жюссак.

— Мы будем иметь честь атаковать вас, — произнес Арамис, одной рукой приподнимая шляпу, а другой — обнажая шпагу.

— Ах вот как!.. Вы сопротивляетесь?!. — воскликнул де Жюссак.

— Черт побери! Вас это удивляет?

И все девять сражающихся бросились друг на друга с яростью, не исключавшей, впрочем, определенной тактики действий.

Атос взял на себя некоего Каюзака — любимца кардинала, Портосу в соперники достался Бикара, а Арамис очутился лицом к лицу сразу с двумя противниками.

Что же касается д’Артаньяна, то его визави оказался сам де Жюссак.

Сердце молодого гасконца было готово разорвать ему грудь — не от страха, слава богу, об этом не могло быть и речи, — а от желания доказать этим господам, что и он чего-то стоит. Д’Артаньян дрался, как разъяренный тигр. Он десять раз обежал вокруг своего противника, двадцать раз поменял стойку и местоположение. Жюссак был, по тогдашнему выражению, «мастер клинка», и притом много практикующий. Однако ему приходилось прикладывать немало усилий, чтобы обороняться против гибкого, постоянно ускользающего противника, который, ежеминутно нарушая общепринятые правила, нападал одновременно со всех сторон, в то же время парируя ответные удары, как человек, чрезвычайно пекущийся о целостности своего кожного покрова.

Эта схватка в конце концов вывела де Жюссака из себя. Разъяренный тем, что ему не удается справиться с противником, которого он счел юнцом, он разгорячился и начал ошибаться. Д’Артаньян, не обладавший достаточным опытом, но зато хорошо усвоивший теорию, удвоил быстроту движений. Жюссак, решив покончить с ним, всем телом подался вперед, нанося при этом противнику удар чудовищной силы. Но д’Артаньян отразил этот удар, и, пока Жюссак выпрямлялся, гасконец, словно змея, проскользнул под его клинком и насквозь пронзил гвардейца своей шпагой. Жюссак рухнул как подкошенный.

Удостоверившись в том, что де Жюссак выведен из строя, д’Артаньян быстрым и тревожным взглядом окинул поле битвы.

Арамис уже покончил с одним из своих противников, но второй по-прежнему наседал на него. Тем не менее положение Арамиса не внушало опасений, и он мог еще защищаться.

Бикара и Портос успели обменяться результативными ударами: Портос был уже ранен в предплечье, а Бикара — в бедро. Но, поскольку полученные ранения не были серьезными, то они продолжали драться с еще большим остервенением.

Атос, вторично раненный Каюзаком, бледнел на глазах, но ни на шаг не отступал. Он только переложил шпагу в другую руку и теперь дрался левой.

Д’Артаньян, согласно законам дуэли, принятым в те времена, мог прийти на помощь любому из сражающихся. Перебегая глазами с одного из своих товарищей на другого, он вдруг уловил взгляд Атоса, который был более чем красноречив. Атос скорее бы умер, чем позвал на помощь. Но взглянуть он мог и взглядом мог попросить о поддержке. Д’Артаньян, угадав эту немую просьбу, рванулся вперед и сбоку обрушился на Каюзака:

— Ко мне, господин гвардеец! Я убью вас!

Каюзак обернулся. Помощь подоспела вовремя: Атос, которого поддерживало только его неслыханное мужество, опустился на одно колено.

— Черт побери! — крикнул он д’Артаньяну. — Не убивайте его, молодой человек, прошу вас. Я должен еще свести с ним старые счеты, когда поправлюсь и буду здоров. Обезоружьте его, выбейте шпагу... Вот так... хорошо! Очень хорошо!

Это восклицание вырвалось у Атоса, когда он увидел, как шпага Каюзака отлетела на двадцать шагов. Д’Артаньян и Каюзак одновременно бросились за ней: один — чтобы вернуть ее себе, другой — чтобы завладеть ею. Но д’Артаньян, более проворный, добежал первым и ногой наступил на шпагу.

Каюзак подбежал к гвардейцу, которого убил Арамис, схватил его шпагу и собирался вернуться к д’Артаньяну, но по пути натолкнулся на Атоса, успевшего, благодаря вмешательству гасконца, перевести дух. Опасаясь, что д’Артаньян убьет его врага, Атос желал возобновить бой.

Д’Артаньян понял, что помешать ему — значило бы обидеть Атоса. И действительно, через несколько секунд Каюзак упал с пронзенным горлом.

В это же самое время Арамис приставил шпагу к груди поверженного им противника, вынуждая его просить пощады.

Оставались Портос и Бикара. Портос дурачился, спрашивая у Бикара который час и поздравляя его с новым назначением брата, получившего в свое командование роту в Наваррском полку. Но все его насмешки должного результата не возымели: Бикара был одним из тех железных людей, которые падают только мертвыми.

Между тем пора было уже заканчивать. С минуты на минуту могла появиться стража и арестовать всех участников дуэли — и здоровых и раненых, роялистов и кардиналистов. Атос, Арамис и д’Артаньян окружили Бикара, уговаривая его сдаться. Один против всех, раненный в бедро, Бикара все же желал продолжать. Но Жюссак, приподнявшись на локте, крикнул ему, чтобы он сдавался. Бикара был гасконцем, как и д’Артаньян. Он пропустил мимо ушей призыв своего товарища и лишь засмеялся. Продолжая драться, он между двумя выпадами концом шпаги указал точку на земле.

— Здесь... — произнес он, пародируя слова Библии, — здесь умрет Бикара, один из всех, иже были с ним.

— Но ведь их четверо против тебя одного. Сдавайся, приказываю тебе!

— Ну раз ты приказываешь, дело другое, — сказал Бикара. — Поскольку ты мой командир, то я должен повиноваться.

С этими словами он отскочил назад и переломил о колено свою шпагу, чтобы она не досталась противнику. Обломки он перебросил через стену монастыря и, скрестив на груди руки, принялся насвистывать какую-то кардиналистскую песенку.

Мужество всегда заслуживает уважения, даже если это мужество врага. Мушкетеры отсалютовали Бикара своими шпагами и вложили их обратно в ножны. Д’Артаньян последовал их примеру, а затем, с помощью Бикара, единственного из гвардейцев, оставшегося на ногах, он отнес к крыльцу монастыря Жюссака, Каюзака и того из противников Арамиса, который был только ранен. Четвертый гвардеец, как мы уже говорили, был убит. Затем, позвонив в колокол и унося с собой четыре шпаги из пяти, опьяненные успехом мушкетеры вместе с д’Артаньяном направились к дому г-на де Тревиля.

Случайный прохожий, окажись он в это время на их пути, увидел бы, как они шли, обнявшись и занимая всю ширину улицы, заговаривая со всеми встречавшимися им мушкетерами, так что в конце концов это стало похоже на триумфальное шествие. Сердце д’Артаньяна захлестывали волны невыразимой радости. Он шагал между Атосом и Портосом, с любовью обнимая их.

— Если я еще не мушкетер, — сказал он своим новым друзьям, переступая порог дома де Тревиля, — то, по крайней мере, я принят в ученики, не так ли?

VI. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ЛЮДОВИК XIII

Это происшествие наделало много шума. Громогласно г-н де Тревиль отчитывал своих мушкетеров, а вполголоса — поздравлял их. Но, поскольку необходимо было немедленно уведомить короля о случившемся, г-н де Тревиль поспешил отправиться в Лувр. Однако он опоздал: король уединился у себя с кардиналом, и де Тревилю было сказано, что его величество занят и сейчас не принимает. Де Тревиль явился вечером, в час, когда король обычно играл в карты. Король был в выигрыше, и, учитывая тот факт, что он отличался чрезвычайной скупостью, находился в прекрасном расположении духа. Еще издали заметив де Тревиля, король заявил:

— Подойдите-ка сюда, господин капитан! Подойдите, чтобы я мог вас как следует отругать. Известно ли вам, что его преосвященство явился ко мне с жалобой на ваших мушкетеров? И он был так расстроен, что даже занемог. Что происходит в конце концов: получается, что ваши мушкетеры — это просто головорезы какие-то, разбойники с большой дороги!

— Нет, сир, — ответил де Тревиль, с первых слов поняв, какой оборот примет дело. — Нет, как раз напротив: это добрейшие создания, кроткие, как агнцы, единственное желание которых, ручаюсь вам, состоит в том, чтобы их шпаги покидали ножны только для службы вашему величеству. Но что поделаешь: гвардейцы господина кардинала постоянно задирают их, и бедные молодые люди, защищая честь своего полка, вынуждены обороняться.

— Послушайте, господин де Тревиль! — воскликнул король. — Послушайте! Можно подумать, что речь идет о какой-то монашеской общине. По правде говоря, дорогой мой капитан, у меня возникает желание лишить вас капитанского чина и пожаловать им мадемуазель де Шемро, которую я обещал сделать настоятельницей в каком-нибудь аббатстве. И не думайте, что я поверю вам на слово. Меня, господин де Тревиль, называют Людовиком Справедливым, и сейчас, сию же минуту, мы увидим, насколько я оправдываю это имя.

— Именно потому, что я полагаюсь на эту справедливость, сир, я спокоен и терпеливо жду, какова будет воля вашего величества.

— Подождите, подождите, — произнес король. — Я недолго заставлю вас ждать.

И действительно, ситуация в игре стала меняться не в пользу короля: он начал проигрывать и был не прочь найти какой-нибудь предлог, чтобы — да простят нам выражение, бытующее среди игроков, — увильнуть. А посему через несколько минут король поднялся и, пряча в карман деньги, лежавшие перед ним на столе, большую часть которых составлял его выигрыш, сказал:

— Ла Вьевиль, займите мое место. Мне нужно переговорить с господином де Тревилем о важном деле... Ах да, тут у меня лежало восемьдесят луи — поставьте столько же, чтобы проигравшие не пострадали. Справедливость — прежде всего!

Затем он подошел к де Тревилю и, увлекая его за собой, направился к окну. Остановившись, он продолжил:

— Итак, сударь, вы утверждаете, что именно гвардейцы его святейшества затеяли ссору с вашими мушкетерами?

— Да, сир, как и всегда.

— Как же все это произошло? Расскажите. Ведь вы прекрасно знаете, мой дорогой капитан, что судья должен выслушать обе стороны.

— Милостивый боже! Все произошло до банального просто. Трое лучших моих солдат — ваше величество знает их имена и могли не раз оценить их преданность, а они, могу уверить ваше величество, всей душой преданы своей службе, — итак, трое моих лучших солдат, господа Атос, Портос и Арамис собирались на прогулку вместе с одним молодым гасконцем, которого не далее как сегодня утром я представил им. Они собирались, если не ошибаюсь, в Сен-Жермен и потому решили встретиться у монастыря Дешо. Внезапно откуда-то появился господин де Жюссак в сопровождении Каюзака, Бикара и еще двух гвардейцев. Эти господа пришли сюда такой многочисленной компанией, по-видимому, не без намерения нарушить указы.

— Погодите, погодите. Ну конечно же! — воскликнул король.-

Они, вне всякого сомнения, сами собирались драться на дуэли.

— Я не обвиняю их, сир, но ваше величество сами можете посудить: что собирались делать пятеро вооруженных людей в таком уединенном месте, как окрестности монастыря кармелиток?

— Да, вы правы, Тревиль, вы правы!

— Однако, увидев моих мушкетеров, они передумали и, забыв о личной неприязни, вспомнили о неприязни, которая существует между гвардейцами и мушкетерами. Ведь вашему величеству известно, что мушкетеры, преданные королю, и только королю, — исконные враги гвардейцев, преданных господину кардиналу?

— Да, Тревиль, да, — с грустью произнес король. — Весьма прискорбно, поверьте мне, видеть Францию, разделенную на два лагеря. Очень печально, что у королевства две головы. Но этому наступит конец, Тревиль, скоро все это закончится... Итак, вы говорите, что гвардейцы первыми затеяли ссору с мушкетерами?

— Я говорю, что дело, по всей видимости, произошло именно так. Но ручаться не могу. Вы знаете, как трудно установить истину, и лишь будучи наделенным той необыкновенной проницательностью, благодаря которой Людовика XIII зовут Справедливым...

— Вы правы, Тревиль. Но они были не одни, ваши мушкетеры. С ними был юноша, почти ребенок.

— Да, сир, их было четверо: трое королевских мушкетеров, из которых один раненый, и еще юнец, почти ребенок, но они не только устояли против пятерых — и одних из лучших — гвардейцев господина кардинала, но даже уложили четверых из них.

— Да ведь это победа! — воскликнул, сияя, король. — Полная победа!

— Да, сир, столь же полная, как у моста через Сэ[23].

— Четыре человека, из которых один раненый, а другой почти ребенок, сказали вы?

— Так точно. Однако это не помешало ему проявить себя в той ситуации столь безукоризненно, что я возьму на себя смелость рекомендовать его вашему величеству.

— Как его зовут?

— Д’Артаньян, ваше величество. Это сын одного из моих самых старых друзей. Сын человека, который вместе с отцом вашего величества участвовал в войне добровольцем.

— И вы говорите, что этот юноша проявил себя с лучшей стороны? Расскажите мне об этом, Тревиль: вы ведь знаете, как я люблю рассказы о войнах и сражениях.

И король Людовик XIII, гордо подбоченясь, покрутил ус.

— Ваше величество, — продолжал де Тревиль, — как я уже говорил, господин д’Артаньян — еще почти ребенок и, не имея чести состоять в мушкетерах, был одет как горожанин. Гвардейцы господина кардинала, приняв во внимание его крайнюю молодость и особенно то, что он не состоит на службе в полку, предложили ему удалиться, прежде чем они нападут на мушкетеров...

— Ну вот, вы сами видите, Тревиль, — перебил его король, — первыми напали они.

— Абсолютно справедливое замечание, сир, вне всяких сомнений. Итак, они настоятельно рекомендовали ему удалиться, но он ответил, что он мушкетер душой и всецело предан вашему величеству, а потому остается с господами мушкетерами.

— Славный юноша! — прошептал король.

— И он действительно остался с ними, и здесь ваше величество имеет образец прекрасного бойца, ибо это он нанес господину де Жюссаку тот страшный удар шпагой, который приводит в такую ярость господина кардинала.

— Так это он ранил Жюссака? — воскликнул король. — Он? Ребенок? Это невозможно, Тревиль!

— Именно так, как я имел честь доложить вашему величеству.

— Жюссак — один из лучших фехтовальщиков королевства!

— Что ж, видно ему придется кое-чему подучиться у этого юноши.

— Я хочу видеть этого молодого человека, Тревиль, я хочу его видеть, и если можно сделать для него что-нибудь, то мы позаботимся об этом.

— Когда ваше величество соблаговолит принять его?

— Завтра в полдень, Тревиль.

— Привести его одного?

— Нет, приведите всех четверых. Я хочу поблагодарить их всех одновременно. Преданные люди встречаются нечасто, Тревиль, а за преданность нужно вознаграждать.

— В полдень, ваше величество, мы будем в Лувре.

— С малого подъезда, Тревиль, с малого подъезда. Не стоит, чтобы об этом узнал кардинал...

— Слушаюсь, ваше величество.

— Вы понимаете, Тревиль: указ остается указом. Драться ведь запрещено, в конце концов.

— Но эта стычка, сир, абсолютно не вписывается в представление об обычной дуэли. Это была просто драка, и доказательство тому — тот факт, что гвардейцев кардинала было пятеро против трех моих мушкетеров и господина д’Артаньяна.

— Я с вами согласен, — сказал король. — Но, как бы там ни было, Тревиль, приходите с малого подъезда.

Тревиль улыбнулся. Противиться воле короля он не решился, поскольку он и так многого добился: дитя восстало против своего учителя. Он почтительно склонился перед королем и, с его позволения, удалился.

В тот же вечер все три мушкетера были уведомлены о чести, которая им будет оказана. Поскольку они уже не раз виделись с королем, то особого волнения не испытывали. Но д’Артаньян, со своим пылким воображением гасконца, увидел в этом событии предзнаменование будущих успехов и всю ночь предавался радужным мечтам. В восемь часов утра он уже был у Атоса.

Д’Артаньян застал мушкетера одетым и готовым к выходу. Поскольку прием у короля должен был состояться лишь в полдень, Атос вместе с Портосом и Арамисом, в ожидании назначенного часа, договорились сыграть партию в мяч. Помещение, где проходили подобные состязания, находилось около люксембургских конюшен. Атос предложил д’Артаньяну пойти вместе с ним, и тот согласился, хотя и не был знаком с этой игрой. Было всего около девяти часов утра, и он не знал, чем себя занять до двенадцати.

Портос и Арамис были уже на месте и, разминаясь перед игрой, перебрасывались мячом друг с другом. Атос, отличавшийся большой ловкостью во всех физических упражнениях, перешел с д’Артаньяном на противоположную сторону площадки и предложил им сразиться. Но при первом же движении, хоть он и играл левой рукой, он понял, что рана его еще слишком свежа для такого упражнения. Д’Артаньян, таким образом, остался один, и друзья стали просто перебрасываться мячом, не ведя при этом счета очкам, так как молодой гасконец заявил, что он еще недостаточно хорошо играет, чтобы придерживаться правил. Но в один из моментов игры мяч, брошенный могучей рукой Портоса, пролетел так близко от лица д’Артаньяна, что, не пролети он мимо, подумал юноша, аудиенция, вероятно, не состоялась бы, так как явиться во дворец с распухшей физиономией было бы невозможно. А поскольку от этой аудиенции, как представлялось его гасконскому воображению, зависело все его будущее, то д’Артаньян учтиво поклонился Портосу и Арамису и заявил, что в следующий раз он выйдет на площадку только тогда, когда сможет достойно противостоять им. С этими словами он покинул площадку и занял место среди зрителей.

К несчастью для д’Артаньяна, среди зрителей находился один из гвардейцев его высокопреосвященства. Все еще вне себя от поражения, которое только накануне потерпели его товарищи, этот гвардеец поклялся при первом же удобном случае отомстить за них. И такой случай, как ему показалось, представился.

— Не удивительно, — проговорил он, обращаясь к своему соседу, — что этот юноша испугался мяча. Это, несомненно, один из учеников мушкетеров.

Д’Артаньян, словно ужаленный змеей, резко обернулся и внимательно поглядел на гвардейца, который произнес эти дерзкие слова.

— Тысяча чертей! — продолжал гвардеец, с насмешливым видом покручивая ус. — Смотрите на меня сколько хотите, мой мальчик: я сказал то, что сказал.

— А поскольку сказанное вами слишком ясно и ваши слова не нуждаются в объяснении, — негромко заметил д’Артаньян, — я попросил бы вас следовать за мной.

— Когда именно? — спросил гвардеец все тем же насмешливым тоном.

— Сию же минуту, прошу вас.

— Вы, вероятно, знаете, кто я такой?

— Не имею ни малейшего понятия, и меня это совершенно не волнует.

— А здесь вы не правы, поскольку если бы вы знали мое имя, то, возможно, не так бы спешили.

— И как же вас зовут?

— Бернажу, к вашим услугам.

— Ну что ж, господин Бернажу, — спокойно ответил д’Артаньян, — я буду ждать вас у выхода.

— Идите, сударь. Я следую за вами.

— Следуйте не торопясь, сударь, не нужно, чтобы заметили, что мы вышли вместе. Дело касается только нас двоих, как вы понимаете, и толпа нам только помешает.

— Хорошо, — согласился гвардеец, удивленный, что его имя не произвело должного впечатления на молодого человека.

В действительности же имя Бернажу было известно всем, за исключением, пожалуй, самого д’Артаньяна, поскольку это было имя одного из тех, кто чаще всего фигурировал в ежедневных донесениях о дуэлях, которые никакие указы короля и кардинала не могли предотвратить.

Портос и Арамис были столь увлечены игрой, а Атос столь же внимательно наблюдал за ними, что они даже не заметили ухода своего молодого товарища, который, как он обещал гвардейцу кардинала, ожидал у выхода. Через несколько минут гвардеец присоединился к нему, и они вместе вышли на улицу. Учитывая, что аудиенция у короля назначена на полдень, а время шло, д’Артаньяну не терпелось начать поединок. Оглянувшись вокруг и увидев, что улица пустынна, он обратился к своему противнику:

— Честное слово, вам повезло, хоть вы и называетесь Бернажу! Вы имеете дело лишь с учеником-мушкетером. Впрочем, смею уверить: я буду стараться. Защищайтесь!

— Но... — начал было гвардеец, которого д’Артаньян своими словами побуждал к скорейшему началу поединка, — ...мне кажется, что место выбрано неудачно. Нам было бы удобнее на заднем дворе Сен-Жерменского аббатства или на Пре-о-Клер.

— Ваши слова не лишены здравого смысла, — ответил д’Артаньян. — К сожалению, я не располагаю временем для поисков другого места для поединка. Ровно в двенадцать у меня назначено свидание. Поэтому защищайтесь, сударь, защищайтесь!

Бернажу был не из тех, кому следует дважды повторять подобное приглашение. В тот же миг шпага блеснула в его руке, и он ринулся на противника, на которого, принимая во внимание его молодость, он рассчитывал сразу же нагнать побольше страху.

Но д’Артаньян накануне уже прошел хорошую выучку. Будучи все еще под впечатлением недавней победы и в предвкушении ожидаемой милости, он решил не отступать ни на шаг. Отразив удар противника, д’Артаньян удержался на месте, а потому отступить вынужден был его визави. Молодой гасконец решил воспользоваться тем, что при этом движении шпага Бернажу несколько отклонилась, и, высвободив свою шпагу, бросился вперед и нанес противнику удар в плечо. Д’Артаньян немедленно отступил на шаг, подняв вверх шпагу. Но Бернажу крикнул ему, что это пустяки, и, безрассудно ринувшись вперед, сам наскочил на шпагу д’Артаньяна. Тем не менее, так как он не падал и не признавал себя побежденным, а только отступал в сторону особняка г-на де Ла Тремуля, где служил один из его родственников, д’Артаньян, даже не подозревая о серьезности нанесенной им раны, упорно теснил его и, возможно, третьим ударом закончил бы поединок, но к тому времени шум, доносившийся с улицы, был услышан в помещении, где играли в мяч. Двое друзей гвардейца, слышавшие, как их друг обменялся несколькими словами с д’Артаньяном, а затем вышел вслед за ним, выхватив шпаги, выбежали из помещения и напали на победителя. Но тут же появились Атос, Портос и Арамис и накинулись на двух гвардейцев, атаковавших их молодого друга, заставив нападавших повернуться к ним лицом. В это время Бернажу уже упал, и гвардейцы, которые остались вдвоем против четырех, подняли крик:

— На помощь, люди де Ла Тремуля!

На этот крик все обитатели дома де Ла Тремуля выскочили на улицу и бросились на четырех мушкетеров, которые, в свою очередь, также начали призывать своих товарищей.

— На помощь, мушкетеры!

Как правило, подобный призыв не оставался неуслышанным. Все знали, что мушкетеры — враги его высокопреосвященства, а потому они пользовались любовью за эту ненависть к кардиналу. Вследствие чего гвардейцы других рот, не служившие Красному герцогу, как прозвал его Арамис, при таких столкновениях обычно принимали сторону королевских мушкетеров. Мимо как раз проходили трое гвардейцев из роты г-на Дезэссара. Увидев происходящее, двое из них ринулись на помощь четырем товарищам, а третий помчался к дому де Тревиля, громко крича:

— На помощь, мушкетеры! На помощь!

Как обычно, двор дома г-на де Тревиля был полон его солдат, которые и бросились на помощь своим товарищам. Получилась всеобщая свалка, но перевес был на стороне мушкетеров. Гвардейцы кардинала и люди г-на де Ла Тремуля отступили в дом, едва успев захлопнуть за собой двери, и не позволили противнику ворваться внутрь вместе с ними. Бернажу уже до этого был унесен в дом, и, как мы уже сказали, состояние его было чрезвычайно тяжелым.

Возбуждение, охватившее мушкетеров и их союзников, достигло своего апогея, и уже поговаривали о том, чтобы поджечь дом в наказание за то, что слуги хозяина этого дома дерзнули напасть на королевских мушкетеров. Предложение это было принято с восторгом, но, к счастью, пробило одиннадцать часов. Д’Артаньян и его друзья вспомнили об аудиенции и, опасаясь, что столь увлекательное мероприятие пройдет без их участия, постарались остудить некоторые наиболее горячие головы. Присутствующие довольствовались лишь тем, что несколько булыжников потрясли створки дверей особняка г-на де Ла Тремуля. Но двери устояли, и это предрешило исход происходящего. Кроме того, лица, которые должны были выступать в качестве организаторов мероприятия, успели покинуть место событий и направлялись к дому де Тревиля, который ожидал их, уже зная о том, что произошло у дома г-на де Тремуля.

— Скорее в Лувр! — сказал он. — В Лувр, не теряя ни минуты, и постараемся увидеться с королем до того, как кардинал доложит ему о случившемся. Мы представим ему это дело как продолжение вчерашнего, и оба сойдут за одно.

И г-н де Тревиль в сопровождении четырех молодых людей направился в Лувр. Но там, к великому удивлению капитана мушкетеров, ему было сообщено, что король отправился в Сен-Жерменский лес охотиться на оленя. Г-н де Тревиль заставил дважды повторить эту новость, и его спутники заметили, что с каждым словом его лицо мрачнело все больше.

— Его величество, — осведомился он, — еще вчера решил отправиться на охоту?

— Нет, ваше превосходительство, — ответил камердинер. — Главный егерь сегодня утром доложил ему, что ночью для него окружили оленя. Король вначале ответил, что не поедет, но затем, не устояв перед соблазном, он все же поехал.

— Король виделся с кардиналом? — спросил г-н де Тревиль.

— По всей вероятности, да, — ответил камердинер. — Поскольку утром я видел у подъезда запряженную карету его преосвященства. Я спросил, куда он собирается, и мне ответили: в Сен-Жермен.

— Мы опоздали, — сказал де Тревиль. — Сегодня вечером, господа, я увижу короля. Что же касается вас, то вам я не советую попадаться ему на глаза.

Совет был более чем разумный, а главное, исходил от человека, так хорошо знавшего короля, что наши молодые люди и не пытались возражать. Г-н де Тревиль предложил им разойтись по домам и ждать от него дальнейших известий.

Вернувшись к себе, де Тревиль подумал, что следует опередить кардинала и первым подать официальную жалобу. Он послал одного из слуг к г-ну де Ла Тремулю с письмом, в котором просил его выпроводить из своего дома гвардейца г-на кардинала и сделать выговор своим людям за то, что они имели дерзость напасть на мушкетеров. Но г-н де Ла Тремуль, уже предупрежденный своим конюшим, родственником которого, как нам известно, был Бернажу, ответил, что ни г-ну де Тревилю, ни его мушкетерам не подобало жаловаться, а совсем наоборот, жаловаться должен он, ибо мушкетеры напали на его слуг и собирались поджечь его дом. Спор между этими двумя вельможами мог затянуться надолго, и каждый из них, разумеется, настаивал бы на своей правоте. Поэтому де Тревиль нашел единственно правильный в данной ситуации выход: он решил лично отправиться к г-ну де Ла Тремулю, что и сделал не откладывая. Войдя в дом, капитан мушкетеров велел доложить о себе.

Двое знатных господ вежливо раскланялись. Они не состояли в приятельских отношениях, что, впрочем, не мешало им с уважением относиться друг к другу. Оба они были людьми честными и благородными. Поскольку де Ла Тремуль, будучи протестантом, редко бывал при дворе и потому не принадлежал ни к какой партии, его отношения с людьми были лишены каких бы то ни было предубеждений. Однако на этот раз де Тревиль был принят хотя и учтиво, но холоднее, чем обычно.

— Сударь, — проговорил капитан мушкетеров, — мы оба считаем себя вправе жаловаться королю, и я пришел к вам, чтобы вместе с вами выяснить все обстоятельства этого дела.

— С превеликим удовольствием, — ответил де Ла Тремуль, — но предупреждаю вас, я хорошо осведомлен и знаю, что во всем виноваты ваши мушкетеры.

— Сударь, вы человек достаточно рассудительный и справедливый, чтобы не принять предложения, с которым я прибыл к вам.

— Извольте, сударь, я слушаю вас.

— Как себя чувствует господин Бернажу, родственник вашего конюшего?

— Увы, сударь, очень плохо. Кроме раны в предплечье, которая не представляет ничего опасного, ему нанесен был и второй удар, когда шпага прошла через легкое, и, по словам врача, ничего хорошего ожидать не приходится.

— Раненый в сознании?

— Да, в полном сознании.

— Он может говорить?

— С трудом, но говорит.

— Я предлагаю, сударь, пойти к нему и именем Бога, перед которым он, возможно, скоро предстанет, заклинать его сказать правду. Пусть он станет судьей в своем собственном деле, сударь, и я поверю всему, что он скажет.

Господин де Ла Тремуль на мгновение задумался, но, поскольку предложение было более чем разумно, согласился.

Они вдвоем спустились в комнату, где лежал раненый. При виде этих знатных господ, пришедших навестить его, больной попытался приподняться на своем ложе, но был так слаб, что, истощенный предпринятым усилием, вновь откинулся на подушки, почти потеряв сознание.

Господин де Ла Тремуль подошел к нему и поднес к его лицу флакон с солью, которая и привела его в чувство. Тогда г-н де Тревиль, не желавший, чтобы его обвинили в оказании давления на больного, предложил де Ла Тремулю самому расспросить раненого.

Случилось так, как и предполагал г-н де Тревиль. Находясь между жизнью и смертью, Бернажу даже в мыслях не держал утаить истину. И он поведал своим достопочтенным визитерам все, что произошло на самом деле.

Именно этого и хотел де Тревиль. Он пожелал Бернажу скорейшего выздоровления, простился с де Ла Тремулем и, возвратившись к себе домой, немедленно послал сказать четырем друзьям, что ожидает их к обеду.

Г-н де Тревиль принимал у себя лучшее общество, и, как нетрудно догадаться, все эти люди были противниками кардинала. А посему в течение всего обеда только и говорили о тех двух поражениях, которые потерпели гвардейцы его преосвященства. А так как героем обоих сражений был д’Артаньян, то именно в его адрес со всех сторон неслись хвалебные речи, которые Атос, Портос и Арамис рады были уступить ему не только как добрые друзья, но и как люди, которые в свое время уже довольно наслушались их и теперь предоставляли это право своему товарищу.

Около шести часов де Тревиль объявил, что он намерен отправиться в Лувр. Но так как час, назначенный для аудиенции, миновал, он уже не испрашивал разрешения пройти с малого подъезда, а вместе с четырьмя своими спутниками занял место в приемной. Король к тому времени с охоты еще не вернулся. Наши молодые друзья, смешавшись с толпой придворных, ждали уже около получаса, как вдруг все двери распахнулись и было возвещено о прибытии его величества.

При этом известии д’Артаньян почувствовал, как дрожь пробежала по всему его телу. Следующие минуты, по всей вероятности, должны были оказать решающее влияние на всю его дальнейшую судьбу. В тревожном ожидании он впился глазами в дверь, в которую должен был войти король.

И вот во главе своих компаньонов по недавней охоте в приемную вошел король Людовик XIII. Он был в охотничьем костюме, все еще покрытом пылью, и в ботфортах. В руках он держал плеть. С первого же взгляда д’Артаньян понял, что настроение короля ничего хорошего не обещает.

Невзирая на явно мрачное настроение короля, придворные все же выстроились вдоль его пути: в королевских приемных предпочитают попасться королю под горячую руку, чем вообще не попадаться ему на глаза. Поэтому все три мушкетера, не колеблясь, шагнули вперед, в то время как д’Артаньян, наоборот, укрылся за их спинами. Но король, будучи лично знаком с Атосом, Портосом и Арамисом, прошел мимо, не взглянув на них и не заговорив, словно никогда их не видел. Что же касается де Тревиля, то он, когда взгляд короля остановился на нем, с такой твердостью выдержал этот взгляд, что королю пришлось отвести глаза. Вслед за этим его величество, что-то бормоча себе под нос, проследовал к себе.

— Плохи дела, — с улыбкой произнес Атос. — И на этот раз нам не светит стать кавалерами ордена.

— Подождите здесь десять минут, — сказал г-н де Тревиль. — И, если через десять минут я не вернусь, отправляйтесь ко мне домой: дальнейшее ожидание будет бесполезно.

Молодые люди подождали десять минут, четверть часа, двадцать минут. Видя, что де Тревиль так и не появился, они удалились, немало встревоженные своей дальнейшей участью.

Тем временем в апартаментах Людовика XIII события развивались следующим образом. Де Тревиль смело вошел в кабинет короля и застал его величество в весьма дурном расположении духа. Король сидел в кресле, раздраженно похлопывая рукояткой бича по ботфортам. Капитан мушкетеров, абсолютно не обескураженный расположением духа короля, преспокойно осведомился о состоянии здоровья его величества.

— Плохо, сударь, очень плохо, — ответил король. — Мне скучно.

И действительно, скука была самым тяжелым из недугов, которыми страдал Людовик XIII. Случалось, он брал под руку кого-нибудь из своих приближенных, подводил его к окну и говорил: «Сударь, давайте поскучаем вместе».

— Как! — воскликнул де Тревиль. — Ваше величество скучаете? Разве ваше величество не получили удовольствия от сегодняшней охоты?

— Хорошенькое удовольствие! — пробурчал король. — Все вырождается, клянусь жизнью! Я не знаю, то ли дичь не оставляет больше следов, то ли собаки потеряли чутье. Вот и сегодня, мы травим матерого оленя, шесть часов гоним его, и, когда он был почти у нас в руках и Сен-Симон уже подносит к губам рог, чтобы протрубить победу, вдруг свора срывается в сторону и бросается за каким-то одногодком. Вот увидите, мне придется отказаться и от псовой охоты, как я уже отказался от соколиной. Ах, господин де Тревиль, я самый несчастный из королей! У меня оставался всего один кречет, и тот третьего дня околел.

— В самом деле, ваше величество, мне понятно ваше отчаяние: это большое горе. Но, насколько мне известно, у вас осталось довольно много соколов, ястребов и других ловчих птиц?

— И ни единого человека, который мог бы обучить их. Сокольничие вымирают, а искусством травли владею только я один. После меня все будет кончено. Будут охотиться с помощью капканов, западней и силков! Ах, если б у меня было время подготовить достойных преемников... Но нет, господин кардинал тут как тут, он не дает мне ни минуты покоя, он постоянно мне твердит об Испании, Австрии, Англии!.. Да, кстати о господине кардинале: господин де Тревиль, я вами недоволен.

Де Тревиль в течение всего разговора ждал этого момента. Он давно знал короля и успел понять, что все его жалобы были лишь предисловием, чем-то вроде возбуждающего средства, которым король пытается подбодрить самого себя. И только теперь он скажет о том, о чем и хотел поговорить.

— Чем же я имел несчастье вызвать неудовольствие вашего величества? — спросил де Тревиль, изображая на лице величайшее удивление.

— Так-то вы исполняете ваши обязанности, сударь! — продолжал король, избегая прямого ответа на слова де Тревиля. — Разве для того я назначил вас капитаном моих мушкетеров, чтобы они убивали людей, поднимали на ноги целый квартал и собирались сжечь Париж? И это все при полном вашем попустительстве! Впрочем, — продолжал король, — я, вероятно, поспешил наброситься на вас с обвинениями. Зачинщики, вне всякого сомнения, уже в тюрьме, и вы явились доложить мне, что они получили по заслугам.

— Сир, — спокойно ответил де Тревиль, — как раз напротив, я пришел просить суда у вас.

— Над кем же? — воскликнул король.

— Над клеветниками, — сказал де Тревиль.

— Ах вот как! — воскликнул король. — Это что-то новое. Не собираетесь ли вы сказать, что ваши три проклятых мушкетера, эти Атос, Портос и Арамис, вместе с этим беарнским юнцом вовсе не набрасывались, как бешеные, на этого беднягу Бернажу и не отделали его так, что он сейчас, вероятно, уж близок к тому, чтобы испустить дух? Не собираетесь ли вы поведать мне о том, что они вслед за этим вовсе не штурмовали дом герцога де Ла Тремуля и не собирались поджечь его? Будь это в дни войны, большой беды в этом и не было бы, ибо дом этот — настоящее гнездо гугенотов, но в мирное время это могло бы послужить дурным примером. Так вот, скажите, не собираетесь ли вы все это отрицать?

— И кто же рассказал вашему величеству эту чудную историю? — все так же спокойно произнес де Тревиль.

— Кто рассказал, сударь? А кто, по-вашему, это мог быть, как не тот, кто бодрствует, когда я сплю, кто трудится, когда я забавляюсь, кто правит всеми делами внутри страны и за ее пределами — во Франции и в Европе?

— Его величество, вне всякого сомнения, имеет в виду Всевышнего, — заметил де Тревиль, — ибо я полагаю, что только Бог может стоять так высоко над вашим величеством.

— Нет, сударь, я имею в виду опору нашего государства, моего единственного слугу, единственного друга — господина кардинала.

— Господин кардинал — это еще не его святейшество, сир.

— Что вы хотите этим сказать, сударь?

— Я хочу сказать, что лишь папа непогрешим и что эта непогрешимость не распространяется на кардиналов.

— Вы хотите сказать, что он обманывает, что он предает меня? Следовательно, вы обвиняете его? скажите откровенно, признайтесь, что вы обвиняете его!

— Нет, сир. Но я говорю, что он был введен в заблуждение. Я говорю, что ему предоставили неверные сведения. Я говорю, что он поспешил обвинить мушкетеров вашего величества, к которым он несправедлив, и что сведения он черпал не из достоверных источников.

— А что вы ответите, если я скажу, что сведения исходят от самого герцога де Ла Тремуля?

— Я мог бы ответить, ваше величество, что герцог является заинтересованной стороной в этом деле, чтобы быть беспристрастным свидетелем. Но я далек от этого, сир. Я знаю герцога как истинного дворянина и готов положиться на его слова, но только при одном условии...

— При каком же?

— При условии, что ваше величество вызовет его к себе и допросит, но с глазу на глаз, без свидетелей, и что я буду принят вашим величеством сразу же после ухода герцога.

— Вот как! — произнес король. — И вы полностью положитесь на то, что скажет господин де Ла Тремуль?

— Да, сир.

— И вы признаете его суждение справедливым?

— Вне всякого сомнения.

— И согласитесь на любое возмещение ущерба, которого он потребует?

— На любое.

— Ла Шене! — крикнул король. — Ла Шене!

Доверенный камердинер Людовика XIII, всегда стоявший у дверей, вошел в комнату.

— Ла Шене, — сказал король, — пусть сию же минуту отправятся за господином де Ла Тремулем. Я хочу сегодня вечером поговорить с ним.

— Ваше величество дает мне слово, что между де Ла Тремулем и мной не примет никого? — спросил де Тревиль.

— Никого, слово чести.

— В таком случае — до завтра, сир.

— До завтра, сударь.

— В котором часу вашему величеству будет угодно принять меня?

— В любое время.

— Но если я приду слишком рано, то боюсь потревожить сон вашего величества.

— Мой сон? Да разве я сплю? Я больше не сплю, сударь. Вздремну иногда — вот и все. Приходите так рано, как захотите, хоть в семь часов. Но берегитесь, если ваши мушкетеры виновны!

— Если мои мушкетеры виновны, сир, то виновники будут преданы в руки вашего величества, и вы вольны поступить с ними так, как вы сочтете нужным. Желает ли ваше величество еще чего-нибудь? Я весь внимание. Я готов повиноваться.

— Нет, сударь, нет. Ведь не напрасно меня зовут Людовиком Справедливым. А посему до завтра, сударь, до завтра.

— Да хранит вас Бог, ваше величество!

Сколь ни скоротечен был сон короля, г-н де Тревиль в эту ночь вообще не мог сомкнуть глаз. Он с вечера послал предупредить всех трех мушкетеров и их приятеля, чтобы они явились к нему ровно в половине седьмого утра. Он взял их с собой во дворец, ничего не обещая им, ни за что не ручаясь и не скрывая, что они, как он сам, могут уповать на благосклонность короля с тем же успехом, с каким могут рассчитывать на выигрыш в игре в кости.

Остановившись у подножия лестницы малого подъезда, он велел им ждать. Если король все еще гневается на них, они могут незаметно удалиться. Если король согласится их принять, они смогут тотчас же явиться к нему.

В личной приемной короля де Тревиль увидел Ла Шене, который сообщил ему, что вчера вечером герцога де Ла Тремуля дома не оказалось, а когда он вернулся, то было уже слишком поздно являться во дворец. Поэтому герцог прибыл только сейчас и в эту минуту находится у короля.

Это обстоятельство весьма обрадовало г-на де Тревиля, поскольку теперь он мог быть уверен, что никакое чужое вмешательство не повлияет на мнение короля после доклада де Ла Тремуля перед его собственной аудиенцией.

Действительно, не прошло и десяти минут, как дверь, ведущая в кабинет короля, открылась, и де Тревиль увидел выходящего герцога де Ла Тремуля. Тот, увидев капитана мушкетеров, сразу же подошел к нему.

— Господин де Тревиль, — сказал он, — его величество вызвал меня, чтобы узнать, что на самом деле произошло вчера утром у моего дома. Я сказал ему правду, иными словами, я сказал, что все случилось по вине моих людей и что я готов принести вам извинения. Раз я встретился с вами, прошу вас принять мои извинения и по-прежнему считать меня вашим другом.

— Господин герцог, — произнес де Тревиль, — я был настолько уверен в вашей порядочности, что не пожелал иметь другого заступника перед королем, кроме вас. Я вижу, что не обманулся в своих ожиданиях, и благодарю вас за то, что во Франции еще есть такой человек, о котором, не боясь ошибиться, можно сказать то, что я сказал о вас.

— Браво, браво! — воскликнул король, который, стоя в дверях, слышал этот обмен любезностями. — Только скажите ему, Тревиль, раз он называет себя вашим другом, что я тоже желал бы быть в числе его друзей, но он пренебрегает моим обществом. Вот уж скоро три года, как я не видел его, и увидел лишь после того, как послал за ним. Передайте ему это от моего имени, ибо это вещи, которые король сам сказать не может.

— Благодарю, сир, благодарю, — проговорил герцог. — Но смею уверить ваше величество — я не имею в виду господина де Тревиля, ни в коем случае, — смею уверить ваше величество, что наиболее преданы ему отнюдь не те, кого ваше величество видит в любое время дня.

— Так вы, значит, слышали, что я сказал? Тем лучше, тем лучше! — проговорил король, сделав шаг вперед. — А, это вы, Тревиль? Где же ваши мушкетеры? Я ведь еще третьего дня просил вас привести их. Почему вы не сделали этого?

— Они внизу, ваше величество, и, с вашего разрешения, Ла Шене велит им подняться.

— Да, да, пусть они явятся сию же минуту. Скоро восемь, а в девять у меня встреча с одним человеком... Можете идти, герцог, и непременно бывайте при дворе... Входите, Тревиль.

Герцог поклонился и направился к выходу. В ту минуту, когда он отворял дверь, на верхней площадке лестницы в сопровождении Ла Шене показались три мушкетера и д’Артаньян.

— Подойдите, храбрецы, подойдите, — произнес король. — Дайте мне пожурить вас.

Мушкетеры с поклоном приблизились. Д’Артаньян следовал позади.

— Каким образом, черт возьми! — продолжал король. — Каким образом вы вчетвером за два дня вывели из строя семерых гвардейцев кардинала? Ну это уж слишком, господа. Если так будет продолжаться, то через три недели его преосвященство будет вынужден полностью заменить состав своей роты. А я буду вынужден применять указы во всей их строгости. Одного — случайно, я не возражаю. Но семерых за два дня — повторяю, это много, слишком много.

— Поэтому-то, сир, как ваше величество может видеть, они донельзя смущены, полны раскаяния и просят их простить.

— Донельзя смущены и полны раскаяния? Гм... — недоверчиво проговорил король. — Я не верю их хитрым физиономиям. Особенно вон тому, смахивающему на гасконца. Подойдите-ка сюда, сударь!

Д’Артаньян, поняв, что эти слова относятся к нему, приблизился с самым сокрушенным видом.

— Вот как? Вы говорили мне о некоем молодом человеке? Да ведь это ребенок, господин де Тревиль, совершеннейший ребенок! И это он нанес тот страшный удар Жюссаку?

— И два великолепных удара шпагой Бернажу.

— Неу жели?

— Не считая того, — вставил Атос, — что, если бы он не спас меня от рук Каюзака, я не имел бы чести в эту минуту засвидетельствовать мое нижайшее почтение вашему величеству.

— Значит, он настоящий демон, этот ваш молодой беарнец, разрази меня гром, как сказал бы мой покойный отец! При таких делах легко изодрать не один камзол и изломать немало шпаг. А ведь гасконцы по-прежнему бедны, не правда ли?

— Сир, должен признать, — сказал де Тревиль, — что золотых россыпей в их горах пока еще не найдено, хотя Богу следовало бы сотворить для них такое чудо в награду за то, что они поддержали вашего покойного отца в его борьбе за престол.

— Из этого следует, что гасконцы и меня сделали королем, не правда ли, Тревиль, раз я сын моего отца? Что ж, в добрый час, это мне по душе... Ла Шене, пойдите и поройтесь у меня во всех карманах — не наберется ли сорока пистолей, и, если наберется, принесите их мне сюда. А пока что, молодой человек, положа руку на сердце, расскажите, как все произошло.

Д’Артаньян рассказал о вчерашнем происшествии во всех подробностях: как, не в силах уснуть от радости, что увидит его величество, он явился к своим друзьям за три часа до аудиенции, как они вместе отправились на игру в мяч и как его высмеял Бернажу, заметив, что он опасается, как бы мяч не попал ему в лицо, и как за эти насмешки чуть не поплатился жизнью, а г-н де Ла Тремуль, бывший здесь совершенно ни при чем, чуть не поплатился своим домом.

— Так! Все именно так, как мне рассказал герцог, — пробормотал король. — Бедный кардинал! Семь человек за два дня, да еще самых дорогих его сердцу!.. Но теперь хватит, господа, слышите? Хватит! Вы взяли реванш за улицу Феру, и даже с избытком. Вы можете быть удовлетворены.

— Если ваше величество удовлетворены, то удовлетворены и мы, — сказал де Тревиль.

— Да, я удовлетворен, — произнес король и, взяв из рук Ла Шене горсть золотых монет, вложил их в руку д’Артаньяну. — И вот, — добавил он, — доказательство того, что я доволен.

В те времена понятия о гордости, распространенные в наши дни, не были еще в моде. Дворянин получал деньги из рук короля и при этом нисколько не чувствовал себя униженным. Поэтому д’Артаньян без всякого смущения опустил полученные им сорок пистолей в карман и даже рассыпался в изъявлениях благодарности его величеству.

— На этом, — заметил король, взглянув на стенные часы, — на этом, я думаю, мы и закончим. Сейчас уже половина девятого, и вы можете удалиться, поскольку, как я уже сказал, в девять я кое-кого жду. Благодарю вас за преданность, господа. Я могу рассчитывать на нее, не правда ли?

— Ваше величество, — в один голос воскликнули четыре приятеля, — мы дали бы себя изрубить на куски за ваше величество!

— Хорошо, хорошо! Но лучше оставайтесь целыми и невредимыми. Так будет лучше и больше пользы для меня... Тревиль, — добавил король вполголоса, пока молодые люди уходили, — так как у вас нет свободной вакансии в полку, да и, кроме того, мы решили не принимать в полк без испытания, определите этого юношу в гвардейскую роту вашего зятя, господина Дезэссара... Ах, черт возьми, я заранее радуюсь гримасе, которую состроит господин кардинал! Он будет взбешен, но мне все равно. Я вправе поступать, как мне угодно.

И король жестом отпустил де Тревиля, который отправился к своим мушкетерам. Он застал их за дележом сорока пистолей, полученных д’Артаньяном.

Кардинал, как и предвидел король, был действительно взбешен, и взбешен настолько, что целую неделю не являлся вечером играть в шахматы. Это не мешало королю при встречах приветствовать его очаровательной улыбкой и нежнейшим голосом осведомляться:

— И как поживают ваши доблестные гвардейцы, господин кардинал, эти бедняги Бернажу и Жюссак?

VII. МУШКЕТЕРЫ У СЕБЯ ДОМА

Когда, покинув Лувр, д’Артаньян спросил друзей, что ему делать со своей частью пистолей, Атос посоветовал ему заказать хороший обед в «Сосновой шишке», Портос — нанять слугу, а Арамис — обзавестись достойной любовницей.

Обед состоялся в тот же день, и слуга подавал к столу. Обед был заказан Атосом, слуга — предоставлен Портосом. То был пикардиец, которого доблестный мушкетер нанял в тот же день по случаю этого самого обеда. Он увидел его на мосту Ла-Турнель, где вышеозначенный пикардиец занимался тем, что плевал в реку и наблюдал за кругами, разбегавшимися по воде. Портос утверждал, что такое занятие свидетельствует о натуре созерцательной и рассудительной, и, не настаивая на предоставлении рекомендательных писем, увел его с собой. Важный вид дворянина, к которому, как он предполагал, поступает на службу, прельстил Планше — а именно так звали нашего пикардийца — и он был несколько разочарован, увидев, что это место уже занято его собратом по имени Мушкетон. Портос объяснил ему, что дом его, хотя и поставленный на широкую ногу, нуждается лишь в одном слуге и Планше придется поступить в услужение к д’Артаньяну. Однако, прислуживая за обедом, который давал его господин, и видя, как тот, расплачиваясь, вытащил из кармана пригоршню золотых монет, Планше решил, что безбедное существование ему обеспечено, и возблагодарил небо за то, что попал в услужение к такому богачу. Он пребывал в этой уверенности вплоть до окончания обеда, остатками от которого вознаградил себя за долгое воздержание. Но вечером, когда он стелил постель своему господину, воздушные замки, которые он уже успел себе нарисовать в воображении, рассыпались в прах. Во всей квартире, состоявшей из спальни и передней, была только одна кровать. Планше улегся в передней на одеяле, взятом с кровати д’Артаньяна, которому с тех пор пришлось обходиться без него.

Атос также имел слугу, которого, учитывая особенности своего характера, вышколил в совершенно особенной манере. Звали его слугу Гримо. Этот достойный господин — мы, разумеется, имеем в виду Атоса — разговорчивостью не отличался. Уже лет пять или шесть он был близким другом Портоса и Арамиса. За все это время друзья могли припомнить случаи, когда они видели на его лице улыбку, но никогда не слышали его смеха. Слова его были кратки и выразительны, он говорил всегда то, что хотел сказать, и ничего больше: никакой вычурности и никаких излишеств. Он говорил лишь о каком-нибудь конкретном факте, не вдаваясь в разлагольствования о деталях.

Хотя Атосу было не более тридцати лет, и его прекрасная наружность ничем не уступала не менее прекрасной душе, никто не слышал, чтобы у него была возлюбленная. Он никогда не говорил о женщинах. При этом Атос никогда не мешал другим говорить на эту тему, хотя легко было заметить, что подобные разговоры, в которые он изредка вставлял едкое словцо или замечание на тему порочности человеческой природы, были ему крайне неприятны. Его замкнутость, нелюдимость и неразговорчивость делали его почти стариком. Поэтому, дабы не нарушать свой привычный уклад, Атос приучил Гримо повиноваться ему по малейшему жесту или простому движению губ. К разговору со слугой он прибегал лишь при чрезвычайных обстоятельствах.

Гримо как огня боялся своего господина, хотя и был горячо привязан к нему и преклонялся перед его умом. Но бывало, полагая, что желание хозяина им понято абсолютно верно, он бросался исполнять его и делал как раз обратное тому, чего хотел Атос. Тогда Атос пожимал плечами и, оставаясь, как всегда, абсолютно невозмутимым, колотил Гримо. В такие дни он отступал от своих правил и позволял себе произнести несколько слов.

Портос, как мы уже видели, был прямой противоположностью Атоса: он говорил не только много, но и громко. Впрочем, надо заметить, что ему было безразлично, слушают его или нет. Он говорил ради удовольствия говорить и слушать самого себя. Он говорил решительно обо всем, за исключением наук, ссылаясь на глубокое отвращение, которое, по его словам, он с детства испытывал по отношению к ученым. Вид у него был не столь величественный, как у Атоса, и, страдая от этого комплекса неполноценности, Портос в начале их знакомства позволил себе в отношении Атоса несколько несправедливых замечаний. Он прилагал все усилия, чтобы превзойти своего приятеля хотя бы роскошью своих нарядов. Но стоило Атосу, появившись в обществе в своем простом мушкетерском плаще, лишь гордо вскинуть голову, как он сразу занимал подобающее ему место, отодвигая помпезного Портоса на второй план. Портос утешался тем, что наполнял приемную г-на де Тревиля и караульное помещение Лувра громогласными рассказами о своих успехах у женщин, чего никогда не делал Атос. В последнее время, уже пресытившись женами известных судей и прославленных полководцев, простолюдинками и баронессами, Портос разглагольствовал о своем романе с некой чужеземной принцессой, которая, по его словам, воспылала к нему безумной страстью.

Старая поговорка гласит: «Каков хозяин, таков и слуга». А потому перейдем от слуги Атоса к слуге Портоса — от Гримо к Мушкетону.

Слугой Портоса был нормандец по имени Бонифаций[24], и первое, что сделал его господин, — заменил это миролюбивое имя на куда более звучное и воинственное — Мушкетон. Он поступил на службу к Портосу, поставив условие, что его будут лишь кормить и одевать, но кормить и одевать роскошно. Кроме того, он просил предоставлять ему каждый день два свободных часа для занятия ремеслом, доход от которого должен был обеспечить все остальные его потребности. Портос согласился на эти условия: они его полностью устраивали. Он заказывал Мушкетону камзолы, которые шились из старых мундиров и плащей самого Портоса. Благодаря мастерству некоего портного, который, вывернув наизнанку старое платье, делал из него абсолютное новое, и чья жена, как говорят злые языки, пыталась отучить Портоса от аристократических замашек, Мушкетон, сопровождая своего господина, имел весьма представительный вид.

Что касается Арамиса, характер которого мы уже достаточно хорошо описали, хотя за его развитием, как и за развитием характера его друзей, мы будем следить и в дальнейшем, — то его слугу звали Базен. В силу того, что его хозяин намеревался в один прекрасный день стать священником, Базен, как и подобает слуге духовного лица, был всегда одет в черное. Это был берриец лет тридцати пяти—сорока, кроткий, спокойный, толстенький, который в свободное время, предоставляемое ему его господином, занимался чтением духовных книг. Кроме того, в случае необходимости он умел приготовить обед на двоих, состоящий всего из нескольких блюд, но зато превосходных.

В остальном он был нем, слеп, глух и необычайно предан своему хозяину.

Теперь, познакомившись — по крайней мере в общих чертах — и с господами и с их слугами, перейдем к описанию их жилищ.

Атос жил на улице Феру, в двух шагах от Люксембургского дворца. Его апартаменты состояли из двух небольших, прилично меблированных комнат в доме, хозяйка которого, еще молодая и очень красивая женщина, напрасно бросала на него томные, многообещающие взоры. На стенах этого скромного жилища можно было заметить свидетельства былого великолепия. К примеру, шпага, богато отделанная и, судя по манере исполнения, принадлежавшая еще эпохе Франциска I, один эфес которой, украшенный драгоценными камнями, должен был стоить не менее двухсот пистолей. Однако даже в самые тяжелые времена Атос не соглашался заложить или продать ее. Эта шпага долгое время не давала спокойно спать Портосу. Он не пожалел бы и десяти лет жизни за право стать ее обладателем.

Однажды, отправляясь на свидание с какой-то герцогиней, Портос даже попытался одолжить эту шпагу у Атоса. Атос молча вывернул все карманы, собрал все, что было у него ценного: заколки, пряжки, золотые цепочки — и предложил их Портосу. Что же касается шпаги, сказал он, она прикована к стене и покинет ее только тогда, когда владелец ее покинет это жилище. В доме, кроме шпаги, был еще портрет знатного вельможи времен Генриха III, одетого с чрезвычайным изяществом, с орденом Святого Духа на груди. Человек, изображенный на портрете, имел с Атосом некоторое сходство, некие общие фамильные черты, указывавшие на то, что этот знатный вельможа, кавалер королевских орденов, был его предком.

И наконец, был еще ларец изумительной ювелирной работы, украшенный тем же гербом, что шпага и портрет. Ларец стоял на каминной полке и своим великолепием резко контрастировал с окружающей обстановкой. Ключ от этого ларца Атос всегда носил при себе. Но однажды он открыл его в присутствии Портоса, и Портос мог убедиться, что в ларце были лишь какие-то письма и бумаги. Вероятнее всего, то были любовные письма и семейный архив.

Портос жил в большой и на вид роскошной квартире на улице Старой Голубятни. Каждый раз, проходя с кем-нибудь из приятелей мимо своих окон, у одного из которых всегда стоял Мушкетон в парадной ливрее, Портос поднимал голову и, указывая рукой вверх, говорил: «Вот моя обитель!». Но застать его дома никогда не удавалось, он никогда никого не приглашал к себе, и никто не имел представления о том, какие реальные богатства кроются за этим роскошным фасадом.

Что же касается Арамиса, то он жил в небольшой квартире, состоявшей из гостиной, столовой и спальни. Спальня, расположенная, как и все остальные комнаты, на первом этаже, выходила окнами в маленький тенистый садик, густая зелень которого делала его непроницаемым для соседских глаз.

Как устроился д’Артаньян, мы уже знаем и успели познакомиться с его слугой, достойным Планше.

Д’Артаньян по природе своей был очень любопытен, как, впрочем, и все те, кто наделен даром интриги. Он предпринимал все возможное и невозможное, чтобы узнать, кем же на самом деле были Атос, Портос и Арамис, поскольку, как нетрудно было догадаться, под этими прозвищами все они скрывали свои дворянские имена. В особенности Атос, в котором на расстоянии в несколько лье можно было угадать настоящего вельможу. Он обратился к Портосу, чтобы получить сведения об Атосе и Арамисе, и к Арамису, чтобы узнать, кто такой Портос.

Портос, к сожалению, сам мог судить о прошлой жизни своего молчаливого товарища лишь по слухам и случайно оброненным словам самого Атоса. Говорили, что у него была большая несчастная любовь и что чья-то подлая измена навсегда отравила жизнь этого благородного человека. Что это была за измена, никто толком не знал.

Что касается Портоса, то, за исключением его настоящего имени, которое, так же, как и имена обоих его товарищей, было известно лишь одному г-ну де Тревилю, его жизнь была как на ладони. Тщеславный и болтливый, он весь был виден насквозь, как кристалл. Составить ошибочное мнение относительно истинной сущности Портоса мог лишь тот, кто поверил бы в наличие всех тех добродетелей, которые Портос сам же себе и приписывал.

Зато Арамис, с виду лишенный всякой таинственности, на самом деле был весь окутан тайной. Скупо отвечая на вопросы, касавшиеся других, он искусно уходил от ответов на вопросы относительно его самого. Однажды, после долгих расспросов о Портосе, д’Артаньян узнал от Арамиса о слухах касательно любовной интрижки их приятеля с какой-то герцогиней. И, как бы в продолжение темы разговора, он попытался проникнуть в тайну любовных приключений своего собеседника.

— Ну а вы, любезный друг мой, — сказал он, — вы, рассказывающий о чужих связях с баронессами, графинями и принцессами, а вы-то сами?..

— Простите, — прервал его Арамис. — Я рассказываю об этом только потому, что Портос сам болтает о них, и потому, что он при мне во всеуслышание распространяется о своих любовных похождениях. Но, смею вас уверить, любезный господин д’Артаньян, что если б они стали мне известны из другого источника или если бы Портос доверил мне их тайну, то я свято хранил бы эти секреты.

— Я не сомневаюсь в этом, — заявил д’Артаньян, — но мне все же кажется, что и вы довольно тесно знакомы с некими знатными дамами, о чем свидетельствует пресловутый вышитый платочек, которому я обязан нашим знакомством.

На этот раз Арамис не вспылил, но, приняв самый смиренный вид, ласково ответил:

— Не забывайте, друг мой, что я собираюсь вступить в лоно церкви и потому всячески избегаю мирских привязанностей. Платок, который вы видели, не был подарен мне, его забыл у меня один из моих друзей. Я вынужден был спрятать его, чтобы не скомпрометировать их — его и даму, которую он любит... Что же касается меня, то я не имею и не хочу иметь любовницы, следуя в этом отношении мудрому примеру Атоса, у которого, так же, как у меня, нет дамы сердца.

— Но какого черта, вы ведь не аббат, раз вы мушкетер!

— Скорее человек, временно исполняющий обязанности мушкетера, дорогой мой. Как говорит кардинал — мушкетер поневоле. Но в душе я служитель церкви, поверьте мне. Атос и Портос втянули меня в это дело, чтобы хоть как-то отвлечь. Дело в том, что как раз в ту пору, когда я должен был быть рукоположен, у меня случилась небольшая неприятность с... Впрочем, это вам вовсе не интересно, и я отнимаю у вас драгоценное время.

— Напротив, мне это очень интересно! — воскликнул д’Артаньян. — И в данный момент я абсолютно свободен.

— Да, но мне пора читать молитвы, — сказал Арамис, — затем мне нужно сочинить стихи, о которых меня просила госпожа д’Эгильон. После этого я должен зайти на улицу Сент-Оноре, чтобы купить румян для госпожи де Шеврез. Как видите, мой дорогой друг, если вам спешить некуда, то я зато очень спешу.

И Арамис, приветливо протянув руку своему приятелю, простился с ним.

Д’Артаньян, как он ни старался, так и не смог больше ничего узнать о своих трех новых друзьях. В настоящий момент он решил верить тому, что рассказывают об их прошлом, надеясь на более достоверные и более подробные сведения в будущем. Пока же Атос представлялся ему Ахиллом, Портос — Аяксом[25], а Арамис — Иосифом[26].

Между тем жизнь продолжалась, и нельзя сказать, что молодые люди находили ее скучной и неинтересной. Атос играл и как всегда проигрывал. Но он никогда не занимал у своих друзей ни единого су, хотя его кошельком они пользовались постоянно. И когда он играл на честное слово, то уже на следующий день, в шесть часов утра, посылал будить своего кредитора, чтобы вернуть ему вчерашний долг.

Портос играл наскоками. В такие дни, будучи в выигрыше, он был великолепен и дерзок. Проиграв же — бесследно исчезал на несколько дней, после чего появлялся с бледным и заострившимся лицом, но с деньгами в кармане.

Что же касается Арамиса, то он не играл никогда. Он был самым никудышным мушкетером и самым скучным сотрапезником, какого можно встретить. Всегда оказывалось, что ему нужно засесть за книги. Случалось, в самый разгар какого-нибудь званого обеда, когда подогретые вином и увлеченные беседой участники застолья предполагали еще два, а то и три часа просидеть за столом, Арамис, взглянув на часы, поднимался и с любезной улыбкой на устах прощался с присутствующими, направляясь, как он говорил, на встречу с неким ученым богословом. В другой раз он торопился вернуться домой, чтобы поработать над диссертацией, и просил друзей не отвлекать его.

И каждый раз, когда такое случалось, Атос улыбался своей обаятельной и немного грустной улыбкой, которая так шла к его благородному лицу, а Портос пил и клялся, что Арамис в лучшем случае станет каким-нибудь деревенским священником.

Планше, слуга д’Артаньяна, с достоинством выдержал испытание счастьем. Он получал тридцать су в день, и в течение месяца возвращался домой навеселе, оставаясь предупредительным и исполнительным слугой. Но, когда над квартирой на улице Могильщиков задули ветры перемен — и перемен отнюдь не в лучшую сторону, иначе говоря, когда сорок пистолей короля Людовика XIII были полностью, или почти полностью прожиты, — Планше стал всем жаловаться на своего хозяина. Жалобы эти Атос находил тошнотворными, Портос — неприличными, а Арамис — просто смешными. Атос посоветовал д’Артаньяну избавиться от этого пройдохи, Портос горел желанием предварительно хорошенько отдубасить его, а Арамис утверждал, что господин должен слышать о себе только хорошее и ничего дурного.

— Всем вам легко говорить, — сказал д’Артаньян. — Вы, Атос, вообще запрещаете Гримо разговаривать, и, как следствие, поэтому никогда и не слышите от него дурного слова. Вы, Портос, ведете роскошный образ жизни, и ваш Мушкетон боготворит вас. Наконец вы, Арамис, всегда увлечены своими богословскими изысканиями и тем самым внушаете величайшее почтение вашему слуге Базену, человеку кроткому и благочестивому. Но как мне, не имея ни опоры в жизни, ни средств, не будучи ни мушкетером, ни даже гвардейцем, — как мне внушить любовь, страх или почтение моему Планше?

— Дело серьезное, — ответили трое друзей, — и это ваше личное дело, справиться с которым вы должны сами. Есть слуги, которых, как и женщин, надо сразу поставить на то место, на котором желаешь, чтобы они оставались постоянно. Поразмыслите над этим.

Д’Артаньян поразмыслил и для начала решил... поколотить Планше. Выполнил он это с той добросовестностью, какую вкладывал во все, что делал. Отлупив Планше как следует, он запретил ему покидать службу без разрешения.

— Меня ждет блестящее будущее, — добавил д’Артаньян. — Лучшие времена неизбежно настанут, и твоя судьба будет устроена, если ты останешься со мной. А я слишком добрый господин, чтобы позволить тебе упустить твой шанс, и не отпущу тебя, хоть ты и просишь об этом.

Подобная метода внушила мушкетерам глубокое уважение к дипломатическим способностям д’Артаньяна. Планше также исполнился восхищения и уже больше не заговаривал об уходе.

Жизнь четверых молодых людей постепенно потекла по единому руслу. У д’Артаньяна не было своих собственных привычек, так как он приехал из провинции и попал в совершенно новый для него мир. Поэтому он сразу же перенял привычки своих друзей.

Вставали в восемь часов зимой, в шесть часов летом и шли получить новый пароль и узнать, что новенького у г-на де Тревиля. Д’Артаньян, хоть и не был мушкетером, с трогательной добросовестностью исполнял службу. Он постоянно бывал в карауле, так как всегда сопровождал того из своих друзей, кто нес караульную службу. Его знали в казарме мушкетеров, и все считали добрым товарищем. Г-н де Тревиль, оценивший д’Артаньяна с первого взгляда и питавший к нему искреннюю симпатию, при каждом удобном случае напоминал о нем королю.

Со своей стороны, все три мушкетера тоже очень любили своего молодого товарища. Дружба, связывавшая этих четырех людей, и потребность видеться по три-четыре раза на дню — то по поводу какого-нибудь поединка, то по делу, то ради предстоящего развлечения — заставляли их постоянно, словно тени, гоняться друг за другом. Всегда можно было встретить этих неразлучных, бегающих в поисках друг друга от Люксембургского дворца до площади Сен-Сюльпис или от улицы Старой Голубятни до Люксембургского дворца.

Между тем, обещания, данные де Тревилем, постепенно осуществлялись. В один прекрасный день король приказал г-ну Де-зэссару принять д’Артаньяна кадетом в свою гвардейскую роту. Д’Артаньян со вздохом надел мундир гвардейца: он готов был бы отдать десять лет своей жизни в обмен на мушкетерский плащ. Но г-н де Тревиль обещал оказать ему эту милость только после двухлетнего испытательного срока, который, впрочем, мог быть сокращен, если бы д’Артаньяну представился случай оказать услугу королю или если бы ему удалось совершить нечто из ряда вон выходящее. Получив это обещание, д’Артаньян смирился со своим нынешним положением и на следующий же день приступил к несению службы.

Теперь наступил черед Атоса, Портоса и Арамиса ходить в караул вместе с д’Артаньяном, когда тот бывал на посту. Таким образом, рота г-на Дезэссара в тот день, когда в нее вступил д’Артаньян, приняла в свои ряды не одного, а четырех человек.

VIII. ПРИДВОРНАЯ ИНТРИГА

Тем временем сорока пистолям короля Людовика XIII, как и всему в этом мире, имеющему начало, пришел конец. И с этого момента для наших приятелей наступили тяжелые времена. Вначале Атос некоторое время содержал всю компанию на свои средства. За ним последовал Портос, и благодаря одному из его исчезновений, к которым все уже привыкли, он еще недели две мог удовлетворять все их насущные потребности. Пришел наконец черед и Арамиса, с удовольствием принявшего эстафету из рук товарищей, которому, по его словам, удалось продажей своих книг по теологии выручить несколько пистолей.

Затем, как обычно, пришлось прибегнуть к помощи г-на де Тревиля, который выдал небольшой аванс в счет причитающегося им жалования. Но и этих денег хватило ненадолго, поскольку у мушкетеров накопилось немало неоплаченных счетов, по некоторым уже приходилось платить.

В конце концов, когда стало ясно, что скоро уже не на что будет купить самое необходимое, они с трудом наскребли еще восемь или десять пистолей, с которыми Портос отправился играть. К несчастью, в этот день удача отвернулась от него: он проиграл все имеющиеся деньги плюс двадцать пять пистолей под честное слово.

И тогда стесненные обстоятельства превратились в настоящую нужду. Изголодавшие мушкетеры в сопровождении слуг рыскали по набережным и по кордегардиям, то тут, то там напрашиваясь на обед у кого-нибудь из своих друзей из города или из других полков. Ибо, по словам Арамиса, в дни процветания нужно, подобно сеятелю, разбрасывающему семена, разбрасывать обеды направо и налево, чтобы в дни невзгод хоть изредка пожинать плоды.

Атос получил четыре приглашения и каждый раз приводил с собой своих друзей вместе с их слугами. Портос был приглашен шесть раз и все шесть раз его друзья также смогли воспользоваться этим. На счету Арамиса было восемь приглашений. Этот человек, как мы уже успели отметить, производил мало шума, но много делал.

Что же касается д’Артаньяна, который еще никого не знал в столице, то ему удалось только позавтракать шоколадом у священника родом из Гаскони и получить приглашение от гвардейского корнета. Он привел с собой всю свою армию и к священнику, у которого они уничтожили весь его двухмесячный запас провизии, и к корнету, который угостил их роскошнейшим обедом. Но, как говорил Планше, сколько бы ни съел, все равно поел только раз.

Д’Артаньян чувствовал себя крайне унизительно от сознания того, что добыл только полтора обеда — завтрак у священника мог сойти разве что за полуобед, — которые были бледным подобием пиршеств, обеспеченных Атосом, Портосом и Арамисом. Он считал, что становится иждивенцем у своих товарищей, в своем юношеском простодушии забывая, что именно он кормил всю компанию в течение целого месяца. Его озабоченный ум начал активно искать выход из сложившейся ситуации. Он пришел к заключению, что четверо молодых, смелых и предприимчивых мужчин должны заниматься чем-то еще, кроме того, что бесцельно шататься по городу, брать уроки фехтования и упражняться в придумывании более или менее остроумных проделок.

В самом деле, четверо таких людей, как они, четверо людей, готовых ради друга отдать все — от кошелька до жизни, всегда поддерживающих друг друга и никогда не отступающих, выполняющих вместе или порознь решения, принятые совместно, четыре шпаги, угрожающие четырем сторонам света или обращенные против единого врага, неизбежно должны были, тайно или явно, прямым или окольным путем, хитростью или силой, пробить себе дорогу к желанной цели, как бы далека и неприступна она не была. Единственное, что вызывало удивление д’Артаньяна, так это то, что его друзья никогда раньше над этим не задумывались.

Он задумался над этим, и задумался самым серьезным образом, ломая голову над тем, куда именно должна была быть направлена эта необыкновенная, помноженная на четыре сила, с помощью которой — он в этом не сомневался — можно было, словно опираясь на пресловутый рычаг Архимеда, перевернуть мир, — как вдруг послышался осторожный стук в дверь. Д’Артаньян разбудил Планше и приказал ему отпереть.

Пусть эти слова — «разбудил Планше» — не вводят читателя в заблуждение, а то он подумает, что дело было ночью или в предрассветные часы. Ничего подобного. Только что пробило четыре часа. Два часа назад Планше пришел к своему хозяину с просьбой дать ему пообедать, а тот ответил ему пословицей: «Кто спит — тот обедает». И слуга не преминул последовать столь мудрому совету.

Сопровождаемый Планше, в комнату вошел человек простоватой наружности, по виду горожанин.

Планше после «обеда» очень хотелось в качестве десерта послушать, о чем будет речь, но посетитель заявил, что разговор предстоит конфиденциальный и ему хотелось бы остаться с г-ном д’Артаньяном наедине.

Д’Артаньян выпроводил Планше и предложил посетителю стул.

Некоторое время в комнате царило молчание. Мужчины пристально смотрели друг на друга, словно желая составить предварительное мнение о собеседнике. Наконец д’Артаньян поклонился, показывая, что готов выслушать своего гостя.

— Мне говорили о господине д’Артаньяне как о мужественном молодом человеке, — произнес посетитель. — И эта слава, которой он пользуется по праву, побудила меня доверить ему одну тайну.

— Говорите, сударь, говорите, — воскликнул д’Артаньян, сразу же почуявший, что дельце может быть прибыльным.

Посетитель снова на мгновение умолк, а затем продолжил:

— У меня есть жена, которая служит кастеляншей у королевы. Господь не обидел ее ни умом, ни красотой. Меня женили на ней вот уже года три назад. Хотя приданое у нее было и небольшое, но зато господин де Ла Порт, старший камердинер королевы, приходится ей крестным и покровительствует ей...

— Так что случилось? — спросил д’Артаньян.

— А случилось то... — сказал посетитель, — случилось то, что моя жена была похищена вчера утром, в тот момент, когда она выходила из бельевой.

— И кем же была похищена ваша жена?

— Я, разумеется, не могу ничего сказать с абсолютной уверенностью, но подозреваю одного человека.

— И кто этот человек, которого вы подозреваете?

— Мужчина, который уже давно преследует ее.

— Дьявол!

— Но, позвольте сказать вам, сударь, я убежден, что в этом деле замешана не столько любовь, сколько политика.

— Не столько любовь, сколько политика... — задумчиво повторил д’Артаньян. — Что вы имеете в виду?

— Не знаю, должен ли я говорить вам...

— Сударь, смею обратить ваше внимание на то, что мне от вас абсолютно ничего не нужно. Вы сами явились ко мне. Вы сами сказали, что собираетесь доверить мне тайну. Поступайте, как вам заблагорассудится. Еще не поздно прекратить наш разговор и раскланяться.

— Нет, сударь, нет! Вы кажетесь мне честным молодым человеком, и я доверюсь вам. Я считаю, что моя жена была арестована не в связи с ее собственными любовными интрижками, а в связи с любовными делами одной дамы, занимающей в обществе куда более высокое положение, чем моя жена.

— Так-так! Не связано ли это с любовными похождениями госпожи де Буа-Траси? — воскликнул д’Артаньян, желавший прихвастнуть перед посетителем своей осведомленностью о придворной жизни.

— Выше, сударь, много выше!

— Госпожи д’Эгильон?

— Еще выше.

— Госпожи де Шеврез?

— Выше, намного выше.

— Но ведь не... — д’Артаньян запнулся.

— Да, сударь, именно так, — чуть слышно, едва дыша от страха, прошептал посетитель.

— И кто же он?

— Кто же это может быть еще, как не герцог...

— Герцог?..

— Да, сударь, — еще тише пробормотал гость.

— Но каким образом вам стало известно об этом?

— Ах... каким образом?..

— Да. Договаривайте все до конца или... вы сами понимаете...

— Я знаю об этом от моей жены, сударь, от моей собственной жены.

— А ей самой от кого это стало известно?

— От господина де Ла Порта. Разве я не говорил вам, что моя жена приходится крестницей господину де Ла Порту, доверенному лицу королевы? Так вот, господин де Ла Порт приблизил мою супругу к ее величеству, чтобы наша бедная королева имела подле себя хоть кого-нибудь, кому она могла бы довериться, эта бедняжка, покинутая королем, гонимая кардиналом и которую все предают.

— Так-так, кое-что уже вырисовывается, — сказал д’Артаньян.

— Так я продолжаю, сударь. Четыре дня назад жена приходила ко мне — одним из условий ее службы было разрешение навещать меня два раза в неделю. Поскольку, как я уже имел честь сказать вам, жена моя очень любит меня, она пришла ко мне и под секретом рассказала, что королева в последнее время очень боится...

— Чего же?

— Дело в том, что господин кардинал, по всей видимости, в последние дни преследует и притесняет королеву больше, чем когда-либо. Он не может ей простить историю с сарабандой. Вы знаете об этой истории с сарабандой?

— Черт побери! Знаю ли я! — ответил д’Артаньян, понятия не имевший, о чем идет речь, но желавший показать, что ему все известно.

— Так что сейчас это уже не ненависть — это месть!

— Неужели?

— И королева предполагает...

— Что же предполагает королева?

— Она предполагает, что герцогу Бекингэму отправлено письмо от ее имени.

— От имени королевы?

— Да, чтобы вызвать его в Париж, а когда он прибудет, заманить его в ловушку.

— Черт меня побери!.. Но ваша жена, любезный, при чем здесь ваша жена?

— Все знают, как она предана королеве. Ее либо желают удалить от госпожи, либо запугать, чтобы выведать тайны ее величества, либо подкупить, чтобы использовать ее в качестве шпионки.

— Возможно, — сказал д’Артаньян. — А вы знаете человека, который похитил ее?

— Я уже говорил вам: мне кажется, что я его знаю.

— И как его зовут?

— Этого я не знаю. Мне известно только, что это человек кардинала, преданный ему телом и душой.

— Но вы когда-нибудь видели его?

— Да, жена мне однажды показывала его.

— Нет ли у него каких-нибудь особых примет, по которым его можно было бы узнать?

— О, конечно! Это представительный господин, черноволосый, смуглый, с пронзительным взглядом и белыми зубами. И со шрамом на виске.

— Шрам на виске! — воскликнул д’Артаньян. — И эти белые зубы, пронзительный взгляд, смуглая кожа, черноволосый, представительного вида. Это он, человек из Менга!

— Человек из Менга, сказали вы?

— Да -да! Но это не имеет отношения к делу. То есть наоборот — это все упрощает. Если мы говорим об одном и том же человеке, то я одним ударом окажу услугу и вам и себе, вот и все. Но где можно найти этого человека?

— Понятия не имею.

— А где он живет?

— Не знаю. Да и видел я его только раз, когда провожал жену обратно в Лувр. Он вышел оттуда в ту самую минуту, когда она входила, и она мне указала на него.

— Черт, черт! — пробормотал д’Артаньян. — Все это как-то неопределенно. А от кого вы узнали о похищении вашей жены?

— От господина де Ла Порта.

— Что он еще вам рассказывал?

— Ничего.

— А кто-нибудь еще знает об этом деле?

— Да, я кое-что узнал. Я получил...

— Что получили?

— Не знаю... Может быть, это будет очень неосторожно с моей стороны...

— Вы опять за свое! Но теперь, должен вам заметить, поздновато отступать.

— Да я и не отступаю, тысяча чертей! — воскликнул гость, пытаясь с помощью проклятий подбодрить самого себя. — Клянусь вам честью Бонасье...

— Вы Бонасье? — перебил его д’Артаньян.

— Да, это моя фамилия.

— Итак, вы сказали: «Клянусь честью Бонасье...» Простите, что я перебил вас. Но это имя показалось мне знакомым.

— Вполне вероятно, сударь. Я хозяин этого дома.

— Ах вот как! — проговорил д’Артаньян, слегка приподнявшись и кланяясь. — Так, значит, я ваш квартирант?

— Да, сударь, да. Вы проживаете в моем доме уже три месяца и, должно быть, важные дела заставили вас забыть о необходимости платить за квартиру, а поскольку я ни разу не посмел досаждать вам напоминаниями об уплате, то мне и показалось, что вы оцените мою деликатность...

— Ну что вы, господин Бонасье! — заявил д’Артаньян. — Поверьте, что я глубоко признателен вам за такое обхождение и если, как я уже сказал, могу быть вам полезен...

— Я верю вам, сударь, верю, и я собирался сказать, что я всецело доверяю вам!

— В таком случае продолжайте и доскажите все до конца.

Г-н Бонасье вынул из кармана листок бумаги и протянул его д’Артаньяну.

— Письмо! — воскликнул молодой человек.

— Я получил его сегодня утром.

Д’Артаньян развернул письмо и, так как начинало смеркаться, подошел к окну. Хозяин дома последовал за ним.

— «Не ищите вашу жену, — прочитал д’Артаньян. — Вам вернут ее, когда в ее услугах уже не будет надобности. Если вы предпримете попытку отыскать ее — вы погибли».

— Просто и убедительно, — сказал д’Артаньян. — Но в конце концов это всего лишь угроза.

— Да, но эта угроза приводит меня в ужас. Я, сударь, простой горожанин и боюсь Бастилии.

— Гм... — хмыкнул д’Артаньян. — Да и мне не улыбается стать постояльцем одной из ее камер. Если б речь шла о том, чтобы пустить в ход шпагу, — то это еще куда ни шло...

— Однако, сударь, я искренне рассчитывал на вашу помощь!

— Да?

— Постоянно видя вас в кругу таких великолепных мушкетеров и зная, что это мушкетеры господина де Тревиля — следовательно, враги господина кардинала, я подумал, что вы и ваши друзья, оказывая услугу нашей бедной королеве, будете в то же время рады расстроить замыслы его преосвященства.

— Несомненно.

— И затем я подумал, что раз вы должны мне за три месяца за квартиру и я никогда не напоминал вам об этом...

— Да-да, вы уже приводили этот довод, и я нахожу его убедительным.

— Более того, до тех пор, пока вы своим присутствием будете оказывать честь моему дому, я даже не заикнусь ни о какой плате...

— Прекрасно!

— И еще... я хотел бы предложить вам пистолей пятьдесят, если, конечно... что мало вероятно, в данный момент вы вдруг стеснены в средствах...

— Прекрасно! Так, значит, вы богаты, господин Бонасье?

— Точнее сказать, обеспечен. Мне удалось накопить немного денег, которые я поместил в торговлю галантерейными товарами, и они приносят мне две-три тысячи экю годовых. Кроме того, я вложил некую сумму в последнюю поездку знаменитого мореплавателя Жана Моке. Таким образом, вы понимаете, сударь... Но что это? — неожиданно вскрикнул г-н Бонасье.

— Что? — спросил д’Артаньян.

— Там, там...

— Где?

— На улице, напротив ваших окон, в подъезде! Человек, закутанный в плащ!

— Это он! — в один голос заявили д’Артаньян и Бонасье, узнав каждый своего врага.

— А, на этот раз... — воскликнул д’Артаньян, бросившись к шпаге, — на этот раз он от меня не уйдет!

И, на ходу выхватывая шпагу из ножен, он бросился из комнаты.

На лестнице он столкнулся с Атосом и Портосом, которые шли к нему. Они расступились, и д’Артаньян пролетел между ними как стрела.

— Куда ты так торопишься? — крикнули ему вслед оба мушкетера.

— Человек из Менга! — на ходу ответил д’Артаньян и скрылся.

Д’Артаньян не раз рассказывал друзьям о своей встрече с незнакомцем, а также о прекрасной путешественнице, которой этот человек поручил доставить какое-то весьма важное послание.

По мнению Атоса, д’Артаньян потерял письмо во время драки, которая произошла в тот день. Дворянин, считал Атос, — а по описанию д’Артаньяна он пришел к выводу, что неизвестный, без сомнения, был дворянином, — дворянин не способен на такую низость, как похищение письма.

Портос во всем этом видел лишь любовное свидание, назначенное дамой кавалеру или кавалером даме, свидание, которое расстроилось вследствие присутствия д’Артаньяна и его желтой лошади.

Арамис же сказал, что это один из тех таинственных случаев, когда лучше не пытаться проникнуть в суть произошедшего.

Поэтому из слов, вырвавшихся у д’Артаньяна, они сразу же поняли, о ком идет речь. Рассудив, что д’Артаньян, настигнув незнакомца или упустив его, в любом случае вернется домой, они продолжали подниматься по лестнице.

Войдя в комнату д’Артаньяна, они там никого уже не застали: домовладелец, опасаясь последствий столкновения, которое должно было произойти между его жильцом и незнакомцем, и учитывая те особенности своего характера, о которых он сам же и говорил, решил, что его дальнейшее присутствие на месте событий нецелесообразно.

IX. ХАРАКТЕР Д’АРТАНЬЯНА НАЧИНАЕТ ВЫРИСОВЫВАТЬСЯ

Как и предвидели Атос и Портос, спустя полчаса д’Артаньян вернулся домой. И на этот раз он снова не смог настичь незнакомца, скрывшегося, словно по волшебству. Д’Артаньян со шпагой в руках обегал все ближайшие улицы, но не нашел никого, кто походил бы на человека, которого он искал. В конце концов он сделал то, с чего ему, возможно, следовало начать: то есть он постучал в дверь, у которой несколько минут назад стоял незнакомец. Он раз десять-двенадцать подряд ударил молотком в дверь: никто не отозвался. Соседи, привлеченные шумом и появившиеся на пороге своих домов или выглянувшие в окна, уверяли, что в этом доме, все двери и окна которого, кстати, были плотно закрыты, вот уже шесть месяцев никто не живет.

Пока д’Артаньян бегал по улицам и стучался в двери, Арамис успел присоединиться к обоим своим товарищам, так что д’Артаньян, вернувшись домой, застал всю компанию в сборе.

— Ну и что? — спросили все три мушкетера в один голос, взглянув на д’Артаньяна, который вошел весь в поту, с лицом, искаженным гневом.

— А то! — воскликнул юноша, швыряя шпагу на кровать. — Этот человек, должно быть, сам дьявол. Он исчез, как тень, как призрак, как привидение!

— Вы верите в привидения? — поинтересовался Атос у Портоса.

— Я верю только тому, что видел, и так как я никогда не видел привидений, то не верю в них, — ответил Портос.

— Библия, — произнес Арамис, — велит нам верить в них: тень Самуила являлась Саулу[27] — это один из постулатов веры, и мне очень жаль, Портос, что вы не верите в это.

— В любом случае, человек он или дьявол, телесное создание или тень, иллюзия или действительность, но этот человек — мое проклятие. Из-за него мы упустили великолепную возможность заработать сотню пистолей, а то и больше.

— Каким образом? — в один голос поинтересовались Портос и Арамис.

Атос, будучи верен своей привычке обходиться без слов там, где это возможно, ограничился вопросительным взглядом.

— Планше, — сказал д’Артаньян, обращаясь к своему слуге, который, приоткрыв дверь, просунул в щель голову, стараясь уловить отрывки разговора, — спуститесь к владельцу этого дома, господину Бонасье, и попросите прислать нам полдюжины бутылок вина Божанси. Я предпочитаю его всем другим.

— Вот это да! — воскликнул Портос. — Ваш хозяин, по-видимому, открыл вам неограниченный кредит?

— Да, — ответил д’Артаньян. — С сегодняшнего дня. И смею уверить: если вино его окажется скверным, мы пошлем к нему за другим.

— Нужно потреблять, но не злоупотреблять, — поучительным тоном заметил Арамис.

— Я всегда говорил, что д’Артаньян самый расторопный из нас четверых, — сказал Атос и, произнеся эти слова, на которые д’Артаньян ответил поклоном, погрузился в обычное для него молчание.

— Так что же произошло? — спросил Портос.

— Да, расскажите нам обо всем, дорогой друг, — подхватил Арамис. — При условии, что здесь не замешана честь дамы: тогда вам лучше и не начинать рассказа.

— Уверяю вас, — сказал д’Артаньян, — ничья честь не будет затронута тем, что я должен сообщить вам.

И затем он подробнейшим образом поведал своим друзьям о том, что произошло в доме перед их приходом: о своем разговоре с хозяином и о том, как похититель жены этого достойного горожанина оказался тем самым незнакомцем, с которым он повздорил в гостинице «Вольный мельник».

— Стоящее дельце, — заметил Атос, с видом знатока отхлебнув вина и кивком головы подтвердив, что вино хорошее. — У этого бравого господина можно будет вытянуть пятьдесят—шестьдесят пистолей. Теперь необходимо понять, стоят ли эти шестьдесят пистолей того, чтобы рисковать четырьмя головами.

— Но, господа, — произнес д’Артаньян, — ведь здесь идет речь о женщине, о женщине, которую похитили, которой, несомненно, угрожает опасность... ее, возможно, пытают, и все это только потому, что она верна своей госпоже!

— Осторожней, д’Артаньян, осторожней! — сказал Арамис. — Вы, как мне кажется, уж слишком пылко печетесь о судьбе госпожи Бонасье. Женщина сотворена, чтобы погубить нас, и от нее исходят все наши беды и страдания.

Атос при этих словах Арамиса помрачнел и закусил губу.

— Меня беспокоит вовсе не судьба госпожи Бонасье, — воскликнул д’Артаньян, — я тревожусь за королеву, которую покинул король, преследует кардинал и которая видит, как падают одна за другой головы ее друзей!

— Почему она любит тех, кого мы ненавидим больше всего на свете, — испанцев и англичан?

— Испания ее родина, — ответил д’Артаньян, — и вполне понятно, почему она любит испанцев, людей, которых взрастила ее родная земля. Что же касается вашего второго упрека, то она, насколько я знаю, любит не всех англичан, а только одного из них.

— Клянусь честью, — заметил Атос, — нужно признаться, что этот англичанин заслуживает любви. Я никогда не встречал человека с такой благородной внешностью.

— Следует отметить, — добавил Портос, — что и одевается он с большим вкусом. Я был в Лувре в тот день, когда он рассыпал свои жемчуга, и, признаюсь, подобрал две жемчужины, которые продал затем по десять пистолей за штуку. А ты, Арамис, знаешь его?

— Не хуже вас, господа, поскольку я был одним из тех, кто задержал его в Амьене в саду, куда меня провел господин де Пютанж, конюший королевы. В это время я еще учился в семинарии, и то, что произошло, как мне показалось, было унизительно для короля.

— Как бы там ни было, — сказал д’Артаньян, — если б я знал, где находится герцог Бекингэм, я взял бы его за руку и привел к королеве лишь для того, чтобы насолить кардиналу! Ведь истинный наш враг — это кардинал, и, если б мы нашли способ сыграть с ним какую-нибудь злую шутку, я с готовностью рискнул бы даже своей головой.

— Так вы говорите, — прервал его излияния Атос, — что галантерейщик сказал вам, будто королева полагает, что Бекингэма сюда вызвали подложным письмом?

— Да, у нее есть опасения на этот счет.

— Погодите-ка... — сказал Арамис.

— В чем дело? — спросил Портос.

— Нет, ничего, продолжайте. Я просто пытаюсь вспомнить кое-какие обстоятельства.

— Сейчас я убежден, — продолжал д’Артаньян, — что похищение этой женщины связано с событиями, о которых мы говорим, а возможно, и с пребыванием герцога Бекингэма в Париже.

— Этот гасконец быстро соображает! — с восхищением воскликнул Портос.

— Мне нравится, как он говорит, — заметил Атос. — Его провинциальный выговор забавляет меня.

— Господа, послушайте, что я вам скажу, — заговорил Арамис.

— Послушаем Арамиса! — воскликнули друзья.

— Вчера я был в гостях у одного ученого богослова, с которым я изредка советуюсь по поводу моих научных изысканий...

Атос улыбнулся.

— Он живет в уединении, в малонаселенном квартале, — продолжал Арамис, — в соответствии со своими наклонностями и родом занятий. Я как раз выходил от него, когда...

Тут Арамис остановился.

— Итак? — в один голос спросили его слушатели. — Вы как раз выходили от него, когда...

Арамис напрягся, как человек, который, завравшись, натыкается на какое-то неожиданное препятствие. Но глаза его приятелей впились в него, все напряженно ждали продолжения рассказа, и отступать было поздно.

— Дело в том, что у этого богослова есть племянница... — продолжал Арамис.

— Ах вот как! У него есть племянница! — перебил его Портос.

— Весьма почтенная дама, — пояснил Арамис.

Трое друзей рассмеялись.

— Ну что ж, если вы смеетесь и сомневаетесь в моих словах, — возмутился Арамис, — я решительно отказываюсь продолжать.

— Мы верим вам, как магометане верят в своего пророка Магомета, и немы, как могилы, — успокоил его Атос.

— Хорошо, я продолжаю, — снова заговорил Арамис. — Эта племянница изредка приходит навестить своего дядю и, поскольку так случилось, что она оказалась там в одно время со мной, мне пришлось предложить ей свои услуги и проводить ее до кареты...

— Ах вот как! У нее есть карета, у племянницы богослова? — перебил его Портос, одним из недостатков которого было неумение до конца выслушать собеседника. — Неплохое знакомство, друг мой.

— Портос, — сказал Арамис, — я уже неоднократно говорил вам: вы весьма несдержанны, и это самым пагубным образом сказывается на ваших отношениях с женщинами.

— Господа, господа, — воскликнул д’Артаньян, в голове которого уже начала вырисовываться общая картина все этой истории, — дело серьезное! Оставим шутки, если это возможно. Продолжайте, Арамис, продолжайте!

— Внезапно какой-то человек высокого роста, черноволосый, с манерами дворянина... в общем, напоминающий вашего незнакомца, д’Артаньян...

— Возможно, это он и был, — заметил д’Артаньян.

— Вполне вероятно, — продолжал Арамис, — в сопровождении пяти или шести человек, следовавших за ним в десятке шагов, подошел ко мне и учтиво произнес: «Господин герцог, — сказал он мне, — и вы, сударыня», уже обращаясь к даме, которая опиралась на мою руку...

— К племяннице богослова?

— Да помолчите же, Портос! — заявил Атос. — Вы просто невыносимы.

— «Соблаговолите сесть в карету и не пытайтесь оказать сопротивление или поднять малейший шум», — так сказал этот человек.

— Он принял вас за Бекингэма! — воскликнул д’Артаньян.

— Думаю, да, — ответил Арамис.

— А даму? — спросил Портос.

— Он принял ее за королеву! — сказал д’Артаньян.

— Именно так, — подтвердил Арамис.

— Чертов гасконец! — воскликнул Атос. — Он ничего не упускает из виду.

— Действительно, — согласился Портос, — ростом и статью Арамис напоминает красавца герцога. Однако мне кажется, что мундир мушкетера...

— На мне был широкий плащ, — пояснил Арамис.

— Это в июле-то, черт меня побери! — снова не удержался Портос. — Не опасается ли твой богослов, что тебя узнают?

— Я еще понимаю, — сказал Атос, — что шпиона могла обмануть фигура, но лицо...

— На мне была шляпа с широкими полями, — добавил Арамис.

— Господи, — воскликнул Портос, — сколько предосторожностей ради изучения богословия!..

— Господа! Господа! — прервал их д’Артаньян. — Довольно шуток, не будем терять времени. Давайте разойдемся в разные стороны и попытаемся разыскать жену галантерейщика. Ее похищение — ключ к разгадке всей интриги.

— Вы так считаете, д’Артаньян? Женщина такого низкого звания! — произнес Портос, презрительно выпятив губы.

— Она крестница де Ла Порта, доверенного камердинера королевы. Разве я не говорил вам этого, господа? И не исключено, что ее величество на этот раз намеренно искала поддержки среди людей низкого звания. Головы высокопоставленных людей видны издалека, а у кардинала отменное зрение.

— Что ж, — сказал Портос, — для начала условьтесь с галантерейщиком о цене, и хорошей цене.

— Я думаю, это лишнее, — возразил д’Артаньян, — поскольку, если не заплатит он, нам хорошо заплатят другие...

В эту минуту на лестнице послышались торопливые шаги, дверь с треском распахнулась, и в комнату, где шло совещание, вбежал несчастный галантерейщик.

— Господа! — завопил он. — Заклинаю вас, спасите меня! Там внизу четыре человека, они пришли арестовать меня! Спасите меня! Спасите!

Портос и Арамис поднялись со своих мест.

— Погодите! — воскликнул д’Артаньян, сделав им знак вложить обратно в ножны шпаги, которые они уже успели наполовину вытащить. — Здесь не храбрость нужна, а осторожность.

— Однако не можем же мы позволить... — заявил Портос.

— Пусть д’Артаньян поступает так, как считает нужным, — прервал его Атос. — Повторяю вам: он умнее нас всех. Что касается меня — я подчиняюсь ему... Поступай как хочешь, д’Артаньян.

В этот момент в дверях показались четверо гвардейцев. Увидев четырех мушкетеров при шпагах, они в нерешительности остановились.

— Входите, господа, входите! — обратился к ним д’Артаньян. — Вы у меня дома, а все мы верные слуги короля и господина кардинала.

— В таком случае, господа, вы не станете препятствовать выполнению полученного нами приказа? — спросил один из них, по-видимому, начальник отряда.

— Напротив, господа, мы даже готовы оказать вам помощь, если в этом возникнет необходимость.

— Что он несет? — пробормотал Портос.

— Глупец, — шепнул Атос, — молчи!

— Но вы же мне обещали... — чуть слышно пролепетал несчастный галантерейщик.

— Спасти вас мы сможем, только оставаясь на свободе, — быстро шепнул ему д’Артаньян. — А если мы попытаемся воспротивиться вашему аресту, нас заберут вместе с вами.

— Но мне кажется...

— Прошу вас, господа, прошу! — громко произнес д’Артаньян. — У меня нет никаких оснований защищать этого господина. Сегодня я в первый раз увидел его, да еще при каких обстоятельствах... он сам вам расскажет: он пришел требовать с меня плату за проживание!.. Не так ли, господин Бонасье? Отвечайте.

— Совершенно верно, — воскликнул галантерейщик. — Но вы не сказали...

— Ни слова обо мне, ни слова о моих друзьях и особенно ни слова о королеве, или вы всех погубите, в том числе и самого себя! — прошептал д’Артаньян. — Выполняйте свой приказ, господа! Уведите этого человека.

И д’Артаньян толкнул ошеломленного галантерейщика в руки гвардейцев, приговаривая при этом: — Вы просто хам, дорогой мой. Приходить ко мне требовать деньги... это у меня-то, у мушкетера!.. В тюрьму! Повторяю вам, господа: посадите его в тюрьму и держите под замком как можно дольше, чтобы я успел за это время разжиться деньгами и уплатить этому скряге.

Гвардейцы рассыпались в словах благодарности и увели свою жертву. В тот момент, когда они уже спускались по лестнице, д’Артаньян неожиданно хлопнул начальника по плечу.

— Не выпить ли мне за ваше здоровье, а вам за мое? — предложил он, наполняя два бокала вином из Божанси, любезно предоставленным несчастным Бонасье.

— Это была бы большая честь для меня, — пробормотал командир гвардейцев. — Очень признателен.

— Итак, за ваше здоровье, господин... как ваше имя?

— Буаренар.

— Господин Буаренар!

— За ваше, милостивый государь! А как ваше имя, позвольте узнать?

— Д’Артаньян.

— За ваше здоровье, господин д’Артаньян!

— А прежде всего, — воскликнул д’Артаньян словно в порыве восторга, — за здоровье короля и за здоровье кардинала!

Если бы вино было плохое, гвардеец, вероятно, усомнился бы в искренности д’Артаньяна, но вино было хорошее, и он поверил.

— Что вы натворили? — возмутился Портос, когда начальник стражи удалился вслед за своими подчиненными и четверо друзей остались одни. — Какой позор! Четверо мушкетеров позволяют арестовать несчастного, который взывал о помощи! Дворянин пьет с ищейкой кардинала!

— Портос, — заметил Арамис, — Атос уже сказал тебе, что ты глупец, и я присоединяюсь к его мнению. Д’Артаньян, ты великий человек, и, когда ты займешь место господина де Тревиля, я буду просить тебя похлопотать за меня и получить для меня место настоятеля какого-нибудь аббатства.

— Или я чего-то не понимаю, — воскликнул Портос, — или вы одобряете поступок д’Артаньяна?

— Еще бы, черт возьми! — сказал Арамис. — Не только одобряю то, что он сделал, но даже поздравляю его.

— А теперь, господа, — произнес д’Артаньян, даже не утруждая себя попытками объяснить Портосу свое поведение, — один за всех и все за одного — это отныне наш девиз, не так ли?

— Однако... — начал было Портос.

— Протяни руку и клянись! — в один голос воскликнули Атос и Арамис.

Не в силах противиться воле большинства и тихо бормоча проклятия, Портос протянул руку, и все четверо хором произнесли слова, подсказанные им д’Артаньяном:

— Один за всех и все за одного!

— Отлично. Теперь пусть каждый отправляется к себе домой, — заявил д’Артаньян, словно бы он всю жизнь только и делал, что командовал. — И будьте осторожны, ибо с этой минуты мы находимся в состоянии войны с кардиналом.

X. МЫШЕЛОВКА ОБРАЗЦА СЕМНАДЦАТОГО ВЕКА

Мышеловка была изобретена задолго до того времени, в котором живем мы. Как только люди впервые создали государство, они тотчас изобрели полицию, которая, в свою очередь, изобрела мышеловку.

Поскольку наши читатели еще не знакомы с жаргонными словечками парижской полиции и мы впервые за пятнадцать с лишним лет нашей писательской деятельности употребляем такое слово применительно к этой процедуре, постараемся объяснить, что в данном случае подразумевается под мышеловкой.

Когда в доме, кому бы он ни принадлежал, арестовывают человека, подозреваемого в совершении преступления, арест этот держится в тайне. В прихожей устраивают засаду из четырех или пяти полицейских, дверь открывают всем, кто бы ни постучал, захлопывают ее за ними и арестовывают пришедших. Таким образом в течение двух-трех дней удается задержать практически всех, кто ранее посещал этот дом.

Вот что такое мышеловка.

Квартиру г-на Бонасье превратили именно в такую мышеловку, и всех, кто там появлялся, задерживали и допрашивали люди кардинала. В комнату на втором этаже, которую занимал д’Артаньян, с улицы вел отдельный ход, а потому его гостей никто не задерживал и не допрашивал.

Впрочем, приходили к нему только три его друга. Все они занимались розысками, каждый по-своему, но никому из них так и не удалось найти ничего, что прояснило бы ситуацию. Атос пошел на то, что даже решил расспросить г-на де Тревиля. Сие обстоятельство, учитывая свойственную Атосу неразговорчивость, в немалой степени удивило капитана. Но де Тревиль ничего не знал, кроме того, что в тот день, когда он в последний раз видел кардинала, короля и королеву, кардинал выглядел весьма озабоченным, короля, казалось, что-то тревожило, а покрасневшие глаза королевы свидетельствовали о том, что она либо долго не могла уснуть прошлой ночью, либо плакала. Последнее обстоятельство его мало удивило: королева со времени своего замужества плохо спала и часто плакала.

Что бы там ни произошло, г-н де Тревиль настоятельно рекомендовал Атосу оставаться преданным королю и особенно королеве и просил передать это пожелание и его друзьям.

Что же касается д’Артаньяна, то он целыми днями не покидал своего жилища. Свою комнату он превратил в наблюдательный пункт. В окно он видел всех, кто приходил в дом и попадал в мышеловку. Затем, разобрав паркет, так что от нижнего помещения, где происходил допрос, его отделяла лишь тонкая перегородка, служившая потолком, он стал свидетелем всего, что происходило между обвинителями и обвиняемыми. Суть допросов, перед началом которых задержанных тщательно обыскивали, почти всегда сводились к следующему:

«Не передавала ли вам госпожа Бонасье что-нибудь для ее мужа или другого лица?»

«Не передавал ли вам господин Бонасье что-нибудь для его жены или другого лица?»

«Не говорили ли вам г-н и г-жа Бонасье что-либо по секрету?»

«Если б они что-нибудь знали, — подумал д’Артаньян, — то таких вопросов не задавали бы. Так о чем же они желают разузнать? Вероятно, о том, находится ли Бекингэм в Париже и не было ли у него или не предстоит ли ему свидание с королевой».

Д’Артаньян остановился на этом предположении, которое, судя по всему, что он услышал во время допросов, было вполне возможным.

Тем временем мышеловка действовала непрерывно, а д’Артаньян по-прежнему не терял бдительности.

Вечером, на следующий день после ареста несчастного Бонасье, когда Атос только что распрощался с д’Артаньяном и отправился к г-ну де Тревилю, а часы едва пробили девять и Планше принялся стелить своему хозяину, кто-то постучался с улицы во входную дверь. Дверь тотчас отворилась, и в тот же миг захлопнулась: кто-то попал в мышеловку.

Д’Артаньян метнулся к тому месту, где пол был разобран, лег навзничь и прислушался.

Вскоре раздались крики, затем стоны, которые явно пытались заглушить. На этот раз, видимо, решили обойтись без допроса.

«Дьявол! — подумал д’Артаньян. — Кажется, там женщина: ее обыскивают, она сопротивляется... Они применяют силу... Негодяи!..»

Д’Артаньян, вынужденный соблюдать осторожность, едва сдерживал себя, чтобы не вмешаться в происходившее там, внизу.

— Господа, я говорю вам, что я хозяйка этого дома, что я госпожа Бонасье и что я служу королеве! — кричала несчастная женщина.

— Госпожа Бонасье! — прошептал д’Артаньян. — Неу жели мне посчастливилось найти то, что разыскивают все?

— Именно вас мы и ждали! — отвечали ей.

Голос становился все глуше. Поднялась какая-то возня, от которой задрожали все перегородки в доме. Было понятно, что бедняжка сопротивлялась так, как может женщина сопротивляться четверым мужчинам.

— Пустите меня... пусти... — женский голос постепенно превращался в нечленораздельные звуки.

— Они затыкают ей рот, сейчас они уведут ее! — воскликнул д’Артаньян, вскакивая, словно на пружине. — Шпагу!.. Нет, она при мне... Планше!

— Слушаю вас.

— Беги за Атосом, Портосом и Арамисом. Кто-нибудь из них наверняка у себя, а может быть, все трое уже вернулись домой. Пусть возьмут оружие, пусть идут, нет, пусть бегут сюда... Ах да, вспомнил: Атос у господина де Тревиля.

— Но куда же вы, куда же вы, сударь?

— Я спущусь через окно! — пояснил д’Артаньян. — Так я быстрее попаду вниз. А ты заделай дыру в паркете, подмети пол, выходи через дверь и беги, куда я приказал.

— О сударь, сударь, вы расшибетесь! — запричитал Планше.

— Молчи, осел! — крикнул д’Артаньян.

Затем, придерживаясь рукой за подоконник, он выпрыгнул со второго этажа, к счастью, не очень высокого: он даже не поцарапался.

Подойдя к входным дверям, он приготовился стучать, прошептав про себя:

— Сейчас я тоже окажусь в мышеловке, и горе тем кошкам, которые посмеют тронуть такую мышь!

Едва замер звук от удара молотка, как внутри все стихло. Послышались приближающиеся шаги, дверь распахнулась, и д’Артаньян, со шпагой наголо, устремился в квартиру г-на Бонасье, дверь которой, очевидно снабженная пружиной, сама захлопнулась за ним.

Вслед за этим оставшиеся обитатели этого злополучного дома и их ближайшие соседи услышали громкие крики, топот, звон шпаг и грохот падающей мебели. Затем, несколько мгновений спустя, все те, кого встревожил шум и кто высунулся в окно, чтобы узнать причину этого шума, могли увидеть, как входная дверь снова открылась и четыре человека, одетые в черное, не вышли, а скорее вылетели из нее, словно стая переполошившихся ворон, оставив на полу и на углах столов свои перья, иными словами — лоскутья одежды и обрывки плащей.

Справедливости ради надо отметить, что победа досталась д’Артаньяну без особого труда, так как лишь один из полицейских оказался вооруженным, да и защищался он только для виду. Остальные трое, правда, пытались оглушить молодого человека, швыряя в него стульями, табуретками и разной кухонной утварью. Но паратройка царапин, нанесенных шпагой гасконца, до смерти напугали их. Хватило десяти минут, чтобы сломить их сопротивление, и д’Артаньян оказался хозяином положения.

Соседи, распахнувшие окна с хладнокровием, свойственным парижанам в те времена постоянных мятежей и вооруженных столкновений, захлопнули их, когда увидели, как убегают четыре человека в черном. Чутье подсказывало им, что с этого момента ничего интересного уже не произойдет.

Помимо того, время было уже довольно позднее, а в те времена, как и теперь, в квартале, прилегавшем к Люксембургскому дворцу, спать укладывались рано.

Д’Артаньян, оставшись наедине с г-жой Бонасье, повернулся к ней. Бедняжка лежала в кресле в полуобморочном состоянии. Д’Артаньян окинул ее быстрым взглядом.

Это была очаровательная женщина лет двадцати пяти или двадцати шести, темноволосая, с голубыми глазами, чуть-чуть вздернутым носиком и чудесными зубками. Цвет ее лица напоминал розовый мрамор. Этим, правда, и ограничивались признаки, по которым ее можно было принять за знатную даму. Руки были белые, но форма их была лишена изящества. Да и очертания ступней ее ног также не указывали на высокое происхождение. К счастью, д’Артаньяна на тот момент мало заботили такие мелочи.

Разглядывая г-жу Бонасье и, как мы уже говорили, остановив свой взгляд на ее ножках, он заметил лежавший на полу батистовый платочек и поднял его. Уголок платка был украшен тем же вензелем, что и тот злополучный платок, из-за которого они с Арамисом чуть не перерезали друг другу горло.

С тех самых пор д’Артаньян недолюбливал батистовые платочки со всякими там гербами и вензелями. Поэтому он, ничего не говоря, вложил поднятый им платок в карман г-жи Бонасье. Между тем молодая женщина начала приходить в себя. Она открыла глаза, с ужасом огляделась вокруг и увидела, что квартира пуста и она одна со своим спасителем. Улыбнувшись, она протянула ему руки. Никогда в жизни д’Артаньяну еще не доводилось видеть столь очаровательной улыбки.

— Ах, сударь, — проговорила она, — вы спасли меня! Позвольте мне поблагодарить вас.

— Сударыня, — ответил д’Артаньян, — я сделал то, что сделал бы на моем месте любой дворянин. Поэтому вы не обязаны мне никакой благодарностью.

— О нет, напротив, сударь, и я надеюсь, что смогу отблагодарить вас за оказанную услугу! Но что хотели от меня эти люди, которых я сначала приняла за грабителей, и почему здесь нет господина Бонасье?

— Сударыня, эти люди во сто крат опаснее грабителей. Это люди господина кардинала. А что до вашего мужа, господина Бонасье, то его нет здесь потому, что вчера за ним пришли и препроводили в Бастилию.

— Мой муж в Бастилии? — воскликнула г-жа Бонасье. — Боже мой! Что же он мог такого натворить? Мой бедный супруг! Ведь он — воплощение невинности!

В этот момент нечто, напоминающее улыбку, скользнуло по лицу все еще испуганной молодой женщины.

— Что он натворил, сударыня? — произнес д’Артаньян. — Я полагаю, что единственное его преступление состоит в том, что он имеет одновременно счастье и несчастье быть вашим супругом.

— В таком случае, сударь, вы знаете...

— Я знаю, что вы были похищены.

— Но кем? Кто меня похитил? О, если вы знаете это, скажите мне!

— Человек лет сорока—сорока пяти, черноволосый, смуглый, со шрамом на левом виске...

— Верно, верно! Но как его имя?

— Имя?.. Имени я его не знаю.

— А муж мой знал, что я была похищена?

— Он узнал об этом из письма, написанного самим похитителем.

— А догадывается ли он, — несколько замявшись, спросила г-жа Бонасье, — о причине этого похищения?

— Как мне показалось, он подозревает, что здесь замешана политика.

— Вначале и у меня были подобные подозрения, но сейчас я в этом убеждена. Следовательно, он ни на минуту не усомнился в моей порядочности, этот милый господин Бонасье?

— Что вы, сударыня! Его буквально распирала гордость от сознания того, что у него такая мудрая жена, которая, вдобавок, безумно любит его.

И вновь тень улыбки скользнула по розовым губкам этой красивой молодой женщины.

— Но как вам удалось бежать? — продолжал д’Артаньян.

— Сегодня утром мне стала ясна причина моего похищения, поэтому я, воспользовавшись тем, что на какое-то мгновение осталась одна, с помощью простынь спустилась из окна и убежала. Полагая, что мой муж дома, я пришла сюда.

— В надежде, что он защитит вас?

— О нет! Мой бедный муж! Я знала, что он не способен защитить меня. Но он мог быть нам полезен в другом, поэтому я хотела его предупредить.

— О чем?

— Нет, это чужая тайна! Я не могу раскрыть ее вам.

— Сударыня, — сказал д’Артаньян, — прошу прощения, хоть я и гвардеец, но призываю вас к осторожности: мне кажется, что здесь нам вообще не стоит поверять друг другу какие-либо тайны. Люди, которых я обратил в бегство, вернутся с подмогой. Если они застанут нас здесь, мы погибли. Я, правда, послал слугу предупредить трех моих друзей, но кто знает, застал ли он их дома...

— Да -да, вы правы! — с испугом воскликнула г-жа Бонасье. — Бежим, нам нужно где-нибудь укрыться!

С этими словами она схватила д’Артаньяна под руку и потянула его к выходу.

— Но куда бежать? — вырвалось у д’Артаньяна. — Где мы можем укрыться?

— Прежде всего подальше от этого дома! Потом будет видно.

И молодые люди, даже не удосужившись прикрыть за собой двери, быстро спустились по улице Могильщиков, свернули на Королевский Ров и остановились только у площади Сен-Сюльпис.

— И что мы будем делать теперь? — спросил д’Артаньян. — Куда мне проводить вас?

— Даже затрудняюсь, что сказать... — сказала г-жа Бонасье. — Признаться, я собиралась при помощи моего мужа увидеться с господином де Ла Портом, чтобы он рассказал, что же на самом деле произошло в Лувре за последние три дня и не опасно ли мне там появляться.

— Я сам могу пойти и вызвать господина де Ла Порта, — предложил д’Артаньян.

— Да, но, к несчастью, дело вот в чем: господина Бонасье в Лувре знают, и его бы пропустили, а вас не знают и потому вам не откроют.

— Полно, сударыня, — заявил д’Артаньян. — У какого-нибудь из входов в Лувр наверняка есть преданный вам привратник, и стоит ему сказать некое слово...

Госпожа Бонасье внимательно посмотрела на молодого человека.

— А если я скажу вам это слово, — выдохнула она, — забудете ли вы его тотчас же после того, как воспользуетесь им?

— Клянусь честью дворянина! — произнес д’Артаньян тоном, не допускавшим никаких сомнений в искренности его слов.

— Хорошо, я верю вам. Вы, кажется, славный молодой человек. К тому же от вашей преданности, быть может, зависит ваше будущее.

— Я сделаю все, что смогу, не требуя взамен никаких обещаний, чтобы послужить королю и сделать приятное королеве, — воскликнул д’Артаньян. — Располагайте мною как другом.

— Но куда вы спрячете меня на это время?

— Знаете ли вы кого-нибудь, к кому господин де Ла Порт мог бы за вами прийти?

— Нет, я не могу никому довериться.

— Погодите-ка, — сказал д’Артаньян. — Мы рядом с домом Атоса... Да, правильно.

— Кто это — Атос?

— Один из моих друзей.

— Но если он у себя и увидит меня?

— Сейчас он на службе. Я проведу вас в квартиру, а ключ унесу с собой.

— А если он вернется?

— Он не вернется. К тому же он будет предупрежден, что я привел женщину и эта женщина находится в его квартире.

— Но разве вы не понимаете, что это может сильно скомпрометировать меня?

— О чем вы говорите! Во-первых, вас там никто не знает, а во-вторых, мы сейчас в таком положении, что нам не до условностей.

— Решено. Ведите меня к вашему другу. Где он живет?

— На улице Феру, в двух шагах отсюда.

— Идем.

И они снова пустились бежать. Как и предвидел д’Артаньян, Атоса дома не оказалось. Консьерж, хорошо зная д’Артаньяна, без лишних слов вручил ему ключ от квартиры Атоса. Д’Артаньян поднялся по лестнице и впустил г-жу Бонасье в маленькую квартирку, о которой мы уже рассказывали нашему читателю.

— Будьте как дома, — сказал он. — Да, вот еще, заприте дверь изнутри и никому не открывайте, если только не постучат три раза, вот так. — И он стукнул три раза: два раза подряд и довольно сильно, третий раз после паузы и слабее.

— Хорошо, — согласилась г-жа Бонасье. — Теперь моя очередь дать вам необходимые указания.

— Слушаю вас.

— Отправляйтесь в Лувр и найдите калитку, выходящую на улицу Эшель. Там вы спросите Жермена.

— Хорошо. А затем?

— Он поинтересуется, что вам угодно, и вместо ответа вы скажете два слова: Тур и Брюссель. После этого он будет в вашем распоряжении.

— И что я должен сказать ему?

— Вы попросите вызвать господина де Ла Порта, камердинера королевы.

— А когда он вызовет его и господин де Ла Порт выйдет?

— Вы пошлете его ко мне.

— Понятно. Но где и когда я увижу вас снова?

— А вам очень хочется снова увидеть меня?

— Еще бы!

— В таком случае предоставьте мне самой позаботиться об этом и ни о чем не беспокойтесь.

— Я полагаюсь на ваше слово.

— Я не обману вас.

Д’Артаньян поклонился г-же Бонасье, бросив на нее самый влюбленный взгляд, каким только можно было охватить всю ее маленькую очаровательную фигурку. Уже спускаясь по лестнице, он услышал, как дверь позади него захлопнулась и ключ дважды повернулся в замке. Через несколько мгновений он был уже возле Лувра. Входя в калитку со стороны улицы Эшель, он услышал, как пробило десять часов. Таким образом, все события, только что описанные нами, промелькнули за какие-нибудь полчаса.

Все произошло так, как говорила г-жа Бонасье. Услышав условную фразу, Жермен поклонился. Спустя десять минут г-н Ла Порт был уже в комнате привратника. Д’Артаньян в двух словах рассказал ему обо всем случившемся и сообщил, где находится г-жа Бонасье. Ла Порт дважды переспросил адрес и поспешил к выходу. Однако, сделав несколько шагов, он неожиданно вернулся.

— Молодой человек, — сказал он, обращаясь к д’Артаньяну, — один совет.

— Какой именно?

— То, что вы стали участником последних событий, может доставить вам неприятности.

— Вы думаете?

— Я уверен. Нет ли у вас друга, у которого отстают часы?

— Допустим.

— Навестите его, с тем чтобы он мог засвидетельствовать, что в половине десятого вы были у него. В юриспруденции это называется алиби.

Д’Артаньян счел совет благоразумным и сломя голову помчался к дому г-на де Тревиля. Прибыв на место, он решил не заходить в гостиную, где, как всегда, было много народу, а попросил разрешения пройти прямо в кабинет. Поскольку д’Артаньян был частым гостем в этом доме, просьбу его сразу же удовлетворили, и слуга отправился доложить г-ну де Тревилю, что его молодой земляк, желая сообщить нечто важное, просит принять его с глазу на глаз. Через пять минут г-н де Тревиль уже спрашивал у д’Артаньяна, чем он может быть ему полезен и чему он обязан его посещением в столь поздний час.

— Простите, сударь! — сказал д’Артаньян, который, ожидая капитана, успел переставить часы на три четверти часа назад. — Я думал, что, поскольку лишь двадцать пять минут десятого, то еще не слишком поздно явиться к вам.

— Двадцать пять минут десятого? — воскликнул г-н де Тревиль, поворачиваясь к стенным часам. — Но это невозможно!

— Убедитесь в этом сами, — предложил д’Артаньян.

— Да, правильно, — произнес де Тревиль. — Я был уверен, что уже позднее. Итак, о чем вы хотели поговорить со мной?

Здесь д’Артаньян принялся подробнейшим образом излагать свои мысли по поводу положения, в котором оказалась королева. Он очень тревожился за нее. Д’Артаньян рассказал, что он слышал о замыслах кардинала, направленных против Бекингэма, и речь его была полна такой уверенности и такого спокойствия, что де Тревиль все принял за чистую монету, тем более что и он сам, как мы уже говорили, заметил некоторые изменения в отношениях между кардиналом, королем и королевой.

Часы пробили десять, и д’Артаньян стал прощаться с г-ном де Тревилем, который, поблагодарив его за сообщенные ему сведения и посоветовав оставаться искренне преданным королю и королеве, вернулся в гостиную.

Уже спустившись с лестницы, д’Артаньян вдруг вспомнил, что забыл свою трость. Поэтому он быстро поднялся обратно, вошел в кабинет и осторожно вернул стрелки на место, чтобы на следующее утро никто не мог заметить, что к часам кто-то прикасался. Отныне уверенный, что у него есть свидетель, готовый подтвердить его алиби, он спустился по лестнице и мгновение спустя уже шагал по улице.

XI. ИНТРИГА ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ

Покинув особняк г-на де Тревиля, д’Артаньян, погрузившись в размышления, избрал самую длинную дорогу для возвращения домой.

О чем же размышлял д’Артаньян, так далеко уклоняясь от своего пути и поглядывая на звездное небо, то вздыхая, то улыбаясь?

Все мысли его были о г-же Бонасье. Будущему мушкетеру эта молодая женщина казалась чуть ли не идеалом возлюбленной. Она была хороша собой, окутана таинственностью, посвящена в тайны двора, что придавало ее прелестному личику трогательное выражение серьезности. Кроме того, она казалась способной на ответное чувство, что само по себе неудержимо притягивает неопытного любовника. К тому же д’Артаньян спас ее от этих негодяев, которые собирались обыскать ее и подвергнуть истязаниям. И благодаря этому спасению у нее возникло чувство признательности, так легко переходящее в нечто более нежное.

Д’Артаньян уже представлял себе — настолько быстро летят мечты на крыльях воображения, — как к нему подходит посланец молодой женщины и передает записку о предстоящем свидании, а вместе с ней золотую цепочку или перстень с бриллиантом. Мы говорили уже, что в те времена молодые люди не считали зазорным принимать подарки от своего короля. Добавим также, что и понятия о нравственности в те времена отличались от нынешних, а потому мужчины не отличались особой щепетильностью в отношениях со своими возлюбленными. Дамы почти всегда дарили им на память ценные и долговечные подарки, словно хрупкость чувств могла быть побеждена прочностью этих даров.

В стремлении добиться успеха мужчины прибегали к услугам женщин и не считали это чем-то постыдным. Те, кого Бог наградил лишь красивой внешностью, дарили свою красоту, и этот факт породил поговорку, гласящую, что «самая прекрасная девушка может отдать лишь то, что имеет». Богатые женщины, кроме красоты, отдавали часть своих денег, и можно привести в пример немало героев той щедрой на любовные приключения эпохи, которые не достигли бы ни высоких чинов, ни успеха в сражениях, если бы не набитые более или менее туго кошельки, которые возлюбленные привязывали к их седлу.

Д’Артаньян был беден. Нерешительность провинциала — этот легкий налет, подобный хрупкому цветку или нежному пушку персика, — была сметена ураганом не слишком-то нравственных советов, которыми три мушкетера щедро потчевали своего друга. Д’Артаньян, следуя странному обычаю того времени, чувствовал себя в Париже как на поле боя, почти так, как чувствовал бы себя во Фландрии: там — испанцы, в Париже — женщины. Повсюду был враг, с которым полагалось сражаться, и была контрибуция, которую полагалось наложить.

Однако мы должны сказать, что в настоящий момент д’Артаньян был движим чувством более благородным и более бескорыстным. Галантерейщик говорил ему, что богат, а д’Артаньяну не стоило особого труда догадаться, что у такого олуха царя небесного, каким был г-н Бонасье, кошельком, должно быть, распоряжалась жена. Но все это никоим образом не повлияло на то чувство, которое вспыхнуло в нем при виде г-жи Бонасье, и корысть почти не имела никакого отношения к зарождающейся от этого чувства любви. Мы говорим «почти», поскольку мысль о том, что красивая, приветливая и неглупая молодая женщина к тому же и богата, абсолютно не мешает зарождению любви, а скорее наоборот — всячески этому способствует.

Богатство подразумевает наличие множества изысканных мелочей, которые прекрасно сочетаются с красотой. Тонкий белый чулок, шелковая накидка, кружевной воротничок, изящная туфелька, красивая ленточка в волосах не помогут уродливой женщине стать хорошенькой, но хорошенькую сделают красивой, не говоря уж о руках, которые от всего этого выигрывают. Руки, в особенности женские, чтобы оставаться красивыми, не должны быть обременены никакой работой.

Итак, д’Артаньян — читатель об этом знает, поскольку мы не утаили от него состояния денежных средств молодого человека, — д’Артаньян не был миллионером. Конечно, он надеялся в один прекрасный день стать им, но срок, который он наметил себе для этой благоприятной перемены, был довольно отдаленным. В ожидании этой перемены отчаяние охватывает от сознания того, что любимая жаждет тысячи мелочей, которые делают женщину по-настоящему счастливой, а ты не имеешь возможности предложить ей эту тысячу мелочей! Если женщина богата, а любовник ее беден, она, по крайней мере, сама может позволить себе то, чего он не может ей преподнести. И хотя она доставляет себе это удовольствие, как правило, на деньги мужа, последний редко удостаивается за это признательности.

Д’Артаньян, в намерения которого входило стать самым нежным любовником, оставался вместе с тем преданным другом. Продолжая строить планы относительно прелестной женушки галантерейщика, он не забывал и о своих приятелях. Г-жа Бонасье была женщиной, с которой не стыдно было прогуляться в Сен-Дени или по Сен-Жерменской ярмарке в сопровождении Атоса, Портоса и Арамиса, которым д’Артаньян с гордостью представил бы свою возлюбленную. Кроме того, от долгих прогулок пешком появляется зверский аппетит: д’Артаньян с некоторых пор стал это замечать. И они устроят один из тех очаровательных обедов, когда рука касается руки рядом сидящего друга, а нога — ножки возлюбленной. И наконец в трудную минуту, в чрезвычайных ситуациях, д’Артаньян сможет ссудить деньгами своих друзей.

А что же г-н Бонасье, которого д’Артаньян буквально толкнул в руки полицейских, во весь голос отрекаясь от него и вполголоса обещая спасти его? Должны признаться нашим читателям, что д’Артаньян и не вспоминал о нем, а если и вспоминал, то при этом считал, что г-ну Бонасье будет лучше оставаться там, где он находится в настоящий момент. Из всех страстей, которые овладевают человечеством, любовь — самая эгоистичная.

Однако поспешим успокоить читателей: если д’Артаньян забыл или сделал вид, что забыл хозяина своей квартиры, ссылаясь на то, что не знает, куда его препроводили, то мы не забываем о нем и знаем, где он находится. Но сейчас мы все же последуем примеру влюбленного гасконца, а к почтенному галантерейщику вернемся позже.

Тем временем д’Артаньян, уже грезивший о грядущих любовных утехах, разговаривая с сумерками и улыбаясь звездам, поднимался по улице Шерш-Миди, или Шасс-Миди, как ее называли в те годы. Поскольку он находился недалеко от дома, где жил Арамис, он решил навестить своего друга и объяснить ему, что его заставило послать к нему Планше с просьбой немедленно прийти в мышеловку. Если Арамис был у себя, когда пришел Планше, он, вне всякого сомнения, тотчас же прибежал на улицу Могильщиков и, не застав там никого, кроме разве что двух своих товарищей, не мог понять, что все это должно было значить. Причиненное другу беспокойство решительно нуждалось в объяснении. Вот что громко говорил себе д’Артаньян.

Но причина, по которой д’Артаньян решил зайти к своему другу, была лишь поводом для того, чтобы поговорить с Арамисом о прелестной г-же Бонасье, которая полностью овладела если не сердцем гасконца, то мыслями наверняка. Первая любовь и скромность — понятия несовместимые. Впервые влюбившегося человека захлестывает такая бурная радость, что, дабы влюбленный не захлебнулся в ее волнах, ею нужно с кем-то поделиться.

Вот уже два часа, как ночная мгла окутала Париж, и улицы его начинали пустеть. Все часы Сен-Жерменского предместья пробили одиннадцать. Было тепло и тихо. Д’Артаньян шел переулком, находившимся на том месте, где сегодня пролегает улица Асса. Молодой человек с наслаждением вдыхал благоуханные ароматы, которые доносились с улицы Вожирар из садов, освеженных вечерней росой и ночным ветерком. Вдали, хоть и приглушенные плотными ставнями, слышались песни подвыпивших посетителей какого-то загородного кабачка. Дойдя до конца переулка, д’Артаньян свернул налево. Дом, в котором жил Арамис, был расположен между улицей Кассет и улицей Сервандони.

Д’Артаньян миновал улицу Кассет и уже видел дверь дома своего друга, над которой ветви клена, переплетенные густо разросшимся диким виноградом, образовали плотный зеленый навес. И вдруг д’Артаньян заметил, как что-то, похожее на тень, вынырнуло со стороны улицы Сервандони. Эта нечто было закутано в плащ, и д’Артаньяну сначала показалось, что это мужчина. Но низкий рост, неуверенность походки и движений быстро убедили его, что перед ним женщина. Дама то и дело останавливалась, возвращалась назад, а затем снова шла вперед. Остановившись в очередной раз, она поднимала голову, чтобы лучше определить, где она находится. Иными словами, она вела себя так, словно сомневалась, тот ли это дом, который она ищет. Д’Артаньян был заинтригован.

«А не предложить ли ей свои услуги? — подумал он. — Судя по походке, она молода... может статься, что и недурна собой. Но женщина, бегающая по улицам в такое время, могла выйти только на свидание со своим любовником. Дьявол! Если я помешаю свиданию, то это будет не лучший способ завязать знакомство».

Тем временем молодая женщина по-прежнему продвигалась вперед, считая дома и окна. Кстати сказать, занятие сие не было ни трудным, ни долгим, поскольку на этом участке улицы было только три дома, и лишь два окна выходили на улицу. Одно из них было окно дома, параллельного тому, в котором жил Арамис, второе было окно самого Арамиса.

«Черт побери! — подумал д’Артаньян, который вспомнил о племяннице богослова. — Было бы забавно, если б эта запоздалая пташка искала дом нашего друга! И готов побиться об заклад, что похоже на то. Ну, дорогой мой Арамис, на этот раз я буду знать наверняка!»

И д’Артаньян, стараясь оставаться незамеченным, укрылся в самом темном углу улицы, возле каменной скамьи, стоявшей в глубине какой-то ниши.

Молодая женщина продолжала приближаться к тому месту, где притаился д’Артаньян. В том, что она молода, сомневаться уже не приходилось: ее выдала и легкая поступь, и тихое покашливание, которое вовсе не походило на надсадный кашель какой-нибудь старухи. Впрочем, как предположил наш сообразительный гасконец, это покашливание было условным сигналом.

Между тем то ли на этот сигнал было отвечено таким же сигналом, что наконец заставило женщину решиться, то ли она и без посторонней помощи определила, что достигла цели, одним словом, женщина решительно подошла к окну Арамиса и трижды с равными промежутками постучала согнутым пальцем в ставень.

— Это же окно Арамиса! — прошептал д’Артаньян. — Вот вы и попались, господин лицемер! Вот как вы изучаете богословие!

Едва женщина успела в третий раз стукнуть в ставень, как внутренняя рама раскрылась и сквозь ставни мелькнул свет.

— Ага... — проговорил подслушивавший не у дверей, а у окна д’Артаньян, — ага, визит не был неожиданным! Сейчас ставни откроются, и дама влезет через окно. Великолепно!

Однако, к великому удивлению д’Артаньяна, ставни оставались закрытыми. Более того, огонь, мелькнувший на мгновение, исчез, и все снова погрузилось в темноту. Д’Артаньян решил, что это ненадолго, и продолжал глядеть во все глаза и внимательно прислушиваться.

Он не обманулся в своих предположениях. Через несколько секунд в ставни дважды стукнули изнутри. Молодая женщина, стоявшая на улице, в ответ постучала один раз, и ставни раскрылись.

Можно только представить себе, как напрягся д’Артаньян, пытаясь ничего не упустить из увиденного и услышанного.

К несчастью, источник света был перенесен в другую комнату. Но глаза молодого человека уже успели привыкнуть к темноте. Впрочем, знающие люди уверяют, что глаза гасконцев способны, подобно глазам кошек, видеть и ночью.

Д’Артаньян увидел, как молодая женщина вытащила из кармана какой-то белый сверточек и поспешно развернула его. Это был платок. Развернув его, она указала своему собеседнику на уголок платка.

Вид этого платка напомнил д’Артаньяну о платочке, найденном им у ног г-жи Бонасье, который заставил его вспомнить о платке, что обронил Арамис.

«Что, черт возьми, означает этот платок?»

С того места, где он стоял, д’Артаньян не мог видеть лицо Арамиса, — мы говорим Арамиса, поскольку молодой человек даже не сомневался, что именно его друг беседует с дамой, стоявшей на улице. Любопытство взяло верх над осторожностью, и, пользуясь тем, что внимание обоих действующих лиц этой сцены было целиком поглощено платком, д’Артаньян выбрался из своего убежища и, стараясь производить как можно меньше шума, с быстротой молнии перебежал улицу и прильнул к углу дома, откуда он мог прекрасно видеть все, что происходит в комнате Арамиса.

Заглянув в окно, д’Артаньян едва не вскрикнул от удивления: с ночной посетительницей разговаривал вовсе не Арамис. Это была женщина. К сожалению, д’Артаньян хотя и различил очертания фигуры, но лица ее разглядеть не смог.

В эту минуту женщина, находившаяся в комнате, вынула из кармана другой платок и заменила им тот, который ей подали. После этого женщины обменялись несколькими словами. Наконец ставни закрылись. Женщина, стоявшая на улице, развернулась и прошла в нескольких шагах от д’Артаньяна, набрасывая на голову капюшон своего плаща. Но было поздно — д’Артаньян успел узнать г-жу Бонасье.

Г оспожа Бонасье! Подозрение, что это она, уже промелькнуло у него в голове, когда женщина вынула из кармана платок. Но как могло случиться, что г-жа Бонасье, пославшая за г-ном де Ла Портом, который должен был сопроводить ее в Лувр, в половине двенадцатого ночи бегала по парижским улицам, подвергая себя риску быть похищенной во второй раз!

Лишь важное дело могло заставить г-жу Бонасье так рисковать. А какое важное дело может быть у двадцатипятилетней женщины? Любовь.

Но ради себя ли самой или какого-то третьего лица она подвергала себя такой опасности? Вот вопрос, который задавал себе д’Артаньян. Его сердце терзал демон ревности, так, словно он уже действительно был любовником прекрасной г-жи Бонасье.

В конце концов, существовало простое средство, чтобы удостовериться, куда направляется г-жа Бонасье: проследить за ней. Это средство было столь простым, что д’Артаньян прибегнул к нему не задумываясь.

Но, увидев человека, отделившегося от стены, словно статуя вышла из ниши, и услышав звук шагов, приближающихся к ней, г-жа Бонасье сдавленно вскрикнула и побежала.

Д’Артаньян бросился за ней. Догнать женщину, путавшуюся в складках своего плаща, оказалось делом нетрудным. Она не успела пробежать и трети улицы, на которую свернула, как он настиг ее. Бедняжка совсем обессилела — не столько от усталости, сколько от страха, — и когда д’Артаньян положил руку ей на плечо, она упала на колени и сдавленным голосом воскликнула:

— Убейте меня, если хотите! Но вы ничего не добьетесь от меня!

Д’Артаньян поднял ее, обхватив за талию. Но, почувствовав, как она обвисла на его руке, он понял, что она готова лишиться чувств, и поспешил успокоить ее, уверяя в своих добрых намерениях. Эти уверения ничего не значили для г-жи Бонасье: такие уверения можно расточать и замышляя самое что ни на есть дурное. Но голос, произносивший их, решил дело. Молодой женщине показалось, что этот голос ей знаком. Она приоткрыла глаза, взглянула на человека, который так сильно испугал ее, и, узнав д’Артаньяна, вскрикнула от радости.

— Ах, это вы! Это вы! — повторяла она. — Слава богу!

— Да, это я, — сказал д’Артаньян. — Я, которого Бог послал, чтобы оберегать вас.

— С этой целью вы и следили за мной? — спросила молодая женщина, лукаво улыбнувшись. Ее от природы насмешливый нрав быстро справился со страхом, охватившим ее несколько мгновений назад, поскольку все ее опасения рассеялись, как только она узнала друга в том, кого принимала за врага.

— Должен признаться, что это не так, — ответил д’Артаньян. — Я случайно оказался на вашем пути. Я увидел, как какая-то женщина стучится в окно одного из моих друзей...

— Одного из ваших друзей? — перебила его г-жа Бонасье.

— Вот именно. Арамис — один из моих самых близких друзей.

— Арамис? Кто это?

— Оставьте, сударыня! Уж не собираетесь ли вы уверить меня в том, что не знаете Арамиса?

— Я впервые слышу это имя.

— И вы впервые приходили к этому дому?

— Разумеется.

— И вы не знали, что в этом доме живет молодой человек?

— Нет.

— Мушкетер?

— Понятия не имела!

— Значит, вы искали не его.

— Совершенно верно. Впрочем, вы сами прекрасно видели, что особа, с которой я разговаривала, — женщина.

— Да, вы правы. Но эта женщина, вероятно, одна из приятельниц Арамиса?

— Этого я не знаю.

— Но ведь она живет у него?

— Это меня не касается.

— Но кто же она?

— О, эта тайна — не моя.

— Сударыня, вы очаровательны, но в то же время вы невероятно таинственная женщина.

— И эта таинственность умаляет мою привлекательность?

— Нет, напротив, вы просто прелестны.

— Если так, дайте мне опереться на вашу руку.

— С превеликим удовольствием. Что теперь?

— А теперь проводите меня.

— Куда?

— Туда, куда я иду.

— Но куда вы идете?

— Вы увидите, поскольку вы проводите меня до самых дверей.

— Мне подождать вас?

— Это будет излишне.

— Так вы будете возвращаться одна?

— Быть может — да, быть может — нет.

— Но кто пойдет провожать вас, мужчина или женщина?

— Не знаю еще.

— Но зато я узнаю!

— И каким же образом?

— Я подожду и увижу, с кем вы выйдете.

— В таком случае — прощайте!

— Как же так...

— Я больше не нуждаюсь в ваших услугах.

— Но ведь вы сами просили...

— Помощи дворянина, а не слежки шпиона.

— Это слишком жестоко с вашей стороны.

— Как называют того, кто следит за человеком вопреки его воле?

— Бестактным.

— Это слово чересчур мягко.

— Хорошо, сударыня. Я вижу, что придется исполнять все ваши желания.

— Почему же вы не воспользовались случаем, чтобы тотчас же исполнить одно из моих желаний?

— Я раскаиваюсь.

— Вы действительно раскаиваетесь?

— В этом я не совсем уверен... Но зато я уверен в другом: я могу твердо обещать вам исполнить все, чего пожелаете, если вы позволите мне проводить вас до того места, куда вы идете.

— И затем вы оставите меня?

— Да.

— И не станете дожидаться меня, чтобы проследить за мной?

— Нет.

— Честное слово?

— Слово дворянина!

— Тогда берите меня под руку — и идем!

Д’Артаньян охотно исполнил это приказание, и г-жа Бонасье, все еще дрожа от пережитых треволнений, крепко ухватилась за его руку. Так они дошли до конца улицы Лагарп. Здесь, как показалось д’Артаньяну, г-жа Бонасье снова заколебалась, как это было раньше на улице Вожирар, но затем по некоторым признакам, по-видимому, узнала нужную дверь.

— Ну вот мы и пришли, — сказала она, подходя к этой двери. — Я вам бесконечно благодарна за то, что вы оказались рядом со мной и оградили меня от опасностей, которым я подверглась бы, если бы была одна. Но настал момент сдержать ваше обещание. Я пришла туда, куда мне было нужно.

— А на обратном пути вам нечего будет опасаться?

— Разве только грабителей.

— А грабителей вы, стало быть, не боитесь?

— А что они могут отнять у меня? У меня при себе нет ни гроша.

— Вы забываете прекрасный вышитый платок, украшенный неким вензелем.

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

— Я говорю о платке, который я подобрал у ваших ног и вложил вам в карман.

— Молчите, несчастный, молчите! — вскричала молодая женщина. — Или вы хотите погубить меня?

— Вы сами видите, что вам по-прежнему грозит опасность, раз одного слова достаточно, чтобы вы снова затрепетали от страха, и не скрываете, что, если б это слово достигло чьих-нибудь ушей, вы бы погибли. Сударыня, — воскликнул д’Артаньян, схватив ее за руку и устремив на нее пламенный взор, — будьте же благоразумны, доверьтесь мне! Неужели вы не прочли в моих глазах, что сердце мое исполнено расположения и преданности вам?

— Я верю вам, — ответила г-жа Бонасье. — Поэтому вы можете расспрашивать меня обо всех моих тайнах, и я расскажу вам все без утайки, но я не имею права поверять вам чужие тайны.

— Хорошо, — согласился д’Артаньян. — Я сам раскрою их. Поскольку эти тайны могут влиять на вашу судьбу, они должны стать и моими.

— Остерегайтесь! — произнесла молодая женщина, и в голосе ее зазвучали металлические нотки, которые заставили д’Артаньяна невольно вздрогнуть. — Не вмешивайтесь ни во что, касающееся меня, — уже более мягким тоном продолжала она, — не пытайтесь помочь мне в выполнении того, что на меня возложено. Я прошу вас об этом во имя того чувства, которое вы ко мне питаете, во имя услуги, которую вы мне оказали и которую я никогда в жизни не забуду! Поверьте тому, что я вам говорю! Не думайте больше обо мне, я больше не существую для вас, словно вы меня никогда не видели.

— Должен ли Арамис поступить так же, как я? — спросил д’Артаньян, задетый ее словами.

— Сударь, вы уже в который раз произносите это имя. Однако я сказала вам, что не знаю этого человека.

— Вы не знаете человека, в окно которого вы стучались? Оставьте, сударыня! Я не настолько глуп, чтобы поверить этому.

— Признайтесь, что вы сочинили эту историю и выдумали этого Арамиса, чтобы разговорить меня.

— Я ничего не сочиняю, сударыня, я ничего не выдумываю. Я говорю чистейшую правду.

— И вы говорите, что в этом доме живет один из ваших друзей?

— Я в третий раз повторяю вам: это дом, где живет мой друг, и друг этот — Арамис.

— Все это со временем прояснится, — прошептала молодая женщина, — а пока, сударь, молчите!

— Если бы вы могли заглянуть ко мне в душу, — сказал д’Артаньян, — вы увидели бы там такое горячее любопытство, что сжалились бы надо мной, и такую любовь, что в ту же минуту удовлетворили бы это любопытство! Не нужно опасаться тех, кто вас любит.

— Вы слишком быстро заговорили о любви, — заметила молодая женщина, покачав головой.

— Любовь вспыхнула в моем сердце так быстро, потому что я впервые по-настоящему влюбился. К тому же мне нет еще и двадцати.

Пр и этих словах г-жа Бонасье украдкой взглянула на него.

— Послушайте, я уже напал на след, — проговорил д’Артаньян. — Три месяца назад я чуть не подрался на дуэли с Арамисом из-за такого же платка, как тот, который вы показали женщине, находившейся у него, из-за платка, украшенного — я в этом убежден — точно таким же вензелем.

— Сударь, — произнесла молодая женщина, — вы ужасно утомляете меня этими расспросами, клянусь вам.

— Но, сударыня, вы же такая осторожная и предусмотрительная... А что, если бы вас задержали и обнаружили этот платок, разве это вас не скомпрометировало бы?

— А с какой стати? Разве это не мои инициалы? «К. Б.» — Констанция Бонасье.

— Или Камилла де Буа-Траси.

— Молчите, сударь! Молчите! Если опасность, которой я подвергаюсь, не может остановить вас, то подумайте об опасности, которой подвергаетесь вы.

— Я?

— Да, вы. За знакомство со мной вы можете оказаться в тюрьме или поплатиться жизнью.

— Тогда я не покину вас ни на миг!

— Сударь... — ответила молодая женщина, складывая ладони в молитвенном жесте, — сударь, ради всего святого, я взываю к чести военного, к благородству дворянина — оставьте меня! Слышите: бьет полночь, меня ждут в этот час.

— Сударыня, — сказал молодой человек с поклоном, — я не могу отказать тому, кто так просит меня. Успокойтесь, я покидаю вас.

— И вы не пойдете за мной, не станете выслеживать меня?

— Я тотчас же возвращаюсь к себе домой.

— Ах, я знала, что вы славный юноша! — воскликнула г-жа Бонасье, протягивая ему одну руку, а другой берясь за молоток у небольшой двери, едва различимой в каменной стене.

Д’Артаньян схватил протянутую ему руку и страстно поцеловал ее.

— Ах, лучше бы я никогда не встречал вас! — заявил он с той простодушной грубостью, которую женщины нередко предпочитают изысканной любезности, ибо она раскрывает истинные помыслы человека и доказывает, что чувство берет верх над рассудком.

— Однако... — проговорила г-жа Бонасье почти ласково, пожимая руку д’Артаньяну, который все еще не отпускал ее руки, — я не могу сказать того же относительно вас: пусть на сегодня все закончилось, но, возможно, завтра последует продолжение. Кто знает, если я когда-нибудь буду свободна от обязанности хранить тайну, не удовлетворю ли я тогда ваше любопытство...

— А вы можете обещать ответить и на мою любовь? — в порыве восторга вскричал юноша.

— О, тут я не хочу себя связывать! Это будет зависеть от тех чувств, которые вы сумеете мне внушить.

— Значит, сегодня, сударыня...

— Сегодня, сударь, я испытываю только благодарность.

— Вы чересчур милы, — с грустью заметил д’Артаньян, — и злоупотребляете моей любовью.

— Нет, сударь, я пользуюсь вашим благородством — вот и все. Но поверьте, есть люди, умеющие не забывать своих обещаний.

— О, вы делаете меня самым счастливым человеком на земле! Не забывайте этого вечера, не забывайте этого обещания!

— Будьте спокойны! Настанет час, и я вспомню все. А теперь уходите, ради всего святого, уходите! Меня ждали ровно в полночь, и я уже опаздываю.

— На пять минут.

— Да, но иногда пять минут — это пять столетий.

— Когда любишь!

— А кто вам сказал, что меня ждет не влюбленный?

— Вас ждет мужчина! — вскрикнул д’Артаньян. — Мужчина!

— Ну вот, вы опять за свое, — произнесла г-жа Бонасье с легкой улыбкой, в которой сквозил оттенок нетерпения.

— Нет-нет! Я ухожу, я покидаю вас. Я доверяю вам, я хочу, чтобы вы поверили, что я действительно предан вам, пусть даже эта преданность и сродни глупости. Прощайте, сударыня, прощайте!

Чувствуя, что ему недостает сил просто так отпустить ее руку, д’Артаньян буквально оторвался от нее и бросился бежать. Г -жа Бонасье, между тем, взяв в руки молоток, постучала в дверь точно так же, как прежде в окно: три медленных удара через равные промежутки. Добежав до угла улицы, д’Артаньян оглянулся: дверь открылась и закрылась. Хорошенькой жены галантерейщика как и не бывало.

Д’Артаньян продолжал свой путь. Он дал слово не выслеживать г-жу Бонасье, и, даже если б жизнь его зависела от того, куда именно она шла, или от того, кто будет ее провожать, д’Артаньян все равно пошел бы к себе домой, поскольку дал слово, что сделает это. Спустя пять минут он уже был на улице Могильщиков.

«Бедный Атос! — думал он. — Он не поймет, что все это значит. Он, вероятно, уснул, ожидая меня, или вернулся домой, а там узнал, что в его квартире побывала женщина. Женщина у Атоса! Но ведь была же женщина у Арамиса, — продолжал размышлять д’Артаньян. — Все это очень странно, и мне не терпится узнать, как события будут развиваться дальше».

— Плохо, сударь, плохо! — ответил ему голос, явно принадлежавший Планше.

Как оказалось, д’Артаньян, разговаривая сам с собою, что нередко случается с людьми, чем-то сильно озабоченными, незаметно для себя очутился в подъезде своего дома, в глубине которого находилась лестница, ведущая в его квартиру.

— Как — плохо? Что ты хочешь этим сказать, болван? — спросил д’Артаньян. — Что произошло, в конце концов?

— Всякие несчастья.

— Какие?

— Во -первых, господин Атос арестован.

— Арестован! Атос арестован? За что?

— Его застали у вас. Его приняли за вас.

— И кто его арестовал?

— Гвардейцы. Их привели те люди в черном, которых вы вышвырнули отсюда.

— Но почему он не назвал своего имени, не сказал им, что не имеет никакого отношения к этому делу?

— Он и не собирался этого делать, сударь. Напротив, он подошел поближе ко мне и шепнул: «Сейчас необходимо быть на свободе твоему господину, а не мне. Он в курсе всего происходящего, а я ничего не знаю. Надо выиграть время, поэтому пусть думают, что он под арестом. Дня через три я скажу им, кто я на самом деле, и им придется меня выпустить».

— Браво, Атос! Благородная душа! — прошептал д’Артаньян. — Как это на него похоже! Что же сделали гвардейцы?

— Четверо из них увели его, не знаю куда — в Бастилию или в Фор-Левек. Двое остались с людьми в черном, которые перевернули вверх дном весь дом и унесли все бумаги. Двое других в это время сторожили у дверей. Затем, покончив с обыском, они все ушли, даже двери не потрудились закрыть.

— А Портос и Арамис?

— Я не застал их у себя, поэтому они не приходили.

— Но они могут прийти с минуты на минуту. Ведь ты попросил передать им, что я их жду?

— Да, сударь.

— Хорошо. Оставайся здесь и, если они придут, расскажи им о том, что произошло. Пусть они ожидают меня в кабачке «Сосновая шишка». Здесь оставаться им опасно: за домом могут следить. Я бегу к господину де Тревилю, чтобы поставить его в известность, а затем присоединюсь к ним.

— Слушаюсь, сударь, — сказал Планше.

— Я надеюсь, ты не струсишь и не сбежишь отсюда? — спросил д’Артаньян, возвращаясь назад и стараясь как-то подбодрить своего слугу.

— Не беспокойтесь, сударь, — ответил Планше. — Вы еще не знаете меня. Я храбрый, когда постараюсь, поверьте мне. Главное — постараться. Кроме того, я пикардиец.

— Договорились, — заявил д’Артаньян. — Значит, ты скорее умрешь, чем покинешь свой пост?

— Да, сударь. Я сделаю все что угодно, чтобы доказать, насколько я предан вам.

«Отлично! — подумал д’Артаньян. — По -видимому, средство, которое я применил к этому парню, оказалось действенным. При случае я снова воспользуюсь им».

И со всей скоростью, на которую были способны его ноги, уже несколько утомленные сегодняшней беготней, он устремился на улицу Старой Голубятни.

Господина де Тревиля дома не оказалось. Его рота несла караул в Лувре, и он находился там вместе со своими мушкетерами.

Необходимо было во что бы то ни стало добраться до г-на де Тревиля. Он должен был быть в курсе всего происходящего. Д’Артаньян решил попытаться проникнуть в Лувр в надежде, что мундир гвардейца роты г-на Дезэссара послужит ему пропуском.

Он спустился по улице Пти-Огюстен и поднялся по набережной по направлению к Новому мосту. У него мелькнула было мысль воспользоваться паромом, но, уже спустившись к реке и машинально сунув руку в карман, он понял, что от речной прогулки придется отказаться: ему нечем заплатить паромщику.

Д’Артаньян уже поравнялся с улицей Генего, когда его внимание привлекли люди, показавшиеся из-за угла улицы Дофина. Это были два человека — мужчина и женщина. Что-то в их облике поразило д’Артаньяна.

Женщина фигурой напоминала г-жу Бонасье, а мужчина был вылитый Арамис.

Сходство усиливалось еще и тем, что женщина была в черной накидке, которую д’Артаньян все еще помнил четко вырисовывающейся на фоне окна на улице Вожирар и напротив двери на улице Лагарп, а на мужчине была форма мушкетера.

Лицо женщины закрывал низко опущенный капюшон накидки, а мужчина прикрывал свое лицо носовым платком. Эта предосторожность говорила о том, что им явно не хотелось быть узнанными.

Они пошли по мосту. Путь д’Артаньяна также вел через мост, поскольку он направлялся в Лувр. И он пошел следом за ними.

Не прошел он и двадцати шагов, как уже был твердо убежден, что женщина — г-жа Бонасье, а мужчина — Арамис.

И в этот же миг д’Артаньян почувствовал, как подозрения, порожденные ревностью, зашевелились у него в груди.

Он был обманут дважды, обманут другом и той, которую любил уже как любовницу. Г-жа Бонасье клялась ему всеми богами, что не знает Арамиса, а четверть часа спустя он встречает ее под руку с Арамисом.

Д’Артаньян даже не подумал о том, что с хорошенькой галантерейщицей он познакомился всего каких-нибудь три часа назад, что она ничем ему не обязана, разве только освобождением из рук полицейских, собиравшихся ее похитить, и что она ему ничего не обещала. Он чувствовал себя обманутым любовником, оскорбленным и осмеянным. Д’Артаньян был взбешен, и кровь бросилась ему в голову. Он решил во что бы то ни стало узнать правду.

Молодая женщина и ее спутник заметили, что за ними следят, и ускорили шаг. Д’Артаньян пустился бежать и обогнал их. Затем, повернув обратно, столкнулся с ними в тот самый момент, когда они проходили мимо статуи Самаритянки[28], освещенной фонарем, который отбрасывал свет на всю эту часть моста.

Д’Артаньян остановился перед ними, и они также были вынуждены остановиться.

— Что вам угодно, сударь? — произнес, отступая на шаг, мушкетер, по иностранному акценту которого д’Артаньян понял, что одно из его предположений оказалось ошибочным.

— Это не Арамис! — воскликнул он.

— Нет, сударь, не Арамис. А поскольку, судя по вашему восклицанию, вы приняли меня за другого, я прощаю вас.

— Вы прощаете меня? — переспросил д’Артаньян.

— Да, — ответил незнакомец. — Поэтому позвольте пройти, раз у вас ко мне нет никакого дела.

— Вы правы, сударь, — сказал д’Артаньян, — у меня дело не к вам, но к вашей даме.

— К моей даме? Вы же не знаете ее! — заявил незнакомец.

— Вы ошибаетесь, сударь, я ее знаю.

— Ах вот как! — заметила с упреком г-жа Бонасье. — Вы дали мне слово дворянина и военного, и я надеялась, что этого вполне достаточно!

— Но... — смутившись, произнес д’Артаньян, — вы обещали мне...

— Обопритесь на мою руку, сударыня, — предложил иностранец, — нам нужно идти.

Однако д’Артаньян, ошеломленный, раздавленный и униженный, продолжал стоять, скрестив руки на груди, перед незнакомцем и г-жой Бонасье.

Мушкетер шагнул вперед и рукой отстранил д’Артаньяна.

Д’Артаньян отскочил назад и выхватил шпагу. В тот же миг иностранец с быстротой молнии выхватил свою.

— Ради всего святого, милорд! — вскрикнула г-жа Бонасье, бросаясь между ними и руками хватаясь за их шпаги.

— Милорд! — вскрикнул д’Артаньян, осененный внезапной мыслью. — Милорд!.. Простите, сударь... Но неужели вы...

— Его светлость герцог Бекингэм, — вполголоса проговорила г-жа Бонасье. — Но сейчас вы можете нас всех погубить.

— Милорд, сударыня, прошу вас, простите меня!.. Но я ведь люблю ее, милорд, и я ревновал. Вы ведь знаете, милорд, что значит любить! Простите меня, и смею уверить вас, что я готов отдать свою жизнь за вашу светлость!

— Вы славный юноша, — произнес герцог, протягивая д’Артаньяну руку, которую тот почтительно пожал. — Вы предлагаете мне свои услуги — я принимаю их. Следуйте за нами до Лувра и, если заметите, что кто-нибудь за нами следит, убейте этого человека.

Сунув под мышку обнаженную шпагу, д’Артаньян пропустил г-жу Бонасье и герцога на двадцать шагов вперед и последовал за ними, действительно готовый убить каждого, кто посмел бы посягнуть на жизнь благородного и изящного министра Карла I.

Но, к счастью, молодому герою не представился в этот вечер случай доказать герцогу свою преданность, и молодая женщина вместе с красавцем мушкетером без приключений достигли Лувра и были впущены через калитку, выходившую на улицу Эшель. Что касается д’Артаньяна, он тотчас же отправился в кабачок «Сосновая шишка», где его ожидали Портос и Арамис.

Он не стал объяснять им, по какому поводу он их побеспокоил, а лишь сказал, что сам справился с делом, для которого, как ему показалось, могла понадобиться их помощь.

А теперь, увлеченные нашим повествованием, позволим нашим трем друзьям вернуться каждому к себе домой и проследуем по извилистым коридорам Лувра за герцогом Бекингэмом и его прелестной Ариадной[29].

XII. ДЖОРДЖ ВИЛЛЬЕРС, ГЕРЦОГ БЕКИНГЭМСКИЙ

Госпожа Бонасье и герцог попали в Лувр без особых трудностей: ее знали как служанку королевы, а он был в форме мушкетеров г-на де Тревиля, рота которого, как мы уже сказали, в тот вечер несла караул во дворце. Однако Жермен прежде всего заботился о королеве, и если бы что-нибудь случилось, г-жу Бонасье обвинили бы в том, что она провела в Лувр своего любовника. Конечно, она приняла бы всю вину на себя. Доброе имя ее было бы, правда, загублено, но кому какое дело до доброго имени какой-то галантерейщицы!

Войдя во двор, герцог и г-жа Бонасье прошли шагов двадцать пять вдоль каменной ограды. Пройдя это расстояние, они оказались у небольшой служебной двери, открытой днем, но обычно запиравшейся на ночь. Г-жа было темно, но г-жа Бонасье прекрасно ориентировалась в этой части Лувра, отведенной для дворцовых служащих. Закрыв за собой дверь, она взяла герцога за руку, ухватилась за перила, нащупала ногой ступеньки и начала подниматься. Герцог насчитал два этажа. Оказавшись на лестничной площадке, г-жа Бонасье свернула направо, провела своего спутника по длинному коридору и спустилась на один этаж, прошла еще несколько шагов, вставила ключ в замок, отперла дверь и ввела герцога в комнату, в которой единственным источником света был ночник.

Бонасье толкнула дверь, и они вошли. Кругом

— Оставайтесь здесь, милорд, — шепнула она. — Сейчас придут.

Сказав это, она вышла в ту же дверь и заперла ее за собой на ключ, так что герцог оказался пленником в полном смысле этого слова.

Нужно сказать, что герцог Бекингэм, оказавшись запертым в полутемной комнате, не испытывал ни малейшего страха. Одной из наиболее замечательных черт его характера была жажда приключений и любовь ко всему романтическому. Бесстрашный и предприимчивый, он не в первый раз подвергал свою жизнь опасности при сходных обстоятельствах. Ему стало известно, что послание, якобы отправленное Анной Австрийской, было ловушкой. Но, вместо того чтобы вернуться в Англию, он, воспользовавшись случаем, просил передать королеве, что не уедет, не повидавшись с ней. Вначале королева наотрез отказалась встречаться с ним, но затем испугалась, что герцог, раздраженный ее отказом, сотворит какую-нибудь глупость. Она уже решилась принять его и упросить немедленно уехать, но в тот самый вечер, когда она приняла это решение, похитили г-жу Бонасье, которой было поручено отправиться за герцогом и провести его в Лувр. Два дня никто не знал о ее судьбе, и все приостановилось. Но, как только г-жа Бонасье оказалась на свободе и повидалась с де Ла Портом, все снова пришло в движение, и она успешно завершила опасное предприятие, которое, не будь она похищена, могло бы осуществиться тремя днями раньше.

Оставшись один, Бекингэм подошел к зеркалу. Мундир мушкетера был ему явно к лицу.

В свои тридцать пять лет он считался самым изысканным кавалером и самым красивым из всех знатных людей Англии и Франции вместе взятых.

Любимец двух королей, обладатель несметных богатств, всемогущий правитель королевства, которое то бурлило, то успокаивалось, подчиняясь его сиюминутным капризам, Джордж Вилльерс, герцог Бекингэмский, вел сказочное существование, которое еще не одно столетие будет вызывать изумление потомков.

Самоуверенный, убежденный в своем могуществе и в том, что законы, управляющие другими людьми, на него не распространяются, он шел прямо к намеченной цели, невзирая на то, что эта цель столь ослепительна и высока, и всякому другому казалось бы безумием даже помышлять о ней. Все это привело к тому, что он уже несколько раз встречался с прекрасной и недоступной Анной Австрийской и, поразив ее своим великолепием, заставил влюбиться в себя.

Итак, как мы уже говорили, Джордж Вилльерс остановился перед зеркалом. Поправив свои прекрасные волнистые волосы золотистого цвета, чтобы восстановить безукоризненную прическу, несколько нарушенную мушкетерской шляпой, он закрутил усы и, преисполненный радости, счастливый и гордый тем, что близок долгожданный миг, улыбнулся своему отражению.

В эту самую минуту отворилась дверь, скрытая в обивке стены, и в комнату вошла женщина. Герцог увидел ее в зеркале. Он вскрикнул — это была королева!

Анне Австрийской было в ту пору лет двадцать шесть или двадцать семь, иными словами, она находилась в полном расцвете своей красоты.

Она ступала как королева, нет, скорее как богиня. Отливавшие изумрудом глаза были образцом совершенства и лучились кротостью и в то же время величием.

Ее небольшой ярко-алый рот не портила даже нижняя губа, слегка выпяченная, как у всех наследников австрийского королевского дома: королева была в высшей степени очаровательна, когда улыбалась, но, если она хотела выразить глубочайшее презрение, то трудно было бы себе представить более выразительную гримасу.

Кожа ее славилась своей нежностью и мягкостью. Руки и плечи поражали красотой очертаний, и все поэты эпохи воспевали их в своих стихах как нечто несравненное.

И наконец, ее волосы, белокурые в юности и принявшие постепенно каштановый оттенок, слегка завитые и обильно припудренные, служили великолепным обрамлением для ее лица, которому самый взыскательный критик мог пожелать лишь чуточку меньше румян, а самый требовательный ваятель — чуточку больше тонкости в линии носа.

Герцог Бекингэм на мгновение застыл ослепленный: еще никогда, ни во время балов, ни на празднествах, Анна Австрийская не казалась ему такой прекрасной, как сейчас, когда она, в простом платье белого шелка, вошла в комнату в сопровождении доньи Эстефании, единственной из ее испанских служанок, которая не покинула свою госпожу, невзирая ни на ревность короля, ни на преследования кардинала Ришелье.

Анна Австрийская сделала два шага навстречу герцогу. Бекингэм бросился к ее ногам и, прежде чем королева успела помешать ему, страстно поцеловал край ее платья.

— Герцог, вы уже знаете, что не я продиктовала то письмо.

— О да, сударыня, да, ваше величество! — воскликнул герцог. — Я знаю, что надо быть глупцом, безумцем, чтобы поверить, что снег может ожить, а мрамор начнет излучать тепло. Но что же делать: когда любишь сам, так легко верится, что и тебя могут любить! И все же я совершил это путешествие недаром, ведь я вижу вас.

— Да, — ответила Анна Австрийская, — но вам известно, почему я согласилась увидеться с вами? Я пришла на эту встречу из жалости к вам. Вам безразличны мои переживания, вы упорно отказывались покинуть этот город, хотя, оставаясь здесь, вы рискуете жизнью и заставляете меня рисковать моей честью. Я согласилась увидеться с вами, чтобы сказать, что все вокруг разделяет нас — морские глубины, вражда между нашими королевствами, нерушимость принесенных клятв. Это святотатство — бороться против всего этого, милорд! Я согласилась увидеться с вами, наконец, для того, чтобы сказать вам, что мы не должны больше видеться.

— Продолжайте, сударыня, продолжайте, королева! — промолвил Бекингэм. — Нежность вашего голоса смягчает жестокость ваших слов... Вы говорите о святотатстве. Нет, святотатство — это разлучать сердца, которые Бог создал друг для друга!

— Милорд, — воскликнула королева, — вы забываете: я никогда не говорила, что люблю вас!

— Но вы никогда не говорили мне и того, что не любите меня. Хотя произнести такие слова — это было бы проявлением жестокой неблагодарности со стороны вашего величества. Ибо, скажите мне, где вы найдете такую любовь, как моя, любовь, которую не могут погасить ни время, ни разлука, ни безнадежность? Любовь, которая довольствуется оброненной ленточкой, случайным взглядом, нечаянно вырвавшимся словом?

Прошло три года, сударыня, с тех пор как я впервые увидел вас, и вот уже три года, как я безумно люблю вас! Хотите, я расскажу, как вы были одеты, когда я впервые увидел вас? Хотите, я в мельчайших подробностях опишу каждую деталь вашего туалета?.. Я вижу вас, как сейчас. Вы сидели на подушках, по испанскому обычаю. На вас было зеленое атласное платье, шитое серебром и золотом, свисающие рукава были подвязаны и скреплены застежками из крупных бриллиантов, позволяя любоваться вашими прекрасными руками. На вас был кружевной воротник, а на голове — маленькая шапочка того же цвета, что и платье, а на шапочке — перо цапли... О, я закрываю глаза — и вижу вас такой, какой вы были тогда! Я открываю их — и вижу вас такой, как сейчас, то есть во сто крат прекраснее!

— Какое безумие! — прошептала Анна Австрийская, у которой не хватило мужества рассердиться на герцога за то, что он так бережно сохранил в своем сердце ее образ. — Какое безумие питать бесполезную страсть подобными воспоминаниями!

— Чем же мне прикажете жить? У меня нет ничего, кроме воспоминаний! Они мое счастье, мое сокровище, моя надежда! Всякий раз, когда я вижусь с вами, — это еще один бриллиант, который я прячу в сокровищницу моего сердца. Сегодня я подобрал четвертый бриллиант, оброненный вами. Ведь за три года, сударыня, я видел вас всего четыре раза: о первой встрече я только что говорил вам, второй раз я видел вас у госпожи де Шеврез, третий раз — в саду в Амьене...

— Герцог, — краснея, прошептала королева, — не вспоминайте об этом вечере!

— О нет, напротив, вспомним о нем, сударыня! Этот вечер — самый счастливый, самый радостный в моей жизни. Помните ли вы, какая чудесная была ночь? Было тепло, и воздух благоухал сказочными ароматами. Темно-синее небо было сплошь усыпано звездами. О, в тот раз, сударыня, мне удалось на мгновение остаться с вами наедине. В тот раз вы готовы были обо всем рассказать мне — о вашем одиночестве и о печалях вашего сердца. Вы опирались на мою руку... вот на эту самую. Наклоняясь, я чувствовал, как ваши дивные волосы касаются моего лица, и каждое прикосновение заставляло меня трепетать с ног до головы. О, королева! Вы не знаете, какое небесное счастье, какое райское блаженство заключено в таком мгновении!.. Все мои владения, богатство, славу, все дни, которые осталось мне еще прожить, готов я отдать за такое мгновение, за такую ночь! Сударыня, в ту ночь вы любили меня, клянусь вам!..

— Милорд, вполне возможно, что само место нашей встречи, прелесть того дивного вечера, ваш чарующий взгляд и тысячи других обстоятельств, сливающиеся подчас вместе, чтобы погубить женщину, в тот роковой вечер объединились против меня. Но вы видели, милорд, королева пришла на помощь слабеющей женщине: при первом же слове, которое вы осмелились произнести, при первой вольности, на которую я должна была ответить, я позвала прислугу.

— О да, это правда. И никакая другая любовь, кроме моей, не вынесла бы подобного испытания. Но моя любовь, преодолев его, заполыхала еще сильнее и навеки завладела моим сердцем. Вернувшись в Париж, вы рассчитывали скрыться от меня, вы полагали, что я не осмелюсь оставить сокровища, которые мой господин поручил мне охранять. Но какое мне дело до всех сокровищ, до всех королей на земле! Прошла всего лишь неделя, и я вернулся, сударыня. На этот раз вам уже не в чем упрекнуть меня. Я рискую лишиться доверия моего короля, рискую своей головой, чтобы иметь счастье хоть несколько мгновений видеть вас, я даже не коснулся вашей руки, и вы простили меня, увидев мое раскаяние и покорность.

— Да, но все эти ваши безумства, в которых я — вы знаете это сами, милорд, — была неповинна, привели к тому, что меня оклеветали. Король, подстрекаемый господином кардиналом, пришел в неописуемый гнев. Госпожа де Верне была изгнана, Пюнтаж отправлен в ссылку, госпожа де Шеврез впала в немилость. Когда же вы пожелали вернуться во Францию в качестве посла, король лично, — вспомните, милорд, — король лично высказался против этого.

— Да, и Франция заплатит войной за отказ своего короля. Если отныне я больше не смогу видеть вас, сударыня, — что ж, я хочу, чтобы вы каждый день слышали обо мне. Знаете ли вы, с какой целью была предпринята экспедиция на остров Рэ и зачем я намереваюсь заключить союз с протестантами Ла-Рошели? Ради удовольствия видеть вас. Я знаю, что мне не удастся со своими войсками дойти до самого Парижа. Но за этой войной последует заключение мира, заключение мира потребует переговоров, а вести переговоры будет поручено мне. И тогда уже никто не посмеет не принять меня, и я вернусь в Париж, и увижу вас хоть на одно мгновение, и буду счастлив. Правда, ценой моему счастью будут жизни тысяч людей. Но какое мне дело до этих людей, главное — увидеть вас! Все это, быть может, безумие, бред, но скажите, у какой женщины еще есть такой пылкий поклонник? У какой королевы — более преданный слуга?

— Милорд, милорд, в свое оправдание вы приводите доводы, порочащие вас. То, что вы хотите преподнести как доказательства любви, представляется мне настоящим злодейством.

— Вы так считаете потому, что вы не любите меня, сударыня. Если бы вы любили меня, вы совсем по-иному воспринимали бы все это. Но если б вы любили меня... если б вы любили меня, счастье было бы чрезмерным, и я сошел бы с ума! Да, госпожа де Шеврез, о которой вы только что говорили, госпожа де Шеврез была не такой жестокой, как вы: Голланд любил ее, и она отвечала на его любовь.

— Госпожа де Шеврез не была королевой, — прошептала Анна Австрийская, сраженная выражением такого глубокого чувства.

— Значит, вы любили бы меня, вы, сударыня, если б не были королевой? Скажите, любили бы? Могу ли я считать, что только ваш высокий сан заставляет вас быть столь жестокой ко мне? Могу ли поверить, что, будь вы госпожа де Шеврез, несчастный Бекингэм мог бы лелеять надежду?.. Благодарю за эти сладостные слова, о моя прекрасная королева, тысячу раз благодарю!

— Милорд, вы не так поняли... вы превратно истолковали мои слова. Я не хотела сказать...

— Молчите, молчите! — прервал герцог. — Если счастьем своим я обязан ошибке, не будьте так жестоки, чтобы исправлять ее. Вы сами сказали: меня заманили в ловушку. Возможно, мне это будет стоить жизни... Так странно: с некоторых пор у меня такое предчувствие, что я скоро умру.

При этих словах на устах герцога мелькнула печальная и вместе с тем чарующая улыбка.

— О боже! — воскликнула Анна, и неподдельный ужас, который прозвучал в ее голосе, служил доказательством того, что ее чувство к герцогу было намного сильнее, чем она желала показать.

— Сударыня, я говорю это вовсе не для того, чтобы испугать вас. О нет! В конце концов, это просто смешно, и поверьте, меня меньше всего заботят подобные предчувствия. Но слова, только что произнесенные вами, надежда, которую вы почти подарили мне, искупили заранее все, даже мою гибель.

— Послушайте, милорд, — сказала Анна Австрийская, — у меня тоже есть предчувствия, и мне снятся ужасные сны. Мне приснилось, что я вижу вас распростертого на земле, окровавленного, раненого...

— Раненного в левый бок, ножом? — перебил ее герцог.

— Да, именно так, милорд: в левый бок, ножом. Но кто мог сказать вам, что я видела такой сон? Я поверяла его только Богу, да и то в молитвах.

— Этого для меня достаточно, сударыня. Вы любите меня, вот и все.

— Я люблю вас? Я?

— Да, вы. Разве Бог послал бы вам те же сны, что и мне, если б вы меня не любили? Разве были бы у нас одни и те же предчувствия, если б наши сердца не были связаны единой нитью? Вы любите меня, моя королева! Будете ли вы оплакивать меня?

— О боже! Боже! — вскричала Анна Австрийская. — Я не в силах вынести это! Герцог, молю вас, ради всего святого, уходите, оставьте меня! Я не знаю, люблю я вас или нет, но я твердо знаю, что я никогда не стану клятвопреступницей. Сжальтесь же надо мной, уезжайте! Если вас ранят во Франции, если вы умрете во Франции, если у меня будет малейшее подозрение, что любовь ко мне стала причиной вашей гибели, я не перенесу этого, я сойду с ума! Уезжайте же, уезжайте, умоляю вас!

— О, как вы прекрасны сейчас! Боже, как я вас люблю! — воскликнул Бекингэм.

— Уезжайте! Уезжайте, умоляю вас, и возвращайтесь позже. Возвращайтесь в качестве посла, в качестве министра, возвращайтесь в сопровождении телохранителей, которые смогут защитить вас, слуг, которые будут оберегать вас... Тогда я не буду опасаться за вашу жизнь и буду счастлива увидеть вас.

— Неужели правда то, что вы говорите?

— Да.

— Тогда... тогда в знак вашего прощения дайте мне что-нибудь, какую-нибудь вещицу, принадлежащую вам, которая служила бы доказательством, что все это не приснилось мне. Какую-нибудь вещицу, которую вы носили и которую я тоже мог бы носить... перстень, цепочку...

— И вы уедете... вы уедете, если я вам дам то, что вы просите?

— Да.

— Тотчас же?

— Да.

— Вы покинете Францию и вернетесь в Англию?

— Да, клянусь вам.

— Подождите тогда, подождите...

Анна Австрийская удалилась к себе и почти тотчас же вернулась, держа в руках ларец розового дерева с золотой инкрустацией, украшенный ее вензелем.

— Возьмите это, милорд, — сказала она. — Возьмите и храните на память обо мне.

Герцог Бекингэм взял ларец и вновь упал к ее ногам.

— Вы обещали мне уехать, — произнесла королева.

— И я сдержу свое слово! Вашу руку, сударыня, вашу руку, и я удалюсь.

Анна Австрийская, закрыв глаза, протянула герцогу руку.

Бекингэм страстно прильнул губами к этой прекрасной руке. Чувствуя, что силы готовы оставить ее, свободной рукой королева оперлась на Эстефанию.

— Не позднее чем через полгода, сударыня, — проговорил герцог, поднимаясь, — если к тому времени я еще буду жив, я вновь увижу вас, пусть мне для этого придется перевернуть весь мир.

И, верный обещанию немедленно покинуть ее, он бросился из комнаты.

В коридоре он встретил ожидавшую его г-жу Бонасье, которая с теми же предосторожностями и так же беспрепятственно вывела его за пределы Лувра.

XIII. ГОСПОДИН БОНАСЬЕ

В нашем повествовании, как читатель мог заметить, был один персонаж, участь которого, несмотря на его незавидное положение, мало кого интересовала. Этим персонажем был г-н Бонасье, невинная жертва интриг политических и любовных, так тесно переплетавшихся между собой в ту эпоху, богатую рыцарскими подвигами и любовными похождениями.

К счастью — помнит об этом читатель или нет, — мы обещали не терять его из виду.

Полицейские, арестовавшие его, препроводили его прямо в Бастилию и там, трясущегося от страха, провели перед взводом солдат, заряжавших свои мушкеты.

Несчастного галантерейщика ввели в полуподземный коридор, и здесь провожатые принялись жестоко избивать его, осыпая при этом самыми грубыми ругательствами. Полицейские, видя, что имеют дело с человеком недворянского происхождения, обошлись с ним, как с последним бродягой.

Спустя примерно полчаса явился писарь, положивший конец его мукам физическим, но отнюдь не душевным. Он дал распоряжение отвести его в комнату для допросов. Как правило, заключенных допрашивали прямо в камерах, но с г-ном Бонасье решили не церемониться.

Двое конвойных схватили галантерейщика, пересекли с ним тюремный двор, ввели в коридор, где стояли трое часовых, открыли какую-то дверь и втолкнули его в комнату с низкими сводами. Из мебели в комнате были только стол и стул. Здесь же находился комиссар. Он сидел за столом и что-то писал.

Конвойные подвели арестанта к столу и по знаку комиссара удалились на такое расстояние, чтобы не слышать предстоящего допроса.

Комиссар наконец оторвался от своих бумаг и поднял голову, желая проверить, с кем имеет дело. Вид у него был малопривлекательный — заостренный нос, желтые выдающиеся скулы, глаза маленькие, но живые и проницательные. В лице было нечто, напоминающее одновременно и куницу и лису. Голова его, поддерживаемая длинной, подвижной шеей, выглядывала из-за ворота широкой судейской мантии, покачиваясь, словно голова черепахи, вытягивающаяся из-под ее панциря.

Комиссар начал допрос с того, что осведомился об имени и фамилии г-на Бонасье, о его возрасте, роде занятий и месте жительства.

Арестованный ответил, что зовут его Жак-Мишель Бонасье, что ему пятьдесят один год, в прошлом он торговец галантерейными товарами, ныне удалившийся от дел, и что живет на улице Могильщиков, в доме номер одиннадцать.

Комиссар после этого, вместо продолжения допроса, произнес длинную речь об опасности, которой подвергается маленький человек, вмешивающийся в политику.

Затем, поскольку это было лишь вступление к еще более пространной речи, комиссар поведал запуганному галантерейщику о неограниченной власти г-на кардинала, этого несравненного министра, этого победителя всех прежних министров, являющегося образцом для министров будущих, власти которого никто не может противиться безнаказанно.

Завершив вторую часть своей речи и сверля ястребиным взором несчастного Бонасье, комиссар предложил ему поразмыслить о всей серьезности его положения.

Долго размышлять галантерейщику не пришлось: он давным-давно уже надо всем поразмыслил. Он проклинал тот день и час, когда г-ну де Ла Порту взбрело в голову женить его на своей крестнице, и в особенности тот час, когда эта крестница стала кастеляншей королевы.

Основой характера г-на Бонасье был глубочайший эгоизм в сочетании с чрезвычайной скупостью, приправленный невероятной трусостью и малодушием. Любовь, которую ему внушала молодая жена, была чувством второстепенным и не могла противостоять тем низменным чувствам, которые мы только что перечислили.

Поразмыслив над тем, что ему поведал комиссар, г-н Бонасье заговорил.

— Но, господин комиссар, — робко начал он, — смею уверить вас, что я как никто другой знаю и ценю все заслуги его высокопреосвященства, который оказывает нам честь, управляя нами.

— Неужели? — недоверчиво спросил комиссар. — Но если это действительно так, то каким образом вы оказались в Бастилии?

— Каким образом я оказался здесь, или, вернее, за что я нахожусь здесь — вот этого я не могу объяснить вам, поскольку я и сам этого не знаю. Но уж наверняка не за то, что, по крайней мере сознательно, причинил какие-нибудь неприятности господину кардиналу.

— Однако вы должны были совершить какое-нибудь преступление, раз вас обвиняют в государственной измене.

— В государственной измене? — в ужасе вскричал Бонасье. — В государственной измене?.. Каким же образом человек, который ненавидит гугенотов и на дух не переносит испанцев, простой галантерейщик, может быть обвинен в государственной измене? Вы сами подумайте, господин комиссар! Это же абсолютно невозможно!

— Господин Бонасье... — произнес комиссар, глядя на обвиняемого так, словно его маленькие глазки обладали способностью проникать в самые потаенные уголки сознания. — Господин Бонасье, у вас есть жена?

— Да, сударь, — ответил галантерейщик, дрожа всем телом и чувствуя, что сейчас все окончательно запутается. — У меня есть... точнее... была жена.

— Как это — была? Что же вы с ней сделали?

— Ее похитили у меня, сударь.

— Похитили? — переспросил комиссар. — Вот как!

Бонасье по этому «вот как!» понял, что дело его запутывается все больше.

— Итак, ее похитили, — продолжал комиссар. — Ну, а знаете ли вы, кто именно ее похитил?

— Мне кажется, что я знаю этого человека.

— И кто же он?

— Заметьте, я ничего не утверждаю. Я только подозреваю.

— Кого вы подозреваете? Ну же, отвечайте откровенно.

Господин Бонасье находился в большой растерянности: следовало ли ему все отрицать или все выложить начистоту? Если он станет все отрицать, могут предположить, что он знает такое, в чем не смеет даже признаться. А если он все расскажет, то тем самым он докажет свою добрую волю. Поэтому он решил все рассказать.

— Я подозреваю, — начал галантерейщик, — черноволосого мужчину высокого роста, с высокомерным лицом, по виду похожего на знатного вельможу. Как мне показалось, он несколько раз следовал за нами, когда я, встретив жену у выхода из Лувра, провожал ее домой.

На лице комиссара появилось выражение некоторой озабоченности.

— И как его имя? — задал он вопрос.

— Что до имени, то оно мне не известно. Но если я когда-нибудь встречу его, я сразу узнаю его, даже среди тысячи других, ручаюсь вам.

Комиссар нахмурился.

— Вы говорите, что узнали бы его среди тысячи других? — переспросил он.

— То есть я хотел сказать... — пробормотал Бонасье, заметив, что избрал неверный путь в разговоре с комиссаром. — Я хотел сказать...

— Вы хотели сказать, что узнали бы его, — перебил комиссар. — Хорошо. На сегодня достаточно. Необходимо, прежде чем мы продолжим этот разговор, уведомить кое-кого о том, что вы знаете похитителя вашей жены.

— Но ведь я не говорил вам, что я его знаю! — в отчаянии воскликнул Бонасье. — Напротив, я говорил, что...

— Уведите заключенного! — приказал комиссар, обращаясь к двум стражникам.

— Куда прикажете его отвести? — спросил писарь.

— В камеру.

— В какую?

— Да в первую попавшуюся, черт подери! Главное — чтобы засовы были покрепче, — произнес комиссар с таким безразличием, от которого несчастный Бонасье похолодел от ужаса.

«Увы, — думал он, — несчастье свалилось на мою голову! Жена, наверное, совершила какое-нибудь ужасное преступление. Меня считают ее сообщником и покарают вместе с нею. Она, наверное, призналась, сказала, что все мне рассказывала. Женщины ведь такие слабые создания!.. В камеру, в первую попавшуюся! Ну конечно! Скоро утро... А затем — колесо, виселица... О Боже! Сжалься надо мною!»

Не обращая ни малейшего внимания на жалобные стенания г-на Бонасье, к которым они, впрочем, давно должно были привыкнуть, караульные подхватили арестанта под руки и потащили в камеру. Тем временем комиссар торопливо писал какое-то письмо. Писарь в ожидании стоял возле него.

Всю ночь Бонасье не сомкнул глаз. Он не мог уснуть не потому, что ему было неуютно в тюремной камере: его мелкую душонку терзала страшная тревога за свою дальнейшую участь. Он до самого утра так и просидел на своей скамеечке, вздрагивая при малейшем звуке. И когда первые лучи солнца осветили камеру, ему показалось, что само солнце окрасилось в траурные тона.

Услышав, как отодвигается засов, он подскочил как ужаленный. Он подумал, что за ним пришли, чтобы отвести на эшафот. Поэтому, когда вместо ожидаемого палача в дверях показались допрашивавший его накануне комиссар со своим писарем, он от радости едва не бросился им на шею.

— Ваше дело, милейший, крайне усложнилось со вчерашнего дня, — сказал комиссар. — И я советую рассказать все, что вам известно. Лишь ваше чистосердечное раскаяние может уберечь вас от гнева кардинала.

— Но я готов все рассказать! — воскликнул Бонасье. — По крайней мере, все, что я знаю. Прошу вас, спрашивайте меня.

— Прежде всего: где находится ваша жена?

— Ведь я говорил вам: она похищена.

— Да, но вчера после пяти часов дня она благодаря вам сбежала.

— Моя жена сбежала? — удивился Бонасье. — Несчастная! Но, сударь, если она сбежала, то я здесь ни при чем, клянусь вам!

— Что же вам понадобилось у вашего жильца, господина д’Артаньяна, с которым вы имели длительную беседу?

— Да, это правда, господин комиссар. Я признаю, что это была ошибка. Я действительно заходил к господину д’Артаньяну.

— И какова была цель вашего визита?

— Я просил его помочь мне разыскать мою жену. Я считал, что имею право требовать, чтобы ее вернули. Но, как мне кажется, я ошибся и очень прошу вас простить меня.

— И каков был ответ господина д’Артаньяна?

— Господин д’Артаньян обещал помочь мне. Но я вскоре убедился, что он предает меня.

— Вы пытаетесь ввести суд в заблуждение! Господин д’Артаньян заключил с вами тайное соглашение, и, выполняя условия этого соглашения, он изгнал из вашего дома полицейских, которые арестовали вашу жену, и укрыл ее от служителей правосудия.

— Господин д’Артаньян похитил мою жену? Вздор! Это немыслимо!

— К счастью, господин д’Артаньян в наших руках, и вам будет устроена очная ставка.

— Ну что ж, честное слово, тем лучше! — заявил г-н Бонасье. — Я буду рад увидеть хоть одно знакомое лицо...

— Введите господина д’Артаньяна! — приказал комиссар караульным.

Караульные ввели Атоса.

— Господин д’Артаньян, — произнес комиссар, обращаясь к Атосу, — расскажите, что произошло между вами и этим господином.

— Но это вовсе не господин д’Артаньян! — воскликнул Бонасье.

— Как! Это не господин д’Артаньян? — в свою очередь удивился комиссар.

— Ну конечно, нет! — заявил Бонасье.

— Кто же этот господин? — вскричал комиссар.

— Не могу вам сказать: я его не знаю.

— Как! Вы его не знаете?!

— Нет.

— И вы никогда его не видели?

— Видел, но не знаю, как его зовут.

— Ваше имя? — спросил комиссар.

— Атос, — ответил мушкетер.

— Но ведь это не человеческое имя, это название какой-то горы! — воскликнул несчастный комиссар, у которого уже голова шла кругом от всего происходящего.

— Это мое имя, — спокойно пояснил Атос.

— Но вы сказали, что вас зовут д’Артаньян.

— Я?

— Да, вы.

— Это мне сказали: «Вы господин д’Артаньян?» — на что я ответил: «Вы так полагаете?» Стражники закричали, что они в этом уверены. Я не стал спорить с ними. Кроме того, ведь я мог и ошибиться.

— Сударь, вы оскорбляете достоинство суда.

— Никоим образом, — спокойно произнес Атос.

— Вы господин д’Артаньян!

— Вот видите, вы снова это утверждаете.

— Но, господин комиссар, — не выдержал Бонасье, — уверяю вас, тут не может быть никакого сомнения! Г осподин д’Артаньян — мой жилец, и, следовательно, хотя он и не платит мне за квартиру или, точнее, именно поэтому, я-то должен его знать. Господин д’Артаньян — молодой человек лет девятнадцати—двадцати, не более, а этому господину по меньшей мере тридцать. Господин д’Артаньян служит в гвардейской роте господина Дезэссара, а этот господин — мушкетер из роты господина де Тревиля. Посмотрите на его мундир, господин комиссар!

— В самом деле, черт возьми! — пробормотал комиссар.

В эту минуту распахнулась дверь, и гонец, которого ввел один из надзирателей Бастилии, вручил комиссару какое-то письмо.

— Ах, негодная! — воскликнул комиссар.

— Как? Что вы сказали? О ком вы говорите ? Не о моей жене, надеюсь?

— Вот здесь вы ошибаетесь, о ней самой. Должен сказать, что дела ваши плохи.

— Как же так? — спросил в отчаянии галантерейщик. — Будьте добры объяснить мне, господин комиссар, каким образом мои дела могут ухудшаться от того, что делает моя жена в то время, как я сижу в тюрьме?

— Потому что все совершаемое вашей женой — только продолжение плана, задуманного вами совместно! Чудовищного плана!

— Клянусь вам, господин комиссар, что вы глубоко заблуждаетесь, что я и понятия не имею о том, что намеревалась совершить моя жена, что я не имею ни малейшего отношения к тому, что она сделала, и, если она наделала глупостей, я отрекаюсь от нее, отказываюсь, проклинаю ее!

— Довольно, господин комиссар, — сказал вдруг Атос. — Если я вам больше не нужен, прикажите отвести меня куда-нибудь. Мне наскучило слушать причитания этого господина.

— Препроводите арестованных в их камеры, — приказал комиссар, одновременно указывая на Атоса и Бонасье, — и пусть их охраняют как можно строже.

— Я прошу прощения, — с обычным своим спокойствием заметил Атос, — если вы желаете побеседовать с господином д’Артаньяном, то мне непонятно, в какой мере я могу заменить его.

— Делайте, как вам приказано! — завопил комиссар. — И держите язык за зубами! Слышите!

Атос, пожав плечами, последовал за караульными, а Бонасье всю дорогу так плакал и стенал, что мог бы разжалобить даже тигра-людоеда.

Галантерейщика водворили в ту самую камеру, где он провел ночь, и оставили его там на весь день. И весь день Бонасье плакал, как настоящий галантерейщик: поскольку, как он сам нам сказал, он был простым гражданским человеком, а не воином.

Вечером, около девяти часов, когда он уже собирался лечь спать, в коридоре послышались шаги. Звук шагов становился все ближе и наконец затих у дверей его камеры: дверь открылась, и в камеру вошли караульные солдаты.

— Следуйте за мной, — произнес полицейский чиновник, вошедший вслед за солдатами.

— Следовать за вами? — воскликнул Бонасье. — Следовать за вами в такой час? Силы небесные! Но куда?

— Туда, куда нам приказано вас доставить.

— Но это не ответ!

— И тем не менее.

— О боже! Боже мой! — прошептал несчастный галантерейщик. — На этот раз я погиб!

И он машинально, без всякого сопротивления последовал за караульными.

Он снова прошел по тому же коридору, по которому его вели первый раз, пересек двор, прошел через другое здание и, наконец, оказался у ворот главного двора, где ждала карета, окруженная четырьмя верховыми стражниками. Бонасье посадили в карету, полицейский чиновник устроился рядом с ним, дверцы заперли на ключ, и оба оказались как бы в передвижной тюрьме.

Карета медленно, словно похоронный катафалк, двинулась вперед. Сквозь оконную решетку арестованный мог видеть только дома и мостовую. Но, будучи коренным парижанином, Бонасье узнавал каждую улицу по тумбам, вывескам и фонарям. Подъезжая к церкви Святого Павла, возле которой казнили узников Бастилии, приговоренных к смерти, он едва не лишился чувств и дважды перекрестился. Он думал, что карета здесь остановится. Но карета проехала мимо.

Чуть дальше его снова охватил неописуемый ужас. Это произошло в тот момент, когда они проезжали мимо кладбища Святого Якова, где хоронили государственных преступников. Его немного успокоило только то, что, прежде чем их похоронить, им, как правило, отрубали голову, а его собственная голова пока еще была на месте. Но, когда он увидел, что карета сворачивает к Гревской площади, когда он увидел островерхую крышу городской ратуши и карета въехала под арку, он решил, что все кончено, и попросил полицейского чиновника исповедать его. Получив отказ, он принялся так жалобно кричать, что чиновник пригрозил заткнуть ему рот кляпом, если он будет продолжать так орать.

Эта угроза немного успокоила Бонасье. Если его собирались казнить на Гревской площади, то затыкать ему рот уже не было необходимости: они ведь почти достигли места казни. И действительно, карета проехала через роковую площадь, не останавливаясь. Оставалась еще площадь Трагуарского креста. А именно в направлении этой площади карета и катилась.

На этот раз не могло быть сомнений: на площади Трагуарско-го креста казнили приговоренных низкого звания. Бонасье льстил себе, считая себя достойным площади Святого Павла или Грев-ской площади. Именно у Трагуарского креста закончится и его сегодняшнее путешествие, и вся его жизнь. Он еще не мог видеть зловещий крест, но почти ощущал, как этот крест надвигается на него. Когда до площади оставалось каких-нибудь двадцать шагов, он услышал гул толпы, и карета остановилась. Для несчастного Бонасье, вконец измученного предыдущими переживаниями, это было уже слишком. Из его груди вырвался сдавленный стон, который можно было принять за предсмертный вздох умирающего, и он лишился чувств.

XIV. ЧЕЛОВЕК ИЗ МЕНГА

Толпа, которая своим присутствием на площади так испугала несчастного галантерейщика, собралась вовсе не в ожидании человека, которого должны были повесить, а сбежалась посмотреть на уже повешенного.

А потому карета, на минуту задержавшись, тронулась дальше, проехала сквозь толпу, миновала улицу Сент-Оноре, повернула на улицу Добрых Детей и остановилась у невысокого подъезда.

Дверцы кареты распахнулись, и двое гвардейцев подхватили Бонасье, поддерживаемого полицейским. Его втащили в подъезд, провели по какой-то лестнице и оставили в передней.

Он двигался машинально, словно лунатик, все окружающие предметы виделись ему в какой-то дымке. Он слышал какие-то звуки, но не осознавал их. Если бы в этот момент его возвели на эшафот, он бы не сделал ни одного движения, чтобы защититься, не вымолвил бы ни одного слова, чтобы попросить у палача пощады.

Он так и остался сидеть на банкетке, прислонясь к стене и опустив руки, в том самом месте, где караульные оставили его.

Однако, оглядевшись вокруг и не заметив ничего, что угрожало бы его жизни, ничего, что представляло бы собой реальную опасность, видя, что стены покрыты прекрасной кордовской кожей, на окнах мягко колышутся красные шелковые портьеры, подвязанные золотыми шнурами, а банкетка, на которой он сидит, довольно удобна, он понял, что страх его был несколько преувеличен. Приободрившись, он начал поворачивать голову вправо и влево, то опуская ее, то поднимая.

Поскольку этим движениям никто не воспрепятствовал, он немного осмелел и рискнул согнуть сначала одну ногу, затем другую. И наконец, оттолкнувшись руками от банкетки, он приподнялся и оказался на ногах.

В эту минуту какой-то офицер представительного вида приподнял портьеру и, продолжая говорить с кем-то находившимся в соседней комнате, неожиданно обернулся к арестованному.

— Это вас зовут Бонасье? — спросил он.

— Да, господин офицер, — пробормотал галантерейщик, чуть живой от страха. — К вашим услугам.

— Входите, — сказал офицер.

Он слегка посторонился, давая арестованному возможность пройти. Тот, не говоря ни слова, боком проскользнул в комнату, где его, по-видимому, ожидали.

Это был просторный кабинет, стены которого были увешаны оружием. Толстые ковры на стенах и на полу не позволяли проникать в кабинет никакому постороннему шуму. Хотя был всего лишь конец сентября, в камине уже горел огонь. Посреди комнаты стоял квадратный стол, заваленный книгами и бумагами, поверх которых была расстелена огромная карта Ла-Рошели.

Перед камином стоял человек среднего роста, гордый, надменный, с широким лбом и пронзительным взглядом. Его худощавое лицо еще больше удлиняла остроконечная бородка с тонкими усиками. Хотя этому человеку было лет тридцать шесть — самое большее тридцать семь, его волосы, бородку и усы уже посеребрила седина. Шпаги при нем не было, но все в нем выдавало человека военного. Его ботфорты были покрыты легким слоем пыли, из чего можно было сделать заключение, что в этот день он ездил верхом.

Этого человека звали Арман-Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, который вовсе не был таким, каким принято у нас изображать его, то есть это был не согбенный старец, не страдающий мученик, не разбитый недугами больной, с угасшим голосом, погруженный в глубокое кресло, словно в преждевременную могилу, живущий только силой своего ума и поддерживающий борьбу с Европой постоянным напряжением мысли. Он был таким, каким он в действительности был в те годы: любезный кавалер с изысканными манерами, слабый телом, но поддерживаемый такой силой духа, что она сделала его одним из самых замечательных людей всех времен и народов. Оказав поддержку герцогу Неверскому в его мантуанских владениях, захватив Ним, Кастр и Юзэс, он готовился изгнать англичан с острова Рэ и приступить к осаде Ла-Рошели.

На первый взгляд ничто в этом человеке не изообличало кардинала, то есть служителя церкви, и те, кто не знал его в лицо, никогда бы не догадались, кто стоит перед ними.

Несчастный галантерейщик остановился в дверях, в то время как человек, только что описанный нами, пристально рассматривал его, словно желая проникнуть в глубину его прошлого.

— Это и есть тот самый Бонасье? — спросил он после некоторого молчания.

— Да, ваша светлость, — ответил офицер.

— Хорошо. Подайте мне вон те бумаги и оставьте нас.

Офицер взял со стола указанные бумаги, подал их и, низко поклонившись, вышел.

Бонасье в этих бумагах узнал протоколы его допросов в Бастилии. Человек, стоявший у камина, время от времени поднимал глаза от исписанных листков бумаги, и тогда его взгляд, словно кинжал, вонзался в самое сердце несчастного галантерейщика.

После десяти минут чтения и десяти секунд наблюдения для кардинала все стало ясно.

«Этот болван никогда не участвовал в заговоре. Но все же посмотрим...»

— Вы обвиняетесь в государственной измене, — медленно проговорил кардинал.

— Мне об этом уже сообщили, ваша светлость! — воскликнул Бонасье, называя своего собеседника так, как его только что титуловал офицер. — Но клянусь вам, что я ничего не знаю.

Кардинал подавил улыбку.

— Вы состояли в заговоре с вашей женой, с госпожой де Шеврез и с герцогом Бекингэмом.

— Действительно, ваша светлость, — сказал Бонасье, — я слышал от нее эти имена.

— И в связи с чем?

— По ее словам, кардинал де Ришелье заманил герцога Бекингэма в Париж, чтобы погубить его, а вместе с ним и королеву.

— Она так говорила? — с гневом вскричал кардинал.

— Да, ваша светлость, но я сказал ей, что она напрасно говорит такие вещи и что его высокопреосвященство не способны...

— Замолчите, вы просто болван! — заявил кардинал.

— То же самое утверждает и моя жена, ваша светлость.

— Известно ли вам, кто похитил вашу жену?

— Нет, ваша светлость.

— Однако у вас есть некие подозрения?

— Были, ваша светлость. Но эти подозрения, как мне показалось, не понравились господину комиссару, и я уже отказался от них.

— Вашей жене удалось сбежать. Вы знали об этом?

— Нет, ваша светлость. Я узнал об этом уже будучи в тюрьме от господина комиссара. Он очень любезный человек.

Кардинал во второй раз подавил улыбку.

— Значит, вам не известно, что сталось с вашей женой после ее бегства?

— Понятия не имею, ваша светлость. Она, должно быть, вернулась в Лувр.

— В час ночи ее еще там не было.

— Боже мой! Что же с нею случилось?

— Это станет известно, не беспокойтесь. От кардинала ничего не утаишь. Кардинал знает все.

— В таком случае, ваша светлость, как вы думаете, кардинал согласится мне сообщить, что сталось с моей женой?

— Вполне возможно. Но прежде всего вы должны рассказать все, что вам известно об отношениях вашей жены с госпожой де Шеврез.

— Но, ваша светлость, я ничего об этом не знаю. Я никогда не видел этой дамы.

— Когда вы заходили за вашей женой в Лувр, вы вместе с ней сразу же возвращались домой?

— Очень редко. У нее были дела с какими-то торговцами полотном, и я сопровождал ее.

— И сколько их было, этих торговцев полотном?

— Два, ваша светлость.

— Где они живут?

— Один на улице Вожирар, другой на улице Лагарп.

— Вы вместе с ней заходили к этим торговцам?

— Ни разу. Я всегда ждал ее у входа.

— А как она объясняла свое желание заходить одной?

— Никак не объясняла. Говорила, чтобы я подождал, — я и ждал.

— Да, ревнивцем вас не назовешь, любезный мой господин Бонасье! — заметил кардинал.

«Он называет меня «любезным господином Бонасье», — подумал галантерейщик. — Черт, видно, дела идут на поправку!»

— Могли бы вы узнать двери, куда она входила?

— Да.

— Вы запомнили номера домов?

— Да.

— Назовите их.

— Номер двадцать пять по улице Вожирар и номер семьдесят пять по улице Лагарп.

— Отлично, — сказал кардинал и, взяв со стола серебряный колокольчик, он позвонил.

Вошел офицер, которого кардинал попросил удалиться в начале своего разговора с Бонасье.

— Сходите за Рошфором, — вполголоса приказал Ришелье, — пусть он тотчас придет, если только вернулся.

— Граф здесь, — сказал офицер. — Он настоятельно просит ваше преосвященство принять его.

«Ваше преосвященство! — прошептал Бонасье, который знал, что так обычно называли г-на кардинала. — Ваше преосвященство!»

— Пусть он зайдет! — воскликнул кардинал. — Пусть зайдет!

Офицер выбежал из комнаты с той быстротой, с которой все слуги кардинала обычно повиновались ему.

«Ваше преосвященство!» — шептал Бонасье, вращая округлившимися от ужаса глазами.

Не прошло и пяти секунд после ухода офицера, как дверь распахнулась и вошел новый посетитель.

— Это он! — вскричал Бонасье.

— Кто — он? — спросил кардинал.

— Тот, кто похитил мою жену!

Кардинал снова позвонил. Появился все тот же офицер.

— Отведите этого человека и сдайте солдатам, которые его привезли. Пусть он подождет, пока я снова вызову его.

— Нет, ваша светлость, нет, это не он! — закричал Бонасье. — Я ошибся! Ее похитил другой, совсем не похожий на этого! Этот господин — честный человек!

— Уведите этого идиота! — приказал кардинал.

Офицер взял Бонасье под руку и вывел в переднюю, где его ожидали караульные.

Вновь прибывший проводил Бонасье нетерпеливым взглядом и, как только дверь затворилась за ним, быстро подошел к Ришелье.

— Они виделись, — произнес он.

— Кто? — спросил кардинал.

— Она и он.

— Королева и герцог? — воскликнул Ришелье.

— Да.

— Где же?

— В Лувре.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Кто вам сказал?

— Госпожа де Ланнуа, которая, как вы знаете, всецело предана вашему преосвященству.

— Почему она не сообщила об этом раньше?

— То ли случайно, то ли что-то подозревая, но королева оставила госпожу де Сюржи ночевать у нее в спальне и затем не отпускала ее весь день.

— Ну что ж... Нас переиграли. Постараемся взять реванш.

— Не беспокойтесь, ваша светлость. Я приложу для этого все силы.

— Как все это произошло?

— В половине первого ночи королева сидела со своими придворными дамами...

— Где именно?

— В своей спальне...

— Дальше.

— ...в этот момент входит служанка и передает ей платок, посланный кастеляншей...

— Затем?

— Увидев платок, королева сильно разволновалась и, несмотря на то, что была нарумянена, заметно побледнела...

— Дальше! Дальше!

— Затем она встала и изменившимся голосом сказала своим придворным дамам: «Подождите меня десять минут, я скоро вернусь». После этого она подошла к двери, ведущей в опочивальню, открыла ее и вышла.

— Почему госпожа де Ланнуа сразу же не сообщила вам об этом?

— В тот момент еще ничего нельзя было утверждать наверняка. К тому же королева ведь приказала: «Подождите меня». И она не решилась ослушаться.

— И как долго королева отсутствовала?

— Три четверти часа.

— Кто из придворных дам сопровождал ее?

— Только донья Эстефания.

— Затем королева вернулась?

— Да, но лишь для того, чтобы взять ларец розового дерева, украшенный ее вензелем, с которым она тотчас удалилась.

— А когда она вернулась, ларчик был при ней?

— Нет.

— Знает ли госпожа де Ланнуа, что находилось в ларце?

— Да. Бриллиантовые подвески, подаренные королеве его величеством.

— И вернулась она без этого ларца?

— Да.

— Госпожа де Ланнуа полагает, что королева отдала подвески Бекингэму?

— Она уверена в этом.

— И на чем основывается ее уверенность?

— Днем госпожа де Ланнуа, как камер-фрейлина королевы, искала ларец и, сделав вид, что обеспокоена его исчезновением, в конце концов спросила королеву, не знает ли она, куда он исчез.

— А что королева?..

— Королева сильно покраснела и сказала, что накануне она сломала одну из подвесок и отправила ее в починку к своему ювелиру.

— Нужно зайти к королевскому ювелиру и узнать, так ли это на самом деле.

— Я уже был там.

— И что сказал ювелир?

— Ювелир ни о чем не слыхал.

— Прекрасно, Рошфор! Еще не все потеряно и, может быть... может быть, все к лучшему.

— Я уверен, что гений вашего преосвященства...

— ...сможет исправить все глупости, которые натворил его шпион, не так ли?

— Я как раз это и собирался сказать, если бы ваше преосвященство позволили мне закончить мою мысль.

— Итак, вы узнали, где скрывались герцогиня де Шеврез и герцог Бекингэм?

— Нет, ваша светлость. Мои люди не смогли ничего разузнать.

— А я узнал.

— Вы, ваша светлость?

— Да. Во всяком случае, догадываюсь. Кто-то из них все это время находился в доме номер двадцать пять по улице Вожирар, другой, или другая, в доме под номером семьдесят пять по улице Лагарп.

— Желает ли ваше преосвященство, чтобы я приказал арестовать обоих?

— Слишком поздно. Они, вероятно, успели уехать.

— Тем не менее, следует все же проверить...

— Возьмите с собой десять моих гвардейцев и обыщите оба дома.

— Слушаюсь, ваше преосвященство.

И Рошфор бросился из кабинета.

Оставшись один, кардинал после минутного раздумья позвонил в третий раз.

В дверях появился все тот же офицер.

— Введите арестованного! — приказал кардинал.

Господина Бонасье снова ввели в кабинет. Офицер по знаку кардинала удалился.

— Вы обманули меня, — строго произнес кардинал.

— Я? — вскричал Бонасье. — Чтобы я обманул ваше высокопреосвященство!..

— Ваша жена, отправляясь на улицу Вожирар и на улицу Ла-гарп, заходила вовсе не к торговцам полотном.

— А к кому же она ходила, боже правый?

— Она посещала герцогиню де Шеврез и герцога Бекингэма.

— Да... — подтвердил Бонасье, углубляясь в воспоминания, — ну конечно же! Ваше высокопреосвященство абсолютно правы. Я неоднократно выражал свое удивление по поводу того, что торговцы полотном живут в таких домах — в домах без вывесок. И каждый раз в ответ на мое замечание жена почему-то начинала смеяться. Ах, ваша светлость, — продолжал Бонасье, бросаясь к ногам его высокопреосвященства, — вы и в самом деле кардинал, великий кардинал, гений, перед которым все преклоняются!

Сколь бы незначительной ни была победа над такой ничтожной личностью, как Бонасье, кардинал все же какое-то мгновение наслаждался ею. И здесь, в это же самое мгновение, ему в голову пришла одна мысль. Его губы сложились в некое подобие улыбки, и он протянул руку галантерейщику.

— Встаньте, друг мой, — сказал он. — Вы порядочный человек.

— Кардинал коснулся моей руки, я коснулся руки великого человека! — вскричал Бонасье. — Великий человек назвал меня своим другом!..

— Да, друг мой, да! — произнес кардинал отеческим тоном, к которому он умел иногда прибегать, но который мог ввести в заблуждение лишь тех, кто плохо знал его. — С вами поступили несправедливо, ну что ж, вам положена компенсация. Вот, возьмите этот кошель, в нем сто пистолей, и простите меня.

— Простить вас, ваша светлость?! — воскликнул Бонасье, не решаясь прикоснуться к кошельку, вероятно, из опасения, что это всего лишь шутка. — В вашей воле было арестовать меня, пытать меня, повесить, вы наш властелин, и я не смел бы даже пикнуть! Простить вас, ваша светлость! Это немыслимо!

— Ах, любезный господин Бонасье, вы удивительно великодушны! Вижу это и благодарю вас. Итак, вы возьмете этот кошель и уйдете отсюда, думаю, не слишком огорченным.

— Я ухожу вне себя от радости, ваша светлость.

— Итак, прощайте. Или, точнее, до свидания, ибо, я надеюсь, мы еще увидимся.

— Когда будет угодно вашей светлости! Я весь к услугам вашего преосвященства.

— Мы будем видеться часто, уверяю вас. Я нахожу вас приятнейшим собеседником.

— О, ваше преосвященство!..

— До свидания, господин Бонасье, до свидания!

И кардинал сделал знак рукой, в ответ на который Бонасье поклонился до земли. Затем, пятясь задом, он вышел из комнаты и очутился в приемной. И здесь до слуха кардинала донеслось, как галантерейщик в порыве восторга что есть мочи завопил: «Да здравствует его светлость! Да здравствует его преосвященство! Да здравствует великий кардинал!»

Кардинал, улыбаясь, слушал эти шумные излияния восторженных чувств мэтра Бонасье. И когда крики Бонасье уже затерялись где-то вдали, он сказал:

— Прекрасно, вот человек, который отныне отдаст жизнь за меня.

После этого он подошел к столу, на котором, как мы уже говорили, была расстелена карта Ла-Рошели, и принялся тщательно изучать ее, нанося карандашом линию знаменитой дамбы, которая полтора года спустя закрыла доступ в гавань осажденного города.

Он был полностью поглощен своими стратегическими планами, как вдруг дверь снова раскрылась и вошел Рошфор.

— Ну, что вам удалось узнать? — с живостью спросил кардинал, и поспешность, с которой он поднялся, свидетельствовала о том, какое большое значение он придавал поручению, данному им графу.

— Я выяснил следующее, — ответил граф. — Молодая женщина лет двадцати шести—двадцати восьми и мужчина лет тридцати пяти—сорока действительно проживали в домах, указанных вашим преосвященством. Мужчина пробыл там четыре дня, женщина — пять. Женщина уехала сегодня ночью, а мужчина — утром.

— Это были они! — воскликнул кардинал и взглянул на стенные часы. — Но сейчас уже слишком поздно бросаться за ними в погоню — герцогиня уже в Туре, а герцог Бекингэм в Булони. Мы найдем их в Лондоне.

— Какие будут распоряжения вашего преосвященства?

— Ни слова о том, что произошло за последние дни. Пусть королева остается в полном неведении, пусть не знает, что мы проникли в ее тайну. Пусть считает, что мы занимаемся раскрытием какого-нибудь заговора... Пришлите ко мне канцлера Сегье.

— А что ваше преосвященство сделали с этим человеком?

— С каким человеком? — спросил кардинал.

— С этим Бонасье?

— Я сделал с ним все, что можно было сделать. Он будет шпионить за своей собственной женой.

Граф Рошфор поклонился с видом человека, признающего недосягаемое превосходство своего повелителя, и удалился.

Оставшись один, кардинал снова опустился в кресло, написал письмо и запечатал его своей личной печатью. Затем он взял в руки колокольчик. На пороге возник все тот же офицер.

— Позовите ко мне Витре, — произнес кардинал, — и скажите ему, чтобы он был готов отправиться в дорогу.

Мгновение спустя перед кардиналом уже стоял вызванный им человек в высоких ботфортах со шпорами, которые надевают обычно для того, чтобы отправиться в дальний путь.

— Витре, — сказал Ришелье, — вы немедленно помчитесь в Лондон. По дороге нигде не останавливайтесь, ни на одну секунду. Это письмо вы передадите миледи. Вот чек на двести пистолей. Зайдете к моему казначею, и он вам выдаст эту сумму. Вы получите столько же, если вернетесь через шесть дней и должным образом выполните мое поручение.

Гонец, без единого слова, поклонился, взял письмо, чек на двести пистолей и вышел.

Письмо было следующего содержания:

«Миледи! Будьте на первом же балу, на котором появится герцог Бекингэм. На его камзоле будут двенадцать бриллиантовых подвесок, приблизьтесь к нему и отрежьте две из них.

Как только подвески будут в ваших руках, немедленно сообщите мне».

XV. ВОЕННЫЕ И СУДЕЙСКИЕ

На следующий день после описанных нами событий д’Артаньян и Портос, видя, что Атос так и не появился, сообщили г-ну де Тревилю о его исчезновении.

Что касается Арамиса, то, испросив отпуск на пять дней, он отбыл в Руан, говорят, по семейным делам.

Господин де Тревиль был отцом своих солдат. Едва облачившись в мундир мушкетера, самый незаметный из них и никому не известный мог так же твердо быть уверенным в помощи и поддержке капитана, как если бы он приходился де Тревилю родным братом.

Поэтому, встревоженный сообщением д’Артаньяна и Портоса, де Тревиль немедленно отправился к королевскому судье, отвечавшему за ведение уголовных дел. Вызвали офицера, командовавшего постом у Алого Креста, и, сопоставив полученные сведения, удалось установить, что Атос помещен в Фор-Левек.

Атос прошел через все испытания, которым, как мы видели, подвергся Бонасье.

Мы присутствовали при очной ставке, устроенной обоим заключенным. Атос, который до этой минуты упорно молчал, опасаясь, что сыщики доберутся до молодого гасконца и тот не успеет завершить свои дела, теперь объявил, что зовут его Атос, а не д’Артаньян.

Кроме того, он сказал, что не знает ни господина, ни госпожи Бонасье, что никогда не разговаривал с ними. Атос объяснил, что около десяти часов вечера он зашел навестить своего друга г-на д’Артаньяна, а до этого находился у г-на де Тревиля, где он обедал. По его словам, этот факт могут подтвердить не менее двадцати свидетелей. И он назвал имена нескольких знатных вельмож, среди прочих также и герцога де Ла Тремуля.

Второй комиссар, допрашивавший Атоса, так же, как и первый, был обескуражен простыми и четкими показаниями этого мушкетера. Будучи человеком судейского звания, он страстно желал доказать вину Атоса, человека военного. Но имена г-на де Тревиля и герцога де Ла Тремуля заставили его задуматься.

Атоса также отправили на допрос к кардиналу, но, к несчастью, кардинал находился в Лувре, у короля.

Это было как раз в то время, когда г-н де Тревиль, выйдя от главного уголовного судьи и от коменданта Фор-Левека и так и не разыскав Атоса, прибыл к королю.

Звание капитана мушкетеров давало де Тревилю право видеть короля в любое время дня и ночи.

Мы знаем, как велико было предубеждение короля по отношению к королеве, предубеждение, которое с каждым днем усиливалось благодаря стараниям кардинала, по части интриг значительно больше опасавшегося женщин, чем мужчин. Одной из причин его предубеждения — и пожалуй, самой главной — была дружба Анны Австрийской с г-жой де Шеврез. Эти две женщины причиняли ему больше беспокойства, чем война с Испанией, недоразумения с Англией и запущенные финансы вместе взятые. Он подозревал, что г-жа де Шеврез помогала королеве не только в политических интригах, но — что гораздо хуже — в интригах любовных.

При первых же словах кардинала о том, что г-жа де Шеврез, сосланная в Тур и, как предполагалось, находившаяся в этом городе, приезжала в Париж и пробыла здесь пять дней, при этом полиции не удалось выследить ее, король пришел в неописуемый гнев. Капризный и вероломный, король желал, чтобы его называли Людовиком Справедливым и Людовиком Целомудренным. Потомки с трудом разберутся в этом характере, который история пытается объяснить, лишь приводя различные факты, но никогда не прибегая к осмыслению этих фактов.

Когда же кардинал добавил, что г-жа де Шеврез не просто приезжала в Париж, а что королева возобновила с ней связь при помощи шифра, в те времена называвшегося каббалистическим, когда он заявил, что в то время как он, кардинал, уже готов был распутать тончайшие нити этой интриги и, имея на руках все доказательства, намеревался арестовать на месте преступления посредницу между изгнанницей и королевой, какой-то мушкетер осмелился силой прервать ход судебного следствия и со шпагой в руках напал на честных блюстителей закона, которым было поручено беспристрастное расследование этого дела для дальнейшего предоставления на суд его величеству, — Людовик XIII уже был не в силах сдерживать себя. Не говоря ни слова, побледнев от бешенства, он — отпрыск королевского рода, способный на самые жестокие поступки — сделал шаг к дверям, ведущим в покои королевы. А между тем кардинал пока ни словом не обмолвился о герцоге Бекингэме.

Именно в этот момент вошел де Тревиль, холодный, вежливый, в безукоризненно выглаженном мундире и начищенных до блеска спогах. Принимая во внимание присутствие кардинала и увидев искаженное от бешенства лицо короля, де Тревиль в тот же миг догадался обо всем, что здесь произошло. Он почувствовал себя, как Самсон перед филистимлянами[30].

Людовик XIII уже схватился за ручку двери, когда звук шагов де Тревиля заставил его обернуться.

— Вы явились как раз вовремя, сударь, — произнес король, который, дав волю своим чувствам, уже терял способность скрывать свое состояние. — Интересные вещи рассказывают мне о ваших мушкетерах.

— А у меня, — холодно ответил де Тревиль, — найдется немало интересного рассказать вашему величеству о доблестных блюстителях закона.

— Не соблаговолите ли объясниться, — надменным тоном проговорил король.

— Имею честь доложить вашему величеству, — с тем же спокойствием продолжал де Тревиль, — что кучка судейских чиновников, комиссаров и полицейских, людей весьма уважаемых, но, по всей видимости, крайне враждебно настроенных по отношению к людям в военной форме, позволила себе арестовать в частном доме, провести открыто по улицам и заключить в Фор-Левек — все это ссылаясь на приказ, который мне отказались предъявить, — одного из моих мушкетеров или, вернее, ваших мушкетеров, ваше величество, человека безукоризненного поведения, доблестного воина, известного вашему величеству с самой лучшей стороны, — господина Атоса.

— Атоса... — машинально повторил король. — Да, действительно, мне знакомо это имя...

— Если ваше величество потрудится вспомнить, — сказал де Тревиль. — Господин Атос — тот самый мушкетер, который во время известной вам злополучной дуэли имел несчастье тяжело ранить господина де Каюзака... Да, кстати, ваше преосвященство, — спросил де Тревиль, обращаясь к кардиналу, — господин Каюзак вполне поправился, не правда ли?

— Да, благодарю, — проговорил кардинал, от гнева кусая губы.

— Итак, господин Атос зашел к своему другу, — продолжал де Тревиль, — к молодому беарнцу, кадету гвардии вашего величества, из роты Дезэссара. К сожалению, его дома не оказалось. Но не успел он устроиться поудобнее и почитать книгу, ожидая своего друга, как целая толпа судейских чиновников и солдат окружила дом, высадила несколько дверей...

Кардинал знаком дал понять королю, что речь идет как раз о том деле, о котором он только что ему докладывал.

— Все это нам известно, — произнес король. — Ибо все это делалось во благо короля и государства.

— Значит, — продолжал де Тревиль, — во благо вашего величества и государства был схвачен ни в чем не повинный мушкетер, которого под охраной двух солдат, словно злодея, провели по улицам города сквозь толпу презренных людишек, этого благородного человека, десятки раз проливавшего свою кровь за ваше величество и готового в любую минуту снова пролить ее?

— Не может быть! — заявил потрясенный король. — Неужели так все и было?

— Господин де Тревиль, — невозмутимо промолвил кардинал, — не сказал вам, что этот ни в чем не повинный мушкетер, этот благородный человек за час до того со шпагой в руке напал на четырех комиссаров, направленных мною для расследования дела чрезвычайной важности.

— Клянусь честью дворянина, ваше преосвященство не сможет этого доказать! — воскликнул де Тревиль с искренностью чисто гасконской и резкостью, свойственной военным. — Дело в том, что за час до этого господин Атос, человек — как я осмелюсь доложить вашему величеству — весьма знатного происхождения, оказал мне честь отобедать у меня и беседовал в моей гостиной с герцогом де Ла Тремулем и графом де Шалю.

Король взглянул на кардинала.

— Все, о чем я имел честь доложить вашему величеству, — произнес кардинал в ответ на безмолвный вопрос короля, — изложено в протоколе, подписанном пострадавшими.

— Неужели протокол судейских чиновников стоит слова чести дворянина, солдата его величества? — гордо спросил де Тревиль.

— Довольно, Тревиль, — сказал король, — замолчите!

— Если его преосвященство подозревает кого-либо из моих мушкетеров, — ответил де Тревиль, — то я сам прошу о проведении расследования, ведь господин кардинал пользуется репутацией человека достаточно справедливого.

— В доме, где происходил этот обыск, — проговорил кардинал все с тем же хладнокровием, — живет, если я не ошибаюсь, некий беарнец, друг этого мушкетера?

— Ваше преосвященство имеет в виду д’Артаньяна?

— Я имею в виду молодого человека, которому вы, господин де Тревиль, покровительствуете.

— Да, ваше преосвященство, совершенно верно.

— А вы не допускаете, что этот молодой человек мог быть плохим советчиком...

— ...для господина Атоса, человека, который вдвое старше его? — перебил де Тревиль. — Нет, ваша светлость, я считаю это абсолютно невозможным. Кроме того, господин д’Артаньян также в этот вечер был у меня.

— Вот как! — воскликнул кардинал. — У меня такое впечатление, что весь Париж провел тот вечер у вас!

— Не подвергает ли ваше преосвященство сомнению мои слова? — спросил де Тревиль, которому краска гнева залила лицо.

— Нет, боже меня упаси! — произнес кардинал. — Скажите только, в котором часу д’Артаньян был у вас?

— О, это я могу совершено точно сообщить вашему высокопреосвященству: когда он вошел, я как раз заметил, что часы показывали половину десятого, хотя мне казалось, что уже позднее.

— А в котором часу он покинул ваш дом?

— В половине одиннадцатого. Через час после этих событий.

— Но ведь Атос был задержан в этом самом доме на улице Могильщиков... — промолвил кардинал, который ни на миг не усомнился в правдивости де Тревиля и чувствовал, что победа ускользает от него.

— Разве другу запрещается навещать друга, разве запрещается мушкетеру моей роты дружить с гвардейцем из роты господина Дезэссара?

— Да, запрещается, если дом, где он встречается со своим другом, подозрителен.

— Дело ведь в том, что дом этот подозрителен, Тревиль, — вставил король. — Вы этого, может быть, не знали...

— Да, ваше величество, я действительно этого не знал. Вполне возможно, что этот дом подозрителен, но, во всяком случае, не та часть дома, где живет господин д’Артаньян, ибо, если верить его словам, сир, нет более преданного слуги вашего величества и более глубокого почитателя господина кардинала.

— Это не тот ли д’Артаньян, который ранил когда-то де Жюссака в злополучной схватке у монастыря кармелиток? — поинтересовался король, взглянув на кардинала, покрасневшего от досады.

— А на следующий день — Бернажу, — поспешил заметить де Тревиль. — Да, ваше величество, он самый: у вашего величества отличная память.

— Итак, что мы решаем? — спросил король.

— Это, скорее, дело вашего величества, чем мое, — сказал кардинал. — Я настаиваю на виновности этого Атоса.

— А я отрицаю ее, — заявил де Тревиль. — Но у его величества есть судьи, и решение будут принимать они.

— Да, вы правы, — сказал король. — Предоставим это дело судьям. Их дело судить, пусть они и рассудят.

— Приходится сожалеть, — вновь заговорил де Тревиль, — что в эти злосчастные времена самая чистая жизнь, самая неоспоримая добродетель не могут служить человеку защитой против клеветы и преследований. К тому же, смею вас заверить, армии очень не понравится, что она становится объектом жестоких преследований из-за каких-то там полицейских историй.

Слова были неосторожны. Но Тревиль произнес их сознательно. Он хотел вызвать взрыв, ибо взрыв порождает пламя, которое освещает темные места.

— Полицейские истории! — вскричал король, ухватившись за слова де Тревиля. — Полицейские истории! Что вы в этом понимаете, сударь? Занимайтесь вашими мушкетерами и не морочьте мне голову! Послушать вас, так можно подумать, что стоит арестовать мушкетера — и Франция уже в опасности. Сколько шуму из-за какого-то мушкетера! Я прикажу арестовать их целый десяток, черт возьми! Сотню! Всю роту! И пусть только пикнут!

— Если мушкетеры подозрительны вашему величеству, значит, они виновны, — произнес де Тревиль. — В таком случае, сир, я готов отдать вам мою шпагу, поскольку, обвинив моих солдат, господин кардинал, не сомневаюсь, в конце концов возведет обвинение и против меня. Поэтому лучше будет, если меня заключат под стражу, как господина Атоса, которого уже арестовали, и господина д’Артаньяна, которого, вероятно, в ближайшем будущем тоже арестуют.

— Гасконский упрямец, замолчите вы наконец или нет! — воскликнул король.

— Сир, — ответил де Тревиль, ничуть не понижая голоса, — прикажите вернуть мне моего мушкетера или пусть его судят.

— Его будут судить, — сказал кардинал.

— Если так — тем лучше. В таком случае я буду просить у вашего величества разрешения защищать его.

После этих слов король подумал о том, что дело может получить нежелательную огласку и наделать много шума.

— Если бы у его преосвященства, — промолвил он, — не было причин личного свойства...

Кардинал понял, на что намекает король, и поспешил предупредить его.

— Прошу прощения, — проговорил он, — но если ваше величество считает, что мои суждения не объективны, я умываю руки.

— Вот что, — сказал король, — поклянитесь именем моего отца, что Атос находился у вас, когда происходили эти события, и не принимал в них никакого участия.

— Вашим славным отцом и вами, которого я люблю и почитаю превыше всего на свете, я клянусь в этом!

— Подумайте, ваше величество, — произнес кардинал. — Если мы освободим заключенного, то уж никогда не узнаем истины.

— Господин Атос всегда будет готов предстать перед судом и дать ответ, как только господа судьи сочтут нужным допросить его, — заявил де Тревиль. — Он никуда не скроется, господин кардинал, будьте спокойны. Ответственность за него я принимаю на себя.

— И действительно, он же не покинет свою роту без разрешения господина де Тревиля, — сказал король. — Его всегда можно будет найти. Кроме того, — добавил он, понизив голос и умоляюще взглянув на кардинала, — надо успокоить военных, так будет лучше для политики.

Эта политика Людовика XIII заставила Ришелье улыбнуться.

— Приказывайте, ваше величество. Вы имеете право помилования.

— Помилование может быть применено только к виновным, — сказал де Тревиль, желавший, чтобы последнее слово осталось за ним. — А мой мушкетер невиновен. Поэтому ваше величество совершит акт не милосердия, а справедливости.

— Он в Фор-Левеке? — спросил король.

— Да, ваше величество, и в одиночной камере, как последний преступник.

— Черт возьми! — пробормотал король. — И что я должен сделать?

— Подписать приказ об освобождении, и все будет кончено, — заметил кардинал. — Я такого же мнения, как ваше величество, и считаю поручительство господина де Тревиля более чем достаточным.

Тревиль почтительно поклонился, преисполненный радости, к которой примешивались некоторые опасения. Этой неожиданной уступчивости он предпочел бы настойчивое сопротивление со стороны кардинала.

Король подписал приказ об освобождении, и де Тревиль тотчас удалился, унося его с собой.

В ту минуту, когда он уже выходил, кардинал, приветливо улыбнувшись ему, обратился к королю:

— Какое единодушие между начальником и солдатами царит у ваших мушкетеров, ваше величество! Это благоприятно сказывается на службе и делает честь всей роте.

«Он наверняка в самое ближайшее время сыграет со мной какую-нибудь скверную шутку, — подумал де Тревиль. — В схватке с подобным противником последнее слово всегда остается за ним. Но нужно спешить. Король в любую минуту может передумать, а ведь снова отправить в Бастилию или в Фор-Левек человека, который только что оттуда вышел, в конце концов сложнее, чем оставить в заключении узника, уже сидящего там».

Господин де Тревиль триумфально вступил в Фор-Левек и освободил Атоса, который и во время заключения смог сохранить свой невозмутимый вид.

При первой же встрече с д’Артаньяном де Тревиль сказал ему:

— На этот раз вам повезло. С вами рассчитались за ранение де Жюссака. Остается еще Бернажу. Поэтому будьте настороже.

Не доверяя кардиналу и полагая, что этим дело не закончится, де Тревиль нисколько не ошибался, поскольку, едва он закрыл за собой дверь, как его преосвященство повернулся к королю.

— Теперь, когда мы остались наедине, — промолвил он, — если угодно вашему величеству, поговорим о более важных вещах. Ваше величество! Герцог Бекингэм провел пять дней в Париже и отбыл только сегодня утром.

XVI. О ТОМ, КАК КАНЦЛЕР СЕГЬЕ ТАК И НЕ СМОГ НАЙТИ КОЛОКОЛ, ЧТОБЫ УДАРИТЬ В НЕГО, КАК ОН ЭТО ДЕЛАЛ В БЫЛЫЕ ВРЕМЕНА

Невозможно даже представить себе, какое впечатление эти слова произвели на Людовика XIII. Он то краснел, то бледнел. И кардинал понял, что одним ударом отвоевал потерянные позиции.

— Герцог Бекингэм в Париже! — воскликнул король. — Зачем же он приезжал сюда?

— Вне всякого сомнения, для того, чтобы вступить в заговор с вашими врагами — испанцами и гугенотами.

— Нет! Черт побери, нет! Чтобы в заговоре с госпожой де Шеврез, госпожой де Лонгвиль и всеми Конде посягнуть на мою честь!

— Но, ваше величество, как можете вы допустить такую мысль! Королева — мудрая женщина, а кроме того, она так любит ваше величество!

— Женщина слаба, господин кардинал. Что же касается большой любви, то у меня свое мнение на этот счет.

— И все же, — сказал кардинал, — я полагаю, что герцог приезжал в Париж с целями чисто политическими.

— А я уверен, что он приезжал с совершенно другими целями. Но если королева виновата, пусть трепещет!

— В самом деле, — произнес кардинал, — хотя мне отвратительна сама мысль о подобном предательстве, ваше величество напомнили мне одну вещь: госпожа де Ланнуа, которую я, по приказу вашего величества, несколько раз допрашивал, сегодня утром сообщила мне, что в позапрошлую ночь ее величество очень поздно не ложилась, что сегодня утром королева много плакала и весь день писала.

— Вот! — заявил король. — Писала ему, я в этом уверен! Кардинал, вы должны достать мне эти письма.

— Но каким образом, ваше величество? Мне кажется, что ни я, ни ваше величество не можем взять на себя подобную миссию.

— А как поступили с женой маршала д’Анкра? — вскричал король в порыве неудержимого гнева. — Обыскали весь ее гардероб и в конце концов ее саму.

— Жена маршала д’Анкра — всего лишь жена маршала д ’Анкра, какая-то авантюристка из Флоренции, тогда как августейшая супруга вашего величества — Анна Австрийская, королева Франции, то есть одна из величайших владетельных особ в мире.

— Это только усугубляет ее вину, герцог! Чем легче она забыла высоту своего сана, тем глубже она пала. Впрочем, я давно уже решил покончить со всеми этими интригами — политическими и любовными... Да, кстати, при ней состоит некий Ла Порт?

— И я полагаю, что он является главной пружиной в этом деле, — вставил кардинал.

— Значит, вы, так же как и я, думаете, что она изменяет мне?

— Я вновь повторяю вашему величеству, что считаю королеву причастной к заговору против власти короля, но я не сказал — против его чести.

— А я вам говорю — против того и другого. Я вам говорю, что королева меня не любит, что она любит другого. Я вам говорю, что она любит этого подлого Бекингэма! Почему вы не арестовали его, когда он был в Париже?

— Арестовать герцога? Арестовать первого министра короля Карла Первого? Вы только подумайте, ваше величество, к чему бы это привело! А если бы — в чем я по-прежнему сомневаюсь, — если бы подозрения вашего величества каким-то образом подтвердились, какая страшная огласка, какой скандал!

— Но поскольку он сам подвергал себя опасности, как какой-нибудь бродяга или вор, нужно было...

Людовик XIII внезапно замолчал, сам испугавшись того, что чуть было не сказал, и Ришелье, вытянув шею, напрасно ожидал этих слов, застывших на королевских устах.

— Нужно было?..

— Ничего, — проговорил король, — ничего... Но в течение всего времени, что он был в Париже, вы не выпускали его из виду?

— Нет, ваше величество.

— Где он жил?

— На улице Лагарп, номер семьдесят пять.

— Где это?

— Недалеко от Люксембургского дворца.

— И вы уверены, что он не виделся с королевой?

— Я считаю, что королева слишком предана своему долгу, ваше величество.

— Но они обмениваются письмами. Это ему королева писала весь день. Герцог, мне нужны эти письма!

— Ваше величество, однако...

— Герцог! Любой ценой мне нужны эти письма.

— Должен заметить вашему величеству...

— Неужели и вы предаете меня, господин кардинал? Вы постоянно противитесь моим желаниям. Может быть, вы тоже сговорились с испанцами и англичанами, с госпожой де Шеврез и с королевой?

— Ваше величество, — со вздохом произнес кардинал, — мне казалось, что я огражден от таких подозрений.

— Господин кардинал, вы слышали меня: я хочу иметь эти письма.

— Есть только один способ...

— Какой?

— Поручить эту миссию канцлеру, господину Сегье. В конце концов это входит в его обязанности.

— Пусть за ним немедленно пошлют!

— Он, должно быть, у меня. Я как раз вызвал его к себе, а отправляясь в Лувр, распорядился, чтобы он, когда придет, подождал меня.

— Пусть за ним отправятся сию же секунду.

— Приказания вашего величества будут исполнены, но...

— Что еще?

— Но королева, возможно, откажется подчиниться.

— Подчиниться моим приказаниям?

— Да, если она не будет знать, что этот приказ исходит от короля.

— Хорошо, чтобы она в этом не сомневалась, я лично предупрежу ее.

— Прошу отметить, ваше величество, что я сделал все возможное, чтобы предотвратить разрыв.

— Да, герцог, я знаю, что вы крайне снисходительны к королеве... может быть, даже чересчур снисходительны. Мы еще вернемся к этому позже, предупреждаю вас.

— Когда будет угодно вашему величеству. Но я всегда буду горд и счастлив принести себя в жертву во имя согласия между вами и королевой Франции.

— Прекрасно, кардинал, прекрасно. Но пока что пошлите за господином канцлером. Я пройду к королеве.

И Людовик XIII, открыв дверь, вышел в коридор, соединявший его половину с апартаментами Анны Австрийской.

Королева сидела в кругу своих придворных дам — г-жи де Г ито, г-жи де Сабле, г-жи де Монбазон и г-жи де Г емене. В стороне сидела камеристка — донья Эстефания, которая последовала за своей госпожой из Мадрида.

Г оспожа де Г емене читала вслух, и все внимательно слушали, за исключением самой королевы, затеявшей это чтение лишь для того, чтобы иметь возможность предаться ходу своих мыслей, делая вид, будто она слушает.

Мысли эти, хоть и окрашенные последними отблесками любви, все же были печальны. Лишенная доверия своего супруга, преследуемая ненавистью кардинала, который не мог ей простить того, что она отвергла его нежные чувства, Анна Австрийская имела перед глазами пример королевы-матери, которую эта ненависть терзала в течение всей ее жизни, хотя Мария Медичи[31], если верить мемуарам того времени, в конце концов ответила кардиналу взаимностью, в которой королева Анна ему отказала. Анна Австрийская видела, как вокруг нее падают самые преданные слуги, самые доверенные друзья, самые дорогие ее сердцу фавориты. Подобно тем, кто наделен роковым даром, она приносила несчастье всему, к чему прикасалась. Дружба королевы была зловещим предзнаменованием, которое влекло за собой преследования и гонения. Г-жа де Шеврез и г-жа де Верне были отправлены в ссылку, и даже Ла Порт не скрывал от своей госпожи, что с минуты на минуту ожидает ареста.

В тот самый момент, когда королева была полностью погружена в мрачные размышления, дверь неожиданно распахнулась и в комнату вошел король.

Г-жа де Гемене тут же прервала чтение, все остальные дамы встали со своих мест, и воцарилось гробовое молчание.

Король, не утруждая себя проявлением излишней учтивости, направился прямо к королеве.

— Сударыня, — произнес он изменившимся голосом, — сейчас к вам зайдет господин канцлер. Я поручил ему переговорить с вами о кое-каких делах.

Несчастная королева, которой постоянно грозили разводом, ссылкой и даже судом, побледнела так, что это было видно, несмотря на румяна.

— Но с чем связано это посещение, ваше величество? — не в силах сдержаться, спросила она. — Что скажет мне господин канцлер, чего не могли бы мне сказать вы сами?

Ничего не ответив, король круто повернулся на каблуках, и почти в ту же минуту дежурный гвардейский капитан Гито доложил о приходе канцлера.

Когда канцлер вошел, короля уже не было: он успел выйти через другую дверь.

Оказавшись в кругу женщин, канцлер покраснел и попытался изобразить на своем лице некое подобие улыбки. Поскольку нам, вероятно, еще предстоит встретиться с ним по ходу нашего повествования, нашим читателям стоит уже сейчас познакомиться с этим господином поближе.

Канцлер был человеком с довольно любопытной биографией. Де Рош Ле Маль, каноник собора Парижской Богоматери, бывший некогда камердинером кардинала, рекомендовал г-на де Сегье его преосвященству как человека, на преданность которого можно положиться. Кардинал поверил этой рекомендации, и ему не пришлось о том жалеть.

О г-не де Сегье в Париже рассказывали много странных историй, среди которых была и такая.

Молодые годы будущий канцлер провел в постоянных попойках и кутежах, и, дабы хоть в какой-то мере искупить безумства своей юности, он удалился в монастырь.

Однако, вступая в эту святую обитель, раскаявшийся грешник не смог достаточно быстро захлопнуть за собой дверь и, тем самым, помешать преследовавшим его страстям вместе с ним войти в монастырь. Он беспрестанно подвергался искушениям, и настоятель, которому он поведал о своей беде, посоветовал ему, чтобы отгонять демона-искусителя, хвататься в такие минуты за веревку колокола и звонить до полного изнеможения. Услышав этот звон, монахи поймут, что сатана искушает одного из их братьев, и все братство станет молиться за него.

Совет этот пришелся будущему канцлеру как нельзя кстати. Он заклинал злого духа с помощью многочисленных молитв, творимых другими монахами. Но дьявол не так-то легко отступает с однажды занятых им позиций. По мере того как усиливались заклинания, дьявол усиливал соблазны, так что колокол гудел днями напролет, возвещая о страстном желании кающегося умертвить свою плоть.

Монахи не знали ни сна ни отдыха. Днем они занимались тем, что поднимались и спускались по лестнице, ведущей в часовню, а ночью, помимо обычных молитв, они были вынуждены еще раз по двадцать соскакивать с постели и простираться ниц на полу своих келий.

Неизвестно, то ли дьявол решил оставить в покое нашего героя, то ли монахам просто надоело биться лбом в молитвах, но по прошествии трех месяцев кающийся вновь появился в свете, где приобрел репутацию самого неистового сумасброда, какого когда-либо видели на земле.

По выходу из монастыря он, заняв место своего дядюшки, стал председателем городского суда, перешел — что говорило о его прозорливости — на сторону кардинала, был назначен канцлером, стал верным помощником его преосвященства в ненависти того к королеве-матери и в происках против Анны Австрийской; подстегивал судей в течение всего дела Шале, оказывал всяческую поддержку безжалостному Лафема[32], и в конце концов, пользуясь абсолютным доверием кардинала, доверием, достойно заслуженным им, он добился того, что на него было возложено необычайное поручение, для выполнения которого и явился сейчас к королеве.

Когда он вошел, королева все еще стояла, но, едва увидев его, сразу же опустилась в кресло, знаком приказав своим дамам занять места на подушках и пуфах.

— Что вам угодно, сударь? — голосом, исполненным высокомерия, спросила Анна Австрийская. — И с какой целью вы явились сюда?

— Именем короля, при всем моем уважении, которое я имею честь питать к вашему величеству, я вынужден произвести тщательный обыск среди ваших бумаг.

— Как вы смеете, сударь! — воскликнула королева. — Обыск у меня?.. У меня?.. Какая неслыханная низость!

— Прошу извинить меня, ваше величество, но в данном случае я всего лишь орудие в руках короля. Разве его величество не были только что здесь и не просили вас быть готовой к этому посещению?

— Ну что ж, ищите, не стесняйтесь. Ведь я, кажется, преступница... Эстефания, подайте ключи от всех моих столов и бюро.

Канцлер бегло осмотрел все ящики, поскольку был уверен, что королева не там хранит важное письмо, написанное днем.

После того как канцлер раз двадцать выдвинул и вновь задвинул ящики бюро, он все же был вынужден, после долгих колебаний, сделать последний шаг в этом деле, другими словами — обыскать королеву.

Канцлер сделал несколько шагов и приблизился к Анне Австрийской.

— Сейчас, — произнес он тоном, в котором сквозили крайняя растерянность и смущение, — мне остается приступить к главной части обыска.

— Какой? — спросила королева, которая не понимала или, скорее, не хотела понять, о чем идет речь.

— Его величеству доподлинно известно, что сегодня днем вами было написано письмо. Его величеству известно, что это письмо еще не отослано по назначению. Этого письма нет ни в вашем столе, ни в бюро. Между тем оно где-то здесь.

— Неужели вы осмелитесь коснуться вашей королевы? — промолвила Анна Австрийская, выпрямившись во весь рост и устремляя на канцлера взгляд, в котором вспыхнула угроза.

— Я верный слуга короля и выполню все, что прикажет его величество.

— Что ж, это правда! — сказала Анна Австрийская. — Шпионы господина кардинала сослужили ему верную службу. Я действительно написала сегодня письмо, и письмо это не отправлено. Письмо здесь.

И она положила прекрасную руку на грудь.

— В таком случае, сударыня, дайте мне это письмо, — попросил канцлер.

— Я отдам его только королю, — ответила Анна Австрийская.

— Сударыня, если бы король хотел, чтобы письмо было передано лично ему, он бы сам попросил его у вас. Но повторяю вам: он мне поручил потребовать у вас письмо, и если вы сами не отдадите его...

— Что тогда?

— ...он мне приказал отобрать его у вас.

— Каким образом? Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что я наделен широкими полномочиями, и мне, чтобы найти эти бумаги, дано разрешение произвести даже личный обыск вашего величества.

— Какой ужас! — вскричала королева.

— Поэтому прошу вас, сударыня, будьте благоразумны.

— Но это же гнусное насилие, понимаете ли вы это, сударь?

— Это приказ короля, сударыня. Прошу извинить меня.

— Я не потерплю этого! Нет-нет, я скорее умру, чем позволю это! — заявила королева, в которой вскипела кровь повелителей Испании и Австрии.

Канцлер низко поклонился, затем, с явным намерением не отступать ни на шаг в исполнении порученной ему задачи, точно так, как сделал бы это палач в камере пыток, приблизился к Анне Австрийской, из глаз которой сразу же брызнули слезы ярости.

Она, как мы уже говорили, была очень хороша собой. Поэтому поручение короля произвести личный обыск королевы могло вызвать нежелательные толки, но Людовик XIII пошел на это: весь во власти своей ревности к герцогу Бекингэму, он уже ни к кому другому ее не ревновал.

Не подлежит никакому сомнению тот факт, что канцлер Сегье в эту минуту искал глазами веревку пресловутого колокола, но, не найдя ее, протянул руку к тому месту, где, по собственному признанию королевы, было спрятано письмо.

Анна Австрийская отступила на шаг и так побледнела, словно действительно готова была умереть. Чтобы не упасть, она левой рукой оперлась на стол, стоявший позади нее, а правой вынула из-за корсажа письмо и подала его канцлеру.

— Держите, сударь, вот это письмо! — воскликнула королева голосом, прерывающимся от волнения. — Возьмите его и избавьте меня от вашего присутствия. Вы мне омерзительны.

Канцлер, который сам дрожал от вполне понятного волнения, взял письмо и, поклонившись до земли, вышел.

Не успела дверь закрыться за ним, как королева почти без чувств упала на руки своих дам.

Канцлер отнес письмо Людовику, даже не заглянув в него. Рука короля, протянутая за письмом, дрожала. Он начал искать адрес, страшно при этом побледнел, но не нашел его. Затем медленно развернул письмо и, с первых же слов увидев, что оно обращено к испанскому королю, быстро пробежал его до конца.

Это был настоящий план свержения кардинала. Королева предлагала своему брату и австрийскому королю, которые чувствовали себя оскорбленными политикой Ришелье, постоянно стремившегося унизить австрийский королевский дом, сделать вид, что они готовы объявить Франции войну и поставить условием сохранения мира отставку кардинала. О любви в этом письме не было ни слова.

Король, вне себя от радости, приказал узнать, во дворце ли еще кардинал. Ему ответили, что его преосвященство у себя в кабинете и ожидает распоряжений его величества.

Король немедленно отправился к нему.

— Представьте себе, герцог, — сказал король, — вы были правы, а я ошибался. Во всей этой интриге нет ничего, кроме политики, и о любви и не упоминается в этом письме. Но зато в нем очень много говорится о вас.

Кардинал взял письмо и прочел с величайшим вниманием. Дойдя до конца, он перечел его вновь.

— Ну что ж, ваше величество, — произнес он, — вы видите сами, до чего доходят мои враги: вам угрожают двумя войнами, если вы не удалите меня. На вашем месте, ваше величество, я, право же, уступил бы столь настоятельным просьбам. Что касается меня, я был бы безмерно счастлив удалиться от дел.

— О чем вы говорите, герцог!

— Я говорю, ваше величество, что здоровье мое ухудшается в этой чрезмерно напряженной борьбе и бесконечных трудах. Я говорю, что, по всей видимости, буду не в силах перенести все тяготы походной жизни при осаде Ла-Рошели и будет лучше, если вы назначите туда Конде или де Бассомпьера, для которых ведение войны является их профессиональной обязанностью, а не меня, служителя церкви, которому не позволяют отдаться его призванию, вынуждая заниматься делами, к которым у него нет никаких способностей. Моя отставка поможет вам обрести счастье в вашей семейной жизни и, я не сомневаюсь, укрепит ваш авторитет за рубежом.

— Господин герцог, — ответил король. — Я все понимаю и смею вас уверить, что все лица, указанные в этом письме, понесут наказание, как они того заслуживают. Не избежит наказания и королева.

— Ах, что вы такое говорите, ваше величество! Да упаси бог, чтобы королева испытала из-за меня хоть малейшую неприятность! Королева всегда считала меня своим врагом, хотя ваше величество сами можете засвидетельствовать, что я постоянно горячо заступался за нее, даже перед вами. О, если бы она посягнула на честь вашего величества и изменила вам, тогда другое дело, и я первый бы сказал: «Сир, нет пощады виновной!» К счастью, об этом и речи нет, и ваше величество имели возможность вновь в этом убедиться.

— Ваша правда, господин кардинал, — согласился король. — И вы, как всегда, оказались правы. Но королева тем не менее заслужила мой гнев.

— Это вы, ваше величество, заслуживаете ее гнева. В самом деле, если она всерьез обидится на вас, в этом не будет ничего удивительного. Ваше величество обошлись с ней чересчур жестоко.

— Впредь я именно так буду обходиться с моими врагами, а также и с вашими, какое бы высокое положение они ни занимали и какой бы опасности я ни подвергался, проявляя такую строгость.

— Королева — враг мне, но не вам, ваше величество. Напротив, она преданная супруга, покорная и безупречная. Позвольте же мне ходатайствовать за нее перед вашим величеством.

— Тогда пусть она проявит покорность, о которой вы говорите, пусть сама сделает первый шаг!

— Напротив, ваше величество, подайте пример вы. Ведь виновны были вы, заподозрив королеву.

— Мне сделать первый шаг! — воскликнул король. — Никогда!

— Ваше величество, умоляю вас!

— Да, кроме того, — как вы себе представляете этот первый шаг?

— Сделайте что-нибудь, что могло бы доставить ей удовольствие.

— Что же именно?

— Дайте бал. Вы знаете, как королева любит танцы. Ручаюсь вам, что она уже не сможет таить обиду на вас, видя такое внимание с вашей стороны.

— Господин кардинал, ведь вам известно, что я не любитель светских развлечений.

— Тем более, поскольку она знает, какое отвращение вы питаете к таким забавам, она будет вам благодарна вдвойне. Кроме всего прочего, ей представится случай надеть прекрасные бриллиантовые подвески, которые вы ей недавно приподнесли ко дню рождения и с которыми она еще нигде не успела появиться.

— Увидим, господин кардинал, увидим, — проговорил король, довольный тем, что королева оказалась виновной в преступлении, мало его беспокоившем, и невинной в том, чего он больше всего опасался, и поэтому готовый помириться с ней. — Увидим. Но, клянусь честью, вы слишком снисходительны.

— Ваше величество, — ответил кардинал, — предоставьте строгость министрам. Снисходительность — добродетель королей. Воспользуйтесь этим средством, и вы увидите, сколь благоприятным будет результат.

Вслед за этим, услышав, что часы пробили одиннадцать, кардинал низко поклонился и, попросив разрешения удалиться, простился с королем, умоляя его помириться с королевой.

Анна Австрийская, ожидавшая упреков после того, как у нее изъяли письмо, была крайне удивлена, когда на следующий день увидела, что король явно пытается примириться с ней. Ее первым порывом было решение остаться непреклонной: гордость женщины и достоинство королевы были так жестоко уязвлены, что она не могла так просто забыть обиду. Но, поддавшись уговорам своих придворных дам, в конце концов она постаралась сделать вид, будто начинает забывать о случившемся. Король, воспользовавшись переменой в настроении королевы, сообщил ей, что в самом ближайшем будущем предполагает дать бал.

Бал представлял собой такую редкость для несчастной Анны Австрийской, что при этом известии, как и предполагал кардинал, последний след обиды исчез — если не из сердца ее, то с лица. Она спросила, на какой день назначено празднество, но король ответил, что этот вопрос еще нужно будет согласовать с кардиналом.

И в самом деле, король каждый день спрашивал кардинала, когда будет устроено это празднество, и каждый день кардинал под каким-нибудь предлогом отказывался назвать точную дату.

Прошла неделя. На восьмой день после описанных нами событий кардинал получил письмо, отправленное из Лондона и содержавшее лишь несколько строк:

«Они у меня. Не могу выехать из Лондона, потому что у меня нет денег на дорогу. Вышлите мне пятьсот пистолей, и, получив их, я через четыре или пять дней буду в Париже».

В тот самый день, когда кардинал получил это письмо, король обратился к нему с обычным вопросом.

Ришелье посчитал на пальцах и мысленно сказал себе:

«Она пишет, что приедет через четыре или пять дней после получения денег. Дней пять понадобится, чтобы деньги дошли до Лондона, и дней пять — пока она приедет сюда. Итого, десять дней. Нужно принять в расчет неблагоприятные погодные условия, всякие досадные случайности и женские недомогания. Предположим, двенадцать дней...»

— Что скажете, герцог, вы рассчитали? — спросил король.

— Да, ваше величество. Сегодня у нас двадцатое сентября. Городские власти устраивают третьего октября празднество. Все складывается просто чудесно. Никто не подумает, что вы идете на уступки королеве.

Помолчав, кардинал добавил:

— Да, вот еще, ваше величество, не забудьте накануне праздника сказать королеве, что вы желали бы видеть, к лицу ли ей бриллиантовые подвески.

XVII. СУПРУГИ БОНАСЬЕ

Кардинал уже вторично в разговоре с королем упоминал о бриллиантовых подвесках. Людовика XIII удивила такая настойчивость, и он решил, что за этим кроется какая-то тайна.

Королю не раз доводилось испытывать унизительное чувство от осознания того, что кардинал, имевший превосходную полицию — хотя она и не достигала совершенства современной нам полиции, — лучше осведомлен о семейных делах короля, чем сам король. И он решил, что беседа с Анной Австрийской должна пролить свет на кое-какие неизвестные ему обстоятельства. Затем, при следующем разговоре с кардиналом, он надеялся блеснуть знанием секретов, известных или неизвестных его преосвященству. И в том и в другом случае это должно было поднять престиж короля в глазах его министра.

Людовик XIII пришел к королеве и, как обычно, начал разговор с новых угроз в адрес ее приближенных. Опустив голову, Анна Австрийская молча слушала, давая королю возможность выговориться. Но король пришел для беседы и вовсе не собирался ограничиваться монологом. Он желал вызвать королеву на откровенный разговор, в ходе которого должен был пролиться свет на некие таинственные обстоятельства. Он был убежден, что кардинал что-то задумал и готовит ему какой-нибудь ужасный сюрприз, которыми славился его преосвященство. И вот наконец его настойчивые обвинения привели к желанной цели.

— Довольно! — воскликнула Анна Австрийская, которой уже надоели эти угрозы короля. — Ваше величество, почему бы вам не сказать прямо, что у вас на душе? Что я сделала? Какое преступление совершила? Я не думаю, что ваше величество поднимает весь этот шум из-за письма, котороле я написала моему брату.

Король не ожидал, что королева отреагирует подобным образом, и, несколько растерявшись, не нашелся, что ответить на столь прямо заданный вопрос. И он решил, что сейчас самое время сказать те слова, которые должны были быть сказаны только накануне празднества.

— Сударыня, — величественным тоном произнес он, — в ближайшие дни в ратуше будет устроен бал. Настоятельно рекомендую, чтобы вы, из уважения к нашим славным городским старшинам, появились на этом балу в парадном платье и непременно с бриллиантовыми подвесками, которые я подарил вам ко дню рождения. Вот мой ответ.

Ответ этот был ужасен. Анна Австрийская подумала, что королю известно все и что он лишь по настоянию кардинала скрывал это от нее все эти дни, что, впрочем, было свойственно королю. Она страшно побледнела и оперлась о маленький столик своей прелестной рукой, сейчас казавшейся вылепленной из воска. Глядя на короля глазами, полными ужаса, она не произнесла ни слова.

— Вы слышите, сударыня? — спросил король, который наслаждался ее замешательством, не догадываясь при этом об его истинных причинах. — Вы слышите?

— Да, ваше величество, я слышу, — пролепетала королева.

— Вы будете на этом балу?

— Да.

— И на вас будут ваши подвески?

— Да.

Королева побледнела еще больше. Это не ускользнуло от внимания короля и, наслаждаясь ее тревогой с той холодной жестокостью, которая составляла одну из самых неприятных сторон его характера, он проговорил:

— Итак, решено! Вот и все, что я хотел сказать вам.

— Но когда же состоится бал? — осведомилась Анна Австрийская.

Здесь Людовик XIII почувствовал, что ему не следует отвечать на этот вопрос, который королева задала голосом умирающей.

— В самые ближайшие дни, сударыня, — ответил король. — Но я не помню в точности числа, нужно будет спросить у кардинала.

— Значит, это его высокопреосвященство рекомендовал вам дать бал? — воскликнула королева.

— Да, сударыня. Но к чему этот вопрос? — с удивлением спросил король.

— И он же посоветовал вам просить меня надеть подвески?

— Как вам сказать...

— Это он, ваше величество, он!

— Не все ли равно — он или я? Что преступного в этой просьбе?

— Ничего, сударь.

— Итак, вы будете на балу?

— Да.

— Прекрасно, — сказал король, идя к выходу. — Я полагаюсь на ваше слово.

Королева сделала реверанс, не столько следуя этикету, сколько потому, что у нее подгибались колени.

Король ушел весьма довольный собой.

— Я погибла! — прошептала королева. — Погибла! Кардинал знает все. Это он натравливает на меня короля, который пока еще ничего не знает, но скоро узнает. Я погибла! Боже мой! Боже мой!..

Она опустилась на колени и, закрыв лицо дрожащими руками, стала молиться.

Положение действительно было ужасно. Герцог Бекингэм вернулся в Лондон, г-жа де Шеврез находилась в Туре. Находясь под пристальным надзором людей кардинала, королева смутно догадывалась, что предает ее одна из ее придворных дам, но не знала, кто именно. Ла Порт не имел возможности выходить за пределы Лувра. Она не могла довериться никому на свете.

И здесь, осознав, как велико несчастье, угрожающее ей, и как она одинока, королева разрыдалась.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вашему величеству? — произнес вдруг нежный, полный сострадания голос.

Королева резко обернулась, поскольку слова, произнесенные таким тоном, не оставляли никаких сомнений: так говорить мог только друг.

И действительно, у одной из дверей, ведущих в покои королевы, стояла хорошенькая г-жа Бонасье. Она была занята уборкой платьев и белья королевы в соседней комнате, когда появился король. Уйти незаметно она уже не могла, а потому ей пришлось стать невольной свидетельницей состоявшегося разговора.

Королева, увидев, что она не одна, громко вскрикнула. Она была так расстроена визитом короля, что не сразу узнала молодую женщину, приставленную к ней Ла Портом.

— О, не бойтесь, ваше величество! — воскликнула г-жа Бонасье, ломая руки и плача при виде отчаяния королевы. — Я предана вашему величеству душой и телом, и, как ни далека я от вас, как ни ничтожно мое звание, мне кажется, что я придумала, как вызволить ваше величество из беды.

— Вы! О небо! Вы! — промолвила королева. — Но взгляните мне в глаза. Я со всех сторон окружена предателями. Могу ли я довериться вам?

— Ваше величество, — обратилась к ней молодая женщина, падая на колени, — клянусь моей душой, я готова умереть за ваше величество.

Этот крик вырвался из самой глубины сердца и, подобно первым словам, не оставлял никаких сомнений в его искренности.

— Да, — продолжала г-жа Бонасье, — да, здесь есть предатели. Но именем Пр есвятой Девы клянусь, что нет человека, более преданного вашему величеству, чем я! Эти подвески, о которых спрашивал король... вы отдали их герцогу Бекингэму, не правда ли? Эти подвески лежали в шкатулке розового дерева, которую я видела у него? Или я ошибаюсь и это не так?

— О боже, боже! — шептала королева, у которой зубы стучали от страха.

— Так вот, — продолжала г-жа Бонасье, — эти подвески надо вернуть.

— Да, конечно, их надо вернуть! — согласилась королева. — Но как, как это сделать?

— Надо послать кого-нибудь к герцогу.

— Но кого? Кого? Кому я могу довериться?

— Доверьтесь мне, ваше величество. Окажите мне эту честь, моя королева, и я найду гонца!

— Но придется написать!

— Да, это необходимо. Достаточно будет двух слов, начертанных рукою вашего величества, и вашей личной печати.

— Но эти два слова — это мой приговор, развод, ссылка...

— Да, если они попадут в чужие руки. Но я ручаюсь, что эти два слова будут переданы по назначению.

— О господи! Получается, что я должна вверить вам мою жизнь, честь, мое доброе имя?!

— Да, сударыня, получается, что так. И я спасу вашу жизнь, вашу честь и ваше доброе имя.

— Но как? Объясните мне, по крайней мере!

— Дня два или три назад моего мужа выпустили из тюрьмы. Я еще не успела повидаться с ним. Он простой, порядочный человек, не испытывающий ни к кому ни ненависти, ни любви. Он сделает все, что я захочу. По моей просьбе он отправится в путь, не зная, что он везет, и передаст письмо вашего величества, не зная, что оно от вашего величества, по адресу, который вы укажете на этом письме.

Королева в горячем порыве сжала обе руки молодой женщины, глядя на нее так, словно желала прочесть все таившееся в глубине ее сердца.

Но, видя в ее прекрасных глазах только искренность, она нежно поцеловала ее.

— Сделай это, — воскликнула она, — и ты спасешь мою жизнь, спасешь мою честь!

— О, не преувеличивайте услуги, которую я имею счастье оказать вам! Мне нечего спасать: ведь ваше величество — просто жертва коварного заговора.

— Ты права, дитя мое, — проговорила королева.

— Пишите письмо, ваше величество. У нас мало времени.

Королева подбежала к маленькому столику, на котором находились чернила, бумага и перья; она набросала две строчки, запечатала письмо своей печатью и протянула его г-же Бонасье.

— Да, — сказала королева, — но мы забыли об одной очень важной вещи.

— О какой?

— О деньгах.

Госпожа Бонасье покраснела.

— Да, правда, — проговорила она. — И я должна признаться, что мой муж...

— У твоего мужа нет денег? Ты это хотела сказать?

— Нет, деньги у него есть. Он очень скуп — это его недостаток. Но пусть ваше величество не беспокоится, мы придумаем способ...

— Дело в том, что и у меня нет денег, — промолвила королева. (Те, кто прочтет мемуары г-жи де Моттвиль, не удивятся этому ответу. ) — Но погоди...

Анна Австрийская подбежала к столику, на котором стояла шкатулка с ее драгоценностями.

— Возьми этот перстень, — произнесла она. — Уверяют, что он стоит очень дорого. Мне подарил его мой брат, испанский король. Он принадлежит лично мне, и я могу располагать им. Продай его и пусть твой муж едет.

— Через час ваше желание будет исполнено.

— Ты видишь адрес, — прошептала королева так тихо, что с трудом можно было разобрать слова: «Милорду герцогу Бекингэму, Лондон».

— Письмо будет передано ему лично в руки.

— Великодушное дитя! — воскликнула королева.

Госпожа Бонасье поцеловала королеве руку, спрятала письмо за корсаж и выпорхнула из комнаты королевы.

Десять минут спустя она уже была дома. Она и в самом деле, как говорила королеве, не видела еще мужа после его освобождения. А потому она не знала и о перемене, происшедшей в его отношении к кардиналу, перемене, которой способствовали деньги и лесть его преосвященства и которую окончательно упрочили два или три посещения графа Рошфора, ставшего лучшим другом Бонасье. Графу не составило особого труда убедить его в том, что похищение его жены было совершено без всякого злого умысла и являлось исключительно мерой политической предосторожности.

Она застала г-на Бонасье одного: бедняга с трудом наводил порядок в доме. Практически вся мебель оказалась поломанной, шкафы — почти пустыми: правосудие явно не относилось к тем трем вещам, о которых царь Соломон говорит, что они не оставляют после себя следа. Что же касается служанки, то она сбежала сразу же после ареста своего хозяина. Бедную девушку охватил такой ужас, что она шла, не останавливаясь, от Парижа до самой своей родины — Бургундии.

Почтенный галантерейщик сразу по прибытии домой уведомил жену о своем благополучном возвращении, и жена ответила поздравлением и сообщила, что воспользуется первой свободной минутой, которую ей удастся урвать от своих обязанностей, чтобы повидаться со своим супругом.

Этой первой минуты пришлось дожидаться целых пять дней, и при других обстоятельствах это ожидание показалось бы г-ну Бонасье слишком долгим. Но беседа с кардиналом и посещения графа Рошфора доставляли ему богатую пищу для размышлений, а, как известно, ничто так не сокращает время, как размышления.

К тому же размышления Бонасье были самыми радужными. Рошфор называл его своим другом, своим любезным Бонасье и не переставал уверять его, что кардинал самого высокого мнения о нем. Галантерейщик уже видел себя на пути к богатству и славе.

В свою очередь, г-же Бонасье также было о чем подумать за последнее время, но, нужно сказать, думы ее были напрочь лишены честолюбия. Помимо воли объектом ее размышлений постоянно оказывался красивый и храбрый юноша, по-видимому действительно в нее влюбленный. Выйдя в восемнадцать лет замуж за г-на Бонасье, общаясь постоянно с приятелями своего мужа, которые были не в состоянии внушить какое-либо чувство молодой женщине с душой, более возвышенной, чем можно было ожидать у женщины ее положения, г-жа Бонасье смогла устоять перед дешевыми соблазнами. Но дворянское звание, особенно в те годы, производило сильное впечатление на обыкновенных горожан, а д’Артаньян был дворянин. Вдобавок ко всему, он носил форму гвардейца, которая, как и форма мушкетера, пользовалась у женщин неизменным успехом. Он был, повторяем, красив, молод и предприимчив. Он говорил о любви как человек, который любит сам и жаждет быть любимым. Всего этого было более чем достаточно, чтобы вскружить женщине голову в двадцать пять лет, а г-жа Бонасье как раз достигла этой счастливой поры жизни.

Поэтому оба супруга хотя и не виделись целую неделю — а за эту неделю в их жизни произошли значительные события, — встретились озабоченные своими собственными проблемами. Тем не менее, радость г-на Бонасье была вполне искренней, и он с распростертыми объятиями пошел навстречу своей жене.

Госпожа Бонасье подставила ему лоб для поцелуя.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

— О чем же? — с удивлением спросил Бонасье.

— Мне нужно сказать вам нечто очень важное... — начала г-жа Бонасье.

— Да, кстати, я также хотел бы задать вам несколько довольно серьезных вопросов, — прервал ее Бонасье. — Вы не могли бы объяснить мне, с чем связано ваше похищение?

— Это не имеет никакого отношения к тому, о чем я хотела поговорить с вами, — ответила г-жа Бонасье.

— А о чем же вы хотели поговорить? О моем заточении?

— Я узнала о нем в тот же день. Но так как вы не совершали никакого преступления, не были соучастником никакого заговора, наконец, не знали ничего, что могло бы скомпрометировать вас или кого-либо другого, то отнеслась к этому происшествию так, как оно того заслуживало.

— Вам легко говорить, сударыня! — заметил Бонасье, обиженный недостаточным вниманием, проявленным женой. — Но известно ли вам, что я целую ночь, а затем весь день просидел в одиночной камере в Бастилии?

— Это уже в прошлом. Довольно говорить о вашем заточении и вернемся к тому, что привело меня сюда.

— Как это — что привело вас сюда? Разве не желание увидеться с мужем, с которым вы были целую неделю разлучены? — спросил галантерейщик, задетый за живое.

— Разумеется, прежде всего это. Но, кроме того, и другое.

— Слушаю вас.

— Это — дело чрезвычайной важности, и от него, быть может, будет зависеть наше положение в будущем.

— Наше положение сильно изменилось с тех пор, как мы не виделись, госпожа Бонасье, и я не удивлюсь, если через несколько месяцев оно будет внушать зависть очень многим.

— Да, особенно если вы будете в точности следовать всем моим указаниям.

— Я?

— Да, вы. Нужно совершить одно доброе, святое дело, и при этом есть возможность заработать много денег.

Госпожа Бонасье знала, что, говоря о деньгах, она тем самым заденет слабую струнку своего мужа.

Но любой человек, даже простой галантерейщик, поговорив десять минут с кардиналом Ришелье, становился совершенно иным.

— Заработать много денег! — повторил Бонасье, выпятив нижнюю губу.

— Да, много.

— Сколько примерно?

— Я думаю, тысячу пистолей.

— Значит, то, о чем вы собираетесь просить меня, очень важно?

— Да.

— И что я должен сделать?

— Вы должны немедленно отправиться в путь. Я дам вам письмо, которое вы будете хранить как зеницу ока и вручите в собственные руки тому, кому оно предназначено.

— И куда же я поеду?

— В Лондон.

— Я? В Лондон? Вы смеетесь надо мной! С какой стати я должен ехать в Лондон?

— Есть люди, которым очень важно, чтобы вы поехали в Лондон.

— Кто эти люди? Предупреждаю вас, что я ничего больше не стану делать вслепую и что я не только желаю знать, чем рискую, но и ради кого рискую.

— Знатная особа посылает вас, и знатная особа вас ждет. Награда превзойдет ваши ожидания — вот все, что я могу вам обещать.

— Опять какие-то интриги! Вечные интриги! Благодарю ! Теперь меня не так-то легко обмануть: господин кардинал мне кое-что разъяснил.

— Кардинал! — вскричала г-жа Бонасье. — Вы встречались с кардиналом?

— Да, он приглашал меня! — гордо заявил галантерейщик.

— И вы приняли это приглашение и явились к нему? Какая неосторожность!

— Должен сказать, что у меня не было выбора — идти или не идти: меня вели двое конвойных. По правде говоря, поскольку я тогда еще не знал его преосвященства, то, если б мог, то с превеликим удовольствием уклонился бы от этого посещения.

— Он грубо обошелся с вами, он угрожал вам?

— Он протянул мне руку и назвал своим другом, другом! Слышите, сударыня? Я — друг великого кардинала!

— Великого кардинала?

— Уж не собираетесь ли вы оспаривать у него этот титул?

— Я ничего не оспариваю, но я говорю вам, что милость министра весьма непостоянна, и нужно быть безумцем, чтобы связаться с министром. Есть власть более могущественная, — власть, которая основывается не на прихотях одного человека и которая не зависит от исхода каких-нибудь событий. Именно такой власти и стоит держаться.

— Мне очень жаль, сударыня, но для меня нет другой власти, кроме власти великого человека, которому я имею честь служить.

— Вы служите кардиналу?

— Да, сударыня. И, будучи его слугой, я не допущу, чтобы вы плели интриги против безопасности государства и чтобы вы, вы были сообщницей женщины, которая, не будучи француженкой, сердцем принадлежит Испании. К счастью, у нас есть великий кардинал: он бдительно следит за всем и проникает в самую глубину сердец.

Бонасье слово в слово повторил фразу, слышанную от графа Рошфора. Бедная молодая женщина, рассчитывавшая на своего мужа и поручившаяся за него королеве, затрепетала и от ужаса перед опасностью, которую чуть не навлекла на себя, и от осознания безнадежности положения, в котором она оказалась. Но, зная слабости своего мужа, а особенно его алчность, она все еще не отчаивалась и надеялась добиться своего.

— Ах, так значит, вы кардиналист, сударь! — воскликнула она. — Значит, вы служите тем, кто истязает вашу жену и оскорбляет вашу королеву!

— Личные интересы — ничто в сравнении с интересами всего народа. Я за тех, кто спасает государство! — напыщенно произнес Бонасье.

Это снова была фраза графа Рошфора, которую Бонасье запомнил и нашел случай вставить.

— Вы хоть представляете себе, что такое государство, о котором вы говорите? — спросила, пожимая плечами, г-жа Бонасье. — Не лучше ли вам оставаться простым мещанином, не вдаваясь в тонкости политики и примыкая к тем, кто сулит вам наибольшие барыши.

— Как сказать... — протянул Бонасье, похлопывая по висевшему на его круглом брюшке кошельку, который зазвенел серебряным звоном. — Что вы на это скажете, госпожа проповедница?

— Откуда эти деньги?

— Вы не догадываетесь?

— От кардинала?

— От него и от моего друга, графа Рошфора.

— От графа Рошфора? Но ведь это он меня похитил!

— Вполне возможно, сударыня.

— И вы смеете принимать деньги от этого человека?

— Разве вы не говорили мне, что это похищение было организовано по политическим мотивам?

— Да, но целью этого похищения было заставить меня предать мою госпожу, вырвать у меня под пыткой признания, которые могли бы затронуть честь моей августейшей повелительницы, а может быть, и поставить под угрозу ее жизнь!

— Сударыня, — заявил Бонасье, — ваша августейшая повелительница — вероломная испанка, и кардинал все делает правильно.

— Сударь, — воскликнула молодая женщина, — я знала, что вы трусливы, алчны и глупы, но я не знала, что вы негодяй!

— Сударыня... — проговорил Бонасье, никогда ранее не видевший жену в таком состоянии и напуганный гневом своей благоверной, — сударыня, что вы такое говорите?

— Я говорю, что вы ничтожество! — продолжала г-жа Бонасье, заметив, что она снова начинает приобретать влияние на своего мужа. — Так, значит, вы стали заниматься политикой, да к тому же на стороне кардинала? Так, значит, вы телом и душой продаетесь дьяволу, да еще за деньги?

— Не дьяволу, а кардиналу.

— Это одно и то же! — промолвила молодая женщина. — Кто говорит «Ришелье» — говорит «сатана».

— Замолчите, сударыня, замолчите! Вас могут услышать!

— Да, вы правы, и мне будет стыдно за вашу трусость.

— Но чего вы, собственно, требуете от меня?

— Я вам уже сказала: вы должны сию же минуту отправиться в путь и в точности выполнить поручение, которым я удостаиваю вас. На этих условиях я готова все забыть и простить вас. И более того, — она протянула ему руку, — я верну вам свою дружбу.

Бонасье был труслив и жаден, но жену свою он любил: он растрогался. Пятидесятилетний муж не может долго сердиться на двадцатитрехлетнюю жену. Г-жа Бонасье увидела, что он колеблется.

— Ну так что? Вы решились?

— Но, друг мой, вы только подумайте, чего вы требуете от меня? Лондон находится далеко, очень далеко от Парижа, и к тому же ваше поручение, вероятно, связано с опасностями.

— Не все ли равно, раз вы избежите их!

— Знаете что, госпожа Бонасье? — сказал галантерейщик. — Знаете что: я решительно отказываюсь. Интриги пугают меня. Мне уже довелось побывать в Бастилии! Бр-р-р! Это ужас — Бастилия! Стоит мне вспомнить, так волосы встают дыбом. Мне грозили пытками! А знаете ли вы, что такое пытки? Между ног вам ставят деревянные распорки и раздвигают их до тех пор, пока не треснут кости... Нет, решительно — нет! Я не поеду. А почему бы, черт возьми, вам не поехать самой? Мне начинает казаться, что я вообще до сих пор заблуждаюсь на ваш счет: мне кажется, что вы мужчина, да еще из самых отчаянных.

— А вы... вы — женщина, ничтожная, глупая и тупая! Ах! Вам страшно? Хорошо. Если вы тотчас не отправитесь в путь, я заставлю именем королевы арестовать вас, и вас засадят в ту самую Бастилию, которая внушает вам такой ужас!

Бонасье погрузился в глубокие размышления. Он обстоятельно взвесил в своем мозгу, чей гнев наиболее опасен для него: гнев кардинала или гнев королевы. Вывод, к которому он пришел, оказался не в пользу королевы.

— Прикажете арестовать меня именем королевы? — повторил он слова жены. — А я сошлюсь на его преосвященство.

Внезапно г-жа Бонасье поняла, что зашла чересчур далеко, и ужаснулась при одной мысли, к чему могла бы привести ее настойчивость. Несколько мгновений она со страхом всматривалась в это тупое лицо, выражавшее непоколебимое упрямство перетрусившего глупца.

— Хорошо, — сказала она. — Возможно, что вы в конце концов правы. Мужчина лучше разбирается в политике, особенно вы, господин Бонасье, поскольку вам довелось беседовать с самим кардиналом. И все же мне очень обидно, — добавила она, — что мой муж, человек, на любовь которого, как я полагала, могла рассчитывать, обошелся со мной так неучтиво и не пожелал удовлетворить мой маленький каприз.

— Дело в том, что ваши капризы могут завести слишком далеко, — покровительственным тоном произнес Бонасье. — И я стараюсь держаться от них подальше.

— Значит, мне придется отказаться от этой затеи, — со вздохом промолвила молодая женщина. — Пусть так. Не будем больше об этом говорить.

— Если бы, по крайней мере, вы сказали мне, что я должен был сделать в Лондоне, — помолчав немного, заговорил Бонасье, с некоторым опозданием вспомнивший, что Рошфор велел ему выведывать тайны жены.

— Вам это знать ни к чему, — ответила молодая женщина, которую теперь удерживало недоверие. — Речь шла о некой безделице, которую иногда так жаждет женщина, о покупке, на которой можно было бы неплохо заработать.

Но чем упорнее молодая женщина избегала прямого ответа на его вопросы, тем больше Бонасье убеждался, что тайна, которую она отказывалась доверить ему, имеет важное значение. Он поэтому решил немедленно бежать к графу Рошфору и дать ему знать, что королева ищет гонца, чтобы отправить его в Лондон.

— Прошу прощения, моя дорогая, но я должен покинуть вас, — сказал он. — Я не знал, что вы сегодня придете, поэтому договорился встретиться с одним приятелем. Это ненадолго, и, если вы подождете меня буквально одну минутку, я, закончив разговор, сразу же вернусь за вами и, поскольку уже становится поздно, провожу вас в Лувр.

— Благодарю вас, сударь, — ответила г-жа Бонасье. — Вы недостаточно храбры, чтобы оказать мне какую-либо помощь. Я вполне могу вернуться в Лувр одна.

— Как вам будет угодно, госпожа Бонасье, — заявил бывший галантерейщик. — Скоро ли я увижу вас снова?

— В самое ближайшее время. На будущей неделе я надеюсь получить возможность немного освободиться от службы и воспользуюсь этим, чтобы привести в порядок наши вещи, которые, надо думать, несколько пострадали.

— Хорошо, буду ждать вас. Вы на меня не сердитесь?

— Я? Нисколько.

— Значит, до скорого свидания?

— До скорого свидания.

Бонасье поцеловал руку жены и поспешно удалился.

— Да, — проговорила г-жа Бонасье, когда услышала, как муж захлопнул за собой входную дверь, и она оказалась одна, — этому идиоту не хватало только стать кардиналистом. А я ручалась за него королеве, обещала моей несчастной госпоже... О боже! Она сочтет меня одной из тех ничтожных тварей, которыми кишит дворец и которыми ее окружили со всех сторон, чтобы они получше шпионили за ней... Ах, господин Бонасье! Я никогда особенно не любила вас, а теперь и того хуже: я ненавижу вас и даю слово, вы мне за все заплатите!

В тот самый момент, когда она произносила эти слова, стук в потолок заставил ее поднять голову. Вслед за этим она услышала чей-то голос, доносившийся сквозь потолок:

— Дорогая госпожа Бонасье, отворите маленькую дверь на лестницу, и я спущусь к вам!

XVIII. ЛЮБОВНИК И МУЖ

— Да, сударыня, — сказал д’Артаньян, входя в дверь, которую отворила ему молодая женщина, — ну и муженек у вас, доложу я вам!

— Значит, вы слышали наш разговор? — живо спросила г-жа Бонасье, с беспокойством глядя на д’Артаньяна.

— От начала и до конца.

— Боже мой! Но каким образом?

— Таким же образом, каким мне удалось услышать и несколько более оживленный разговор между вами и ищейками кардинала.

— Что же вы поняли из нашего разговора?

— Тысячу разных вещей. Во-первых, ваш муж, к счастью, болван и непроходимый тупица; во-вторых, вы находитесь в затруднении, чему я весьма обрадовался, так как это дает мне возможность предложить вам мои услуги, — а видит бог, я готов броситься в огонь ради вас; и наконец, что королеве нужен смелый, сообразительный и преданный человек, который должен по ее поручению поехать в Лондон. Во всяком случае, я обладаю двумя из вышеозначенных качеств, и вот — я к вашим услугам.

Госпожа Бонасье ничего не ответила, но сердце ее забилось от радости и в глазах мелькнул лучик надежды.

— А что будет мне порукой, — спросила она, — если я решусь доверить вам эту задачу?

— Моя любовь к вам. Ну говорите же, приказывайте! Что я должен делать?

— Боже мой, — прошептала молодая женщина, — должна ли я посвящать вас в такую тайну! Ведь вы еще почти ребенок!

— Вижу, вам нужно, чтобы кто-нибудь поручился за меня.

— Признаюсь, меня бы это очень успокоило.

— Знаете ли вы Атоса?

— Нет.

— Портоса?

— Нет.

— Арамиса?

— Нет. Но кто они, все эти господа?

— Мушкетеры короля. Знаете ли вы господина де Тревиля, капитана королевских мушкетеров?

— О да! Его я знаю — не лично, но королева не раз говорила о нем как о благородном и честном дворянине.

— Надеюсь, его вы не считаете способным предать вас в угоду кардиналу?

— Разумеется, нет.

— В таком случае откройте ему вашу тайну и спросите, можете ли вы довериться мне, как бы важна, драгоценна и страшна ни была эта тайна.

— Но ведь она принадлежит не мне, и я не имею права открыть ее!

— И, тем не менее, вы собирались доверить ее господину Бонасье! — с горечью заявил д’Артаньян.

— Как доверяют письмо дуплу дерева, крылу голубя, ошейнику собаки.

— Но вы же видите, как я вас люблю!

— Да, но это всего лишь слова.

— Я честный человек!

— Надеюсь, что так.

— Я храбр!

— О, в этом я убеждена.

— Тогда испытайте меня!

Госпожа Бонасье, все еще колеблясь, посмотрела на молодого человека. Но в глазах его пылала такая страсть, голос звучал столь убедительно, что она почувствовала желание довериться ему. Да и, кроме того, положение было таково, что приходилось рисковать.

Чрезмерная осторожность, как и чрезмерная доверчивость были одинаково опасны для королевы. И затем, нужно признать, ее заставило решиться и то невольное чувство, которое она испытывала к своему юному защитнику.

— Послушайте, — сказала она, — я уступаю вашим уверениям и полагаюсь на вас. Но клянусь перед Богом, который нас слышит, что, если вы предадите меня, а враги мои оставят меня в живых, я все равно покончу с собой, обвиняя вас в моей гибели!

— А я, — проговорил д’Артаньян, — клянусь перед Богом, что, если буду схвачен, выполняя ваше поручение, я прежде умру, чем скажу или сделаю что-нибудь такое, что может кому бы то ни было причинить вред!

И тогда молодая женщина посвятила его в страшную тайну, часть которой ему стала известна еще в тот памятный вечер — на мосту у статуи Самаритянки. Это было их взаимным объяснением в любви.

Д’Артаньян буквально светился от гордости и счастья. Эта тайна, которой он владел, и эта женщина, которую он любил, это доверие и любовь дарили ему ощущение небывалой силы.

— Я еду, — заверил он. — Еду сию же минуту!

— Как это — вы едете? — воскликнула г-жа Бонасье. — А ваша служба?

— Клянусь душой, вы заставили меня забыть обо всем, дорогая Констанция! Вы правы, мне нужен отпуск.

— Снова препятствие! — с болью прошептала г-жа Бонасье.

— О, с этим препятствием, — промолвил после минутного размышления д’Артаньян, — я легко справлюсь, не беспокойтесь.

— Как?

— Я сегодня же вечером отправлюсь к господину де Тревилю и попрошу его добиться для меня этой милости у его зятя, господина Дезэссара.

— Хорошо, но есть еще одно обстоятельство...

— Какое же? — спросил д’Артаньян, видя, что г-жа Бонасье не решается продолжать.

— У вас, вероятно, нет денег?

— Слово «вероятно» явно излишне, — ответил, улыбаясь, д’Артаньян.

— Тогда вот что, — произнесла г-жа Бонасье, открывая шкаф и вынимая оттуда кошелек, который полчаса назад так нежно поглаживал ее супруг, — возьмите это.

— Кошелек кардинала! — расхохотавшись, сказал д’Артаньян, а он, как мы помним, благодаря разобранным доскам не упустил ни единого слова из разговора между мужем и женой.

— Он самый, — подтвердила г-жа Бонасье. — И заметьте, что выглядит он весьма внушительно.

— Черт побери! — вскричал д’Артаньян. — Это будет вдвойне забавно: спасти королеву с помощью денег его преосвященства!

— Вы милый и любезный юноша, — заметила г-жа Бонасье. — Поверьте, что ее величество сможет доказать свою признательность.

— О, я уже полностью вознагражден! — воскликнул д’Артаньян. — Я люблю вас, вы разрешаете мне говорить вам это... Это счастье, на которое я не смел даже надеяться!..

— Тише! — вдруг прошептала, задрожав, г-жа Бонасье.

— Что такое?

— На улице разговаривают...

— Это голос?..

— Моего мужа. Да, я узнала его!

Д’Артаньян подбежал к дверям и задвинул засов.

— Он не войдет, пока я не уйду. А когда я уйду, вы ему откроете.

— Но ведь и я должна буду уйти. Да и как объяснить ему исчезновение денег, если я окажусь здесь?

— Вы правы, нужно уходить.

— Но как? Он увидит нас, если мы выйдем.

— Тогда нужно подняться ко мне.

— Ах! — вскрикнула г-жа Бонасье. — Вы говорите это таким тоном, что мне становится страшно...

Пр и этих словах в глазах г-жи Бонасье блеснули слезы. Д’Артаньян заметил это и, взволнованный и растроганный, упал к ее ногам.

— У меня, — произнес он, — вы будете в безопасности, как в храме, даю вам слово дворянина.

— Идем, — решилась она. — Вверяю вам себя, друг мой.

Д’Артаньян осторожно отодвинул засов, и оба, легкие, как тени, через внутреннюю дверь проскользнули на площадку, бесшумно поднялись по лестнице и вошли в комнату д’Артаньяна.

Оказавшись у себя, молодой человек для большей безопасности забаррикадировал дверь. Затем они решили посмотреть, что делается на улице. Приблизившись к окну, они увидели г-на Бонасье, который беседовал с человеком, закутанным в плащ.

При виде человека в плаще д’Артаньян вздрогнул и, выхватив наполовину шпагу, бросился к дверям.

Это был человек из Менга.

— Что вы собираетесь сделать? — вскричала г-жа Бонасье. — Вы погубите нас!

— Но я поклялся убить этого человека! — воскликнул д’Артаньян.

— Отныне ваша жизнь посвящена иной цели и уже не принадлежит вам. Именем королевы запрещаю вам подвергать себя какой-либо опасности, кроме тех, которые ждут вас в путешествии!

— А вашим именем вы мне ничего не приказываете?

— Моим именем... — произнесла г-жа Бонасье с сильным волнением, — моим именем я могу лишь просить вас о том же! Но послушаем — кажется, они говорят обо мне.

Д’Артаньян вновь подошел к окну и прислушался.

Господин Бонасье уже открыл дверь своего дома и, увидев, что в квартире никого нет, вернулся к человеку в плаще, которого на минуту оставил одного.

— Она ушла, — сказал Бонасье. — Должно быть, вернулась в Лувр.

— Вы уверены, — спросил незнакомец, — что она не догадалась, куда вы отправились?

— Нет, — самодовольно ответил Бонасье. — Она для этого недостаточно сообразительна.

— А молодой гвардеец дома?

— Не думаю. Как видите, ставни у него закрыты, и сквозь щели не проникает ни один луч света.

— Все равно не мешает удостовериться.

— Каким образом?

— Нужно постучать к нему в дверь.

— Я справлюсь у его слуги.

— Идите.

Бонасье снова вернулся в дом, прошел через ту же дверь, через которую только что проскользнули беглецы, поднялся до площадки д’Артаньяна и постучал в дверь.

Никто не отозвался. Портос на этот вечер для пущей важности попросил уступить ему Планше, а что касается д’Артаньяна, то он и не думал подавать какие-либо признаки жизни.

В тот момент, когда Бонасье забарабанил в дверь, молодые люди почувствовали, как сердца затрепетали у них в груди.

— У него никого нет, — доложил Бонасье.

— Все равно зайдемте лучше к вам. Там будет спокойнее, чем на улице.

— Боже мой! — воскликнула г-жа Бонасье. — Мы теперь больше ничего не услышим.

— Напротив, — успокоил ее д’Артаньян, — теперь нам будет слышно еще лучше.

Д’Артаньян снял несколько квадратов паркета, превращая тем самым свою комнату в некое подобие Дионисиева уха[33], расстелил на полу ковер, опустился на колени, и, знаком предложив г-же Бонасье сделать то же самое, наклонился над отверстием.

— Вы уверены, что кроме нас в доме никого нет? — спросил незнакомец.

— Абсолютно, — ответил Бонасье.

— И вы думаете, что ваша жена...

— Вернулась во дворец.

— И она ни с кем, кроме вас, не говорила?

— Уверен в этом.

— Вы понимаете, что это очень важно?

— Значит, сведения, которые я вам сообщил, чего-то стоят?

— Не стану скрывать, дорогой мой Бонасье, они дорого стоят.

— Значит, кардинал будет мною доволен?

— Вне всякого сомнения.

— Великий кардинал!

— Вы уверены, что ваша жена в беседе с вами не называла никаких имен?

— Кажется, нет.

— Она не называла госпожи де Шеврез, или герцога Бекингэма, или госпожи де Верне?

— Нет, она сказала только, что собирается послать меня в Лондон, чтобы оказать услугу очень высокопоставленному лицу.

— Предатель! — прошептала г-жа Бонасье.

— Тише, — проговорил д’Артаньян, сжав ее руку, которую она не отняла у него, занятая в этот момент совсем другими мыслями.

— И все-таки, — продолжал человек в плаще, — вы болван. Вам стоило лишь притвориться, что вы согласны выполнить ее поручение, письмо сейчас было бы у вас в руках, государство, которому угрожают, было бы спасено, а вы...

— А я?

— Вы... а вам кардинал пожаловал бы звание дворянина.

— Он вам говорил, что...

— Да, я знаю, что он хотел обрадовать вас этой неожиданностью.

— Будьте покойны, — произнес Бонасье. — Жена меня обожает, и еще не поздно.

— Идиот! — прошептала г-жа Бонасье.

— Тише! — чуть слышно повторил д’Артаньян, сильнее сжимая ее руку.

— Что значит «еще не поздно»? — спросил человек в плаще.

— Я отправлюсь в Лувр, вызову госпожу Бонасье, скажу, что я передумал и решил выполнить ее поручение. Она отдаст мне письмо, и я побегу к кардиналу.

— Хорошо. Торопитесь. Я скоро вернусь, чтобы узнать, чего вы достигли.

Незнакомец вышел.

— Негодяй! — сказала г-жа Бонасье, в очередной раз награждая этим эпитетом своего супруга.

— Тише! — д’Артаньян еще крепче сжал ее руку.

В этот момент дикий вопль прервал размышления д’Артаньяна и г-жи Бонасье. Это ее муж, заметив исчезновение подарка кардинала, взывал о помощи.

— О боже! — воскликнула г-жа Бонасье. — Он поднимет на ноги весь квартал!

Бонасье кричал долго. Но так как подобные крики довольно часто раздавались на улице Могильщиков, то никто не обратил на них никакого внимания, тем более что дом галантерейщика с некоторых пор пользовался дурной славой. Бонасье, видя, что никто не спешит ему на помощь, продолжая кричать, выбежал из дома. И еще некоторое время можно было слышались его вопли, удалявшиеся в сторону улицы Дюбак.

— Ну наконец он ушел, — сказала г-жа Бонасье, — пришло время уходить и вам. Будьте мужественны и в особенности осторожны. Помните, что вы принадлежите королеве.

— Ей и вам! — подтвердил д’Артаньян. — Не беспокойтесь, прелестная Констанция. Я вернусь, заслужив ее признательность, но заслужу ли я и вашу любовь?

Лишь яркий румянец, проступивший на щеках молодой женщины, послужил ему ответом. Несколько мгновений спустя д’Артаньян вышел на улицу, закутанный в плащ, из-под которого вызывающе выглядывали ножны его длинной шпаги.

Госпожа Бонасье проводила его долгим влюбленным взглядом, каким женщина провожает человека, который смог пробудить у нее ответное чувство. Но едва он скрылся за углом, как она упала на колени и воскликнула:

— О Господи! Защити королеву, защити меня!

XIX. ПЛАН ДЕЙСТВИЙ

Д’Артаньян отправился прямо к г-ну де Тревилю. Он рассудил, что через несколько минут кардинал будет предупрежден этим незнакомцем — будь он трижды проклят! — который, по всей видимости, был тайным агентом его преосвященства, а потому нельзя было терять ни минуты.

Молодой человек был вне себя от радости. На его долю выпал один из тех редких случаев, когда в одно и то же время можно было обрести и славу, и заработать деньги, и, более того, случай этот сблизил его с женщиной, которую он обожал. Этот случай одним махом давал ему больше, чем он смел просить у судьбы.

Господин де Тревиль был у себя в гостиной, в обычном кругу своих знатных друзей. Д’Артаньян, которого в доме все знали, прошел прямо в кабинет и попросил передать капитану, что желал бы переговорить с ним по важному делу.

Д’Артаньян не прождал и пяти минут, как вошел г-н де Тревиль. При первом же взгляде на сияющее радостью лицо молодого гасконца капитан понял, что произошло нечто особенное.

По дороге к де Тревилю д’Артаньяну не давал покоя один вопрос: довериться ли г-ну де Тревилю или только испросить у него свободы действий для одного секретного дела? Но, поскольку г-н де Тревиль всегда относился к нему с искренней симпатией, лишенной всякой фальши, поскольку он так глубоко был предан королю и королеве и всем сердцем ненавидел кардинала, то молодой человек решил рассказать ему все.

— Вы просили меня принять вас, мой молодой друг, — сказал де Тревиль.

— Да, сударь, — ответил д’Артаньян, — и я надеюсь, вы извините меня за то, что я потревожил вас, когда узнаете, о каком важном деле идет речь.

— Говорите. Я слушаю вас.

— Дело идет, — понизив голос, произнес д’Артаньян, — не более и не менее как о чести, а может быть, и о жизни королевы.

— Не может быть! — воскликнул де Тревиль, оглянувшись вокруг, словно желая убедиться, не слышит ли их кто-нибудь, и снова остановил вопросительный взгляд на лице своего собеседника.

— Сударь, — заявил д’Артаньян, — по воле случая мне стала известна одна тайна...

— Которую, я надеюсь, вы будете хранить, даже если бы за это пришлось заплатить жизнью.

— Но я должен посвятить в нее вас, сударь, ибо вы один в силах мне помочь выполнить задачу, возложенную на меня ее величеством.

— Эта тайна — ваша?

— Нет, сударь. Это тайна королевы.

— Уполномочила ли вас ее величество посвятить меня в эту тайну?

— Нет, сударь, даже напротив: мне приказано строго хранить ее.

— Почему же вы собираетесь открыть ее мне?

— Потому что, как я уже сказал, я ничего не могу сделать без вашей помощи и опасаюсь, что вы откажете в милости, о которой я собираюсь просить, если не будете знать, для чего я об этом прошу.

— Сохраните вверенную вам тайну, молодой человек, и скажите, чего вы желаете.

— Я желал бы, чтобы вы добились для меня у господина Дезэссара отпуска на две недели.

— Когда?

— С нынешней ночи.

— Вы уезжаете из Парижа?

— Да, я уезжаю, чтобы выполнить поручение.

— Можете ли вы сообщить мне, куда вы направляетесь?

— В Лондон.

— Заинтересован ли кто-нибудь в том, чтобы вы не прибыли в Лондон?

— Кардинал, как мне кажется, отдал бы все на свете, чтобы помешать мне.

— И вы отправляетесь один?

— Я отправляюсь один.

— В таком случае, могу вам сказать, вы не доберетесь дальше Бонди, слово де Тревиля!

— Что вы имеете в виду?

— К вам подошлют убийцу.

— Я погибну, выполняя свой долг!

— Но при этом вы не выполните ваше поручение.

— Это правда... — сказал д’Артаньян.

— Поверьте мне, — продолжал де Тревиль, — в подобных предприятиях должны участвовать как минимум четверо, чтобы до цели добрался один.

— Да, вы правы, сударь, — сказал д’Артаньян. — Но вы знаете Атоса, Портоса и Арамиса и знаете также, что я могу располагать ими.

— Не посвятив их в истинные мотивы вашей поездки?

— Мы раз и навсегда поклялись слепо доверять и при любых обстоятельствах хранить верность друг другу. Кроме того, вы можете сказать им, что всецело доверяете мне, и они положатся на меня так же, как и вы.

— Я могу предоставить каждому из них отпуск на две недели: Атосу, который все еще не оправился после своего ранения, — чтобы он отправился на воды в Форж, Портосу и Арамису — чтобы они сопровождали своего друга, которого не могут оставить одного в таком тяжелом состоянии. Отпускное свидетельство послужит доказательством, что поездка совершается с моего разрешения.

— Благодарю вас, сударь. Вы бесконечно добры.

— Разыщите их немедленно. Вы должны отправиться сегодня же ночью... Да, но сейчас напишите прошение на имя господина Дезэс-сара. Возможно, за вами уже следят, и ваш приход ко мне, о котором в этом случае уже известно кардиналу, будет вполне оправдан.

Д’Артаньян составил прошение, и, принимая его из рук молодого гасконца, де Тревиль заверил его, что не позже чем через два часа все четыре отпускных свидетельства будут на квартире каждого из четверых участников поездки.

— Будьте добры послать мое свидетельство к Атосу, — попросил д’Артаньян. — Боюсь, что, вернувшись домой, я могу натолкнуться на какую-нибудь неприятную неожиданность.

— Не беспокойтесь. До свидания и счастливого пути... Да, вот еще! — крикнул де Тревиль, останавливая д’Артаньяна.

Д’Артаньян вернулся.

— Деньги у вас есть?

Вместо ответа д’Артаньян похлопал по карману, в котором зазвенел кошелек с деньгами кардинала.

— Достаточно? — спросил де Тревиль.

— Триста пистолей.

— Прекрасно. С этим можно отправляться на край света. Итак, поспешите!

Д’Артаньян поклонился г-ну де Тревилю, который протянул ему руку. Молодой человек с почтительной благодарностью пожал ее. С самого первого дня своего знакомства с де Тревилем он все больше восторгался этим прекрасным человеком, всегда таким благородным, честным и великодушным.

Вначале д’Артаньян решил зайти к Арамису. В последний раз он был у своего друга еще до того памятного вечера, когда следил за г-жой Бонасье. С некоторых пор они стали видеться намного реже, и каждый раз, когда д’Артаньян встречал молодого мушкетера, он замечал на его лице следы глубокой печали.

И в этот вечер Арамис был мрачен и задумчив. Д’Артаньян попытался расспросить его о причинах грусти. Арамис сослался на комментарий к восемнадцатой главе Святого Августина, который ему нужно было написать по-латыни к будущей неделе, что якобы крайне его беспокоило.

Так друзья беседовали уже несколько минут, когда появился один из слуг г-на де Тревиля, держа в руках запечатанный пакет.

— Что это? — спросил мушкетер.

— Разрешение на отпуск, о котором вы, сударь, изволили просить, — ответил слуга.

— Но я не просил ни о каком отпуске! — воскликнул Арамис.

— Молчите и берите, — шепнул ему д’Артаньян. — И вот вам, друг мой, полпистоля за труды, — добавил он, обращаясь к слуге. — Передайте господину де Тревилю, что господин Арамис искренне признателен ему.

Поклонившись до земли, слуга вышел.

— И что все это означает? — поинтересовался Арамис.

— Возьмите с собой все, что может вам понадобиться для двухнедельного путешествия, и следуйте за мной.

— Но я сейчас не могу оставить Париж, не узнав...

Арамис умолк.

— ...что с нею сталось, не так ли? — продолжал за него д’Артаньян.

— С кем? — спросил Арамис.

С женщиной, которая была здесь. С женщиной, у которой вышитый платок.

— Кто сказал вам, что здесь была женщина? — произнес Арамис, смертельно побледнев.

— Я видел ее.

— И вы знаете, кто она?

— Я думаю, что догадываюсь.

— Послушайте, — сказал Арамис. — Раз вы так много знаете, то не известно ли вам, что сталось с этой женщиной?

— Я предполагаю, что она вернулась в Тур.

— В Тур?.. Да, возможно, вы знаете ее. Но почему она вернулась в Тур, ни слова не сказав мне?

— Потому что она опасалась ареста.

— Но почему она мне не написала?

— Из опасения скомпрометировать вас.

— Д’Артаньян! Вы возвращаете меня к жизни! — воскликнул Арамис. — Я думал, что меня презирают, обманывают. Я был так счастлив снова увидеться с ней! Я не мог предположить, что она рискует своей свободой ради меня, но, с другой стороны, что за причина заставила ее вернуться в Париж?

— Та самая причина, по которой мы сегодня уезжаем в Англию.

— И что это за причина? — спросил Арамис.

— В свое время вы все узнаете, Арамис. Но сейчас... Да, кстати, как поживает племянница богослова?

Арамис улыбнулся, вспомнив сказку, рассказанную им однажды вечером своим друзьям.

— Ну что ж, раз она уехала из Парижа и вы в этом уверены, ничто меня больше здесь не удерживает, и я готов последовать за вами. Вы сказали, что мы отправляемся...

— ...прежде всего к Атосу, и если вы собираетесь идти со мной, то советую поспешить, так как мы уже потеряли очень много времени. Да, кстати, предупредите Базена.

— Базен едет с нами?

— Возможно. Во всяком случае, было бы хорошо, если бы он также пришел к Атосу.

Арамис позвал Базена и приказал ему прийти вслед за ними к Атосу.

— Итак, идем, — сказал Арамис, беря плащ, шпагу и засунув за пояс свои три пистолета. Затем он выдвинул и задвинул несколько ящиков в надежде найти какую-нибудь закатившуюся монетку. Убедившись, что поиски его напрасны, он последовал за д’Артаньяном, мысленно задавая себе вопрос, откуда молодой гвардеец мог знать, кто была женщина, пользовавшаяся его гостеприимством, и знать лучше его самого, что с ней произошло впоследствии.

Уже на пороге Арамис положил руку на плечо д’Артаньяну.

— Вы никому не говорили об этой женщине? — спросил он.

— Никому на свете.

— Даже Атосу и Портосу?

— Ни единого словечка.

— Слава богу!

И, успокоившись на этот счет, Арамис продолжал путь вместе с д’Артаньяном. Вскоре они уже были у дома, где жил Атос.

Когда они вошли, Атос держал в одной руке разрешение на отпуск, в другой — письмо г-на де Тревиля.

— Вы не могли бы объяснить мне, что означает этот отпуск и это письмо, которое я только что получил? — спросил он с удивлением.

«Любезный мой Атос, я хочу, поскольку этого настоятельно требует ваше здоровье, чтобы вы некоторое время отдохнули. Я предоставляю вам отпуск на две недели. Можете ехать на воды в Форж или на любые другие, на ваше усмотрение. Поскорее поправляйтесь.

С уважением,

Тревилъ».

— Это письмо и этот отпуск, Атос, означают, что вам надлежит следовать за мной.

— На воды в Форж?

— Туда или в иное место.

— Для службы королю?

— Королю или королеве. Разве мы не слуги их величеств?

Как раз в эту минуту появился Портос.

— Черт подери! — воскликнул он. — Странная история: с каких это пор мушкетерам предоставляется отпуск, о котором они не просили?

— С тех пор, — ответил д’Артаньян, — как у них есть друзья, которые делают это за них.

— Я так понимаю, — продолжал Портос, — что снова что-то произошло.

— Да, мы уезжаем, — подтвердил Арамис.

— В какие края? — поинтересовался Портос.

— Честно говоря, я и сам толком не знаю, — сказал Атос. — Спроси у д’Артаньяна.

— Мы отправляемся в Лондон, господа, — пояснил д’Артаньян.

— В Лондон! — воскликнул Портос. — А что же мы будем делать в Лондоне?

— Вот этого, господа, я сказать вам не могу. Вам придется довериться мне.

— Но для путешествия в Лондон нужны деньги, — заметил Портос, — а у меня их нет.

— Как и у меня, — добавил Арамис.

— И у меня, — произнес Атос.

— Деньги есть у меня, — прервал своих друзей д’Артаньян, вытаскивая из кармана свое богатство и бросая его на стол. — В этом кошельке триста пистолей. Каждый из нас возьмет по семьдесят пять — столько, сколько потребуется на дорогу в Лондон и обратно. Впрочем, могу вас успокоить: мы не все доберемся до Лондона.

— Это почему?

— Потому что, по всей вероятности, кое-кто из нас отстанет в пути.

— Мы что, отправляемся в боевой поход?

— И, должен вас предупредить, весьма опасный!

— Ах вот как! — воскликнул Портос. — Но раз мы рискуем своей жизнью, я хотел бы, по крайней мере, знать во имя чего.

— Легче тебе от этого не будет! — заявил Атос.

— И тем не менее, — сказал Арамис, — я согласен с Портосом.

— А разве король имеет обыкновение давать вам отчет? Нет. Он просто говорит вам: господа, в Гаскони или во Фландрии дерутся — идите драться. И вы идете. Во имя чего? Вы даже и не задумываетесь над этим.

— Д’Артаньян прав, — заметил Атос. — Вот наши три отпускных свидетельства, присланные господином де Тревилем, и вот триста пистолей, присланные неизвестно кем. Пойдем умирать, куда нас посылают. Стоит ли жизнь того, чтобы задавать так много вопросов! Д’Артаньян, я готов следовать за тобой.

— И я тоже! — сказал Портос.

— И я тоже! — добавил Арамис. — Кроме того, я не прочь сейчас уехать из Парижа. Мне нужно развлечься.

— Развлечений у вас будет предостаточно, господа, смею вас уверить, — произнес д’Артаньян.

— Итак, когда же мы отправляемся? — спросил Атос.

— Прямо сейчас, — ответил д’Артаньян. — Нельзя терять ни минуты.

— Эй, Гримо, Планше, Мушкетон, Базен! — крикнули все четверо своим слугам. — Смажьте наши ботфорты и приведите коней.

Планше, Гримо, Мушкетон и Базен бегом бросились исполнять приказания своих господ.

— А теперь, — предложил Портос, — составим план действий. Каков наш первый пункт назначения?

— Кале, — ответил д’Артаньян. — Это кратчайший путь в Лондон.

— В таком случае, — сказал Портос, — выслушайте мои соображения.

— Говори.

— Четыре человека, едущие куда-то вместе, могут вызвать подозрения. Д’Артаньян каждому из нас даст надлежащие указания. Я первым отправлюсь по дороге на Булонь, чтобы разведать обстановку. Атос выедет двумя часами позже по дороге на Амьен. Арамис последует за нами дорогой, ведущей на Нуайон. Что же касается д’Артаньяна, он может выехать по любой дороге, но в одежде Планше, а Планше отправится вслед за нами, изображая д’Артаньяна в форме гвардейца.

— Господа, — промолвил Атос, — я полагаю, что нам не следует в подобном деле прибегать к помощи слуг. Тайну может случайно выдать дворянин, но лакей почти всегда продаст ее.

— В данном случае план Портоса, как мне кажется, не применим, — сказал д’Артаньян. — Начнем с того, что я и сам не знаю, какие указания должен дать вам. Мне поручено отвезти письмо. Вот и все. Я не имею права, да и не могу снять три копии с этого письма, поскольку оно запечатано. Поэтому я считаю, что нам следует держаться всем вместе. Письмо лежит вот здесь, в этом кармане. — И он указал, в каком кармане лежит письмо. — Если меня убьют, один из вас возьмет письмо, и вы будете продолжать свой путь. Если убьют его, настанет очередь третьего, и так далее. Лишь бы доехал один. Главное — доставить письмо.

— Браво, д’Артаньян! Я такого же мнения, как ты, — заметил Атос. — К тому же следует быть последовательным. Я еду на воды, вы меня сопровождаете. Вместо форжских вод я отправляюсь к морю — ведь я свободен в выборе. Нас пытаются задержать. Я предъявляю письмо господина де Тревиля, а вы — ваши свидетельства. На нас нападают. Мы защищаемся. Нас судят. Мы твердо стоим на своем и утверждаем, что иных намерений, кроме как пару раз окунуться в море, у нас не было и в помине. С четырьмя людьми, путешествующими в одиночку, справиться не составит труда, тогда как четверо вместе — уже отряд. Мы вооружим наших слуг пистолетами и мушкетами. Если против нас направят целую армию — мы примем бой, и тот, кто уцелеет, как сказал д’Артаньян, отвезет письмо.

— Прекрасно, — воскликнул Арамис. — Ты нечасто произносишь речи, Атос, но зато когда ты говоришь, ты подобен Святому Иоанну Златоусту[34]. Я принимаю план Атоса. А ты, Портос?

— Да, — ответил Портос, — если он подходит д’Артаньяну. Ему поручено отвезти письмо — следовательно, он здесь главный. Пусть он решает, а мы выполним его приказания.

— Так вот, — произнес д’Артаньян, — я решил: мы принимаем план Атоса и отправляемся через полчаса.

— Принято! — хором проговорили все три мушкетера.

Затем каждый из них, запустив руку в кошелек, взял себе семьдесят пять пистолей и принялся за приготовления, чтобы через полчаса быть готовым к отъезду.

XX. ПУТЕШЕСТВИЕ

В два часа ночи наши четыре искателя приключений покинули Париж через заставу Сен-Дени. Друзья ехали молча: темнота угнетающе действовала на них, и им всюду мерещились засады.

При первых лучах солнца языки у них развязались, а вместе с солнцем вернулась и обычная веселость. Словно накануне сражения, сердца бились сильнее, глаза улыбались. Чувствовалось, что жизнь, с которой, возможно, придется расстаться, не такая уж плохая штука.

Впрочем, следует отметить, вид отряда был весьма впечатляющим: черные кони мушкетеров, их твердая поступь — привычка, приобретенная в эскадроне и заставлявшая этих благородных друзей двигаться ровным шагом, — все это уже само по себе могло бы раскрыть самое строгое инкогнито.

За этой четверкой боевых коней ехали слуги, вооруженные до зубов.

Все шло благополучно до Шантильи, куда наш небольшой отряд прибыл в восемь часов утра. Нужно было позавтракать. Решили остановиться у трактира, на вывеске которого Святой Мартин отдавал нищему половину своего плаща. Слугам было приказано не расседлывать лошадей и быть наготове, чтобы немедленно продолжить путь.

Друзья вошли в общую комнату и сели за стол.

Какой-то дворянин, только что прибывший по дороге из Дам-мартена, завтракал, сидя за тем же столом. Он завел разговор о погоде. Наши путники ответили. Он выпил за их здоровье. Они ответили тем же.

Но в тот момент, когда Мушкетон вошел доложить, что лошади готовы, и друзья уже поднимались из-за стола, незнакомец предложил Портосу выпить за здоровье кардинала. Портос ответил, что сделает это с превеликим удовольствием, если незнакомец, в свою очередь, выпьет за короля. Незнакомец воскликнул, что не знает другого короля, кроме его преосвященства. Портос обозвал его пьяницей. Незнакомец выхватил шпагу.

— Вы поступили опрометчиво, — сказал Атос. — Но, как бы там ни было, отступать сейчас уже нельзя. Убейте этого человека и как можно скорее присоединяйтесь к нам.

И трое приятелей вскочили на коней и помчались во весь опор, в то время как Портос сыпал проклятиями и обещал своему противнику продырявить его всеми способами, известными в фехтовальном искусстве.

— Итак, одного мы уже потеряли, — заметил Атос, когда они отъехали шагов на пятьсот.

— Но почему этот человек привязался именно к Портосу, а не к кому-либо другому из нас? — спросил Арамис.

— Потому что Портос разговаривал громче всех нас и этот человек принял его за главного, — пояснил д’Артаньян.

— Я всегда говорил, что этот молодой гасконец — кладезь мудрости, — пробормотал Атос.

И путники поскакали дальше.

В Бове они остановились на два часа, чтобы дать передохнуть лошадям и надеясь дождаться Портоса. По истечении двух часов, видя, что Портос не появляется и о нем нет никаких известий, они продолжили путь.

В одном лье за Бове, в месте, где дорога сужалась, стиснутая двумя откосами, им повстречалось восемь или десять человек, которые, пользуясь тем, что дорога здесь не была вымощена, делали вид, что чинят ее, на самом деле копая ямы и разводя и без того обильную грязь.

Арамис, боясь в этом месиве испачкать ботфорты, сделал им какое-то резкое замечание. Атос попытался остановить его, но было уже поздно. Рабочие принялись столь нагло насмехаться над путниками, что их дерзость вывела из себя даже спокойного Атоса, который двинул коня прямо на одного из них.

В этот момент все эти люди отступили к канаве и вооружились спрятанными там мушкетами. В результате наши семеро путешественников попали под шквальный огонь. Арамис получил пулю в плечо, а Мушкетон — в мягкое место, чуть пониже спины. Все всадники удержались в седле, за исключением Мушкетона: не имея возможности разглядеть свою рану, он, видимо, счел ее более тяжелой, чем она была на самом деле, и мешком свалился с коня.

— Это засада, — крикнул д’Артаньян. — Отстреливаться не будем! Вперед!

Арамис, невзирая на рану, еще крепче ухватился за гриву своего коня, который понесся вслед за остальными. Лошадь Мушкетона, потеряв своего наездника, нагнала их и заняла свое место в ряду.

— Теперь у нас есть запасной конь, — сказал Атос.

— Я предпочел бы шляпу, — ответил д’Артаньян. — Мою собственную снесла пуля. К счастью, я не додумался спрятать в ней письмо!

— Все это хорошо, — заметил Арамис, — но они убьют беднягу Портоса, когда он будет проезжать мимо.

— Если бы Портос был на ногах, он к этому времени уже успел бы нас нагнать, — произнес Атос. — Мне кажется, что его противник был не таким уж пьяным.

Они скакали еще часа два, хотя лошади были так измучены, что приходилось опасаться, что рано или поздно они не смогут продолжать путь.

Путники свернули на проселочную дорогу, надеясь, что здесь будет поменьше назойливых любителей выпить или дорожных рабочих, предпочитающих лопате мушкет. Когда они прибыли в Крев-кер, то оказалось, что Арамис уже не в силах двигаться дальше. И в самом деле, чтобы доехать сюда, потребовалось все его мужество, которое он скрывал под внешним изяществом и изысканными манерами. С каждой минутой он бледнел все больше, и его приходилось поддерживать в седле. Его ссадили у входа в какой-то кабачок и оставили при нем Базена, от которого в вооруженных стычках все равно не было никакого толку. Затем они вновь пустили лошадей вскачь в надежде заночевать в Амьене.

— Дьявол! — проговорил Атос, когда наши путники, оставшись вчетвером, уже скакали по дороге. — На этот раз им не удастся меня провести! Могу поручиться, что отсюда и до самого Кале они не заставят меня ни рта раскрыть, ни шпаги вытащить. Клянусь...

— Не клянитесь, — прервал его д’Артаньян. — Лучше прибавим ходу, при условии что наши лошади выдержат.

И путешественники вонзили шпоры в бока своих лошадей, которым этот аргумент придал новых сил, и они рванулись вперед.

К полуночи наши герои добрались до Амьена и спешились у гостиницы «Золотая лилия».

Хозяин гостиницы казался любезнейшим человеком на свете. Он встретил приезжих, держа в одной руке подсвечник, в другой — свой ночной колпак. Он предложил отвести двум своим гостям, каждому в отдельности, по прекрасной комнате. К сожалению, комнаты эти находились в противоположных концах гостиницы. Д’Артаньян и Атос отказались. Хозяин заметил, что у него нет других комнат, достойных их превосходительств. Но путники ответили, что проведут ночь в общей комнате, на матрацах, которые можно будет постелить прямо на полу. Хозяин настаивал на своем первоначальном предложении — путники не сдавались. Пришлось им уступить.

Они забаррикадировали дверь и уже заканчивали стелить постели, как со двора кто-то постучал в ставни. Они спросили, кто это, узнали голоса своих слуг и открыли окно.

Это были действительно Планше и Гримо.

— Гримо и один управится с лошадьми, — заметил Планше, — а я, если хотите, лягу здесь поперек дверей. Таким образом, господа могут быть уверены, что до них не доберутся.

— А на чем же ты будешь спать? — спросил д’Артаньян.

— Вот моя постель, — ответил Планше, указывая на охапку соломы.

— Влезай, — сказал д’Артаньян. — Ты, пожалуй, прав. Этот хозяин мне не по нраву: уж больно он любезен.

— А мне тем более, — добавил Атос.

Планше забрался в окно, бросил на пол свою импровизированную постель и улегся поперек дверей. Между тем Гримо заперся в конюшне, обещая, что завтра к пяти часам утра все четыре лошади будут готовы.

Ночь прошла довольно спокойно. Правда, часа в два ночи кто-то попытался отворить дверь, по Планше, проснувшись, закричал: «Кого там черти носят?» Ему ответили, что ошиблись дверью, и удалились.

В четыре часа утра со стороны конюшни послышались какие-то крики и стало понятно, что там кто-то дерется. Как оказалось, Гримо, разбудив конюхов в столь неурочный час, нарвался на их крепкие кулаки. Распахнув окно, друзья увидели, что несчастный Гримо лежит на земле без сознания. Голова его была рассечена рукояткой от вил.

Планше спустился во двор, чтобы оседлать лошадей. Но ноги лошадей были разбиты. Лишь лошадь Мушкетона, скакавшая накануне пять или шесть часов без седока, могла бы продолжать путь, но, по непонятному недоразумению, коновал, за которым якобы посылали, чтобы он пустил кровь лошади хозяина гостиницы, по ошибке пустил кровь лошади Мушкетона.

Положение начинало вызывать беспокойство: все эти беды, следующие одна за другой, могли быть делом случая, но с такой же вероятностью могли быть и результатом заговора. Атос и д’Артаньян вышли на улицу, а Планше отправился узнать, нельзя ли где-нибудь в окрестностях купить трех лошадей. У входа в трактир стояли две оседланные и взнузданные лошади, свежие и бодрые. Это вполне бы устроило наших путешественников. Планше поинтересовался, кому принадлежат эти лошади. Ему ответили, что люди, которые приехали на них, провели ночь в гостинице и сейчас расплачиваются с хозяином.

Д’Артаньян и Планше остались стоять у входа, а Атос отправился на поиски хозяина, чтобы расплатиться за ночлег. Он нашел его в тесной комнатушке, расположенной в глубине дома. Атоса попросили зайти.

Ничего не подозревающий Атос вошел и протянул хозяину два пистоля. Хозяин был один и сидел за конторкой, ящики которой был приоткрыты. Он взял монеты и, повертев их в руках, вдруг закричал, что монеты фальшивые и что он немедленно велит арестовать Атоса и его товарищей как фальшивомонетчиков.

— Ах ты негодяй! — воскликнул Атос, наступая на него. — Я тебе уши отрежу!

Хозяин гостиницы быстро выхватил из ящиков два пистолета, направил их на Атоса и завопил, взывая о помощи.

В ту же минуту четверо вооруженных до зубов мужчин ворвались через боковые двери и бросились на Атоса.

— Я в ловушке! — закричал Атос во всю силу своих легких. — Скачи, д’Артаньян! — И он разрядил в нападавших свои пистолеты. Дважды ему повторять не пришлось: д’Артаньян и Планше поспешно отвязали коней, ожидавших у входа, вскочили на них и, вонзив шпоры в бока своих скакунов, галопом понеслись по дороге.

— Что случилось с Атосом? — спросил д’Артаньян у Планше, не замедляя хода.

— Ах, сударь, — произнес Планше, — я видел, как он двумя выстрелами уложил двоих из нападавших, и сквозь стекла дверей мне показалось, что он бьется на шпагах с остальными.

— Молодчина Атос! — прошептал д’Артаньян. — Жаль, что нам пришлось покинуть его! Хотя, как знать, возможно, что в двух шагах отсюда и нас ожидает та же участь. Вперед, Планше, вперед! Ты славный малый!

— Я ведь говорил вам, сударь, — ответил Планше, — пикародийцы познаются в деле. К тому же я здесь в своих родных краях, и это придает мне духу.

И оба, пришпоривая изо всех сил коней, не останавливаясь, доскакали до Сент-Омера. В Сент-Омере они дали передохнуть лошадям и, опасаясь новых неожиданностей, тут же на улице, не выпуская поводьев из рук, наскоро перекусили и помчались дальше.

За сто шагов до ворот Кале конь д’Артаньяна рухнул, и поднять на ноги его уже было невозможно: кровь хлестала у него из ноздрей и глаз. Оставалась лошадь Планше, но она заупрямилась, и никакими силами ее не удавалось сдвинуть с места.

К счастью, как мы уже говорили, они находились в каких-нибудь ста шагах от города. Покинув лошадей прямо на дороге, они бегом бросились в порт. Планше обратил внимание д’Артаньяна на какого-то дворянина, который со своим слугой шагал в пятидесяти шагах впереди них.

Они поспешили нагнать этого человека, который, видимо, куда-то торопился. Ботфорты его были покрыты густым слоем пыли, и он расспрашивал, нельзя ли ему немедленно переправиться в Англию.

— Не было бы ничего проще, — отвечал хозяин одной из шхун, — но сегодня утром пришел приказ не выпускать никого без особого разрешения кардинала.

— У меня есть такое разрешение, — сказал дворянин, вынимая из кармана бумагу. — Вот оно.

— Покажите его начальнику порта: он сделает в нем отметку, — произнес хозяин, — а затем возвращайтесь, и я буду рад доставить вас в Англию.

— А где я могу найти начальника?

— В его загородном доме.

— И этот дом расположен?..

— В четверти лье от города. Да его видно отсюда, вон, у подножия небольшого холма домик с черепичной крышей.

— Благодарю вас, — сказал приезжий и, сопровождаемый своим слугой, направился к дому начальника порта.

Подождав, пока они отойдут шагов на пятьсот вперед, д’Артаньян и Планше последовали за ними.

Выйдя за пределы города, д’Артаньян ускорил шаг и нагнал приезжего дворянина как раз в тот момент, когда тот вошел в небольшую рощицу.

— Сударь, — начал д’Артаньян, — мне кажется, что вы очень спешите?

— Вы даже представить себе не можете, как вы правы, сударь.

— Мне чрезвычайно жаль, — продолжал д’Артаньян, — но, ввиду того, что и я очень спешу, я прошу вас оказать мне одну услугу.

— Какую же?

— Я прошу вас позволить мне первому отплыть в Англию.

— Невозможно, сударь, — ответил дворянин. — Я проехал шестьдесят лье за сорок четыре часа, и мне необходимо завтра в полдень быть в Лондоне.

— Я проехал то же расстояние за сорок часов, и завтра мне необходимо быть в Лондоне в десять часов утра.

— Весьма сожалею, сударь, но я прибыл первым и не пройду вторым.

— Весьма сожалею, сударь, но я прибыл вторым, а пройду первым.

— Я направляюсь в Лондон по приказу короля! — крикнул дворянин.

— А я по собственному желанию! — произнес д’Артаньян.

— Сударь, мне кажется, что вы ищете ссоры!

— А чего же еще, разрази меня гром?!

— Что вам угодно?

— Вы хотите знать?

— Разумеется.

— Так вот: мне нужно разрешение, которое у вас кармане. Дело в том, что у меня такого разрешения нет, а оно мне крайне необходимо.

— Вы шутите, надеюсь?

— Я никогда не шучу.

— Позвольте мне пройти!

— Вы не пройдете!

— Мой храбрый юноша, я размозжу вам голову. Любен, подай пистолеты!

— Планше, — сказал д’Артаньян, — разберись со слугой, а я займусь господином.

Планше, расхрабрившийся после первых своих подвигов, бросился на Любена и, благодаря своей силе и ловкости опрокинув его на спину, поставил ему колено на грудь.

— Делайте свое дело, сударь, — крикнул Планше, — я свое сделал!

Увидев происходящее, дворянин выхватил шпагу и бросился на д’Артаньяна, надеясь отомстить за своего слугу. Но противник оказался ему не по зубам.

За три секунды д’Артаньян трижды ранил его, при каждом ударе приговаривая:

— Это за Атоса! Это за Портоса! А это за Арамиса!

После третьего удара дворянин рухнул как подкошенный.

Посчитав, что он мертв или, во всяком случае, потерял сознание, д’Артаньян приблизился к нему, чтобы забрать у него разрешение. Но в тот самый момент, когда он уже протянул руку, чтобы обыскать его, раненый, не выпустивший из рук шпаги, ударил его острием в грудь.

— Это лично вам! — проговорил он.

— А этот за меня! Последний! — в бешенстве крикнул д’Артаньян, пригвоздив его к земле четвертым ударом в живот.

На этот раз дворянин закрыл глаза и потерял сознание.

Д’Артаньян видел, в какой карман приезжий спрятал разрешение на выезд, поэтому он без труда нашел требуемую бумагу. Разрешение было выписано на имя графа де Варда.

Затем, в последний раз взглянув на красивого молодого человека, которому едва ли было больше двадцати пяти лет и которого он оставлял лежащим на земле без чувств, а может быть, и мертвым, д’Артаньян вздохнул при мысли о странностях судьбы, заставляющей людей уничтожать друг друга во имя интересов лиц, которых они не знают и которые нередко даже не подозревают об их существовании.

Но вскоре его размышления были прерваны Любеном, отчаянно вопившим и взывавшим о помощи.

Планше схватил его за горло и сжал изо всех сил.

— Сударь, — сказал он, — пока я буду его так держать, он не сможет кричать. Но стоит мне его отпустить, как он снова примется вопить. Я узнаю в нем нормандца, а нормандцы — народ упрямый.

И в самом деле, как крепко ни сжимал Планше ему горло, Любен все еще пытался издавать какие-то звуки.

— Постой, — произнес д’Артаньян.

И, вытащив платок, он заткнул ему рот импровизированным кляпом.

— А теперь, — предложил Планше, — привяжем его к дереву.

Когда Любен был прочно привязан, они подтащили графа де Варда поближе к его слуге. Поскольку наступала ночь, а раненый и его слуга, связанный по рукам и ногам, находились в кустах в стороне от дороги, то было очевидно, что они останутся там до утра.

— А теперь, — сказал д’Артаньян, — к начальнику порта!

— Но вы, кажется, ранены, — заметил Планше.

— Пустяки! Давай займемся тем, что не терпит отлагательств, а после вернемся к моей ране: она, кстати, мне не кажется чересчур опасной.

И оба быстро зашагали к дому почтенного чиновника.

Ему доложили о приходе графа де Варда.

Д’Артаньяна ввели в кабинет.

— У вас есть разрешение, подписанное кардиналом? — спросил начальник.

— Да, сударь, — ответил д’Артаньян. — Вот оно.

— Ну что ж, оно в полном порядке. Есть даже указание оказывать вам всяческое содействие.

— Вполне естественно, — заметил д’Артаньян. — Я из числа самых преданных сторонников его преосвященства.

— Его преосвященство, по-видимому, желает воспрепятствовать кому-то достичь берегов Англии.

— Да, некоему д’Артаньяну, беарнскому дворянину, который выехал из Парижа в сопровождении трех своих приятелей, намереваясь добраться до Лондона.

— Вы его знаете?

— Кого?

— Этого д’Артаньяна.

— Прекрасно знаю.

— Тогда укажите мне его приметы.

— Нет ничего легче.

И д Артаньян детально, не упустив ни малейшей подробности, описал ему графа де Варда.

— Его кто-нибудь сопровождает?

— Да, слуга по имени Любен.

— Мы будем начеку, и если нам удастся схватить их, его преосвященство может быть спокоен: они будут доставлены в Париж под надежной охраной.

— И тем самым, — произнес д’Артаньян, — вы заслужите расположение кардинала.

— Вы увидите его по возвращении, граф?

— Несомненно.

— Прошу вас, передайте ему, что я верный его слуга.

— Непременно передам.

Обрадованный этим обещанием, начальник порта подписал разрешение и вернул его д’Артаньяну.

Д’Артаньян не стал терять время на лишние любезности. Поклонившись начальнику порта и поблагодарив его, он удалился.

Выйдя на дорогу, и он и Планше ускорили шаг и, обойдя лес окольным путем, вошли в город через другие ворота.

Готовая к отплытию шхуна все еще стояла на якоре. Хозяин ждал на берегу.

— Что скажете? — спросил он, увидев д’Артаньяна.

— Вот мой пропуск, подписанный начальником порта.

— А другой господин?

— Он сегодня не поедет, — заявил д’Артаньян. — Но не беспокойтесь, я заплачу за нас обоих.

— В таком случае — в путь! — сказал хозяин.

— В путь! — повторил д’Артаньян.

И он вместе с Планше сел в шлюпку. Спустя пять минут они уже поднимались на борт.

Они сделали это вовремя: когда шхуна находилась уже в полу-лье от берега, д’Артаньян заметил на берегу вспышку, а затем услышал и грохот выстрела.

Это был пушечный выстрел, означавший закрытие порта.

Оказавшись на борту, д’Артаньян наконец решил заняться своей раной. К счастью, как он и предполагал, рана была не слишком опасна. Острие шпаги наткнулось на ребро и скользнуло вдоль кости. Кроме того, сорочка сразу же прилипла к ране, и крови пролилось немного.

От усталости д’Артаньян буквально валился с ног. На палубе ему расстелили тюфяк, он тут же упал на него и уснул.

На следующий день, на рассвете, они оказались в трех или четырех лье от берегов Англии. Всю ночь дул слабый ветер, и судно не смогло преодолеть большого расстояния.

В десять часов шхуна бросила якорь в Дуврском порту.

В половине одиннадцатого д’Артаньян ступил ногой на английскую землю и воскликнул:

— Наконец я добрался!

Но это было еще не все: нужно было попасть в Лондон.

В Англии почта работала исправно. Д’Артаньян и Планше взяли каждый по лошади. Почтальон скакал впереди. Через четыре часа они были уже у ворот столицы.

Д’Артаньян не знал Лондона, не знал ни слова по-английски, но он написал имя герцога Бекингэма на клочке бумаги, и первый же встречный указал ему дорогу к герцогскому дворцу.

Герцога дома не оказалось: он находился в Виндзоре, где охотился вместе с королем. Д’Артаньян вызвал доверенного камердинера герцога, который сопровождал своего господина во всех поездках и прекрасно говорил по-французски. Молодой гасконец объяснил ему, что прибыл из Парижа по делу чрезвычайной важности и ему необходимо срочно увидится с герцогом.

Уверенность, с которой говорил д’Артаньян, убедила Патрика — так звали слугу министра. Он велел оседлать двух лошадей и взялся сам проводить молодого гвардейца. Что же касается Планше, то когда его сняли с коня, бедолага уже не мог пошевелить ни рукой ни ногой и был полумертв от усталости. Д’Артаньян же, казалось, был выкован из стали.

По прибытии в Виндзорский замок они справились, где герцог.

Король и герцог Бекингэм были заняты соколиной охотой где-то на болотах, в двух-трех милях отсюда.

Черех двадцать минут д’Артаньян и его спутник уже прибыли в указанное место. Вскоре Патрик услышал голос хозяина, звавшего своего сокола.

— Как мне представить вас милорду герцогу? — спросил Патрик.

— Скажите — молодой человек, который однажды вечером затеял с ним ссору на Новом мосту в Париже.

— Необычная рекомендация!

— Вы увидите, что она стоит любой другой.

Патрик пустил своего коня галопом. Нагнав герцога, он доложил ему в приведенных нами выражениях о том, что его ожидает гонец.

Герцог сразу понял, что речь идет о д’Артаньяне, и, догадываясь, что во Франции, по-видимому, произошло нечто такое, о чем ему считают необходимым сообщить, он только спросил, где находится человек, который привез эти новости. Издали узнав гвардейскую форму, он пустил своего коня галопом и поскакал прямо к д’Артаньяну. Патрик, не желая помешать разговору, остался стоять в стороне.

— Не случилось ли несчастья с королевой? — воскликнул герцог, и в этом возгласе сказалась вся его забота и любовь.

— Не думаю, однако полагаю, что ей грозит большая опасность, от которой оградить ее может только ваша милость.

— Я? — уточнил герцог. — Неужели я буду иметь счастье быть ей хоть чем-нибудь полезным? Говорите! Ну же!

— Вот письмо, — сказал д’Артаньян.

— Письмо? От кого?

— Надо полагать, от ее величества.

— От ее величества? — произнес герцог, так сильно побледнев, что д’Артаньян подумал, уж не стало ли ему дурно.

Герцог сломал печать и поспешно развернул письмо.

— Что это? — спросил он д’Артаньяна, указывая на одно место в письме, где бумага была прорвана насквозь.

— Ах, — сказал д’Артаньян, — я и не заметил! По всей вероятности это шпага графа де Варда проделала эту дыру, когда вонзилась мне в грудь.

— Вы ранены? — спросил герцог, жадно вчитываясь в строки письма.

— О, пустяки, — заявил д’Артаньян, — небольшая царапина.

— Боже праведный! Что я узнаю! — воскликнул герцог. — Патрик, оставайся здесь... или нет, лучше найди короля, где бы он ни был, и передай, что я почтительнейше прошу его величество меня извинить, но дело величайшей важности призывает меня в Лондон... Едем, сударь, едем!

И, пустив коней галопом, они помчались в сторону столицы.

XXI. ГРАФИНЯ ВИНТЕР

По дороге герцог попросил д’Артаньяна рассказать если не обо всем случившемся, то, во всяком случае, о том, что д’Артаньяну было известно. Сопоставив то, что он услышал из уст молодого человека, со своими собственными воспоминаниями, герцог Бекингэм теперь имел более четкое представление о сложившейся ситуации, о степени серьезности которой, впрочем, говорило и письмо королевы, сколь бы кратким и неясным оно ни было. Но в особенности герцога поразил тот факт, что кардинал, столь заинтересованный в том, чтобы этот молодой человек не ступил на английский берег, все же не смог задержать его в пути. В ответ на выраженное герцогом удивление д’Артаньян рассказал о принятых им мерах предосторожности и о том, как благодаря самоотверженности его трех друзей, которых он, раненых и окровавленных, вынужден был покинуть в пути, ему самому удалось отделаться лишь ударом шпаги, проткнувшим письмо королевы, ударом, за который он такой страшной монетой расплатился с графом де Вардом. Слушая д’Артаньяна, рассказавшего все это с величайшей простотой, герцог время от времени с удивлением поглядывал на молодого человека, словно не в состоянии поверить, что такая предусмотрительность, такое мужество и преданность могут сочетаться с обликом юноши, которому едва ли исполнилось двадцать лет.

Лошади неслись как вихрь, и через несколько минут они были уже у ворот Лондона. Д’Артаньян подумал, что, въехав в город, герцог сбавит темп, но не тут-то было: он продолжал скакать во весь опор, нисколько не беспокоясь о том, что сбивал с ног пешеходов, попадавшихся ему на пути. При проезде через внутренний город произошло несколько подобных случаев, но Бекингэм даже не повернул головы, чтобы посмотреть, что сталось с теми, кого он опрокинул. Д’Артаньян следовал за ним, слыша, как со всех сторон на них сыпятся проклятия.

Въехав во двор своего дворца, герцог соскочил с лошади и, уже не беспокоясь о ее дальнейшей судьбе, бросил поводья и быстро взбежал на крыльцо. Д’Артаньян последовал за ним, все же несколько тревожась за благородных животных, достоинства которых он успел оценить. Однако тревоги его рассеялись, когда он увидел, как трое или четверо слуг, выбежав из кухни и конюшни, бросились к лошадям и увели их.

Герцог шел так быстро, что д’Артаньян едва поспевал за ним. Он прошел несколько гостиных, обставленных с такой роскошью, о которой и представления не имели знатнейшие вельможи Франции, и наконец вошел в спальню, являвшую собой чудо вкуса и богатства. В нише виднелась дверь, скрытая за обивкой стены. Герцог отпер ее золотым ключиком, который он носил на шее на цепочке из того же благородного металла.

Д’Артаньян из скромности остановился поодаль, но герцог, уже переступая порог комнаты, обернулся к молодому гвардейцу и, заметив его нерешительность, сказал:

— Входите, и, если вы будете иметь счастье предстать перед ее величеством, расскажите ей обо всем, что видели.

Ободренный этим приглашением, д’Артаньян последовал за герцогом, и дверь за ними закрылась.

Они оказались в маленькой часовне, стены которой были обиты персидским шелком с золотым шитьем. Часовня была ярко освещена множеством свечей. Над неким подобием алтаря, под балдахином из голубого бархата, увенчанным красными и белыми перьями, стоял портрет Анны Австрийской в натуральную величину, настолько схожий с оригиналом, что д’Артаньян вскрикнул от неожиданности: казалось, королева сейчас заговорит.

На алтаре под самым портретом стоял ларец, в котором хранились бриллиантовые подвески.

Герцог приблизился к алтарю и опустился на колени, словно священник перед распятием. Затем он раскрыл ларец.

— Возьмите, — произнес он, вынимая из ларца большой голубой бант, сверкающий бриллиантами. — Вот они, эти бесценные подвески. Я дал клятву, что меня похоронят с ними. Королева дала их мне — королева берет их обратно. Да будет воля ее, как воля Господа Бога, всегда и во всем!

Он стал целовать один за другим подвески, с которыми приходилось расстаться.

И вдруг ужасный крик вырвался из его груди.

— Что случилось? — с беспокойством спросил д’Артаньян. — Что с вами, милорд?

— Все пропало! — воскликнул герцог, побледнев как смерть. — Не хватает двух подвесок. Их осталось всего десять.

— Милорд их потерял или предполагает, что они были у него украдены?

— Их украли у меня, и эта дело рук кардинала! Взгляните — ленты, на которых они держались, обрезаны ножницами.

— Милорд не догадывается, кто мог совершить эту кражу? Быть может, подвески все еще находятся у этого человека...

— Погодите, я, кажется, припоминаю! — промолвил герцог. — Единственный раз я надевал подвески неделю тому назад, на королевском балу в Виндзоре. Графиня Винтер, с которой у нас с некоторых пор сложились неприязненные отношения, на том балу пыталась примириться со мной. Это примирение было лишь местью ревнивой женщины. С этого самого дня я ее больше не видел. Эта женщина — шпион кардинала!

— Получается, что шпионы кардинала разбросаны по всему свету! — воскликнул д’Артаньян.

— О да, да! — проговорил герцог, стиснув зубы от ярости. — Да, это страшный противник! Но когда состоится этот бал?

— В следующий понедельник.

— Следующий понедельник! Еще пять дней, времени более чем достаточно... Патрик! — крикнул герцог, приоткрыв дверь часовни. — Патрик!

Камердинер герцога появился на пороге.

— Моего ювелира и секретаря!

Камердинер удалился молча и с такой быстротой, которая обличала привычку к слепому и беспрекословному повиновению.

Хотя первым вызвали ювелира, секретарь успел явиться раньше. Это было вполне объяснимо, поскольку он жил в самом дворце. Он застал Бекингэма в спальне за столом: герцог собственноручно писал какие-то приказания.

— Господин Джексон, — обратился герцог к вошедшему. — Вы сейчас же отправитесь к лорд-канцлеру и скажете ему, что выполнение этих приказов я возлагаю лично на него. Я желаю, чтобы они были опубликованы немедленно.

— Но, ваша светлость, — сказал секретарь, быстро пробежав глазами написанное, — что я отвечу, если лорд-канцлер спросит меня, чем вызваны такие чрезвычайные меры?

— Ответите, что так мне было угодно и что я ни перед кем не обязан отчитываться в моих действиях.

— Должен ли лорд-канцлер такой же ответ передать и его величеству, если его величество полюбопытствует, почему ни один корабль не может отныне покинуть порты Великобритании? — с улыбкой спросил секретарь.

— Вы правы, сударь, — заметил Бекингэм. — Пусть лорд-канцлер тогда скажет королю, что я решил объявить войну, и эта мера — мое первое враждебное действие против Франции.

Секретарь поклонился и вышел.

— С этой стороны мы можем быть спокойны, — произнес герцог, поворачиваясь к д’Артаньяну. — Если подвески все еще не отправлены во Францию, они смогут оказаться там лишь после вашего возвращения.

— Как так?

— Я только что наложил запрет на выход в море любого судна, находящегося в данный момент в портах его величества, и без специального разрешения ни одно из них не посмеет сняться с якоря.

Д’Артаньян с изумлением посмотрел на человека, который неограниченную власть, дарованную ему королевским доверием, ставил на службу своей любви. Герцог по выражению лица молодого гасконца понял, что происходит у него в душе, и улыбнулся.

— Да, — сказал он, — так как моя настоящая королева — Анна Австрийская! Одно ее слово — и я готов предать интересы моей страны, предать моего короля, готов отступиться от Бога! Она попросила меня не посылать войска на помощь протестантам в Ла-Рошели, как я обещал им, — я повиновался. Я нарушил свое обещание, но не все ли равно — ведь я исполнял ее желание. И скажите: разве я не был с лихвой вознагражден за мое послушание? Ведь благодаря этому послушанию я владею ее портретом!

В этот момент д’Артаньяна поразила одна мысль: сколь незримы и непрочны нити, на которых подчас висят судьбы народов и жизнь людей!

Он все еще был погружен в свои размышления, когда вошел ювелир. Это был ирландец, один из искуснейших мастеров своего дела, который сам признавался, что зарабатывал по сто тысяч фунтов в год на заказах герцога Бекингэма.

— Господин О’Рейли, — промолвил герцог, вводя его в часовню, — взгляните на эти подвески и скажите мне, сколько стоит каждая из них.

Ювелиру было достаточно взглянуть на подвески, чтобы сразу же оценить изящество оправы и рассчитать стоимость бриллиантов. Ни секунды не колеблясь, он уверенно заявил:

— Полторы тысячи пистолей каждая, милорд.

— Сколько дней необходимо, чтобы изготовить две таких подвески? Вы видите, что здесь двух не хватает.

— Неделя, милорд.

— Я заплачу по три тысячи за каждую — они нужны мне послезавтра.

— Милорд получит их.

— Вы бесценный человек, господин О’Рейли! Но это еще не все: эти подвески не могут быть доверены кому бы то ни было — они должны быть изготовлены здесь, во дворце.

— Это невозможно, милорд. Только я один могу изготовить новые подвески так, что они ничем не будут отличаться от старых.

— Так вот, господин О’Рейли: вы мой пленник. И, если бы вы пожелали сейчас выйти за пределы моего дворца, вам это не удалось бы. Следовательно, примиритесь с этим. Назовите тех из подмастерьев, которые могут вам понадобиться, и укажите, какие инструменты они должны принести.

Ювелир хорошо знал герцога и понимал, что всякие возражения бесполезны. Поэтому он сразу же согласился и задал лишь один вопрос:

— Будет ли мне разрешено предупредить жену?

— О, вам будет разрешено даже увидеться с ней, мой дорогой господин О’Рейли! Ваше заточение не будет суровым, уверяю вас. Но всякое беспокойство требует вознаграждения. Вот вам сверх суммы, назначенной за подвески, еще чек на тысячу пистолей, чтобы заставить вас забыть о неудобствах, которые я вам причиняю.

Д’Артаньян не мог прийти в себя от изумления, вызванного этим министром, который так свободно распоряжался людьми и миллионами.

Ювелир тем временем написал жене письмо, приложив к нему чек на тысячу пистолей. В письме он просил прислать ему самого искусного из его подмастерьев, набор алмазов, точный вес и качество которых он тут же указал, а также необходимые ему инструменты.

Бекингэм провел ювелира в предназначенную ему комнату, которая за какие-нибудь полчаса была превращена в мастерскую. Затем он у каждой двери приказал поставить по часовому с указанием не пропускать в комнату никого, за исключением его камердинера Патрика. Само собой разумеется, что ювелиру О’Рейли и его подмастерью было запрещено под каким бы то ни было предлогом выходить за пределы комнаты.

Отдав все необходимые распоряжения, герцог вернулся к д’Артаньяну.

— Теперь, мой юный друг, — сказал он, — Англия принадлежит нам обоим. Чего бы вы хотели?

— Постель, — ответил д’Артаньян. — В данный момент, признаюсь, это мое единственное желание.

Герцог предоставил д’Артаньяну комнату рядом со своей спальней. Он хотел, чтобы молодой человек был рядом — не потому, что он не доверял ему, — а ради того, чтобы иметь собеседника, с которым можно было беспрестанно говорить о королеве.

Час спустя в Лондоне был обнародован приказ о запрещении выхода в море кораблей с грузом для Франции. Исключения не было сделано даже для почтового пакетбота. По всеобщему мнению, это означало объявление войны между обоими государствами.

На третий день к одиннадцати часам утра подвески были готовы и сделаны так изумительно, так необычайно схоже, что герцог сам не мог отличить старых от новых, и даже люди, самые сведущие в подобных вещах, оказались бы так же бессильны, как и он.

Герцог немедленно позвал д’Артаньяна.

— Вот, — промолвил герцог, — подвески, за которыми вы приехали, и будьте свидетелем, что я сделал все, что было в человеческих силах.

— Будьте спокойны, милорд, я расскажу обо всем, что видел. Но ваша милость отдает мне подвески без ларца.

— Ларец будет вам помехой. К тому же, этот ларец тем дороже мне, что кроме него у меня ничего не остается. Вы скажете, что я оставил его у себя.

— Я передам ваше поручение слово в слово, милорд.

— А теперь, — произнес герцог, пристально глядя на молодого человека, — как мне отблагодарить вас?

Д’Артаньян вспыхнул до корней волос. Он понял, что герцог ищет способа заставить его что-нибудь принять от него в подарок, и мысль о том, что за кровь его и его товарищей ему будет заплачено английским золотом, вызвала в нем глубокое отвращение.

— Будем откровенны, милорд, — ответил д’Артаньян, — и давайте заранее взвесим все факты, чтобы между нами не было никаких недоразумений. Я служу королю и королеве Франции и состою в роте гвардейцев господина Дезэссара, который, так же как и его зять, господин де Тревиль, всецело предан их величествам. Кроме того: возможно, что я не совершил бы всего этого, если бы это не доставило удовольствия одной особе, которая дорога мне, как вам, ваша светлость, дорога королева.

— Да, — сказал герцог улыбаясь, — и я, кажется, даже знаю эту особу. Это...

— Милорд, я не называл ее имени! — поспешно перебил молодой гвардеец.

— Верно, — сказал герцог. — Следовательно, этой особе я должен быть признателен за вашу самоотверженность?

— Вы правы, ваша светлость. Поскольку именно сейчас, когда речь идет о войне, я, должен признаться, вижу в лице вашей светлости только англичанина, а значит, врага, с которым я был бы рад встретиться на поле битвы, а не в Виндзорском парке или в коридорах Лувра. Тем не менее, это ни в коей мере не помешает мне в точности исполнить поручение и, если понадобится, отдать жизнь, лишь бы его выполнить. Но я повторяю: ваша светлость не обязаны меня благодарить ни за то, что я делаю при нашем втором свидании, ни за то, что я сделал для вашей светлости при первой нашей встрече.

— Мы говорим: «Горд, как шотландец», — вполголоса произнес герцог.

— А мы говорим: «Горд, как гасконец», — ответил д’Артаньян. — Гасконцы — это французские шотландцы.

Д’Артаньян поклонился герцогу и собрался уходить.

— Как? Вы так просто уходите? И каким же образом вы собираетесь добраться до Франции?

— Да, и в самом деле...

— Разрази меня гром! Этих французов ничем не остановишь!

— Я забыл, что Англия — остров и что вы — властитель этого острова.

— Отправляйтесь в порт, спросите бриг «Зунд», передайте капитану это письмо. Он доставит вас в небольшую французскую гавань, где вас наверняка никто не ждет, поскольку там, как правило, швартуются только рыбачьи суда.

— Как называется эта гавань?

— Сен-Валери. Но погодите... Приехав туда, вы зайдете в жалкий трактирчик без названия, без вывески, настоящий притон для моряков. Ошибится невозможно — там он единственный.

— Затем?

— Вы спросите хозяина и скажете ему: «Forward».

— Что означает...

— «Вперед». Это пароль. Хозяин предоставит в ваше распоряжение оседланную лошадь и укажет дорогу, по которой вы должны ехать. По пути в Париж вам придется еще четырежды менять лошадь. Если пожелаете, можете на каждой станции оставить ваш парижский адрес, и все четыре лошади будут отправлены вам вслед. Две из них вам уже знакомы, и вы, кажется, как знаток могли оценить их — это те самые, на которых мы с вами скакали из Виндзора. Остальные — смею уверить вас — не хуже. Эти четыре лошади снаряжены, как для похода. Сколь вы ни горды, надеюсь, что вы не откажетесь принять одну из них для себя и попросить ваших друзей также принять мой подарок. Впрочем, ведь они пригодятся вам на войне против нас. Цель оправдывает средства, как принято у вас говорить.

— Хорошо, милорд, я принимаю ваше предложение, — сказал д’Артаньян. — И, если на то будет воля Божья, мы найдем хорошее применение вашему подарку!

— А теперь — вашу руку, молодой человек. Возможно, нам вскоре доведется встретиться на поле битвы. Но пока, надеюсь, мы расстанемся добрыми друзьями?

— Да, милорд, но с надеждой вскоре сделаться врагами.

— Будьте покойны, обещаю вам это.

— Полагаюсь на ваше слово, милорд.

Д’Артаньян поклонился герцогу и быстрым шагом направился в порт. На пристани, напротив Тауэра, он отыскал указанное судно, передал письмо капитану, который дал его на регистрацию начальнику порта и сразу же снялся с якоря.

Пятьдесят кораблей, готовых к отплытию, стояли в гавани в ожидании. Когда бриг проходил совсем рядом с одним из них, д’Артаньяну показалось, что на палубе он заметил даму из Менга, ту самую, которую неизвестный дворянин назвал «миледи» и которая д’Артаньяну показалась такой красивой. Но сила течения и попутный ветер так быстро пронесли бриг мимо, что корабли, стоявшие на якоре, почти сразу исчезли из виду.

На следующее день, около девяти часов утра, бриг пришвартовался в Сен-Валери. Д’Артаньян немедленно отправился в указанный ему трактир, который узнал по крикам, доносившимся оттуда. О войне между Англией и Францией говорили как о чем-то неизбежном и близком, и матросы шумно пировали.

Д’Артаньян протиснулся к стойке, подозвал хозяина и произнес слово «Forward». Трактирщик, сделав ему знак следовать за ним, сразу же вышел через дверь, ведущую во двор, провел молодого человека в конюшню, где его ожидала оседланная лошадь, и спросил, не нужно ли ему еще чего-нибудь.

— Мне нужно знать, по какой дороге ехать, — сказал д’Артаньян.

— Поезжайте отсюда до Бланжи, а от Бланжи — до Нев-шателя. В Невшателе зайдите в трактир «Золотой серп», назовите хозяину пароль, и вы найдете, как и здесь, оседланную лошадь.

— Я вам что-нибудь должен? — спросил д’Артаньян.

— За все заплачено, — произнес хозяин, — и заплачено щедро. Поезжайте, и да хранит вас Бог!

— Аминь! — ответил молодой человек, пуская лошадь галопом.

Через четыре часа он был уже в Невшателе.

Он в точности следовал полученным указаниям. В Невшателе, как и в Сен-Валери, его ожидала оседланная лошадь. Он хотел переложить пистолеты из старой седельной сумки в новую, но в ней оказались точно такие же пистолеты.

— Ваш адрес в Париже?

— Казармы гвардейцев, рота Дезэссара.

— Хорошо, — сказал хозяин.

— По какой дороге мне ехать? — спросил д’Артаньян.

— По дороге на Руан. Но город у вас останется справа. Вы остановитесь у маленькой деревушки Экуи. Там всего один трактир — «щит Франции». Не судите о нем по внешнему виду. В конюшне окажется конь, который не уступит этому.

— Пароль тот же?

— Тот же самый.

— Прощайте, хозяин!

— Прощайте, господин гвардеец! Не нужно ли вам чего-нибудь?

Д’Артаньян отрицательно покачал головой и пустил лошадь во весь опор. В Экуи повторилось то же: предупредительный хозяин и свежая, отдохнувшая лошадь. Он оставил, как и на прежних станциях, свой адрес и поскакал в Понтуаз. В Понтуазе он в последний раз сменил коня и в девять часов галопом влетел во двор дома г-на де Тревиля.

За двенадцать часов он проделал более шестидесяти лье.

Господин де Тревиль встретил его так, словно расстался с ним сегодня утром. Только руку его он пожал несколько сильнее обычного. Капитан сообщил молодому гвардейцу, что рота г-на Дезэссара несет караул в Лувре и что он может отправиться на свой пост.

XXII. МЕРЛЕЗОНСКИЙ БАЛЕТ

На следующий день весь Париж только и говорил что о бале, который городские старшины давали в честь короля и королевы и на котором их величества должны были танцевать знаменитый Мерлезонский балет, любимый балет короля.

Вот уже целую неделю в ратуше шли всевозможные приготовления к этому торжественному вечеру. Городской плотник соорудил подмостки, на которых должны были разместиться приглашенные дамы; городской бакалейщик украсил зал двумястами свечами белого воска, что являлось неслыханной роскошью по тем временам; наконец, были приглашены двадцать скрипачей, которым была назначена двойная против обычной плата, поскольку, как было указано в отчете, они должны были играть всю ночь.

В десять часов утра г-н де Ла Кост, лейтенант королевской гвардии, в сопровождении двух полицейских офицеров и нескольких стрелков явился к городскому секретарю Клеману и потребовал у него ключи от всех ворот, комнат и служебных помещений ратуши. Ключи были вручены ему немедленно: на каждом из них был ярлык с указанием, какие именно ворота или дверь отпираются этим ключом. С этой минуты на г-на де Ла Коста легла ответственность за охрану всех ворот и всех аллей, ведущих к ратуше.

В одиннадцать часов явился капитан гвардейцев Дюалье с пятьюдесятью стрелками, которых сейчас же расставили в ратуше, каждого у назначенной ему двери.

В три часа прибыли две гвардейские роты — одна французская, другая швейцарская. Рота французских гвардейцев состояла наполовину из солдат г-на Дюалье, наполовину из солдат г-на Дезэссара.

В шесть часов вечера начали прибывать приглашенные. По мере того как они входили, их размещали в большом зале, на приготовленных для них подмостках.

В девять часов прибыла супруга коннетабля. Так как после королевы это была самая высокопоставленная особа на празднике, господа городские старшины лично встретили ее и проводили в ложу напротив той, которую должна была занять королева.

В десять часов в маленьком зале со стороны церкви Святого Иоанна, возле буфета со столовым серебром, который охранялся четырьмя стрелками, была приготовлена для короля легкая закуска.

В полночь раздались громкие крики — это приветствовали короля, который ехал по ярко освещенным цветными фонарями улицам, ведущим от Лувра к ратуше.

Заслышав эти звуки, городские старшины, облаченные в суконные мантии и предшествуемые шестью сержантами с факелами в руках, вышли встретить короля на лестницу, и здесь старшина городских торговцев произнес приветственную речь. Его величество извинился за свое опоздание, всю вину за которое он возложил на господина кардинала, задержавшего его до одиннадцати часов беседой о государственных делах.

Король был в парадном одеянии; его сопровождали его королевское высочество герцог Орлеанский, граф де Суассон, великий приор, герцог де Лонгвиль, герцог д’Эльбеф, граф д’Аркур, граф де Ла Рош-Гюйон, г-н де Лианкур, г-н де Барада, граф де Крамайль и кавалер де Сувре.

Каждый из присутствующих заметил, что король был грустен и чем-то озабочен.

Одна комната была приготовлена для короля, другая — для его брата, герцога Орлеанского. В каждой из этих комнат лежал маскарадный костюм. То же самое было сделано для королевы и для супруги коннетабля. Кавалеры и дамы из свиты их величеств должны были переодеваться по двое в приготовленных для этой цели комнатах.

Перед тем как войти в свою комнату, король приказал, чтобы его немедленно уведомили, когда приедет кардинал.

Через полчаса после появления короля вновь раздались приветственные возгласы: они возвещали прибытие королевы. Старшины поступили так же, как и перед тем: предшествуемые сержантами, они поспешили навстречу своей высокой гостье.

Королева вошла в зал. Все заметили, что у нее, как и у короля, был грустный и, главное, утомленный вид.

В ту минуту, когда она входила, занавес маленькой ложи, до сих пор остававшийся задернутым, приоткрылся, и в образовавшемся проеме появилось бледное лицо кардинала, одетого в костюм испанского гранда. Он устремил свой взор на королеву, и по его губам скользнула зловещая улыбка: на королеве не было бриллиантовых подвесок.

Некоторое время королева стояла, принимая приветствия городских старшин и отвечая на поклоны дам.

Внезапно у одной из дверей зала появился король вместе с кардиналом, который что-то тихо говорил ему; король был очень бледен.

Король прошествовал через расступившуюся перед ним толпу, без маски, с небрежно завязанными лентами камзола, и приблизился к королеве.

— Сударыня, — произнес он слегка дрожащим голосом, — почему же, позвольте вас спросить, вы не надели бриллиантовых подвесок? Ведь вы прекрасно знаете, что мне было бы приятно видеть их на вас.

Королева оглянулась вокруг и позади короля заметила кардинала, на устах которого застыла злобная усмешка.

— Ваше величество, — ответила королева изменившимся голосом, — я боялась, что в этой толпе с ними может что-нибудь случиться.

— И вы сделали ошибку. Я подарил вам это украшение для того, чтобы вы носили его. Повторяю, сударыня, вы сделали ошибку.

Голос короля дрожал от гнева; все смотрели и прислушивались с удивлением, не понимая, что происходит.

— Ваше величество, — сказала королева, — подвески находятся в Лувре, я могу послать за ними, и желание вашего величества будет исполнено.

— Будьте так любезны, сударыня, сделайте это, и как можно скорее: ведь через час начнется балет.

Королева наклонила голову в знак повиновения и последовала за дамами, которые должны были проводить ее в предназначенную ей комнату.

Король вернулся в свою.

Какое-то время в зале царила тревога и смятение.

Все присутствующие заметили, что между королем и королевой что-то произошло, но их величества говорили так тихо, что никто не расслышал ни слова, так как из уважения все отступили на несколько шагов. Скрипачи выбивались из сил, но никто их не слушал.

Король первым вошел в зал; он был в элегантном охотничьем костюме. Его высочество герцог Орлеанский и другие знатные особы были одеты так же, как и он. Охотничий костюм, как никакой другой, прекрасно шел королю, и в этом наряде он действительно казался первым дворянином своего королевства.

Кардинал приблизился к королю и протянул ему какой-то ящичек. Король открыл его и увидел две бриллиантовые подвески.

— Что это значит? — спросил он у кардинала.

— Ничего особенного, — ответил тот, — но, если на королеве будут подвески, в чем я сомневаюсь, сосчитайте их, ваше величество, и, если их окажется только десять, спросите у ее величества, кто мог у нее похитить вот эти две.

Король взглянул на кардинала так, словно собирался задать ему вопрос, но сделать этого не успел: возглас восхищения вырвался из всех уст. Если король лишь казался первым дворянином своего королевства, то королева, вне всякого сомнения, была прекраснейшей женщиной Франции.

И действительно, в костюме охотницы она выглядела изумительно: на ней была фетровая шляпа с голубыми перьями, бархатный лиф жемчужно-серого цвета с бриллиантовыми застежками и юбка из голубого атласа, вся расшитая серебром. На ее левом плече сверкали подвески, схваченные бантом того же цвета, что перья и юбка.

При виде королевы Людовик XIII затрепетал от радости, а кардинал — от гнева; однако они находились слишком далеко от королевы, чтобы сосчитать подвески: королева надела их, но сколько их было — десять или двенадцать?

В этот момент скрипачи возвестили начало балета. Король подошел к супруге коннетабля, с которой он должен был танцевать, а его высочество герцог Орлеанский — к королеве. Все стали на свои места, и балет начался.

Король танцевал напротив королевы и всякий раз, проходя мимо нее, пожирал взглядом подвески, которые никак не мог сосчитать. Лоб кардинала был покрыт холодным потом.

Балет продолжался час: в нем было шестнадцать выходов.

Наконец, под рукоплескания всего зала балет окончился, и каждый кавалер повел свою даму на место, но король, воспользовавшись дарованной ему привилегией не провожать свою даму, поспешил подойти к королеве.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал он ей, — за то, что вы были так внимательны к моим желаниям, но, кажется, у вас недостает двух подвесок, и вот я возвращаю вам их.

И с этими словами он протянул королеве две подвески, переданные ему кардиналом.

— Как, сударь! — разыграв неподдельное удивление, воскликнула молодая королева. — Вы дарите мне еще две? Но ведь тогда у меня их будет четырнадцать!

Король сосчитал: и действительно, на плече ее величества сверкали все двенадцать подвесок.

Король подозвал кардинала.

— Ну-с, господин кардинал, что это значит? — спросил он суровым тоном.

— Это значит, государь, — ответил кардинал, — что я хотел преподнести эти две подвески ее величеству, но не осмелился предложить их ей сам и прибегнул к такому способу.

— И я тем более признательна вашему высокопреосвященству, — произнесла Анна Австрийская с улыбкой, говорившей о том, что находчивая любезность кардинала отнюдь не обманула ее, — что эти две подвески, вне всякого сомнения, обошлись вам так же дорого, как его величеству все двенадцать.

Затем, поклонившись королю и кардиналу, королева направилась в ту комнату, где она надевала свой костюм и где должна была переодеться.

Внимание, которое мы вынуждены были в начале этой главы уделить высоким особам, на некоторое время заставило нас забыть о том, благодаря кому Анна Австрийская одержала блестящую победу в своей схватке с кардиналом. Д’Артаньян, потерявшийся в толпе, никем не замеченный, стоял у одной из дверей и наблюдал эту сцену, понятную только четверым: королю, королеве, его высокопреосвященству и ему самому.

Королева вошла в свою комнату, и д’Артаньян уже собирался уходить, как вдруг почувствовал, как кто-то тихонько прикоснулся к его плечу; он обернулся и увидел молодую женщину, которая знаком предложила ему следовать за ней. Лицо молодой женщины было закрыто черной бархатной полумаской, но, несмотря на эту предосторожность, предпринятую, впрочем, скорее ради других, нежели ради него, он сразу узнал своего постоянного проводника — очаровательную г-жу Бонасье.

Накануне влюбленные успели лишь обменяться несколькими словами у привратника Жермена, куда д’Артаньян вызвал ее: молодой женщине не терпелось передать королеве радостную весть о благополучном возвращении ее посланника. Поэтому д’Артаньян последовал за г-жой Бонасье, движимый двумя чувствами — любовью и любопытством. Дорогой, по мере того как коридоры становились все более безлюдными, д’Артаньян пытался остановить молодую женщину, прижать ее к себе, полюбоваться ею хотя бы одно мгновение, но, проворная, как птичка, она всякий раз выскальзывала из его объятий, а когда он пытался заговорить, ее пальчик, который она тогда прикладывала к губам повелительным и полным очарования жестом, напоминал ему, что над ним господствует власть, которой он должен слепо повиноваться и которая не допускает ни малейших возражений. Наконец, миновав бесчисленные коридоры, г-жа Бонасье открыла какую-то дверь и ввела молодого человека в комнату, где царил полнейший мрак. Здесь она снова сделала ему знак, повелевавший молчать, и, отворив скрытую за драпировкой небольшую дверь, из-за которой хлынул поток яркого света, исчезла.

Какое-то время д’Артаньян стоял неподвижно, спрашивая себя, где он находится, но вскоре свет, проникавший из соседней комнаты, веяние теплого и благовонного воздуха, доносившееся до него, разговор двух или трех женщин, выражавшихся почтительно и в то же время изящно, обращение «ваше величество», повторенное несколько раз, — все это безошибочно указало ему, что он находится в кабинете, смежном с комнатой королевы.

Притаившись в углу, куда не попадал свет из соседней комнаты, молодой человек стал ждать.

Королева казалась веселой и счастливой, что, по-видимому, очень удивляло окружавших ее дам, которые привыкли почти всегда видеть ее грустной и чем-то озабоченной. Свое радостное настроение королева объясняла тем, что ее восхитило убранство бального зала и что она еще никогда не получала такого удовольствия от танцев, и, поскольку противоречить королеве не дозволено, плачет она или смеется, то все превозносили любезность господ старшин города Парижа.

Д’Артаньян никогда не видел королеву и не слышал ее, но вскоре он отличил ее голос от других голосов — сначала по легкому иностранному акценту, а затем по тому повелительному тону, которым отличается речь владетельных особ. Он слышал, как она то приближалась к этой открытой двери, то удалялась от нее, и два-три раза видел даже какую-то тень, загораживавшую свет.

И вдруг чья-то рука, восхитительной формы и белизны, выскользнула сквозь драпировку. Д’Артаньян понял, что то была его награда; он бросился на колени, схватил эту руку и почтительно прикоснулся к ней губами. Потом рука скользнула обратно, оставив на его ладони какой-то предмет, в котором он узнал перстень. Дверь тотчас же закрылась, и д’Артаньян снова очутился в кромешной тьме.

Д’Артаньян надел перстень на палец и стал ждать: было очевидно, что на этом все не закончилось. После награды за преданность должна последовать награда за любовь.

К тому же, хоть балет и был закончен, само празднество едва началось: ужин был назначен на три часа, а часы на башне Святого Иоанна недавно пробили три четверти третьего.

В самом деле, шум голосов в соседней комнате стал постепенно затихать, удаляться, потом дверь кабинета, где находился д’Артаньян, снова открылась, и в нее вбежала г-жа Бонасье.

— Вы! Наконец-то! — вскричал д’Артаньян.

— Молчите! — сказала молодая женщина, зажимая ему рот рукой. — Молчите и уходите той же дорогой, какой пришли.

— Но где и когда я снова увижу вас? — воскликнул д’Артаньян.

— Об этом вы узнаете из записки, которую найдете у себя дома. Идите же, идите!

С этими словами она открыла дверь в коридор и буквально вытолкала д’Артаньяна из кабинета.

Д’Артаньян повиновался, как ребенок, не сопротивляясь и не возражая, и это доказывало, что он действительно был влюблен.

XXIII. СВИДАНИЕ

Д’Артаньян вернулся домой бегом, и, хотя было около трех часов ночи и путь его пролегал по самым опасным для ночных прогулок кварталам Парижа, — у него не произошло ни одной неприятной встречи: всем известно, что у пьяных и у влюбленных есть свой ангел-хранитель.

Входная дверь была приоткрыта; он поднялся по лестнице и негромко постучался условным стуком, известным только ему и его слуге. Планше, которого он отослал из ратуши два часа назад, приказав дожидаться дома, отворил ему дверь.

— Кто-нибудь приносил мне письмо? — горя от нетерпения, спросил д’Артаньян.

— Нет, сударь, письма никто не приносил, — отвечал Планше, — оно пришло само.

— Как это «пришло само»?

— А так, что, придя домой, я нашел на столе у вас в спальне какое-то письмо, хотя ключ от квартиры был у меня в кармане и я ни на минуту с ним не расставался.

— Где же это письмо?

— Я, сударь, даже не прикоснулся к нему. Это не нормально, чтобы письма попадали к людям таким способом! Если бы там окно было открыто или хотя бы приоткрыто — я не против, но ведь нет, окно было плотно затворено... Берегитесь, сударь, тут наверняка не обошлось без колдовства!

Пока Планше произносил свою тираду, молодой человек уже оказался в комнате и, схватив письмо, быстро распечатал его: оно было от г-жи Бонасье и гласило:

«Некая особа желает выразить вам искреннюю признательность лично и передать слова благодарности от другого лица. Будьте сегодня в десять часов вечера в Сен-Клу, против павильона, примыкающего к дому г-на д’Эстре.

К. Б.»

Читая это письмо, д’Артаньян чувствовал, как его сердце то расширяется, то сжимается от сладостной дрожи, которая и терзает и ласкает сердца влюбленных.

Это была первая любовная записка, которую он получил, это было первое свидание, которое ему назначили. Сердце его, преисполненное радостного опьянения, готово было разорваться на пороге этого земного рая, называемого любовью.

— Ну так как, сударь? — сказал Планше, заметив, что его господин то краснеет, то бледнеет. — Разве я не угадал — разве это не какая-то скверная история?

— Ошибаешься, Планше, — ответил д’Артаньян, — и в доказательство вот тебе экю, чтобы ты мог выпить за мое здоровье.

— Благодарю вас, сударь, за экю и обещаю в точности выполнить ваше поручение, но все-таки верно и то, что письма, которые попадают таким способом в запертые дома...

— Падают с небес, друг мой, падают с небес!

— Так, значит, вы, сударь, довольны? — спросил Планше.

— Дорогой Планше, я самый счастливый человек на земле!

— И я могу воспользоваться вашим счастьем, чтобы лечь спать?

— Да -да, ложись.

— Да снизойдут на вас, сударь, все благословения небес, но все-таки верно и то, что это письмо...

И Планше вышел, покачивая головой, с видом, говорящим, что щедрости д’Артаньяна не удалось полностью рассеять его сомнения.

Оставшись один, д’Артаньян снова несколько раз перечел записку, потом двадцать раз поцеловал строчки, начертанные рукой его прекрасной возлюбленной. Наконец он лег и, засыпая, погрузился в сладкие грезы.

В семь часов утра он встал и позвал Планше, который лишь на второй оклик открыл дверь. По его лицу можно было определить, что вчерашние события все еще тревожат бравого пикардийца.

— Планше, — произнес д’Артаньян, — я ухожу, и скорее всего меня не будет весь день. Итак, до семи часов вечера ты свободен, но в семь часов будь наготове с двумя лошадьми.

— Вот оно что! — сказал Планше. — Похоже, что мы снова отправляемся в поход за несколькими дырками в шкуре.

— Возьми свой мушкет и пистолеты.

— Ну вот, что я говорил? — вскричал Планше. — Во всем виновато это проклятое письмо!

— Да успокойся же, болван, речь идет о простой прогулке.

— Вот-вот, вроде того увлекательного путешествия, когда вместо града сыпались пули, а капканы вырастали из земли, как грибы после дождя.

— Впрочем, господин Планше, — продолжал д’Артаньян, — если вы боитесь, обойдемся без вас. Я предпочитаю ехать один, чем со спутником, который трясется от страха.

— Напрасно вы обижаете меня, сударь! — возразил Планше. — Кажется, вы видели меня в деле.

— Да, но я посчитал, что всю свою храбрость ты израсходовал за один раз.

— При случае вы увидите, сударь, что кое-что у меня еще осталось. Единственное, о чем я хочу попросить вас, мой господин, так это не злоупотреблять моей храбростью, если вы хотите, чтобы ее хватило надолго.

— Ну а как ты полагаешь, у тебя еще хватит ее на нынешний вечер?

— Думаю, что да.

— Отлично! Я рассчитываю на тебя.

— Я буду готов в назначенный час. Однако я думал, сударь, что в гвардейской конюшне у вас имеется только одна лошадь?

— Возможно, что сейчас только одна, но к вечеру будет четыре.

— Похоже, что мы ездили покупать лошадей?

— Абсолютно верно, — ответил д’Артаньян.

И, на прощание погрозив Планше пальцем, он вышел из дома.

На пороге стоял г-н Бонасье. В намерения д’Артаньяна не входило заговаривать с достойным галантерейщиком, и он уже собирался пройти мимо, когда г-н Бонасье поклонился так учтиво и с таким благодушным видом, что постояльцу пришлось не только ответить на поклон, но и вступить в беседу.

Да и как, впрочем, не проявить немного снисходительности к мужу, жена которого назначила вам свидание на этот самый вечер в Сен-Клу, против павильона г-на д’Эстре! Д’Артаньян подошел к нему с самым приветливым видом, на какой только был способен.

Вполне естественно, что разговор пошел о пребывания злополучного галантерейщика в тюрьме. Г-н Бонасье, не знавший о том, что д’Артаньян слышал его разговор с незнакомцем из Менга, рассказал своему молодому постояльцу о зверствах этого чудовища Лафе-ма, которого он на протяжении всего повествования называл палачом кардинала, и дал подробнейшее описание Бастилии, ее засовов, тюремных форточек, отдушин, решеток и орудий пыток.

Д’Артаньян терпеливо выслушал его и, когда тот наконец закончил рассказ о своих злоключениях, спросил:

— Скажите, а вы узнали, кто похитил тогда госпожу Бонасье? Я ведь не забыл, что именно этому прискорбному обстоятельству я был обязан счастьем познакомиться с вами.

— Ах, — вздохнул г-н Бонасье, — этого они мне, разумеется, не сказали, и жена моя тоже поклялась всеми святыми, что не знает... Ну а вы, — продолжал г-н Бонасье самым благодушным тоном, — где это вы пропадали последние несколько дней? Я не видел ни вас, ни ваших друзей, и надо полагать, что не на парижской мостовой вы собрали всю ту грязь, которую Планше счищал вчера с ваших сапог.

— Вы правы, любезный господин Бонасье: мы с друзьями совершили небольшое путешествие.

— Далеко ли?

— О нет, за каких-нибудь сорок лье от Парижа. Мы проводили господина Атоса на воды в Форж, где друзья мои и остались.

— Ну а вы, вы-то, разумеется, вернулись, — продолжал г-н Бонасье, придав своей физиономии самое лукавое выражение. — Таким красивым юношам, как вы, не разрешено надолго покидать своих любовниц, и вас с нетерпением ждали в Париже, не так ли?

— Клянусь честью, — воскликнул молодой человек со смехом, — от вас, как видно, ничего не скроешь, и потому должен признать, что вы правы. Да, меня ждали, и, смею вас уверить, с большим нетерпением.

Легкая тень омрачила чело Бонасье, настолько легкая, что д’Артаньян ничего не заметил.

— И мы будем вознаграждены за наши старания? — продолжал галантерейщик слегка изменившимся голосом, чего д’Артаньян опять не заметил, как только что не заметил легкой тени, омрачившей лицо достойного г-на Бонасье.

— О, ваши слова да богу в уши! — смеясь, сказал д’Артаньян.

— Я говорю все это, — отвечал галантерейщик, — единственно для того, чтобы узнать, поздно ли вы придете.

— К чему подобные вопросы, милейший хозяин? — заявил д’Артаньян. — Уж не собираетесь ли вы дожидаться меня?

— Нет, но со времени моего ареста и после того, как дом был обворован, я вздрагиваю от страха всякий раз, как открывается дверь, особенно ночью. Черт, чего же вы хотели, ведь я не солдат!

— Спите спокойно, любезный господин Бонасье. И не пугайтесь, если я вернусь в час, в два или в три часа ночи. Не пугайтесь даже и в том случае, если я не вернусь вовсе.

На этот раз Бонасье побледнел так сильно, что д’Артаньян уже не мог этого не заметить и спросил, что с ним.

— Ничего, — ответил Бонасье, — ничего. Дело в том, что после всех этих несчастий, обрушившихся на мою голову, со мной стали случаться приступы слабости, которые находят на меня как-то внезапно, и вот только что я почувствовал, как по мне пробежал озноб. Не обращайте на меня внимания, у вас ведь есть другое занятие — предаваться своему счастью.

— В таком случае — я очень занят, так как я действительно счастлив.

— Пока еще нет, подождите — вы ведь сказали, что это будет вечером.

— И этот вечер придет, благодарение богу! И, быть может, вы ждете его так же нетерпеливо, как я. Быть может, госпожа Бонасье посетит сегодня вечером супружеский кров.

— Госпожа Бонасье сегодня вечером не располагает своим временем! — с важностью возразил муж. — Ее обязанности требуют присутствия в Лувре.

— Тем хуже для вас, любезный хозяин, тем хуже для вас! Когда я счастлив, мне хочется, чтобы были счастливы все кругом, но, по-видимому, это невозможно.

И молодой человек ушел, громко хохоча над своей шуткой, которая, как ему казалось, была понятна ему одному.

— Желаю вам повеселиться! — проговорил Бонасье замогильным голосом.

Но д’Артаньян был уже слишком далеко, чтобы услышать эти слова, да если бы он и услыхал, то, находясь в том расположении духа, в каком он пребывал, наверняка не придал бы им никакого значения.

Он направился к дому г-на де Тревиля; его вчерашний визит был, как мы помним, чрезвычайно коротким, и он ни о чем не успел толком рассказать своему капитану.

Господина де Тревиля он застал в наилучшем расположении духа. Король и королева были с ним на балу чрезвычайно любезны. Правда, кардинал был угрюм и крайне неприветлив.

В час ночи он удалился, ссылаясь на легкое недомогание. Что же касается их величеств, то они возвратились в Лувр лишь в шесть часов утра.

— А теперь... — сказал г-н де Тревиль, понижая голос и осматривая все углы комнаты, чтобы убедиться, что они действительно одни, — теперь, мой юный друг, поговорим о вас, поскольку совершенно очевидно, что ваше счастливое возвращение каким-то образом связано с радостью короля, торжеством королевы и унижением его высокопреосвященства. Вам следует быть начеку.

— Чего мне опасаться до тех пор, пока я буду иметь счастье пользоваться благосклонностью их величеств? — спросил д’Артаньян.

— Всего, поверьте мне. Кардинал не такой человек, чтобы забыть о том, что его обвели вокруг пальца, и не свести при этом счетов с тем, кто это сделал. А у меня есть все основания полагать, что автор этой проделки — некий знакомый мне гасконец.

— Вы считаете, что кардинал так же хорошо осведомлен, как вы, и знает, что это именно я ездил в Лондон?

— Тысяча чертей! Так вы были в Лондоне? Уж не из Лондона ли вы привезли этот прекрасный бриллиант, который сверкает у вас на пальце? Берегитесь, мой дорогой д’Артаньян! Подарок врага — нехорошая вещь. На этот счет есть один латинский стих... Он вертится у меня на языке...

— Да-да, я тоже что-то припоминаю, — согласился д’Артаньян, который никогда не мог удержать в голове даже простейших правил этого древнего языка и своим невежеством приводил в отчаяние учителя. — Да, да, конечно, должен быть какой-то стих...

— И разумеется, он существует, — сказал г-н де Тревиль, имевший склонность к литературе. — Недавно господин де Бенсе-рад цитировал мне его... Постойте... Ага, вспомнил: «...timeo Danaos et dona ferentes»} — Это означает: опасайтесь врага, приносящего вам дары.

— Этот бриллиант, сударь, подарен мне не врагом, — ответил д’Артаньян, — он подарен мне королевой.

— Королевой! Ого! — произнес г-н де Тревиль. — Этот перстень достоин короля, да и стоит он не менее тысячи пистолей. Через кого же королева передала вам этот подарок?

— Она вручила мне его сама.

— Где?

— В кабинете, смежном с комнатой, где она переодевалась.

— Как это произошло?

— Она протянула мне руку для поцелуя.

— Вы целовали руку королевы! — вскричал г-н де Тревиль.

— Ее величество удостоила меня этой милости.

— И это было в присутствии свидетелей? О, неосторожная, трижды неосторожная!

— Нет, сударь, успокойтесь, этого никто не видел, — ответил д’Артаньян.

И он рассказал г-ну де Тревилю, как все произошло.

— О, женщины, женщины! — воскликнул старый солдат. — Узнаю их по романтическому воображению. Все, в чем есть хоть чуточка таинственности, буквально зачаровывает их... Итак, вы видели руку, и это все. Вы встретите королеву — и не узнаете ее; она встретит вас — и не будет знать, кто вы.

— Да, но по этому бриллианту... — возразил молодой человек.

— Послушайте, — сказал г-н де Тревиль, — хотите добрый совет, совет друга?

— Вы окажете мне этим честь, сударь, — ответил д’Артаньян.

— Так вот, ступайте к первому попавшемуся ювелиру и продайте этот бриллиант за любую цену, которую он вам предложит. Будь он последним скрягой, вы все-таки получите за него не менее восьмисот пистолей. У пистолей, молодой человек, нет имени, а у этого перстня имя есть, страшное имя, которое может погубить того, кто носит его на пальце.

— Продать этот перстень! Перстень, подаренный мне моей королевой! Ни за что на свете! — вскричал д’Артаньян.

— Тогда поверните его камнем внутрь, несчастный безумец, потому что все знают, что гасконец вряд ли отыщет подобную драгоценность в шкатулке своей матери!

— Так вы думаете, что мне угрожает какая-то опасность? — спросил д’Артаньян.

— Молодой человек, тот, кто спит на бочке с порохом с зажженным фитилем, может считать себя в полной безопасности по сравнению с вами.

— Дьявольщина какая-то! — произнес д’Артаньян, которого начинал беспокоить уверенный тон де Тревиля. — Так что же мне делать?

— Быть постоянно начеку и остерегаться всего и вся. У кардинала цепкая память и длинные руки. Поверьте мне, он еще сыграет с вами какую-нибудь шутку.

— Но какую же?

— Да откуда мне знать? Он располагает полным набором всех дьявольских штучек! Самое меньшее, что может с вами случиться, — это что вас арестуют.

— Как! Они осмелятся арестовать солдата, находящегося на службе у его величества?

— Черт возьми! А разве это помешало им арестовать Атоса?

Как бы там ни было, мой юный друг, поверьте человеку, который уже тридцать лет находится при дворе: не слишком-то полагайтесь на покровительство высокопоставленных особ, которым вы оказали услугу, не то вы погибли. Напротив, — и это говорю вам я, — вы должны повсюду видеть врагов. Если кто-нибудь затеет с вами ссору — постарайтесь уклониться от нее, будь зачинщик хоть десятилетним ребенком. Если на вас нападут, днем или ночью, — отступайте и не стыдитесь. Если вы будете переходить через мост — хорошенько ощупайте доски, потому что одна из них может провалиться у вас под ногами. Если вам случится проходить мимо строящегося дома — посмотрите наверх, потому что вам на голову может свалиться камень. Если вам придется поздно возвращаться домой — пусть за вами следует ваш слуга и пусть ваш слуга будет вооружен, конечно, в том случае, если вы вполне уверены в нем. Не доверяйте никому: ни вашему другу, ни брату, ни вашей любовнице... особенно остерегайтесь любовницы...

Д’Артаньян покраснел.

— Любовницы?.. — машинально повторил он. — А почему, собственно, я должен опасаться моей любовницы больше, чем кого-либо другого?

— Потому что любовница — одно из любимейших средств кардинала, наиболее быстро действующее из всех: женщина продаст вас за десять пистолей. Вспомните Далилу...[35] Вы знаете Священное Писание?

Д’Артаньян вспомнил о свидании, которое ему назначила г-жа Бонасье на этот самый вечер, но, к чести нашего героя, мы должны сказать, что нелестные отзывы г-на де Тревиля о женщинах вообще не внушили ему ни малейших подозрений по адресу его хорошенькой хозяйки.

— Да, кстати, — продолжал г-н де Тревиль, — что сталось с вашими спутниками?

— Я как раз собирался спросить, нет ли у вас каких-нибудь сведений о них.

— Никаких.

— Я их растерял еще по дороге в Лондон: Портос остался в Шантильи разбираться с неким ярым сторонником его высокопреосвященства, Арамис — в Кревкере с пулей в плече, а Атос — в Амьене с грозящим ему обвинением в сбыте фальшивых денег.

— Вот оно что! — произнес г-н де Тревиль. — Ну а как же ускользнули вы сами?

— Чудом, сударь! Получив удар шпагой в грудь и пригвоздив графа де Варда к дороге, ведущей в Кале, словно бабочку к обоям.

— Этого еще не хватало! Де Варда, приверженца кардинала, кузена Рошфора!.. Послушайте, милый друг, мне пришла в голову одна мысль.

— Какая, сударь?

— На вашем месте я сделал бы одну вещь.

— А именно?

— Тем временем, пока его высокопреосвященство стал бы искать меня в Париже, я снова отправился бы в Пикардию, без фанфар и прощального ужина с половиной Парижа, и разузнал бы, что сталось с моими тремя спутниками. Черт возьми, они заслужили этот небольшой знак внимания с вашей стороны.

— Совет хорош, сударь, и я завтра же отправляюсь в путь.

— Завтра! А почему не сегодня же вечером?

— Сегодня меня задерживает в Париже неотложное дело.

— Ах, юноша, юноша! Какая-нибудь любовная интрижка? Повторяю вам, берегитесь: женщина погубила всех нас в прошлом, погубит и в будущем. Послушайтесь меня, поезжайте сегодня же вечером.

— Сударь, это невозможно.

— Вы, стало быть, дали слово?

— Да, сударь.

— Тогда это другое дело. Но обещайте мне, что если сегодня ночью вас не убьют, то завтра вы уедете.

— Обещаю.

— Вам нужны деньги?

— У меня еще осталось пятьдесят пистолей. Полагаю, мне этого хватит.

— А у ваших спутников?

— Думаю, что у них должны быть деньги. Когда мы выехали из Парижа, у каждого из нас было в кармане по семьдесят пять пистолей.

— Увижу ли я вас до вашего отъезда?

— Думаю, что нет, сударь, разве только у меня будет что-то новое.

— В таком случае — счастливого пути.

— Благодарю вас, сударь.

И д'Артаньян простился с г-ном де Тревилем, более чем когда-либо растроганный его поистине отеческой заботой о своих мушкетерах.

Он по очереди обошел квартиры Атоса, Портоса и Арамиса. Ни один из них не возвратился. Их слуги также отсутствовали, и ни о тех, ни о других не было никаких известий.

Д’Артаньян с удовольствием навел бы справки о своих друзьях у их любовниц, но он не знал ни любовницы Портоса, ни любовницы Арамиса, а что касается Атоса, то у него любовницы не было.

Проходя мимо гвардейских казарм, он заглянул в конюшню, три лошади из четырех были уже на месте. Планше, ошеломленный, как раз чистил их скребницей, и две из них были уже готовы.

— Ах, сударь, — сказал Планше, увидев д’Артаньяна, — как я рад, что вас вижу!

— Что-то случилось, Планше? — спросил молодой человек.

— Доверяете вы господину Бонасье, нашему хозяину?

— Я? Ни в коем случае.

— И правильно делаете, сударь.

— Но к чему ты спрашиваешь об этом?

— А к тому, что, когда вы разговаривали с ним, я наблюдал за вами, хотя и не слышал ваших слов, и знаете что, сударь: он два или три раза менялся в лице.

— Вот как?

— Вы этого не заметили, сударь, потому что были заняты мыслями о полученном письме. Я же напротив: меня насторожил странный способ, каким это письмо попало к нам в дом, и потому я не спускал глаз с его физиономии.

— И какой ты сделал вывод?

— Я считаю, что у него физиономия предателя.

— В самом деле?

— К тому же, как только вы, сударь, простились с ним и скрылись за углом, Бонасье схватил шляпу, запер дверь и побежал по улице в противоположную сторону.

— В самом деле, Планше, ты прав: все это кажется мне весьма подозрительным. Но будь спокоен: мы не заплатим ему за квартиру до тех пор, пока не получим от него четких разъяснений.

— Вы все шутите, сударь, но погодите — и увидите сами.

— Что делать, Планше, чему быть, того не миновать!

— Значит вы не отменяете своей вечерней прогулки, сударь?

— Напротив, Планше, чем больше у меня оснований сердиться на Бонасье, тем с большей охотой я пойду на свидание, назначенное мне в том письме, которое так тебя беспокоит.

— Если вы так решили...

— Окончательно и бесповоротно, друг мой. Итак, в девять часов будь наготове здесь, в казарме. Я зайду за тобой.

Видя, что никакой надежды убедить хозяина отказаться от задуманного предприятия больше нет, Планше глубоко вздохнул и принялся чистить третью лошадь.

Что касается д’Артаньяна — в сущности говоря, весьма осторожного молодого человека, — то он, вместо того чтобы воротиться домой, отправился обедать к тому самому гасконскому священнику, который в трудные для четверых друзей времена угостил их завтраком с шоколадом.

XXIV. ПАВИЛЬОН

В девять часов д’Артаньян был у гвардейских казарм и нашел Планше в полной готовности. Четвертая лошадь уже стояла в конюшне.

Планше был вооружен своим мушкетом и пистолетом.

У д’Артаньяна была шпага и за поясом два пистолета. Они сели на лошадей и, стараясь не шуметь, отправились в путь. Было совершенно темно, и их отъезд остался незамеченным. Планше ехал сзади, на расстоянии десяти шагов от своего господина.

Д’Артаньян проехал по набережной и покинул город через ворота Конферанс. Он направился по дороге, ведущей в Сен-Клу, которая в те времена была гораздо красивее, чем теперь.

Пока они находились в городе, Планше почтительно соблюдал дистанцию, которую сам для себя установил, но, по мере того как дорога становилась все более безлюдной и более темной, он потихоньку стал сокращать расстояние и приближаться к своему господину, так что при въезде в Булонский лес он оказался рядом с молодым человеком. Не станем скрывать, что покачивание высоких деревьев и отблеск луны в темной чаще причиняли Планше большое беспокойство. Д’Артаньян заметил, что с его слугой творится что-то неладное.

— Господин Планше, что это с вами? — спросил он.

— Не находите ли вы, сударь, что леса похожи на церкви?

— Почему это, Планше?

— Потому, что и тут и там не смеешь говорить громко.

— Почему же ты не смеешь говорить громко, Планше? Потому что боишься?

— Да, сударь, боюсь, что кто-нибудь нас услышит.

— Что кто-нибудь нас услышит? Но ведь наша беседа вполне благонравна, мой дорогой Планше, и никто не может нас ни в чем упрекнуть.

— Ах, сударь! — продолжал Планше, возвращаясь к главной своей мысли. — Знаете, у этого Бонасье есть в бровях что-то такое хитрое, и он так противно шевелит губами!

— Какого дьявола ты вспомнил о Бонасье?

— Сударь, человек вспоминает о том, о чем может, а не о том, о чем хочет.

— Ты просто трус, Планше.

— Не надо путать осторожность с трусостью, сударь. Осторожность — это добродетель.

— А ты добродетелен — ты это хочешь сказать, Планше?

— Сударь, вам не кажется, что вон там, впереди, блеснуло дуло мушкета? Не пригнуть ли нам головы?

— В самом деле... — пробормотал д’Артаньян, который вспомнил о наставлениях де Тревиля, — в самом деле, в конце концов этот болван нагонит страх и на меня.

И он пустил лошадь рысью.

Планше последовал за своим господином с такой точностью, словно был его тенью, и мгновение спустя уже скакал рядом с ним.

— Сударь, мы всю ночь проведем в седле? — спросил он.

— Нет, Планше, потому что ты уже приехал.

— Как это — я приехал? А вы, сударь?

— А мне еще нужно немного пройтись.

— И вы оставите меня здесь одного?

— Ты боишься, Планше?

— Нет, сударь, но я лишь хочу заметить вам, что ночь будет холодная, что холод вызывает ревматизм и что слуга, который болен ревматизмом, плохой помощник, особенно для такого непоседливого господина, как вы.

— Ну хорошо, Планше, если замерзнешь, зайди в один из тех кабачков, что виднеются вон там, и жди меня у дверей завтра, в шесть часов утра.

— Сударь, следуя вашему указанию, я проел и пропил экю, который вы мне дали сегодня утром, так что у меня не осталось ни гроша на тот случай, если я замерзну.

— Вот тебе полпистоля. До завтра.

Д’Артаньян соскочил с лошади, бросил поводья Планше и, закутавшись в плащ, быстро удалился.

— Господи, как же мне холодно! — вскричал Планше, как только его хозяин скрылся из виду, и, торопясь согреться, он немедленно постучался в дверь какого-то дома, имеющего все внешние признаки пригородного кабачка.

В это время д’Артаньян быстро шагал по узкой проселочной дороге по направлению к Сен-Клу. Прибыв на место, он не пошел по главной улице, а обогнул замок, добрался до маленького уединенного переулка и вскоре оказался перед указанным в письме павильоном. Павильон стоял в очень глухом месте. С одной стороны переулка возвышалась высокая стена, возле которой и находился павильон, а на другой стороне густая изгородь скрывала от прохожих маленький садик, в глубине которого виднелась убогая хижина.

Д’Артаньян явился на место свидания и, так как ему не было сказано, чтобы он возвестил о своем присутствии каким-либо знаком, стал ждать.

Ни один звук не нарушал ночной тишины — можно было подумать, что находишься в ста лье от столицы. Осмотревшись по сторонам, д’Артаньян прислонился к изгороди. За этой изгородью, садом, за этой хижиной густой туман окутывал своими складками необъятное пространство, где спал Париж, пустой, зияющий Париж — бездна, в которой блестело несколько светлых точек, мрачных звезд преисподней.

Но для д’Артаньяна все виделось лишь в радужном свете, мысли его были радостными, всякий мрак был прозрачен подобно дневному свету: близился час свидания.

И действительно, через несколько мгновений колокол на башне Сен-Клу уронил из своей широкой пасти десять медленных ударов.

Было что-то зловещее в этом бронзовом голосе, глухо стенавшем в ночи.

Но каждый из этих ударов, возвещавших о приближении долгожданного часа, чудесной мелодией звучал в сердце молодого человека. Глаза его были прикованы к маленькому павильону на углу улицы, все окна которого были закрыты ставнями, кроме одного, на втором этаже.

Из этого окна лился мягкий свет, серебривший трепещущую листву нескольких лип, росших за парковой оградой. Молодому гасконцу было совершенно очевидно, что за этим маленьким окошком, столь приветливо освещенным, его ждала хорошенькая г-жа Бонасье.

Убаюканный этой сладостной мыслью, д’Артаньян, не отрывая глаз, смотрел на очаровательный домик и, не проявляя ни малейших признаков нетерпения, прождал полчаса. С улицы была видна часть потолка с золоченым карнизом, что говорило об изяществе остального убранства павильона.

Колокол на башне Сен-Клу пробил половину одиннадцатого.

На этот раз д’Артаньян почувствовал, как по жилам его пробежала дрожь, причину которой объяснить он не мог. Быть может, он начинал замерзать и принял ощущение чисто физическое за волнение.

Затем ему вдруг показалось, что он мог ошибиться, читая записку, и что свидание было назначено лишь на одиннадцать часов.

Он приблизился к окну, встал в полосу света, вынул из кармана записку и перечел ее. Нет, он не ошибся: свидание действительно было назначено на десять часов.

Он вернулся назад и вновь, прислонившись к изгороди, стал наблюдать за освещенным окном; эта тишина и это уединение уже начали внушать ему некоторую тревогу.

Пробило одиннадцать часов.

Д’Артаньян уже начал всерьез думать о том, что с г-жой Бона-сье что-то случилось.

Он три раза хлопнул в ладоши — обычный сигнал влюбленных; однако никто не ответил ему, даже эхо.

Тогда, не без некоторой досады, он подумал, что, быть может, ожидая его, молодая женщина заснула.

Он подошел к стене и попробовал влезть на нее, но стена была заново оштукатурена, и д’Артаньян только напрасно обломал ногти.

В эту минуту он подумал о деревьях, листву которых по-прежнему серебрил свет из заветного окна, и, так как одно из них нависало над дорогой, он решил, что, забравшись на одну из веток, сможет заглянуть в глубь павильона.

Влезть на дерево было нетрудно. К тому же д’Артаньяну было только двадцать лет, и, следовательно, он еще не утерял свои мальчишеские навыки. В один миг он очутился среди ветвей, и сквозь прозрачные стекла его взгляд проник внутрь комнаты.

Странное зрелище предстало взору д’Артаньяна, и он почувствовал, как по всему телу пробежал дрожь. Этот мягкий свет, эта уютная лампа озаряла картину ужасающего беспорядка: одно из оконных стекол было разбито, дверь в комнату была выбита, и створки ее висели на петлях; стол, на котором, вероятно, был накрыт изысканный ужин, лежал, опрокинутый, на полу; осколки бутылок, раздавленные фрукты валялись на паркете; все в этой комнате свидетельствовало о жестокой и отчаянной борьбе; д’Артаньяну показалось даже, что он видит посреди этого необыкновенного беспорядка обрывки одежды и несколько кровавых пятен на скатерти и на занавесках.

Сердце его буквально вырывалось из груди от недоброго предчувствия, и он поспешил спуститься на землю; ему хотелось взглянуть, нет ли на улице чего-нибудь, что свидетельствовало бы о той драме, которая разыгралась в доме.

Неяркий свет по-прежнему уютно струился в ночной тиши. И тогда д’Артаньян заметил нечто такое, чего он не заметил сразу, поскольку до сих пор у него не было на то необходимости: на земле, утоптанной в одном месте, разрытой в другом, виднелись следы человеческих ног и лошадиных копыт. Кроме того, колеса экипажа, по-видимому прибывшего из Парижа, оставили в мягкой почве глубокие борозды, которые доходили до павильона и снова поворачивали в сторону Парижа.

Продолжая поиски, д’Артаньян нашел у стены разорванную дамскую перчатку. Эта перчатка в тех местах, где она не коснулась грязной земли, отличалась безукоризненной свежестью. То была одна из тех надушенных перчаток, какие любовники столь охотно срывают с хорошенькой ручки.

По мере того как д’Артаньян продвигался в своих исследованиях, холодный пот все обильнее выступал у него на лбу, сердце сжималось в ужасной тревоге, дыхание учащалось; и все же для собственного успокоения он говорил себе, что, быть может, этот павильон не имеет никакого отношения к г-же Бонасье, что молодая женщина назначила ему свидание возле этого павильона, а не внутри его, что ее могли задержать в Париже обязанности, а быть может, и ревность мужа.

Но все эти доводы разбивало, уничтожало, опрокидывало то чувство внутренней боли, которое в некоторых ситуациях овладевает всем нашим существом и кричит, возвещая о том, что над нами нависло страшное несчастье.

У д Артаньяна словно помутился рассудок; он выскочил на большую дорогу и пробежал тем же путем, каким пришел сюда. Достигнув парома, он бросился с расспросами к перевозчику.

Около семи часов вечера перевозчик переправил через реку женщину, закутанную в черную накидку и, по-видимому, отнюдь не желавшую быть узнанной; однако именно эти предосторожности и заставили перевозчика обратить на нее внимание, и он заметил, что женщина была молода и красива.

В те времена, впрочем, как и в нынешние, многие молодые и красивые женщины ездили в Сен-Клу, не желая при этом быть узнанными, однако д’Артаньян ни на минуту не усомнился в том, что перевозчик видел именно г-жу Бонасье.

При свете лампы, горевшей в хижине перевозчика, молодой человек еще раз перечел записку г-жи Бонасье и убедился в том, что он не ошибся, что свидание было назначено в Сен-Клу, а не в каком-либо другом месте, и возле павильона г-на д’Эстре, а не на другой улице.

Все обстоятельства говорили д’Артаньяну о том, что предчувствия не обманули его и что случилось большое несчастье.

Он побежал обратно; ему казалось, что, быть может, за время его отсутствия в павильоне произошло непредвиденное и его ждут там какие-то известия.

Переулок был по-прежнему безлюден, и тот же спокойный, мягкий свет лился из окна.

И вдруг д’Артаньян вспомнил об этой немой и слепой лачуге, которая несомненно что-то видела, а возможно, могла и говорить.

Калитка была заперта, но он перепрыгнул через изгородь и, не обращая внимания на лай цепного пса, подошел к хижине.

Он постучался. Сначала никто не отозвался на стук. В хижине царила такая же мертвая тишина, как и в павильоне; однако эта хижина была его последней надеждой, и он продолжал настойчиво барабанить в дверь.

Вскоре ему послышался внутри легкий, пугливый шорох, который был едва различим.

Д’Артаньян перестал стучать и начал просить, причем в его голосе слышалось столько беспокойства и обещания, столько страха и мольбы, что этот голос способен был успокоить самого робкого человека. Наконец ветхий, полусгнивший ставень отворился или, вернее, приоткрылся и сразу же захлопнулся снова, едва лишь бледный свет небольшой лампы, горевшей в углу, выхватил из темноты перевязь, эфес шпаги и рукояти пистолетов д’Артаньяна. Однако, сколь ни быстро закрылся ставень, д’Артаньян успел разглядеть голову старика.

— Во имя всего святого, выслушайте меня! — сказал он. — Я ждал одного человека, но его нет. Я умираю от беспокойства. Скажите, не случилось ли поблизости какого-нибудь несчастья?

Ставень вновь медленно приоткрылся, и уже знакомое гасконцу лицо появилось в нем снова; правда, на этот раз оно было еще бледнее.

Д’Артаньян с подкупающим простодушием рассказал старику все, не называя лишь имен; он рассказал, что у него было назначено возле этого павильона свидание с одной молодой женщиной, что, так и не дождавшись ее, он влез на липу и при свете лампы увидел ужасный беспорядок, царивший в комнате.

Старик слушал его внимательно, утвердительно кивая; потом, когда д’Артаньян закончил, он покачал головой с видом, не предвещавшим ничего доброго.

— Что вы хотите сказать? — вскричал д’Артаньян. — Ради бога, объясните, что все это значит!

— Ах, сударь, — отвечал старик, — ни о чем меня не спрашивайте, потому что, если я расскажу вам о том, что видел, со мной наверняка произойдет что-то нехорошее.

— Так, значит, вы что-то видели? — спросил д’Артаньян. — Если так, — продолжал он, бросая ему пистоль, — расскажите... ради бога, расскажите, что вы видели, и даю честное слово дворянина — этот разговор останется между нами.

Старик прочитал на лице д’Артаньяна столько искренности и столько скорби, что сделал ему знак слушать и тихо начал свой рассказ:

— Было около девяти часов, когда я услыхал на улице какой-то шум. Желая узнать, в чем дело, я подошел к двери, как вдруг заметил, что кто-то хочет войти ко мне в сад. Я беден и не боюсь, что меня могут обокрасть, поэтому я отворил дверь и увидал в нескольких шагах трех человек. В темноте видна была запряженная карета и верховые лошади. Лошади, очевидно, принадлежали этим мужчинам, которые были одеты как дворяне.

«Что вам угодно от меня, милостивые государи?» — спросил я.

«У тебя, должно быть, есть лестница?» — сказал тот, который показался мне главным среди них.

«Да, сударь, та, стоя на которой я собираю фрукты».

«Дай ее нам и возвращайся к себе. Вот тебе экю за беспокойство. Только помни: если ты хоть словом обмолвишься о том, что увидишь и услышишь — ведь я уверен, сколько тебе ни угрожай, ты все равно будешь смотреть и слушать, — ты погиб!»

С этими словами он бросил мне экю и взял лестницу. Подобрав монету и заперев за ним калитку, я сделал вид, будто иду в дом, но в действительности сейчас же вышел через другую калитку, с тыльной стороны сада, и, укрываясь в тени деревьев, добрался до вон того куста бузины, откуда мог видеть все, оставаясь незамеченным.

Трое мужчин бесшумно подкатили карету ближе и вытащили из нее какого-то человека, толстого, низенького, с проседью, одетого в поношенное темное платье. Он боязливо поднялся по лестнице, осторожно заглянул в комнату, тихонько спустился вниз и шепотом проговорил:

«Это она».

Тот господин, который разговаривал со мной, сейчас же подошел к двери павильона, отпер ее ключом, который был у него, зашел внутрь и закрыл за собой дверь. Тем временем двое других начали подниматься по лестнице. Старичок остался у дверцы кареты, кучер придерживал упряжку, а слуга — верховых лошадей.

Через несколько мгновений в павильоне послышались громкие крики, какая-то женщина подбежала к окну и открыла его, словно собираясь броситься вниз. Однако, заметив двух мужчин, она отпрянула от окна, а мужчины запрыгнули в комнату.

Больше я ничего не видел, но услышал треск ломающейся мебели. Женщина кричала и звала на помощь, но вскоре крики ее затихли. Трое мужчин подошли к окну. Двое из них спустились по лестнице, неся женщину на руках, и посадили ее в карету; маленький старичок влез в карету вслед за ней. Тот, который остался в павильоне, запер окно и минуту спустя вышел через дверь. Его два спутника уже сидели верхом и ждали его. Удостоверившись в том, что женщина находится в карете, он тоже вскочил в седло, слуга занял место рядом с кучером, экипаж быстро отъехал под конвоем трех всадников, и все было кончено. После этого я ничего не видел и не слышал.

Ошеломленный этой страшной вестью, д’Артаньян во время всего рассказа не сделал ни единого жеста и не проронил ни единого слова, в то время как демоны ярости и ревности вопили и завывали в его сердце.

— Но, мой господин, — сказал старик, на которого это немое отчаяние произвело, по-видимому, большее впечатление, чем могли бы произвести крики и слезы, — не стоит так сокрушаться! Ведь они не убили ее, и это главное.

— Вы могли бы сказать мне, что за человек руководил этой адской экспедицией? — спросил д’Артаньян.

— Но я не знаю его.

— Однако вы с ним говорили, значит, вы могли и видеть его.

— Ах, вы спрашиваете о том, как он выглядел?

— Вот именно.

— Это был человек высокого роста, худощавый, смуглый, черные усы, черные глаза, по одежде и по тому, как он держался, похож на дворянина.

— Так, — вскричал д’Артаньян, — это он! Это опять он! Должно быть, это мой злой гений! А другой?

— Который?

— Тот, низенький.

— О, тот был не знатный человек, ручаюсь за это. Пр и нем не было шпаги, а остальные обращались с ним довольно бесцеремонно.

— Какой-нибудь лакей, — пробормотал д’Артаньян. — Ах, бедняжка, бедняжка! Что они с ней сделали?

— Вы обещали не выдавать меня, — напомнил старик.

— И повторяю вам свое обещание. Будьте спокойны — я дал вам слово дворянина.

Подавленный обрушившимся на него несчастьем, д’Артаньян снова направился к парому. Временами ему не верилось, что женщина, о которой рассказывал старик, была г-жа Бонасье, и он надеялся завтра же увидеть ее в Лувре, но тут же его посещала мысль о том, что, быть может, у нее была интрига с кем-то другим, и ревнивый любовник застиг ее и похитил. Он терялся в догадках, терзался, приходил в отчаяние.

— О, если б рядом были мои друзья! — вскричал он. — У меня, по крайней мере, была бы хоть какая-нибудь надежда найти ее. Но кто знает, что сталось с ними самими!

Было около полуночи: настало время разыскать Планше. Д’Артаньян стучался в двери всех кабачков, где виднелся хотя бы слабый свет, — Планше ни в одном из них не оказалось.

В шестом по счету трактире д’Артаньян рассудил, что поиски продолжать бесполезно. Он велел своему слуге ждать его лишь в шесть часов утра, и, где бы тот ни находился сейчас, он имел на то полное право.

К тому же молодой человек подумал о том, что, оставаясь поблизости от места происшествия, ему удастся что-нибудь разузнать об этой таинственной истории. Итак, в шестом кабачке, как мы уже говорили, д’Артаньян решил остановиться. Он спросил бутылку лучшего вина, устроился в самом темном углу и решил пробыть здесь до утра. Однако и на этот раз его надеждам не суждено было сбыться. И хотя он слушал весьма внимательно, но среди божбы, шуток и ругательств, которыми обменивались между собой мастеровые, лакеи и извозчики, составлявшие почтенное общество, частью которого был и он сам, д’Артаньян не услышал ничего такого, что могло бы навести его на след бедной похищенной женщины. Итак, допив от нечего делать свою бутылку и не желая привлекать к себе излишнее внимание, он вынужден был поудобнее устроиться в своем углу и попытался заснуть. Д’Артаньяну, как мы помним, было двадцать лет, а в этом возрасте сон имеет неоспоримые права, о которых он властно заявляет даже самым безутешным сердцам.

Около шести часов утра д’Артаньян проснулся с тем неприятным ощущением, каким обычно сопровождается начало дня после дурно проведенной ночи. Полагая излишним тратить время на утренний туалет, он лишь ощупал себя, чтобы убедиться, что никто не воспользовался удобным случаем обокрасть его во время сна, и, убедившись, что кольцо на пальце, кошелек в кармане и пистолеты за поясом, встал, заплатил за вино и вышел, надеясь, что утром ему больше повезет в поисках слуги. Действительно, первый, кого он разглядел сквозь сырой сероватый туман, был бравый Планше, ожидавший его с двумя лошадьми на поводу у дверей маленького, покосившегося кабачка, мимо которого д’Артаньян накануне прошел, даже не заподозрив его существования.

XXV. ПОРТОС

Вместо того чтобы сразу вернуться к себе, д’Артаньян сошел с лошади у дверей г-на де Тревиля и торопливо взбежал по лестнице. На этот раз он решил рассказать ему обо всем, что произошло. Несомненно, г-н де Тревиль мог дать ему добрый совет по поводу всей этой истории; кроме того, г-н де Тревиль почти ежедневно виделся с королевой, и, быть может, ему удалось бы получить у ее величества какие-нибудь сведения о бедной женщине, которая, очевидно, расплачивалась теперь за преданность своей госпоже.

Господин де Тревиль выслушал рассказ молодого человека с серьезностью, говорившей о том, что он видит в этом приключении нечто большее, чем просто любовную интрижку.

— Гм... — произнес он, когда д’Артаньян закончил свой рассказ. — Во всей этой истории чувствуется рука его высокопреосвященства.

— Но что же делать? — спросил д’Артаньян.

— Ничего, ровным счетом ничего. В настоящий момент вам необходимо как можно скорее уехать из Парижа, о чем я уже говорил вам. Я увижу королеву, расскажу ей подробности исчезновения бедной женщины — она, конечно, не знает об этом. Эти подробности дадут ей какую-то нить, и, быть может, когда вы вернетесь, я смогу сообщить вам добрые вести. Положитесь на меня.

Д’Артаньян знал, что г-н де Тревиль, будучи гасконцем, не имел привычки обещать, но, если уж ему случалось пообещать что-либо, он делал больше, чем обещал. Итак, молодой человек поклонился ему, исполненный благодарности за прошлое и за будущее, а почтенный капитан, который, со своей стороны, принимал живое участие в этом храбром и решительном юноше, дружески пожал ему руку и пожелал счастливого пути.

Решив немедленно воспользоваться советом г-на де Тревиля, д’Артаньян отправился на улицу Могильщиков, чтобы проследить за укладкой своего дорожного чемодана. Подойдя к дому, он увидел г-на Бонасье, стоявшего в халате на пороге. Все, что осторожный Планше говорил ему накануне о коварных свойствах их хозяина, припомнилось сейчас д’Артаньяну, и он взглянул на него с большим вниманием, чем когда бы то ни было прежде. В самом деле, помимо желтоватой болезненной бледности, говорящей о разлитии желчи и, возможно, имеющей случайную причину, д’Артаньян заметил в выражении его лица что-то предательское и хитрое. Мошенник смеется не так, как честный человек; лицемер плачет не теми слезами, какими плачет человек искренний. Всякая фальшь — это маска, и, как бы хорошо ни была сделана эта маска, внимательно присмотревшись, всегда можно отличить ее от истинного лица.

И д’Артаньяну показалось, что Бонасье носит маску, и притом довольно отвратительную.

Поэтому, испытывая чувство отвращения к этому человеку, он хотел пройти мимо, не заговаривая с ним, но, как и накануне, г-н Бонасье сам обратился к нему.

— Так-так, молодой человек, — сказал он. — Кажется, ночи у нас бурные? Уже семь часов утра, черт побери! По всей видимости, вы решили изменить общепринятые правила и возвращаетесь домой тогда, когда другие только выходят из дому.

— Но вас, как я вижу, в этом не упрекнешь, мэтр Бонасье, — ответил юноша, — вы просто образец добропорядочности. Правда, когда имеешь молодую и красивую жену, незачем по ночам гоняться за счастьем: счастье само приходит в дом. Не так ли, господин Бонасье?

Бонасье побледнел, как погребальный саван, и криво ухмыльнулся.

— Ха -ха, да вы шутник! — произнес он. — Однако где же это вас черт носил сегодня ночью, мой юный друг? Как видно, проселочные дороги не годятся для прогулок.

Д’Артаньян опустил глаза на свои сапоги, доверху заляпанные грязью, но при этом его взгляд скользнул и по башмакам и чулкам галантерейщика; казалось, что и его сапоги, и башмаки г-на Бонасье побывали в одной и той же грязи: пятна на тех и других были совершенно одинаковы.

Внезапно д’Артаньяна поразила одна догадка. Этот толстый и низенький старикашка, этот одетый в темное платье, похожий на лакея человек, с которым так бесцеремонно обращались вооруженные всадники, сопровождавшие карету, был не кто иной, как сам г-н Бонасье. Муж руководил похищением жены.

У д’Артаньяна возникло непреодолимое желание схватить галантерейщика за горло и задушить его, но, как мы уже говорили, это был весьма осторожный юноша, и он сдержал свой порыв. Однако лицо его так заметно изменилось, что Бонасье испугался и стал пятиться назад, но створка дверей, у которой он стоял, была закрыта, и, натолкнувшись на это препятствие, он вынужден был остановиться.

— Да вы сами любитель пошутить, милейший, — сказал д’Артаньян, — но мне кажется, что если мои сапоги нуждаются в чистке, то и вашим чулкам и башмакам тоже не помешала бы подобная процедура. Неужели и вас, мэтр Бонасье, где-то носило в поисках приключений? Ну, знаете, это было бы непростительно для человека вашего возраста, у которого вдобавок такая молодая и красивая жена!

— О нет, упаси меня бог! — отвечал Бонасье. — Я ездил вчера в Сен-Манде, чтобы навести справки об одной служанке — она мне совершенно необходима, — а так как дороги сейчас плохие, я и принес оттуда всю эту грязь, которую еще не успел отчистить.

Место, которое Бонасье указал в качестве цели своей поездки, лишний раз подтвердило правильность подозрений д’Артаньяна: Бонасье назвал Сен-Манде потому, что Сен-Манде и Сен-Клу находятся в совершенно противоположных направлениях.

Это предположение послужило первым утешением для д’Артаньяна. Если Бонасье знал, где его жена, значит, можно было, прибегнув к устрашению, заставить галантерейщика заговорить и выбить из него этот секрет. Оставалось лишь превратить это предположение в уверенность.

— Простите меня, милейший господин Бонасье, за некоторую бесцеремонность, — заявил д’Артаньян, — но, знаете, ничто не вызывает такой жажды, как бессонные ночи, и я безумно хочу пить. Позвольте мне выпить стакан воды. Я думаю, что вы не откажете соседу в таком пустяке!

Не дожидаясь, пока хозяин пригласит его войти, д’Артаньян быстро прошел в дом и бросил беглый взгляд на постель. Постель была не смята. Бонасье не ложился. Значит, он вернулся домой недавно, час или два назад. Иными словами, он сопровождал свою жену до того места, куда ее отвезли, или, по крайней мере, до ближайшей почтовой станции.

— Благодарю вас, мэтр Бонасье, — сказал молодой человек, осушая стакан, — это все, что мне было нужно от вас. Я отправляюсь к себе и прикажу Планше почистить сапоги, а когда он закончит, то, если хотите, пришлю его к вам, чтобы он почистил ваши.

И он оставил совершенно ошарашенного этим странным прощанием галантерейщика, который спрашивал себя, уж не запутался ли он сам в собственной лжи.

На верхней площадке лестницы д’Артаньян встретил испуганного Планше.

— Ах, сударь! — вскричал тот, едва завидев своего господина. — Опять новость! Я едва дождался вашего возвращения!

— Что произошло на этот раз? — спросил д’Артаньян.

— Готов спорить на что угодно, что вы не угадаете, кто приходил к вам, пока вас не было!

— Когда же это?

— Полчаса назад, когда вы были у господина де Тревиля.

— Да кто же приходил? Говори скорее!

— Господин де Кавуа.

— Господин де Кавуа?

— Собственной персоной.

— Капитан гвардии его высокопреосвященства?

— Он самый.

— Он приходил арестовать меня?

— Мне показалось, что так, несмотря на всю его любезность.

— Так он был любезен с тобой?

— Его уста буквально источали мед!

— Неужели?

— Он сказал, что его высокопреосвященство желает вам добра и просит вас пожаловать в Пале-Рояль.

— Что же ты ответил ему?

— Что это невозможно, так как вас нет дома, в чем он мог убедиться.

— А что он сказал на это?

— Чтобы вы непременно зашли к нему в течение дня. Затем он добавил шепотом: «Скажи твоему господину, что его высокопреосвященство очень расположен к нему и что, быть может, от этой встречи зависит его судьба».

— Зная кардинала, можно утверждать, что на этот раз он не очень-то изобретателен, — с усмешкой заметил молодой человек.

— Я сразу почуял подвох и поэтому ответил, что вы будете очень сожалеть, когда вернетесь. «Куда он уехал?» — спросил господин де Кавуа. «В Труа, в Шампань», — ответил я. «А когда?» — «Вчера вечером...»

— Планше, друг мой, — прервал его д’Артаньян, — честное слово, ты бесценный человек!

— Понимаете, сударь, я решил, что если вы захотите видеть господина де Кавуа, то всегда сможете опровергнуть мои слова и сказать, что вы вовсе не уезжали. В этом случае оказалось бы, что солгал я, а поскольку я не дворянин, то лгать мне не возбраняется.

— Успокойся, Планше, ты сохранишь репутацию правдивого человека: через четверть часа мы едем.

— Я только что собирался, сударь, посоветовать вам это. А куда мы едем, если не секрет?

— Черт тебя побери! Разумеется, в сторону, противоположную той, какую ты указал господину де Кавуа. Впрочем, разве тебе не терпится поскорее узнать о том, что сталось с Гримо, Мушкетоном и Базеном, как и мне о том, что произошло с Атосом, Портосом и Арамисом?

— Разумеется, сударь, — сказал Планше, — и я готов ехать хоть сейчас. По-моему, воздух провинции полезнее для нас с вами в настоящую минуту, чем воздух Парижа, а потому...

— ...а потому укладывайся, Планше, и едем. Я пойду вперед пешком, с пустыми руками, чтобы не возбуждать каких-либо подозрений. Мы встретимся с тобой в гвардейских казармах... Кстати, Планше, ты, кажется, прав относительно нашего хозяина — это действительно большая каналья.

— А что я вам говорил! Уж поверьте мне, сударь, я хорошо разбираюсь в людях.

Как и было условлено, д’Артаньян спустился вниз первым. Затем, чтобы ему не в чем было себя упрекнуть, он в последний раз обошел квартиры своих трех приятелей; от них по-прежнему не было никаких вестей, только на имя Арамиса было получено надушенное письмо, написанное изящным и мелким почерком. Д’Артаньян взялся передать его по назначению. Через десять минут в конюшню гвардейских казарм пришел Планше. Д’Артаньян, чтобы не терять времени, уже сам оседлал лошадь.

— А теперь, — приказал он Планше, когда тот привязал чемодан, — оседлай трех остальных — и едем.

— Вы думаете, что, если у каждого из нас будет по две лошади, мы поедем быстрее? — спросил Планше с лукавым видом.

— Нет, господин шутник, — возразил д’Артаньян, — но с четырьмя лошадьми мы сможем привезти назад трех наших друзей, во всяком случае, если застанем их в живых.

— Что было бы большой удачей, — отвечал Планше. — Впрочем, всегда следует полагаться на милосердие Божье.

— Аминь! — сказал д’Артаньян, садясь на лошадь.

Выехав за ворота гвардейских казарм, они направились в разные стороны: один должен был выехать из Парижа через Лавильетскую заставу, а другой — через Монмартрскую, с тем чтобы встретиться за Сен-Дени. Этот стратегический маневр был выполнен обоими с одинаковой точностью и увенчался успехом: д’Артаньян и Планше вместе прибыли в Пьерфит.

Следует отметить, что днем Планше был намного храбрее, чем ночью.

Однако врожденная осторожность не покидала его ни на минуту: он не забыл ни одного из злоключений первой поездки и во всех встречных видел потенциальных врагов. Ввиду этого он то и дело снимал шляпу, за что и получил нагоняй от д’Артаньяна, опасавшегося, как бы из-за этого избытка вежливости Планше не сочли за слугу какого-нибудь незначительного лица.

Однако то ли все прохожие были действительно тронуты учтивостью Планше, то ли на этот раз никто не собирался устраивать им засаду, но наши два путника без всяких приключений прибыли в Шантильи и подъехали к гостинице «Гран-Сен-Мартен», к той самой, где они останавливались во время первого путешествия.

Хозяин, увидев молодого человека, за которым следовал слуга с двумя запасными лошадьми, почтительно встретил его на пороге. Д’Артаньян, проделавший уже одиннадцать лье, решил остановиться здесь, независимо от того, находился ли Портос в гостинице или нет. К тому же было, пожалуй, неосторожно сразу же начинать расспрашивать о мушкетере. Рассудив подобным образом, д’Артаньян, ни о ком не спрашивая, спешился, оставил лошадей на попечение слуги, вошел в маленькую комнатку, предназначенную для посетителей, не желавших сидеть в общем зале, и потребовал у хозяина бутылку его лучшего вина и, по возможности, лучший завтрак, что еще больше усилило то благоприятное впечатление, которое сложилось у трактирщика в самом начале. Не стоит и говорить, что заказ был исполнен словно по мановению волшебной палочки.

Гвардейский полк набирался из лучших дворян королевства, и д’Артаньян, который путешествовал в сопровождении слуги и с четверкой великолепных лошадей, несмотря на простоту мундира, не мог не произвести впечатления. Хозяин пожелал лично прислуживать молодому гасконцу: видя это, д’Артаньян велел принести два стакана и завязал разговор.

— Ну что ж, любезный хозяин, — начал он, наполняя оба стакана, — я спросил у вас лучшего вина, и если вы меня обманули, то, честное слово, вы будете наказаны за содеянное, так как я терпеть не могу пить один и вы будете вынуждены пить вместе со мной! Итак, берите стакан, и выпьем. За что же нам выпить, чтобы никому не было обидно? Давайте выпьем за процветание вашего заведения.

— Много чести, ваша милость, — ответил хозяин. — Покорнейше благодарю за доброе пожелание.

— Но только не заблуждайтесь на этот счет, — возразил д’Артаньян, — в моем тосте кроется скорее забота о моем собственном благополучии. Хорошо принимают лишь в тех гостиницах, которые процветают; а в тех, которые приходят в упадок, царит полный беспорядок, и путешественник становится жертвой стесненных обстоятельств своего хозяина. Я же много путешествую, и притом главным образом по этой дороге, а потому хочу, чтобы все трактирщики преуспевали.

— И в самом деле, сударь, мне кажется, что я уже не в первый раз имею честь вас видеть, — сказал хозяин.

— Разумеется! Я раз десять проезжал Шантильи и из этих десяти раз, по крайней мере, три или четыре раза останавливался в вашей гостинице. Постойте-ка... ну да, я был здесь всего дней десять или двенадцать тому назад. Я провожал своих приятелей, мушкетеров, и, как доказательство, могу вам напомнить, что один из них сцепился с каким-то незнакомцем, с человеком, который, непонятно почему, явно искал ссоры с моим другом.

— Да, именно так и было! — подтвердил хозяин. — Я отлично помню эту историю. Так ваша милость говорит о господине Портосе, не так ли?

— Да, именно так зовут моего приятеля. Господи, помилуй! Уж не хотите ли вы сказать, любезный хозяин, что с ним случилось несчастье?

— Но ведь вы, ваша милость, должны были и сами заметить, что он не мог продолжать путь.

— Это правда, он обещал догнать нас, но мы так его и не видали.

— Он оказал нам честь остаться здесь.

— Как! Остаться здесь?

— Да, сударь, в этой гостинице. И, по правде сказать, это обстоятельство очень тревожит нас.

— Чем же?

— Некоторыми его издержками.

— Здесь нет никакого повода для беспокойства! Он заплатит все, что задолжал.

— О, сударь, вы поистине проливаете бальзам на мои раны! Мы предоставили ему большой кредит, и не далее как сегодня утром лекарь объявил нам, что, если господин Портос не рассчитается с ним, он все претензии предъявит мне, поскольку это я посылал за ним.

— Лекарь? Вы сказали «лекарь»? Разве Портос ранен?

— Я не могу вам этого сказать, сударь.

— Как это не можете сказать? Вы ведь должны быть лучше осведомлены о нем, чем кто-либо.

— Это верно, сударь, но в нашем положении мы не говорим всего, что знаем, особенно если нас предупредили, что за язык мы можем поплатиться ушами.

— Могу ли я видеть Портоса?

— Вне всякого сомнения, сударь. Поднимитесь по лестнице на второй этаж и постучитесь в номер первый. Только предупредите, что это вы.

— Предупредить, что это я?

— Да-да, не то с вами может случиться несчастье.

— И что за несчастье может, по-вашему, со мной случиться?

— Господин Портос может подумать, что это кто-нибудь из моих домочадцев, и в порыве гнева проткнуть вас шпагой или прострелить вам голову.

— Откуда такая немилость с его стороны?

— Мы попросили его оплатить издержки.

— Ах, черт возьми, теперь понимаю! Такие просьбы Портоса очень раздражают, когда он не при деньгах, но, насколько мне известно, деньги у него есть.

— Мы так тоже думали, сударь. Поскольку наше заведение содержится в большом порядке и мы каждую неделю подводим итоги, вот мы и подали ему счет в конце недели, но, должно быть, момент оказался неудачным, потому что не успели мы заговорить о деньгах, как он послал нас ко всем чертям. Правда, накануне он играл...

— Ах, он играл! С кем же это?

— О господи, кто его знает! С каким-то проезжим господином, которому он предложил партию в ландскнехт.

— В этом все и дело. Бедняга, видимо, все проиграл.

— В том числе и свою лошадь, сударь, потому что, когда незнакомец собрался уезжать, мы заметили, что его слуга седлает лошадь господина Портоса. Мы указали ему на это, но он ответил, что это нас не касается и что лошадь принадлежит ему. Мы сейчас же предупредили господина Портоса, но он сказал, что мы жалкие людишки, если сомневаемся в слове дворянина, и что если тот говорит, что лошадь принадлежит ему, значит, так оно и есть...

— Узнаю Портоса! — пробормотал д’Артаньян.

— Тогда, — продолжал хозяин, — я ответил ему, что так как, по всей видимости, нам не удастся договориться относительно платежа, я надеюсь, что он, по крайней мере, будет так любезен и переедет к моему собрату по ремеслу, хозяину «Золотого орла». Однако господин Портос объявил, что моя гостиница лучше, и он не желает никуда переезжать. Этот ответ был слишком лестен, чтобы я мог настаивать на его отъезде. Поэтому я ограничился тем, что попросил его освободить занимаемую им комнату, лучшую в гостинице, и удовольствоваться хорошенькой комнаткой на четвертом этаже. Но на это господин Портос ответил, что он с минуты на минуту ждет свою любовницу, одну из самых высокопоставленных придворных дам, и, следовательно, я должен понимать, что даже та комната, которую он удостаивает своим присутствием, слишком убога для такой особы. Однако же, вполне признавая справедливость его слов, я все же счел себя вынужденным настаивать на своем. И здесь, даже не удосужившись вступить со мною в дискуссию, он вынул пистолет, положил его на ночной столик и объявил, что при первом же слове, которое будет ему сказано о переезде куда бы то ни было — в другую ли комнату или в другую гостиницу, — он выбьет мозги всякому, кто будет иметь неосторожность совать нос в его дела. Поэтому, сударь, с тех самых пор никто, кроме его слуги, и не входит к нему.

— Так Мушкетон здесь?

— Да, сударь, через пять дней после своего отъезда он вернулся, и тоже очень не в духе. Вероятно, и у него тоже были какие-то неприятности в дороге. К несчастью, он более расторопен, чем его господин, и ради него переворачивает все вверх дном: решив, что ему могут отказать в том, что он попросит, он берет все, что нужно, без спросу.

— Да, — отозвался д’Артаньян, — я всегда замечал в Мушкетоне редкую преданность и редкую сообразительность.

— Вполне возможно, сударь, но случись мне хотя бы четыре раза в году столкнуться с подобной преданностью и сообразительностью — и я пойду по миру.

— Полно вам, не отчаивайтесь, Портос все оплатит.

— Гм... — недоверчиво хмыкнул трактирщик.

— Он пользуется благосклонностью одной очень знатной дамы, и она не оставит его в затруднительном положении из-за такой безделицы, какую он должен вам.

— Если бы я осмелился сказать, что я думаю...

— Что же вы думаете?

— Даже скажу, что знаю...

— Что знаете?

— Более того, я убежден...

— В чем же вы убеждены?

— Я сказал бы вам, что знаю, кто эта знатная дама.

— Вы?

— Да, я.

— И откуда вам стало известно это?

— О сударь, если бы я мог положиться на вашу порядочность...

— Говорите. Даю вам честное слово дворянина, что вы не раскаетесь в своем доверии.

— Так вот, сударь, как вы понимаете, беспокойство заставляет делать многое.

— И что же вы сделали?

— О, ничего такого, что выходило бы за рамки прав кредитора.

— И все же?

— Господин Портос передал нам записку для этой герцогини и приказал отправить ее по почте. В то время слуга его еще не вернулся. Поскольку сам он не мог выйти из комнаты, он вынужден был дать это поручение нам...

— Продолжайте.

— Вместо того чтобы отправить письмо по почте, что не всегда бывает вполне надежно, я воспользовался тем, что один из моих людей должен был ехать в Париж, и приказал ему лично вручить письмо этой герцогине. Ведь это и значило исполнить желание господина Портоса, который так сильно беспокоился об этом письме, не так ли?

— Приблизительно так.

— Так вот, сударь, известно ли вам, кто эта знатная дама?

— Нет, я слыхал о ней от Портоса, вот и все.

— Известно ли вам, кто такая эта мнимая герцогиня?

— Повторяю вам, что я не знаю ее.

— Это старая прокурорша из Шатле, сударь, госпожа Кокнар, которой по меньшей мере пятьдесят лет и которая еще строит из себя ревнивицу. Мне и то показалось странно: знатная особа — и живет на Медвежьей улице!

— Откуда вам все известно?

— Мне об этом рассказал мой человек, который отвозил письмо в Париж. Получив письмо, эта дама очень рассердилась и сказала, что господин Портос — ветреник и что он, наверное, получил удар шпагой из-за какой-нибудь женщины.

— Так он получил удар шпагой?

— О господи, что это я сказал?

— Вы сказали, что Портос получил удар шпагой.

— О боже! Ведь он строго-настрого запретил мне говорить об этом!

— Почему же?

— Почему! Да потому, сударь, что он хвалился проткнуть насквозь незнакомца, того самого, с которым он ссорился, когда вы уезжали, а произошло все наоборот — это незнакомец уложил его, несмотря на все его бахвальство. И вот господин Портос, человек очень гордый со всеми, кроме этой герцогини, которую он хотел разжалобить рассказом о своем приключении, никому не хочет признаться в том, что получил удар шпагой.

— Так, значит, этот удар шпагой и держит его в постели?

— Да, и славный удар, должен вам признаться! Удивительно, что ваш приятель остался в живых. Должно быть, у него душа гвоздями прибита к телу.

— Так вы видели, как все произошло?

— Я из любопытства пошел вслед за ними и видел поединок, но так, что дерущиеся меня не видели.

— И как же было дело?

— О, дело длилось недолго, могу вас уверить! Они стали в позицию. Незнакомец сделал выпад, да так быстро, что, когда господин Портос собрался отразить удар, у него в груди уже сидело три дюйма железа. Он упал на спину. Незнакомец тотчас же приставил ему к горлу острие шпаги, и господин Портос, видя, что он всецело во власти противника, признал себя побежденным. После чего незнакомец спросил, как его имя, и, узнав, что его зовут Портос, а не д’Артаньян, предложил ему опереться на его руку, довел до гостиницы, вскочил на лошадь и исчез.

— Получается, что этот незнакомец искал ссоры с господином д’Артаньяном?

— Выходит, что так.

— И вы не знаете, что с ним было дальше?

— Нет. Я никогда не видал его ни до этого, ни после.

— Отлично. Я узнал все, что мне было нужно. Итак, вы говорите, что комната Портоса находится на втором этаже, номер первый?

— Да, сударь, лучшая комната в гостинице, комната, которую я уже десять раз мог бы сдать.

— Не беспокойтесь, — сказал со смехом д’Артаньян, — Портос заплатит вам деньгами герцогини Кокнар.

— О сударь, пусть она будет кем угодно — прокуроршей или герцогиней, — лишь бы она развязала свой кошелек! Но нет, она самым решительным образом объявила, что требования господина Портоса и его измены надоели ей и что она не пошлет ему ни единого су.

— И вы передали ее ответ вашему постояльцу?

— О нет, мы воздержались от этого: ведь тогда он догадался бы, каким образом мы выполнили его поручение.

— Так, значит, он все еще ждет эти деньги?

— Вот в том-то все и дело, что ждет! Только вчера он написал ей вторично, но на этот раз письмо отправил по почте его слуга.

— Так вы говорите, что прокурорша стара и некрасива?

— По меньшей мере пятьдесят лет, сударь, и отнюдь не красавица, судя по тому, что сказал Пато.

— В таком случае будьте спокойны, в конце концов она смягчится. К тому же Портос не мог задолжать вам так уж много.

— Как это не мог? Пистолей двадцать, не считая лекаря. Ого! Он ни в чем себе не отказывает — сразу видно, что привык жить на широкую ногу.

— Если его покинет любовница, у него найдутся друзья, ручаюсь вам. Так что, любезный хозяин, не беспокойтесь и продолжайте относиться к нему с тем вниманием, какого требует его положение.

— Сударь, вы обещали не упоминать о прокурорше и ни слова не говорить о ране.

— Не стоит напоминать мне об этом, я дал вам слово.

— Ведь он убьет меня, если узнает!

— Не бойтесь, он не так страшен, как кажется.

С этими словами д’Артаньян стал подниматься по лестнице, оставив хозяина гостиницы несколько успокоенным относительно двух вещей, которыми он, видимо, очень дорожил: кошелька и жизни.

Наверху, на двери, наиболее приметной во всем коридоре, была выведена черными чернилами гигантская цифра «1»; д’Артаньян постучался и на предложение отправиться куда подальше, последовавшее изнутри, вошел в комнату.

Портос лежал в постели и, дабы не утерять навыка, играл в ландскнехт с Мушкетоном. Над очагом крутился вертел с нанизанной на него куропаткой, а в обоих углах большого камина кипели на жаровнях две кастрюли, откуда доносился смешанный запах фрикасе из кроликов и рыбы под винным соусом, приятно ласкавший обоняние. Вся конторка и вся мраморная доска комода были заставлены пустыми бутылками.

Увидев друга, Портос вскрикнул от радости, а Мушкетон, почтительно встав, уступил место д’Артаньяну и пошел взглянуть на кастрюли, которые, видимо, находились под его особым наблюдением.

— Ах, черт возьми, это вы! — сказал Портос д’Артаньяну. — Добр о пожаловать! Прошу прощения за то, что я не встаю... Кстати, — добавил он, глядя на д’Артаньяна с легким беспокойством, — вам известно, что со мной случилось?

— Нет.

— Хозяин ничего не говорил вам?

— Я спросил у него, где вы, и сейчас же прошел наверх.

Портос, видимо, вздохнул свободнее.

— Так что же это с вами случилось, любезный Портос? — спросил д’Артаньян.

— Досадная случайность. Нападая на моего противника, которого я успел уже трижды приласкать моей шпагой, и, собираясь четвертым ударом окончательно разделаться с ним, я споткнулся о камень и вывихнул себе колено.

— Да что вы?

— Клянусь честью! И к счастью для этого бездельника, не то я прикончил бы его на месте, ручаюсь за это!

— И что случилось с ним потом?

— Понятия не имею. Он получил хорошую порцию и уехал, не прося добавки... Ну а вы, дорогой д’Артаньян, что же было с вами?

— Так, значит, этот вывих, — продолжал д’Артаньян, — и удерживает вас в постели, любезный Портос?

— Представьте себе, такой пустяк! Впрочем, через несколько дней я буду уже на ногах.

— Но почему же вы не велели перевезти себя в Париж? Ведь здесь вы, должно быть, томитесь от скуки?

— Именно это я и собирался сделать, но я должен кое в чем вам признаться, любезный друг.

— В чем же?

— А вот в чем. Так как я действительно не знал, чем здесь заняться, и томился от скуки, как вы сказали сами, и так как у меня были в кармане полученные от вас семьдесят пять пистолей, я, чтобы развлечься, попросил подняться ко мне одного дворянина, остановившегося здесь проездом, и предложил ему партию в кости. Он согласился, и вот мои семьдесят пять пистолей перешли из моего кармана в его карман, не говоря о лошади, которую он увел в придачу... Ну а как вы, любезный д’Артаньян?

— Что делать, любезный Портос, удача не может сопутствовать во всем, — произнес д’Артаньян. — Знаете пословицу: «Кому не везет в игре, тому везет в любви». Вам слишком везет в любви, чтобы игра не мстила вам за это. Но какое вам дело до превратностей судьбы! Разве у вас, похитителя женских сердец, разве у вас нет вашей герцогини, которая, конечно, не преминет прийти вам на помощь?

— Вот именно потому, что я такой невезучий игрок, — ответил Портос с самым непринужденным видом, — я и написал ей, чтобы она прислала мне луидоров пятьдесят, которые абсолютно необходимы в моем теперешнем положении.

— И что же?

— Что же! Должно быть, она находится в одном из своих поместий — я не получил ответа.

— Да что вы?

— Да, ответа нет. И вчера я отправил ей второе послание, еще убедительнее первого... Но давайте лучше поговорим о вас. Должен признаться, я начал было немного беспокоиться за вашу судьбу.

— Однако, судя по всему, вы пользуетесь благосклонностью не только у женщин, хозяин гостиницы также неплохо заботится о вас, любезный Портос, — сказал д’Артаньян, показывая больному на полные кастрюли и пустые бутылки.

— Вы ошибаетесь, мой дорогой д’Артаньян! — ответил Портос. — Три или четыре дня назад этот наглец осмелился принести мне счет, и я выставил его за дверь вместе со счетом. Так что теперь я сижу здесь как победитель, как своего рода завоеватель, а потому, опасаясь нападения, вооружен до зубов.

— Однако вы, кажется, иногда делаете вылазки в расположение противника, — со смехом заметил д’Артаньян. И он показал пальцем на бутылки и кастрюли.

— К несчастью, не я! — возразил Портос. — Проклятый вывих держит меня в постели. Это Мушкетон производит разведку на местности и добывает съестные припасы... Мушкетон, друг мой, — продолжал Портос, — как видите, к нам подошло подкрепление, и нам придется пополнить запас продовольствия.

— Мушкетон, — воскликнул д’Артаньян, — вы должны оказать мне услугу.

— Какую, сударь?

— Научить вашему способу Планше. Может случиться, что я тоже попаду в осадное положение, и я бы не отказался, если бы он смог обеспечить мне такие же удобства, какими вы балуете своего хозяина.

— О господи, — скромно сказал Мушкетон, — да нет ничего легче, сударь! Нужно быть ловким — вот и все. Я вырос в деревне, и отец мой в свободное время немножечко занимался браконьерством.

— А что он делал в остальное время?

— Промышлял ремеслом, которое я всегда считал довольно прибыльным.

— Каким же?

— Это было во время войн католиков с гугенотами. Видя, что католики истребляют гугенотов, а гугеноты истребляют католиков, и все это во имя веры, отец мой изобрел для себя веру смешанную, позволявшую ему быть то католиком, то гугенотом. Он имел обыкновение прогуливаться с пищалью на плече за живыми изгородями, окаймлявшими дороги, и, когда замечал одиноко бредущего католика, протестантская вера сейчас же одерживала верх в его душе. Он наводил на путника пищаль, а потом, когда тот оказывался в десяти шагах, заводил с ним беседу, которая почти всегда заканчивалась тем, что католик предпочитал расстаться с кошельком, нежели со своей жизнью. Само собой разумеется, что, когда отец встречал гугенота, его тотчас же охватывала такая страстная любовь к католической церкви, что он просто не понимал, как это четверть часа назад у него могли возникнуть сомнения в превосходстве нашей святой религии. Надо вам сказать, что я, сударь, католик, поскольку отец, верный своим правилам, моего старшего брата сделал гугенотом.

— А чем же закончился жизненный путь этого достойного человека? — спросил д’Артаньян.

— О сударь, конец пути был печален. Однажды он оказался на узенькой тропинке между гугенотом и католиком, с которыми ему уже доводилось беседовать и которые его узнали. Тут они объединились против него и повесили его на дереве. После этого они пришли хвастать своим славным подвигом в кабачок первой попавшейся деревни, где как раз сидели и пили мы с братом...

— И что же вы сделали? — поинтересовался д’Артаньян.

— Мы выслушали их, — ответил Мушкетон, — а потом, когда, выйдя из кабачка, они разошлись в разные стороны, брат мой засел на дороге у католика, а я на дороге у гугенота. Два часа спустя все было кончено: каждый из нас сделал свое дело, восхищаясь при этом предусмотрительностью нашего бедного отца, который, из предосторожности, воспитал нас в различной вере.

— Действительно, Мушкетон, ваш отец, судя по вашим словам, был смышленым малым. Так вы говорите, что в те редкие часы, когда он бывал свободен от своей основной работы, этот честный человек занимался браконьерством?

— Да, сударь, и это именно он научил меня ставить силки и закидывать удочки. Поэтому, когда наш негодный хозяин стал кормить нас обильной, но грубой пищей, которая годится для каких-нибудь мужланов, но не подходит для таких нежных желудков, как наши, мне пришлось возвратиться к своему старому ремеслу. Прогуливаясь в лесах принца, я расставлял силки на звериных тропах, а лежа на берегу прудов его высочества, закидывал удочки, и теперь, благодарение Богу, мы, как видите, не испытываем недостатка в куропатках и кроликах, карпах и угрях, во всех этих легких и полезных блюдах, пригодных для больных людей.

— Ну а вино? — спросил д’Артаньян. — Кто поставляет вам вино? Хозяин?

— Как вам сказать... И да и нет.

— Как это — «и да и нет»?

— Да, он поставляет его, но не знает, что удостоен такой чести.

— Объяснитесь яснее, Мушкетон, беседа с вами весьма поучительна.

— Извольте, сударь. Случайно во время своих путешествий я встретился с одним испанцем, который повидал много стран и в том числе Новый Свет.

— Какое отношение имеет Новый Свет к бутылкам, которые стоят на этой конторке и на этом комоде?

— Терпение, сударь, всему свое время.

— Верно, Мушкетон, полагаюсь на вас и слушаю.

— У этого испанца был слуга, который сопровождал его во время путешествия в Мексику. Этот слуга был моим земляком, и мы быстро нашли с ним общий язык, тем более что и по характеру мы были очень схожи друг с другом. Оба мы больше всего на свете любили охоту, и он рассказывал мне, как в джунглях и пампасах туземцы охотятся на ягуаров и диких быков с помощью обыкновенной затяжной петли, которую они накидывают на шею этим страшным животным. Сначала я не мог поверить, что можно дойти до такой степени ловкости, чтобы бросить веревку за двадцать — тридцать шагов и попасть куда хочешь, но вскоре он доказал мне, что рассказ его — чистая правда. Мой приятель ставил в тридцати шагах бутылку и каждый раз захватывал ее горлышко затяжной петлей. Я начал усиленно упражняться, и так как природа наделила меня кое-какими способностями, то сейчас я бросаю лассо не хуже любого мексиканца. Ну вот, понимаете? У нашего хозяина богатый винный погреб, но с ключом он никогда не расстается. Однако в подвале есть отдушина. Вот через эту-то отдушину я и бросаю лассо. Теперь я знаю, где есть хорошее местечко, и черпаю из него свои запасы... Вот, сударь, какое отношение Новый Свет имеет к бутылкам, которые стоят на конторке и на комоде! А теперь не угодно ли вам попробовать нашего вина и сказать без предубеждения, что вы о нем думаете?

— Благодарю, друг мой, благодарю; к сожалению, я только что позавтракал.

— Что ж, Мушкетон, — сказал Портос, — накрой на стол, и, пока мы с тобой будем завтракать, д’Артаньян расскажет нам, что было с ним за те десять дней, во время которых мы не видались.

— Охотно, — ответил д’Артаньян.

В то время, когда Портос и Мушкетон завтракали с аппетитом выздоравливающих и в атмосфере братской сердечности, возникающей между товарищами по несчастью, д’Артаньян сообщил им, как, будучи ранен, Арамис вынужден был задержаться в Кревкере, как Атос остался в Амьене, отбиваясь от людей, обвинивших его в сбыте фальшивых денег, и как он, д’Артаньян, вынужден был, чтобы добраться до Англии, проткнуть живот графу де Варду.

Однако на этом откровенность д’Артаньяна и оборвалась; он рассказал только, что привез из Англии четырех великолепных лошадей — одну для себя, а остальных для своих товарищей, и, наконец, сообщил Портосу, что предназначенная для него лошадь уже с нетерпением грызет удила в конюшне гостиницы.

В эту минуту вошел Планше и объявил своему господину, что лошади отдохнули и можно отправляться в путь, с тем чтобы переночевать уже в Клермоне.

Так как д’Артаньян был теперь почти спокоен за Портоса и ему не терпелось поскорее узнать, что сталось с двумя остальными товарищами, он пожал больному руку и сказал, что едет на поиски двух других мушкетеров. Впрочем, он собирался вернуться той же дорогой и через дней семь-восемь думал захватить Портоса с собой, если бы оказалось, что к тому времени мушкетер еще не покинул гостиницу «Гран-Сен-Мартен».

Портос ответил, что, по всей вероятности, вывих не позволит ему уехать раньше. К тому же ему надо было быть в Шантильи, чтобы дождаться здесь ответа от своей герцогини.

Д’Артаньян пожелал ему скорого и благоприятного ответа, а затем, еще раз поручив Мушкетону заботиться о Портосе и расплатившись с хозяином, отправился в путь вместе с Планше, который уже избавился от одной из верховых лошадей.

XXVI. ДИССЕРТАЦИЯ АРАМИСА

Д’Артаньян ничего не сказал Портосу ни по поводу его раны, ни по поводу прокурорши. Несмотря на свою молодость, наш гасконец был весьма сообразительным юношей. Он сделал вид, будто поверил всему, что ему рассказал тщеславный мушкетер, так как был убежден, что никакая дружба не выдержит разоблачения тайны, особенно если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы всегда имеем некое нравственное превосходство над теми, чьи тайны нам известны.

Поскольку д’Артаньян, строя план будущих интриг, решил с помощью Атоса, Портоса и Арамиса непременно добиться успеха, он был совсем не прочь заранее найти те невидимые нити, воздействуя на которые он и рассчитывал управлять своими тремя приятелями.

Однако в настоящее время он думал вовсе не о карьере или богатстве. Всю дорогу глубокая печаль сжимала его сердце: он думал о молодой и красивой г-же Бонасье, которая собиралась вознаградить его за преданность. Впрочем, поспешим оговориться: источником этой печали молодого человека было не столько сожаление о потерянном счастье, сколько опасение, что с бедной женщиной случилось что-то ужасное. У него не было никаких сомнений в том, что она стала жертвой мести кардинала, а, как известно, месть его высокопреосвященства бывала страшна. Каким образом он сам снискал «благосклонность» министра, этого д’Артаньян не знал, и, по всей вероятности, капитан гвардии де Кавуа просветил бы его на этот счет, если бы застал дома.

Ничто так не ускоряет течение времени и не сокращает путь, как глубокие размышления, в которые человек погружается весь без остатка. В такие моменты внешнее существование человека похоже на сон, а эти размышления являются сновидениями. Под их влиянием ни время, ни расстояние уже не имеют никакого значения. Вы выезжаете из одного места и приезжаете в другое — вот и все. От проделанного отрезка пути не остается в памяти ничего, кроме неясных воспоминаний, в которых, как в густом тумане, смутно виднеются тысячи образов — деревья, горы, равнины. Во власти такой вот галлюцинации д’Артаньян проехал те шесть или семь лье, которые отделяют Шантильи от Крев-кера, и, прибыв в эту деревню, сразу же забыл обо всем, что встречал на своем пути.

Только здесь он собрался с мыслями, встряхнул головой, увидел кабачок, где оставил Арамиса, и, пустив лошадь рысью, остановился у дверей.

На этот раз он был встречен не хозяином, а хозяйкой. Д’Артаньян был хорошим физиономистом; он окинул взглядом полное, довольное лицо трактирщицы и понял, что с ней он может говорить открыто: от женщины с такой добродушной внешностью нельзя было ждать ничего дурного.

— Милая хозяюшка, — сказал д’Артаньян, — не могли бы вы сказать, где теперь находится один из моих приятелей, которого нам пришлось оставить здесь дней десять назад?

— Красивый молодой человек лет двадцати трех—двадцати четырех, тихий, любезный, статный?

— И, кроме того, раненный в плечо.

— Да-да.

— Итак?..

— Так он, сударь, все еще здесь!

— Не может быть! — вскричал д’Артаньян, соскакивая с лошади и бросая поводья Планше. — Хозяюшка, вы возвращаете меня к жизни! Где же он, дорогой мой Арамис? Я хочу обнять его. Признаюсь вам, я горю от нетерпения поскорее его увидеть.

— Прошу прощения, сударь, но я сомневаюсь, чтобы он мог принять вас в настоящий момент.

— Почему? У него женщина?

— Господи Иисусе, что это вы говорите! Бедный юноша! Нет, сударь, у него не женщина.

— А кто же?

— Священник из Мондидье и настоятель Амьенского монастыря иезуитов.

— Боже праведный! — воскликнул д’Артаньян. — Неужели так плохи его дела?

— Нет, сударь, напротив. Но после болезни на него снизошла благодать, и он решил принять духовный сан.

— Ах да, — произнес д’Артаньян, — я и забыл, что он только временно состоит в мушкетерах.

— Так вы, сударь, непременно хотите его увидеть?

— Больше чем когда-либо.

— Тогда поднимитесь по лестнице, во дворе направо, третий этаж, номер пять.

Д’Артаньян бросился в указанном направлении и нашел лестницу — одну из тех наружных лестниц, какие еще встречаются иногда во дворах старых харчевен. Однако войти к будущему аббату оказалось делом непростым: подступы к комнате Арамиса охранялись не менее строго, чем сады Армиды[36]. Базен стоял на страже в коридоре и преградил ему путь с тем большей неустрашимостью, что после многолетних испытаний бедняга был наконец близок к достижению долгожданной цели.

В самом деле Базен всегда вынашивал мечту быть слугой духовного лица, и он с нетерпением ждал той минуты, постоянно рисовавшейся в его воображении, когда Арамис сбросит плащ мушкетера и наденет сутану. Только ежедневно повторяемое обещание молодого человека, что эта минута близка, и удерживало его на службе у мушкетера, службе, на которой, по словам Базена, ему неминуемо предстояло погубить душу.

Итак, Базен был сейчас на вершине блаженства. Судя по всему, на этот раз его господин не должен был отречься от своего слова. Слияние боли физической и нравственной произвело долгожданное действие: Арамис, одновременно страдавший и душой и телом, наконец обратил свой взор и свои помыслы на религию, сочтя предостережением свыше случившееся с ним двойное несчастье — внезапное исчезновение возлюбленной и ранение в плечо.

Понятно, что в таком расположении духа ничто не могло быть неприятнее для Базена, чем появление д’Артаньяна, который мог снова втянуть его господина в водоворот мирских интересов, привлекавших его так долго. Он решил мужественно защищать двери, а так как трактирщица уже выдала его и он не мог сказать, что Арамиса нет дома, то попытался доказать вновь прибывшему, что было бы верхом неучтивости помешать его господину во время душеспасительной беседы, которая началась еще утром и, по словам Базена, не могла быть закончена ранее вечера.

Однако д’Артаньян пропустил мимо ушей красноречивую тираду мэтра Базена и, не собираясь затевать ссору со слугой своего друга, попросту отстранил его одной рукой, а другой повернул ручку двери с надписью «№ 5».

Дверь отворилась, и д’Артаньян вошел в комнату.

Арамис в широком черном одеянии, в круглой плоской шапочке, сильно смахивавшей на скуфью, сидел за продолговатым столом, заваленным свитками бумаг и огромными фолиантами; по правую руку от него сидел настоятель иезуитского монастыря, а по левую — священник из Мондидье.

Занавески были наполовину задернуты и пропускали таинственный свет, способствовавший благочестивым размышлениям. Все мирские предметы, какие могли бы привлечь взор постороннего в комнате молодого человека, в особенности если этот молодой человек — мушкетер, исчезли словно по волшебству: должно быть, из страха, как бы вид таких предметов не возвратил его господина к мыслям об этом мире, Базен припрятал подальше шпагу, пистолеты, шляпу с плюмажем, шитье и кружева всех сортов и всех видов.

Вместо всего этого на стене в темном углу висел на гвозде какой-то предмет, показавшийся д’Артаньяну чем-то вроде плетки для самобичевания.

Услышав, как открылась дверь, Арамис поднял голову и узнал своего друга, но, к великому удивлению д’Артаньяна, его приход, видимо, не произвел на мушкетера особого впечатления — настолько далеки были его помыслы от всего земного.

— Добрый день, любезный д’Артаньян, — сказал Арамис. — Поверьте, я очень рад вас видеть.

— Я рад не меньше вашего, — произнес д’Артаньян, — хотя я еще не вполне уверен, что передо мной Арамис.

— Он самый, друг мой, он самый! Но что же могло внушить вам такие сомнения?

— Я испугался, что ошибся комнатой, и решил было, что попал в помещение какого-то духовного лица, а потом, увидав вас в обществе этих господ, впал в другое заблуждение: мне показалось, что вы тяжело больны.

Оба человека в черном поняли намек д’Артаньяна и угрожающе взглянули на него, но д’Артаньяна это не смутило.

— Быть может, я мешаю вам, дорогой Арамис? — продолжал д’Артаньян. — Судя по всему, вы исповедуетесь этим господам.

Арамис слегка покраснел.

— Мешаете мне? О нет, напротив, любезный друг, клянусь вам! И в доказательство моих слов позвольте мне выразить радость по поводу того, что я вижу вас здоровым и невредимым...

«Наконец-то до него начинает доходить! — подумал д’Артаньян. — Что ж, не все еще потеряно».

— Ибо друг мой недавно избежал великой опасности, — с умилением продолжал Арамис, указывая на д’Артаньяна двум духовным особам.

— Возблагодарите Господа, сударь, — ответили те, кланяясь д’Артаньяну.

— Я не премину это сделать, преподобные отцы, — заявил молодой человек, возвращая им поклон.

— Вы приехали очень кстати, любезный д’Артаньян, — сказал Арамис, — и, если примете участие в нашем споре, вы нам поможете своими познаниями. Господин настоятель Амьенского монастыря, господин кюре из Мондидье и я — мы разбираем некоторые богословские вопросы, давно уже занимающие нас, и я был бы счастлив узнать ваше мнение.

— Мнение военного человека не имеет никакого веса, — ответил д’Артаньян, слегка встревоженный тем, какой оборот начинал принимать разговор, — и, поверьте мне, вы вполне можете положиться на ученость этих господ.

Оба священника снова поклонились.

— Напротив, — возразил Арамис, — ваше мнение будет для нас драгоценно. Речь идет вот о чем: господин настоятель полагает, что моя диссертация должна быть по преимуществу догматической и дидактической.

— Ваша диссертация! Так вы пишете диссертацию?

— Разумеется, — подтвердил иезуит. — Для испытания, предшествующего рукоположению в духовный сан, диссертация обязательна.

— Рукоположению! — закричал д’Артаньян, не поверивший тому, что ему сказали сначала трактирщица, а потом Базен. — Рукоположению!

Ошеломленный этой новостью, он в изумлении смотрел на сидевших перед ним людей.

— Итак... — продолжал Арамис, принимая в кресле такую изящную позу, словно он находился в салоне у знатной дамы, и любуясь своей белой и ухоженной, как у женщины, рукой, которую он поднял вверх, чтобы вызвать отлив крови, — итак, как вы уже слышали, д’Артаньян, господин настоятель хотел бы, чтобы моя диссертация была догматической, тогда как я предпочел бы, чтобы она была умозрительной. Вот почему господин настоятель предложил мне тему, которая еще никем но рассматривалась и которая — я вполне признаю это — представляет обширнейшее поле для исследований: «Utraque manus in benedicendo clericis inferioribus necessaria est».

Д’Артаньян, чья эрудиция нам известна, выслушал эту цитату с таким же безмятежным видом, с каким он выслушал ту, которую ему привел г-н де Тревиль по поводу подарков, думая, что они получены молодым человеком от Бекингэма.

— ...что означает, — продолжал Арамис, желая облегчить ему задачу, — «Священнослужителям низшего сана необходимы для благословения обе руки».

— Превосходная тема! — воскликнул иезуит.

— Превосходная и догматическая! — подтвердил кюре, который был приблизительно так же силен в латыни, как д’Артаньян, и внимательно следил за иезуитом, чтобы иметь возможность ступать по его следу и, как эхо, повторять его слова.

Что касается д’Артаньяна, то восторги двух людей в черном оставили его совершенно равнодушным.

— Да, превосходная, prorsus admirabile[37], — продолжал Арамис, — но требующая глубокого изучения трудов отцов Церкви и Священного Писания. Между тем — и я смиренно признаюсь в этом перед учеными церковнослужителями — дежурства в ночном карауле и королевская служба заставили меня немного запустить занятия. Поэтому-то мне будет легче, facilius natans[38], взять тему по моему выбору, которая для этих трудных вопросов богословия явилась бы тем же, чем мораль является для метафизики и философии.

Д’Артаньян страшно скучал, кюре — тоже.

— Подумайте, какое вступление! — вскричал иезуит.

— Exordium, — угодливо поддакнул кюре.

— Quemadmodum inter coelorum immensitatem[39].

Арамис бросил взгляд в сторону д’Артаньяна и увидел, что его друг зевает так, что рискует вывихнуть себе челюсть.

— Давайте говорить по-французски, отец мой, — сказал он иезуиту, — тогда господин д’Артаньян сможет принять более живое участие в нашей беседе.

— Да, — подтвердил д’Артаньян, — я устал с дороги, и вся эта латынь ускользает от моего понимания.

— Хорошо, — произнес иезуит, несколько раздосадованный, в то время как кюре, вне себя от радости, бросил на д’Артаньяна благодарный взгляд. — Итак, посмотрим, что можно извлечь из этой глоссы. Моисей, служитель Бога... он всего лишь служитель, поймите это... Моисей благословляет обеими руками. Когда евреи разят своих врагов, он повелевает поддерживать ему обе руки, — следовательно, он благословляет обеими руками. К тому же и в Евангелии сказано imponite manus, а не manum — «возложите руки», а не «руку».

— Возложите руки, — повторил кюре, делая соответствующий жест.

— А Святому Петру, — продолжал иезуит, — преемниками коего являются папы, было сказано: porrige digitos — «простри персты». Теперь понимаете?

— Конечно, — ответил Арамис, наслаждаясь беседой, — но это очень тонко.

— Персты! — повторил иезуит. — Святой Петр благословляет перстами. Следовательно, и папа тоже благословляет перстами. Сколькими же перстами он благословляет? Тремя: во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Все перекрестились; д’Артаньян счел нужным последовать общему примеру.

— Папа — преемник Святого Петра и три перста его суть Триединый Бог; остальные, ordines inferiores[40] духовной иерархии, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, например, наши дьяконы и ризничие, благословляют кропилами, которые представляют собой бесконечное число благословляющих перстов. Такова тема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento[41]. Я сделал бы из нее два таких тома, как этот, — добавил иезуит.

И в порыве вдохновения он хлопнул ладонью по фолианту Святого Иоанна Златоуста, под тяжестью которого прогибался стол.

От этого хлопка д’Артаньян подпрыгнул на стуле.

— Разумеется, — начал Арамис, — я отдаю должное красотам такой темы, но в то же время сознаюсь, что считаю ее непосильной. Я выбрал другой текст. Скажите, дорогой д’Артаньян, нравится ли он вам: Non inutile est desiderium in oblatione, то есть: «Некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву Господу».

— Остановитесь! — вскричал иезуит. — Остановитесь, этот текст граничит с ересью! Почти такое же положение имеется в «Augustinus», в книге этого еретика Янсения, которая рано или поздно будет сожжена рукой палача. Берегитесь, мой юный друг, вы склонны к восприятию лжеучений! Вы погубите себя, мой юный друг!

— Вы погубите себя, — повторил кюре, скорбно качая головой.

— Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли, который является дьявольским соблазном. Вы вплотную подошли к ереси пелагианцев и полупелагианцев.

— Однако, преподобный отец... — начал было Арамис, слегка ошеломленный градом сыпавшихся на него аргументов.

— Как вы докажете, — прервал его иезуит, — что должно сожалеть о мире, когда приносишь себя в жертву Господу? Выслушайте такую дилемму: Бог есть Бог, а мир есть дьявол. Сожалеть о мире — значит сожалеть о дьяволе: таково мое заключение.

— А также и мое, — добавил кюре.

— Смилуйтесь! — опять заговорил Арамис.

— ПезіАетаз &аЬоїиш[42], несчастный! — воскликнул иезуит.

— Он сожалеет о дьяволе! О мой юный друг, не сожалейте о дьяволе, умоляю вас об этом! — простонал кюре.

Д’Артаньян чувствовал себя полным идиотом. Ему казалось, что он находится в доме для умалишенных и что сейчас он тоже сойдет с ума, как уже сошли те, которые находились перед ним. Но он вынужден был молчать, так как совершенно не понимал, о чем идет речь.

— Однако выслушайте же меня, — сказал Арамис вежливым тоном, в котором уже начинало сквозить легкое раздражение. — Я не говорю, что сожалею. Нет, я никогда не произнесу этих слов, ибо они не соответствуют духу истинной веры...

Иезуит воздел руки, и кюре сделал то же самое.

— Но согласитесь, по крайней мере, что не подобает приносить в жертву Господу только то, чем вы окончательно пресытились. Скажите, д’Артаньян, разве я не прав?

— Разумеется, правы, черт побери! — вскричал д’Артаньян.

Кюре и иезуит подскочили на стульях.

— Вот моя отправная точка — это силлогизм[43]: мир не лишен прелести; я покидаю мир — следовательно, приношу жертву; в Писании же четко сказано: «Принесите жертву Господу».

— Это верно, — согласились противники.

— И потом... — продолжал Арамис, пощипывая ухо, чтобы оно покраснело, как прежде поднимал руки, чтобы они побелели, — и потом, я написал рондо на эту тему. Я показал его в прошлом году господину Вуатюру[44], и этот великий человек наговорил мне множество лестных слов.

— Рондо! — презрительно заметил иезуит.

— Рондо! — машинально повторил кюре.

— Прочитайте, прочитайте нам его! — попросил д’Артаньян. — Это немного отвлечет нас от темы нашего разговора.

— Нет, ведь оно религиозного содержания, — ответил Арамис, — это богословие в стихах.

— Что за дьявольщина! — заявил д’Артаньян.

— Вот оно, — произнес Арамис с видом самым скромным, не лишенным, однако, легкого оттенка лицемерия.

Друг мой, не плачь

О прошлых светлых грезах,

Влача уныло сумрачные дни,

Лелей мечты — и сбудутся они,

Когда свои отдашь ты Богу слезы,

Друг мой, не плачь...

Д’Артаньян и кюре были в полном восторге. Иезуит упорствовал в своем мнении:

— Остерегайтесь мирского духа в богословском слоге. Что говорит святой Августин? Severus sit clericorum sermox.

— Да, чтобы проповедь была понятна! — сказал кюре.

— Итак... — поспешил вмешаться иезуит, видя, что его приспешник заблудился, — итак, ваша диссертация понравится дамам, и это все. Она будет иметь такой же успех, как какая-нибудь защитительная речь господина Патрю[45].

— Дай -то бог! — с увлечением вскричал Арамис.

— Вот видите! — воскликнул иезуит. — Мир еще громко говорит в вас, говорит altissima voce[46]. Вы еще мирянин, мой юный друг, и я боюсь, что благодать ничуть не изменила вас.

— Успокойтесь, преподобный отец, я отвечаю за себя.

— Мирская самонадеянность.

— Я знаю себя, отец мой, мое решение непоколебимо.

— Итак, вы настаиваете на продолжении работы над этой темой?

— Я чувствую в себе призвание рассмотреть именно ее и никакую другую. Поэтому я продолжу работу и надеюсь, что завтра вы будете удовлетворены поправками, которые я внесу согласно вашим указаниям.

— Работайте не спеша, — промолвил кюре. — Мы оставляем вас в великолепном состоянии духа.

— Да, — согласился иезуит, — нива засеяна, и нам нечего опасаться, что часть семян упала на камень или рассеялась по дороге и что птицы небесные поклюют остальную часть.

«Поскорей бы чума забрала тебя вместе с твоей латынью!» — подумал д’Артаньян, чувствуя, что совершенно изнемогает.

— Прощайте, сын мой, — произнес кюре, — до завтра.

— До завтра, отважный юноша, — сказал иезуит. — Вы обещаете стать одним из светил церкви. Да не допустит небо, чтобы этот светоч обратился в пожирающее пламя!

Д’Артаньян, который уже целый час от нетерпения грыз ногти, теперь принялся рассматривать пальцы.

Оба человека в черных рясах встали, поклонились Арамису и д’Артаньяну и направились к двери. Базен, все время стоявший тут же и с благочестивым ликованием слушавший весь этот ученый спор, устремился к ним навстречу, взял молитвенник священника, требник иезуита и почтительно пошел вперед, указывая им путь.

Арамис, провожая их, вместе с ними спустился по лестнице, но тотчас поднялся к д’Артаньяну, который все еще был в каком-то полусне.

Оставшись одни, друзья несколько минут хранили неловкое молчание; однако кому-нибудь надо было прервать его, и, так как д’Артаньян, видимо, решил предоставить эту честь Арамису, тот заговорил первым.

— Как видите, — начал он, — я вернулся к своим заветным мыслям.

— Да, благодать действительно снизошла на вас, как сказала мне хозяйка этой гостиницы.

— О, намерение удалиться от мира возникло у меня уже давно, и вы не раз слышали о нем от меня, не так ли, друг мой?

— Конечно, но, признаться, я думал, что вы шутите.

— Шутить такими вещами! Что вы, д’Артаньян!

— Черт возьми! Шутим же мы со смертью.

— И напрасно, д’Артаньян, ибо смерть — это врата, ведущие к погибели или к спасению.

— Согласен, но, ради бога, не будем вести богословские споры, Арамис. Я думаю, что состоявшейся дискуссии вам хватит на сегодня. Что до меня, то я почти забыл ту малость латыни, которой, впрочем, никогда и не знал, и, кроме того, признаюсь вам, я ничего не ел с десяти часов утра и дьявольски голоден.

— Сейчас мы будем обедать, любезный друг; только не забудьте, что сегодня пятница, а в такие дни я не только не ем мяса, но не смею даже глядеть на него. Если вы согласны довольствоваться моим обедом, то он будет состоять из вареных тетрагонов и фруктов.

— Что вы подразумеваете под тетрагонами? — с беспокойством спросил д’Артаньян.

— Я подразумеваю шпинат, — ответил Арамис. — Но для вас я добавлю к обеду яйца, что является серьезным нарушение правил, ибо яйца являются мясом, поскольку порождают цыпленка.

— Не слишком роскошное пиршество, но ради вашего общества я пойду на это.

— Благодарю вас за жертву, — произнес Арамис, — и если она не принесет пользы вашему телу, то, без сомнения, будет полезна вашей душе.

— Итак, Арамис, вы решили вступить в лоно церкви? Что скажут наши друзья, что скажет господин де Тревиль? Они сочтут вас за дезертира, предупреждаю вас об этом.

— Я не вступаю в лоно церкви, а возвращаюсь в него. Если я и дезертир, то как раз по отношению к церкви, брошенной мною ради светского общества. Вы ведь знаете, что я совершил над собой насилие, когда надел плащ мушкетера.

— Нет, я ничего об этом не знаю.

— Вы не знаете, каким образом случилось, что я бросил семинарию?

— Понятия не имею.

— Тогда я вам расскажу мою историю. Даже и в Писании сказано: «Исповедуйтесь друг другу». Вот я и исповедуюсь вам, д’Артаньян.

— А я заранее отпускаю вам грехи. Видите, какое у меня доброе сердце!

— Не шутите святыми вещами, друг мой.

— Хорошо, не буду. Итак, я слушаю вас.

— Я воспитывался в семинарии с девяти лет. Через три дня мне должно было исполниться двадцать, я стал бы аббатом, и все было бы кончено. И вот однажды вечером, когда я, по своему обыкновению, находился в одном доме, где охотно проводил время, — что поделаешь, я был молод, подвержен слабостям! — некий офицер, всегда ревниво наблюдавший, как я читаю жития святых хозяйке дома, вошел в комнату неожиданно и без доклада. Как раз в этот вечер я перевел эпизод из истории Юдифи[47] и только что прочитал стихи моей даме, которая не скупилась на похвалы и, склонив голову ко мне на плечо, перечитывала эти стихи вместе со мной. Эта поза... признаюсь, несколько вольная... не понравилась офицеру. Офицер ничего не сказал, но, когда я вышел, он отправился вслед за мной.

«Господин аббат, — спросил он, догнав меня, — нравится ли вам, когда вас бьют палкой?»

«Не могу ответить на этот вопрос, сударь, — произнес я, — так как до сих пор никто никогда не смел меня бить».

«Так вот, выслушайте меня, господин аббат: если вы еще раз придете в тот дом, где я встретился с вами сегодня, я посмею сделать это».

Кажется, я испугался. Я сильно побледнел и почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Не найдя ответа, я промолчал.

Офицер, видя, что я молчу, расхохотался, повернулся ко мне спиной и вошел обратно в дом. Я вернулся в семинарию.

Я настоящий дворянин, и кровь у меня горячая, как вы могли заметить, милый д’Артаньян; оскорбление было ужасно, и, несмотря на то что о нем никто не знал, я чувствовал, что оно живет в глубине моего сердца и жжет его. Я объявил моим наставникам в семинарии, что чувствую себя недостаточно подготовленным к принятию сана, и по моей просьбе обряд рукоположения был отложен на год.

Я отправился к лучшему учителю фехтования в Париже, договорился ежедневно брать у него уроки — и брал их ежедневно в течение года. Затем в годовщину того дня, когда мне было нанесено оскорбление, я повесил на гвоздь свою сутану, оделся, как подобает дворянину, и отправился на бал, который давала одна знакомая дама и где должен был быть и человек, оскорбивший меня. Это было на улице Фран-Буржуа, недалеко от тюрьмы Форс.

Офицер действительно был там. Я подошел к нему в ту минуту, когда он, нежно глядя на одну из женщин, с упоением читал ей какую-то любовную поэму. Я прервал его излияния и обратился к нему со следующими словами:

«Сударь, — спросил я, — скажите, вы по-прежнему будете возражать, если я приду в известный вам дом на улице Пайен? И вы по-прежнему намерены угостить меня ударами палкой, если мне вздумается ослушаться вас?»

Офицер посмотрел на меня с удивлением и произнес:

«Что вам нужно от меня, сударь? Я вас не знаю».

«Я тот молоденький аббат, — ответил я, — который читает жития святых и перекладывает «Юдифь» на стихи».

«Ах да! Припоминаю, — сказал офицер, насмешливо улыбаясь. — Что же вам угодно?»

«Мне угодно, чтобы вы соизволили пойти прогуляться со мной».

«Завтра утром, если вы непременно этого хотите, и притом с величайшим удовольствием».

«Нет, не завтра утром, а сейчас же».

«Если вы непременно требуете...»

«Да, требую».

«В таком случае — пойдемте... Сударыни, — обратился он к дамам, — не беспокойтесь: я только убью этого господина, вернусь и закончу поэму».

Мы вышли. Я привел его на улицу Пайен, на то самое место, где ровно год назад, в этот самый час, он сказал мне любезные слова, о которых я говорил вам. Была прекрасная лунная ночь. Мы обнажили шпаги, и при первом же выпаде я убил его на месте...

— Черт возьми! — произнес д’Артаньян.

— Поскольку дамы не дождались возвращения своего трубадура, — продолжал Арамис, — и найден он был на улице Пайен пронзенный ударом шпаги, все поняли, что это дело моих рук, и происшествие наделало много шума. Вследствие этого я вынужден был на некоторое время отказаться от сутаны. Атос, с которым я познакомился в ту пору, и Портос, научивший меня, в дополнение к урокам фехтования, кое-каким славным приемам, уговорили меня обратиться с просьбой о мушкетерском плаще. Король очень любил моего отца, убитого при осаде Арраса, и мне был пожалован этот плащ... Вы сами понимаете, что сейчас для меня наступило время вернуться в лоно церкви.

— А почему именно сейчас, а не раньше и не позже? Что произошло с вами и что внушает вам такие мрачные мысли?

— Эта рана, милый д’Артаньян, явилась для меня предостережением свыше.

— Эта рана? Что за вздор! Она почти зажила, и я убежден, что сейчас вы больше страдаете не от этой раны.

— От какой же? — спросил краснея Арамис.

— У вас сердечная рана, Арамис, более мучительная, более кровоточивая, — рана, которую нанесла женщина.

Взгляд Арамиса невольно заблистал.

— Ах оставьте, — сказал он, скрывая волнение под маской небрежности, — стоит ли говорить об этих вещах! Чтобы я страдал от любовных огорчений? Vanitas vanitatum! [48] Что же я, по-вашему, повредился рассудком? И из-за кого же? Из-за какой-нибудь гризетки или горничной, за которой я волочился, когда был в гарнизоне... Фу, какая пошлость!

— Пр остите, любезный Арамис, но мне казалось, что вы метили выше.

— Выше! А кто я такой, чтобы иметь подобное честолюбие?

Бедный мушкетер, нищий и незаметный, человек, который ненавидит зависимость и чувствует себя в свете не на своем месте!

— Арамис, Арамис! — вскричал д’Артаньян, недоверчиво глядя на друга.

— Прах есмь и возвращаюсь в прах. Жизнь полна унижений и боли, — продолжал Арамис мрачнея. — Все нити, привязывающие ее к счастью, одна за другой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые. О дорогой мой д’Артаньян, — заметил Арамис с легкой горечью в голосе, — послушайте меня: скрывайте свои раны, когда они у вас будут! Молчание — это последняя радость несчастных; не выдавайте никому своей скорби. Любопытные пьют наши слезы, как мухи пьют кровь раненой лани.

— Увы, дорогой Арамис, — произнес д’Артаньян, в свою очередь испуская глубокий вздох, — ведь вы рассказываете мне мою собственную историю...

— Неужели?

— Да. У меня только что похитили женщину, которую я любил, которую обожал. Я не знаю, где она, куда ее увезли: быть может — она в тюрьме, быть может — она мертва.

— Но у вас есть хоть то утешение, что она не по своей воле покинула вас, вы знаете, что если от нее нет известий, то это потому, что ей запрещена связь с вами, тогда как...

— Тогда как?..

— Нет, ничего, — сказал Арамис. — Ничего...

— Итак, вы навсегда отказываетесь от мирской суеты, это решено окончательно и бесповоротно?

— Навсегда. Сегодня вы еще мой друг, завтра вы будете лишь призраком или совсем перестанете существовать для меня. Мир — это склеп и ничего больше.

— Черт возьми! Как грустно все, что вы говорите!

— Что делать! Мое призвание влечет меня, оно уносит меня ввысь.

Д’Артаньян улыбнулся и ничего не ответил.

— И тем не менее, — продолжал Арамис, — пока я еще на земле, мне хотелось бы поговорить с вами о вас, о наших друзьях.

— А мне, — признался д’Артаньян, — хотелось бы поговорить с вами о вас самих, но вы уже так далеки от всего. Любовь вызывает у вас отвращение, друзья для вас призраки, мир — склеп...

— Увы! В этом вы убедитесь сами, — сказал со вздохом Арамис.

— Итак, оставим этот разговор и давайте сожжем письмо, которое, по всей вероятности, сообщает вам о новой измене вашей гризетки или горничной.

— Какое письмо? — с живостью спросил Арамис.

— Письмо, которое пришло к вам в ваше отсутствие и которое мне передали для вас.

— От кого же оно?

— Не знаю. От какой-нибудь заплаканной служанки или безутешной гризетки... быть может, от горничной госпожи де Шеврез, которой пришлось вернуться в Тур вместе со своей госпожой и которая для пущей важности взяла надушенную бумагу и запечатала свое письмо печатью с герцогской короной.

— Что такое вы говорите?

— Подумать только! Кажется, я потерял его... — лукаво произнес молодой человек, делая вид, что ищет письмо. — К счастью, мир — это склеп, люди, а следовательно и женщины, — призраки и любовь — чувство, о котором вы говорите: «Фу, какая пошлость!»

— Ах, д’Артаньян, д’Артаньян, — воскликнул Арамис, — ты убиваешь меня!

— Наконец-то, вот оно! — сказал д’Артаньян.

И он вынул из кармана письмо. Арамис вскочил, схватил письмо, прочитал или, вернее, проглотил его; его лицо сияло.

— По -видимому, у служанки прекрасный слог, — небрежно произнес посланец.

— Благодарю, д’Артаньян! — вскричал Арамис в полном исступлении. — Ей пришлось вернуться в Тур. Она не изменила мне, она по-прежнему меня любит! Иди сюда, друг мой, иди сюда, дай мне обнять тебя, я задыхаюсь от счастья!

И оба друга пустились в пляс вокруг почтенного Иоанна Златоуста, топча рассыпавшиеся по полу листы диссертации.

В эту минуту вошел Базен, неся шпинат и яичницу.

— Беги, несчастный! — приказал Арамис, швыряя ему в лицо свою скуфейку. — Ступай туда, откуда пришел, унеси эти отвратительные овощи и гнусную яичницу! Спроси шпигованного зайца, жирного каплуна, жаркое из баранины с чесноком и четыре бутылки старого бургундского!

Базен, смотревший на своего господина и ничего не понимавший в этой перемене, меланхолически уронил яичницу в шпинат, а шпинат на паркет.

— Вот подходящая минута, чтобы посвятить вашу жизнь Царю царей, — заметил д’Артаньян, — если вы желаете сделать ему приятное: Non inutile desiderium in oblatione[49].

— Подите вы к черту с вашей латынью! Давайте пить вино, дорогой д’Артаньян, давайте пить, черт подери, давайте пить много, и расскажите мне обо всем, что делается там!

XXVII. ЖЕНА АТОСА

— Теперь остается только узнать, что сталось с Атосом, — сказал д’Артаньян своему по-прежнему элегантному другу после того, как он посвятил его во все новости, случившиеся в столице со дня их отъезда, и когда превосходный обед заставил одного из них забыть свою диссертацию, а другого — усталость.

— Неужели вы думаете, что с ним могло случиться несчастье? — спросил Арамис. — Атос так хладнокровен, так храбр и так искусно владеет шпагой.

— Да, без сомнения, и я больше чем кто-либо воздаю должное храбрости и ловкости Атоса, но, на мой взгляд, лучше скрестить свою шпагу с копьем, нежели с палкой, а я боюсь, что Атоса могла избить челядь: этот народ дерется крепко и не скоро прекращает драку. Вот почему, признаюсь вам, мне хотелось бы отправиться в путь как можно скорее.

— Я попытаюсь поехать с вами, — произнес Арамис, — хотя чувствую, что вряд ли буду в состоянии сесть на лошадь. Вчера я хотел испробовать плеть, которую вы видите здесь на стене, но боль помешала мне проделать это благочестивое упражнение.

— Это потому, друг мой, что никто еще не пытался лечить огнестрельную рану плеткой, но вы были больны, а болезнь ослабляет умственные способности, и потому я извиняю вас.

— Когда же вы едете?

— Завтра на рассвете. Постарайтесь хорошенько выспаться за ночь, и завтра, если вы сможете, поедем вместе.

— В таком случае — до завтра, — попрощался Арамис. — Хоть вы и железный, но ведь должны же и вы ощущать потребность в отдыхе.

Наутро, когда д’Артаньян вошел к Арамису, тот стоял в задумчивости у окна.

— Что вы там рассматриваете? — спросил д’Артаньян.

— Да вот любуюсь этими тремя превосходными скакунами, которых конюхи держат на поводу. Право, удовольствие ездить на таких лошадях доступно только принцам.

— Если так, дорогой Арамис, то я предоставляю вам такое удовольствие, поскольку одна из этих лошадей ваша.

— Не может быть! Которая же?

— Та, которая вам больше понравится. Я готов взять любую.

— И богатое седло на ней также мое?

— Да.

— Вы смеетесь надо мной, д’Артаньян?

— С тех пор как вы стали говорить по-французски, я больше не смеюсь.

— Эта золоченая кобура, бархатный чепрак, шитое серебром седло — все это мое?

— Ваше. А вон та лошадь, которая бьет копытом, моя, а та, другая, что гарцует, — Атоса.

— Черт побери, да все три просто великолепны!

— Я польщен тем, что они вам понравились.

— Это, должно быть, король сделал вам такой подарок?

— Во всяком случае, не кардинал. Впрочем, не заботьтесь о том, откуда взялись эти лошади, и помните только, что одна из них ваша.

— Я беру ту, которую держит рыжий слуга.

— Отлично!

— Клянусь богом, — вскричал Арамис, — кажется, у меня от этого прошла вся боль! На такого коня я сел бы даже с тридцатью пулями в теле. О, какие чудесные стремена!.. Эй, Базен, подите сюда, да поживее!

Базен появился на пороге, унылый и сонный.

— Отполируйте мою шпагу, — приказал Арамис, — приведите в порядок шляпу, вычистите плащ и зарядите пистолеты...

— Последнее приказание излишне, — прервал его д’Артаньян, — у вас в кобурах имеются заряженные пистолеты.

Базен вздохнул.

— Полноте, мэтр Базен, успокойтесь, — воскликнул д’Артаньян, — Царство Небесное можно заслужить во всех званиях.

— Господин мой был уже таким хорошим богословом! — запричитал Базен, чуть не плача. — Он мог бы сделаться епископом, а может статься, и кардиналом.

— Послушай, мой дорогой Базен, поразмысли хорошенько и скажи сам: к чему быть духовным лицом? Ведь это не избавляет от необходимости воевать. Вот увидишь — кардинал примет участие в первом же походе со шлемом на голове и с протазаном в руке. А господин де Ногаре де Лавалет? Он тоже кардинал, а спроси у его лакея, сколько раз он перевязывал ему раны.

— Увы... — вздохнул Базен. — Я знаю, сударь, что все в мире перевернулось сейчас вверх дном.

Разговаривая, оба молодых человека и несчастный лакей спустились вниз.

— Подержи мне стремя, Базен, — сказал Арамис.

И он вскочил в седло с присущим ему изяществом и легкостью. Однако после нескольких вольтов и курбетов благородного животного наездник почувствовал такую невыносимую боль, что побледнел и покачнулся. Д’Артаньян, который, предвидя это, не спускал с него глаз, бросился к нему, подхватил и отвел его в комнату.

— Вот что, мой дорогой Арамис, — произнес он, — я поеду на поиски Атоса один, а вы тем временем поправляйтесь.

— Вы просто вылиты из бронзы! — ответил Арамис.

— Нет, мне везет, вот и все!.. Но скажите, чем вы будете заниматься в ожидании моего возвращения? Никаких диссертаций и рассуждений о перстах и благословениях, договорились?

Арамис улыбнулся.

— Я буду писать стихи, — пообещал он.

— Да, да, стихи, надушенные такими же духами, как записка служанки госпожи де Шеврез. Научите Базена правилам стихосложения, это утешит его. Что касается лошади, то ездите на ней понемногу каждый день — это снова приучит вас к седлу.

— О, на этот счет не беспокойтесь! — заметил Арамис. — К вашему приезду я буду готов сопровождать вас.

Они простились, и десять минут спустя д’Артаньян уже ехал рысью по дороге в Амьен, предварительно поручив Арамиса заботам Базена и хозяйки.

В каком состоянии он найдет Атоса, да и вообще найдет ли он его?

Ситуация, в которой д’Артаньян его оставил, была критической; вполне могло случиться, что Атос погиб. Эта мысль опечалила д’Артаньяна; он вздохнул и поклялся отомстить за смерть своего товарища.

Из всех друзей д’Артаньяна Атос был самым старшим, а потому должен был быть наименее близким ему по своим вкусам и склонностям. И тем не менее д’Артаньян отдавал ему явное предпочтение перед остальными. Благородная, изысканная внешность Атоса, свет душевного величия, порой озарявший ту сумрачную обитель, в которую он сам себя заточил; неизменно ровное расположение духа, делавшее его общество приятнейшим в мире, его наигранная и язвительная веселость, его храбрость, которую можно было бы назвать безрассудной, если бы она не являлась следствием редчайшего хладнокровия, — все эти качества вызывали у д’Артаньяна больше чем уважение, больше чем дружеское расположение: они вызывали у него восхищение.

В самом деле, даже капитан королевских мушкетеров, г-н де Тревиль, изящный и благородный придворный, не мог соперничать с Атосом, особенно в те моменты, когда тот был во всем своем блеске. Будучи среднего роста, Атос был так строен и так хорошо сложен, что не раз, борясь с Портосом, побеждал этого гиганта, физическая сила которого успела войти в поговорку среди мушкетеров. Лицо его, с пронзительным взглядом, прямым носом, подбородком, как у Брута, носило неуловимый отпечаток властности и великодушия, а руки, на которые сам он не обращал никакого внимания, приводили в отчаяние Арамиса, постоянно ухаживавшего за своими с помощью большого количества миндального мыла и благовонного масла; звук его голоса был глубокий и в то же время мелодичный. Но что в Атосе, который всегда старался быть незаметным и незначительным, казалось совершенно непостижимым — это его знание света и обычаев самого блестящего общества, те следы хорошего воспитания, которые невольно сквозили в каждом его поступке.

Если речь шла об обеде, Атос устраивал его лучше любого светского человека, усаживая каждого гостя на подобающее ему место в соответствии с положением, созданным ему его предками или им самим. Когда речь заходила о геральдике, Атос знал все дворянские фамилии королевства, генеалогию, семейные связи, гербы и происхождение их гербов. В этикете не было такой мелочи, которая была бы ему незнакома; он знал, какими правами пользуются крупные землевладельцы, был прекрасно осведомлен о псовой и соколиной охоте и однажды в разговоре об этом великом искусстве удивил самого короля Людовика XIII, который по праву слыл знатоком его.

Подобно всем знатным вельможам того времени, он превосходно фехтовал и ездил верхом. Более того, его образование было столь разносторонне, что он разбирался даже в схоластических науках, редко изучавшихся дворянами в ту эпоху, и только улыбался, слыша латинские выражения, которыми щеголял Арамис и которые якобы понимал Портос. Пару раз, к величайшему изумлению друзей, когда Арамис допускал какую-нибудь грамматическую ошибку, он ставил глагол в нужное время, а существительное в нужный падеж. Наконец, честность его была безукоризненна, и это в тот век, когда военные так легко входили в сделку с верой и совестью, любовники — с суровой щепетильностью, свойственной нашему времени, а бедняки — с седьмой заповедью Бога[50].

Словом, Атос был человек весьма необыкновенный.

И между тем можно было заметить, что эта утонченная натура, это прекрасное творение Божье, этот изысканный ум постепенно оказывался во власти обыденности, подобно тому, как старики незаметно впадают в физическое и нравственное бессилие. В тяжкие минуты Атоса — а это случалось нередко — все светлое, что было в нем, потухало, и его блестящие черты скрывались, словно окутанные глубоким мраком.

В такие моменты полубог исчезал, оставалось существо, которое и человеком-то можно было назвать с большой натяжкой. Опустив голову, с трудом выговаривая слова, Атос долгими часами смотрел угасшим взором то на бутылку и стакан, то на Гримо, который привык повиноваться каждому его знаку и, читая в безжизненном взгляде своего господина малейшие его желания, немедленно исполнял их. Если четверо друзей собирались в одну из таких минут, то два-три слова, произнесенные с величайшим усилием, — такова была доля Атоса в общей беседе. Зато пил он один за четверых, что никак на нем не отражалось, — он только больше хмурил брови да становился еще грустнее.

Д’Артаньяну, чей пытливый и проницательный ум нам хорошо известен, не удавалось пока, несмотря на все желание, удовлетворить свое любопытство: найти какую-либо причину этой глубокой апатии или подметить обстоятельства, сопутствующие ей. Атос никогда не получал писем, Атос никогда не совершал ни одного поступка, который бы не был известен всем его друзьям.

Нельзя было сказать, что эту грусть вызывало в нем вино, ибо, напротив, он и пил лишь для того, чтобы побороть свою грусть, хотя это лекарство делало ее, как мы уже говорили, еще более глубокой. Нельзя было также сказать, что причиной этих приступов тоски была игра, поскольку, в отличие от Портоса, который песней или руганью сопровождал любую превратность судьбы, Атос, выигрывая, оставался столь же бесстрастным, как и тогда, когда проигрывал. Однажды, сидя в кругу мушкетеров, он выиграл в один вечер три тысячи пистолей, проиграл их вместе с шитой золотом парадной перевязью, отыграл все это и еще сто луидоров, — и его красивые черные брови ни разу не дрогнули, руки не потеряли своего перламутрового оттенка, беседа, бывшая приятной в тот вечер, не перестала быть спокойной и столь же приятной.

Да и погодными условиями, как это бывает у наших соседей-англичан, также нельзя было объяснить тень, омрачавшую это благородное лицо. Поскольку эта грусть становилась обычно еще сильнее в лучшее время года: июнь и июль были самыми тяжелыми месяцами для Атоса.

В настоящем у него не было горестей, и он лишь пожимал плечами, когда с ним говорили о будущем; следовательно, причина его грусти скрывалась в прошлом, судя по неясным слухам, дошедшим до д’Артаньяна.

Оттенок таинственности, окутывавшей Атоса, делал еще более интересным этого человека, которого даже в минуты полного опьянения ни разу не выдали ни глаза, ни язык, несмотря на всю изощренность задаваемых ему вопросов.

— Увы! — думал вслух д’Артаньян. — Быть может, сейчас бедный Атос мертв, и все из-за меня. Ведь это я втянул его в эту историю, ни начала которой, ни конца он не знал и которая не сулила ему никакой выгоды.

— Не говоря о том, сударь, — добавил Планше, — что, по всей видимости, мы обязаны ему жизнью. Помните, как он крикнул: «Вперед, д’Артаньян! Я в ловушке!» А потом, разрядив оба пистолета, как страшно звенел он своей шпагой, словно двадцать человек или, лучше сказать, двадцать разъяренных чертей!

Эти слова удвоили пыл д’Артаньяна, и он пришпорил свою лошадь, которая и без того неслась галопом.

Около одиннадцати часов утра путники увидели Амьен, а в половине двенадцатого они были у дверей злополучного трактира.

Д’Артаньян часто придумывал для вероломного хозяина какую-нибудь славную месть, такую месть, одно предвкушение которой уже утешительно. Итак, он вошел в трактир, надвинув шляпу на лоб, положив левую руку на эфес шпаги и помахивая хлыстом, который держал в правой.

— Вы узнаете меня? — спросил он трактирщика, с поклоном шедшего ему навстречу.

— Не имею чести, ваша светлость, — ответил тот, ослепленный блестящим снаряжением д’Артаньяна.

— Ах, вы меня не узнаете!

— Нет, ваша светлость!

— Ну так я напомню вам в двух словах. Что вы сделали с дворянином, которому около двух недель назад вы имели дерзость предъявить обвинение в сбыте фальшивых денег?

Трактирщик побледнел, ибо д’Артаньян принял самую угрожающую позу, а Планше скопировал ее с величайшей точностью.

— Ах, ваша светлость, не говорите мне об этом! — вскричал трактирщик самым жалобным голосом. — О господи, как дорого я заплатил за эту ошибку! Ах я, несчастный!

— Я вас спрашиваю: что сталось с этим дворянином?

— Благоволите выслушать меня, ваша светлость, будьте милосердны! И присядьте, сделайте милость.

Безмолвный от гнева и беспокойства, д’Артаньян сел, грозный, как судия. Планше с гордым видом облокотился о спинку его кресла.

— Вот как было дело, ваша светлость... — продолжил трактирщик, дрожа от страха. — Теперь я узнал вас. Ведь это вы уехали, когда я имел несчастье затеять ссору с тем дворянином, о котором вы говорите?

— Да, я. Теперь вы отлично видите, что вам нечего ждать пощады, если вы не скажете всей правды.

— Так вот, благоволите выслушать меня, и я расскажу вам все как было.

— Я слушаю.

— Местные власти известили меня, что в моем трактире должен остановиться знаменитый фальшивомонетчик с несколькими товарищами, причем все они будут переодеты гвардейцами или мушкетерами. Ваши лошади, слуги, наружность ваших светлостей — все было мне точно описано...

— Дальше, дальше! — попросил д’Артаньян, быстро догадавшись, откуда исходили эти точные приметы.

— Поэтому, повинуясь приказу властей, приславших мне шесть человек в подкрепление, я принял те меры, какие счел нужными, чтобы задержать мнимых фальшивомонетчиков...

— Опять! — сказал д’Артаньян, которому слово «фальшивомонетчик» нестерпимо резало слух.

— Прошу прощения, ваша светлость, что я говорю такие вещи, но в них-то и кроется мое оправдание. Начальство припугнуло меня, а вы ведь знаете, что трактирщик должен ладить с местными властями.

— Еще раз спрашиваю вас: где этот дворянин? Что с ним? Умер он или жив?

— Терпение, ваша светлость, сейчас мы дойдем и до этого. Итак, произошло то, что вам известно, и ваш поспешный отъезд лишь подтверждал то, о чем меня предупреждали, — добавил хозяин с лукавством, не ускользнувшим от д’Артаньяна. — Этот дворянин, ваш друг, отчаянно защищался. Его слуга, который, по несчастью, неожиданно затеял ссору с присланными солдатами, переодетыми в конюхов...

— Ах ты, негодяй! — воскликнул д’Артаньян. — Так вы все были заодно, и я не знаю, что мешает мне всех вас уничтожить!

— Нет, ваша светлость, к сожалению, мы не все были заодно, и сейчас вы убедитесь в этом. Ваш приятель — извините, что я не называю его тем почтенным именем, которое он, без сомнения, носит, но нам неизвестно это имя, — итак, ваш приятель, уложив двух солдат двумя выстрелами из пистолета, отступил, продолжая защищаться шпагой, которой он изувечил еще одного из моих людей, а меня оглушил, ударив этой шпагой плашмя...

— Да закончишь ли ты наконец, палач! — крикнул д’Артаньян. — Где Атос? Что случилось с Атосом?

— Отступая, как я уже говорил вам, ваша светлость, он оказался у лестницы, ведущей в подвал, и так как дверь была открыта, он вытащил ключ и закрылся изнутри. Все были убеждены, что оттуда ему не уйти, а потому никто не препятствовал ему делать это...

— Ну да, — сказал д’Артаньян, — вы не собирались убивать его, вам нужно было только посадить его под замок!

— Посадить под замок, боже праведный! Да клянусь вам, ваша светлость, это он сам себя посадил под замок! Впрочем, перед этим он наделал немало дел: один солдат был убит наповал, а двое тяжело ранены. Убитого и обоих раненых унесли их товарищи, и больше я ничего не слышал ни о тех, ни о других. Что касается меня, то, придя в чувство, я отправился к господину губернатору, рассказал ему обо всем случившемся и спросил, что делать с пленником. Но господин губернатор точно с неба свалился: он сказал, что совершенно не понимает, о чем идет речь, что приказания, которые до меня дошли, исходили не от него и что если я имел несчастье сказать кому-либо, что он, губернатор, имеет какое-то отношение к этой стычке в моем трактире, то он велит меня повесить. Как видно, сударь, я ошибся и задержал одно лицо вместо другого, а тот, кого следовало задержать, скрылся.

— Но где же Атос? — спросил д’Артаньян, возмущение которого возросло еще больше, когда он узнал, как отнеслись власти к этому делу. — Что стало с Атосом?

— Поскольку я хотел поскорее загладить свою вину перед пленником, — продолжал трактирщик — я подошел к погребу, чтобы выпустить его оттуда. Ах, сударь, это был не человек, это был сущий дьявол! В ответ на предложение свободы он объявил, что это ловушка и что он не выйдет, не предъявив своих условий. Я смиренно ответил ему — я ведь понимал, в какое положение поставил себя, подняв руку на мушкетера его величества, — итак, я ответил ему, что готов принять его условия. «Прежде всего, — сказал он, — я требую, чтобы мне вернули моего слугу в полном вооружении». Это приказание было поспешно исполнено; вы понимаете, сударь, что мы были готовы делать все, чего бы ни пожелал ваш друг. Итак, господин Гримо — он сообщил свое имя, хотя и не очень разговорчив, — господин Гримо, несмотря на его рану, был спущен в погреб. Его господин впустил его, снова забаррикадировал дверь и приказал нам оставаться у себя.

— Но где же он?! — вскричал д’Артаньян. — Где Атос?

— В погребе, сударь.

— Как, негодяй, ты все еще держишь его в погребе?

— Боже сохрани! Нет, сударь. Стали бы мы держать его в погребе! Если бы вы только знали, что он там делает, в этом погребе! Ах, сударь, если бы вам удалось заставить его выйти оттуда, я был бы вам благодарен до конца жизни, я стал бы молиться на вас, как на своего ангела-хранителя!

— Так он там? Я найду его там?

— Вне всякого сомнения, сударь. Он заупрямился и не желает выходить. Мы ежедневно просовываем ему через отдушину хлеб на вилах, а когда он требует, то и мясо, но — увы! — не хлеб и не мясо составляют его главную пищу. Однажды я с двумя моими людьми попытался спуститься вниз, но он пришел в неописуемую ярость. Я услышал, как он взводит курки у пистолетов, а его слуга — у мушкета. Когда же мы поинтересовались у них, что они намереваются делать, ваш приятель ответил, что у него и у его слуги имеется сорок зарядов и что они разрядят все до последнего, прежде чем позволят хотя бы одному из нас сойти в погреб. Тогда, сударь, я пошел было жаловаться к губернатору, но тот ответил, что я получил по заслугам и что это научит меня, как оскорблять благородных господ, останавливающихся у меня.

— Так что с тех самых пор... — начал д’Артаньян, не в силах удержаться от смеха при виде жалкой физиономии трактирщика.

— Так что с тех самых пор, — продолжал последний, — сударь, жизнь наша превратилась в сущий ад, потому что все наши съестные припасы хранятся в погребе. Вино в бутылках и вино в бочках, пиво, растительное масло и пряности, свиное сало и колбасы — все находится там. Так как спускаться вниз нам запрещено, то приходится отказывать в пище и питье всем путешественникам, которые к нам заезжают, и наш постоялый двор приходит в упадок с каждым днем. Если ваш друг просидит в погребе еще неделю, мы окончательно разоримся.

— И поделом тебе, мошенник! Разве по нашему виду нельзя было понять, что мы порядочные люди, а не фальшивомонетчики?

— Да, сударь, да, вы правы... — ответил хозяин. — Но послушайте, вон он опять разбушевался.

— Очевидно, его потревожили! — воскликнул д’Артаньян.

— Да как же нам быть? — возразил хозяин. — Ведь к нам приехали два знатных англичанина.

— Так что ж из этого?

— Как — что? Вы сами знаете, сударь, что англичане любят хорошее вино, а эти спросили самого лучшего. Жена моя, должно быть, попросила у господина Атоса позволения войти, чтобы подать этим господам то, что им требовалось, а он, по обыкновению, отказал... Боже милостивый, опять этот бедлам!

И действительно, со стороны погреба донесся сильный шум. Д’Артаньян встал и, предшествуемый хозяином, в отчаянии ломавшим руки, приблизился к месту действия в сопровождении Планше, державшего наготове свой мушкет.

Англичане были крайне раздражены: они проделали длинный путь и умирали от голода и жажды.

— Да это же насилие! — кричали они на отличном французском языке, но с иностранным акцентом. — Этот сумасшедший не позволяет добрым людям распоряжаться их собственным вином! Мы выломаем дверь, а если он совсем лишился рассудка, — что ж, тогда мы убьем его, и все тут!

— Потише, господа! — сказал д’Артаньян, вынимая из-за пояса пистолет. — Прошу извинить, но вы никого не убьете.

— Ничего, ничего, — раздался за дверями спокойный голос Атоса. — Впустите-ка этих пожирателей младенцев, и тогда посмотрим.

Англичане, видимо довольно храбрые люди, все же нерешительно переглянулись. Казалось, что в погребе засел какой-то голодный людоед, какой-то исполинский сказочный герой, и никто не может безнаказанно войти в его пещеру.

На минуту все затихли, но в конце концов англичанам стало стыдно отступать, и наиболее раздраженный из них, спустившись по лестнице, в которой было пять или шесть ступенек, так сильно ударил в дверь ногой, что, казалось, мог бы пробить и каменную стену.

— Планше, — произнес д’Артаньян, взводя курки у пистолетов, — я беру на себя того, что наверху, а ты займись нижним... Так вы, господа, желаете драться? Отлично, давайте драться!

— Боже праведный! — гулко прозвучал снизу голос Атоса. — Мне кажется, я слышу голос д’Артаньяна...

— Ты не ошибся, — ответил д’Артаньян, тоже стараясь говорить громче, — это я собственной персоной, друг мой!

— Превосходно! — заявил Атос. — В таком случае мы славно отделаем этих любителей ломать чужие двери.

Англичане схватились за шпаги, но они оказались между двух огней. Еще секунду они колебались, однако, как и в первый раз, самолюбие одержало верх, и под вторым ударом дверь погреба треснула во всю длину.

— Посторонись, д’Артаньян, посторонись! — крикнул Атос. — Сейчас я буду стрелять.

— Господа! — воскликнул д’Артаньян, никогда не терявший способности рассуждать. — Подумайте о своем положении... Минуту терпения, Атос... Господа, вы ввязываетесь в скверную историю и будете изрешечены пулями. Я и мой слуга угостим вас тремя выстрелами, столько же вы получите из подвала. Кроме того, у нас имеются шпаги, которыми мы — я и мой друг — владеем вполне сносно, могу вас уверить. Не мешайте мне, и я улажу и ваши дела и свои... Сейчас вам дадут пить, даю вам слово!

— Если еще осталось вино, — раздался насмешливый голос Атоса.

Трактирщик почувствовал, как спина его покрылась холодным потом.

— То есть как — если осталось вино? — прошептал он.

— Останется, черт возьми! — сказал д’Артаньян. — Успокойтесь... не могли же они вдвоем опорожнить весь погреб!.. Господа, вложите шпаги в ножны.

— Хорошо! Но и вы заткните пистолеты за пояс.

— Охотно.

И д’Артаньян подал пример. Затем, обернувшись к Планше, он знаком приказал разрядить мушкет.

Убежденные этим обстоятельством, англичане поворчали, но вложили шпаги в ножны. Д’Артаньян рассказал им историю заключения Атоса, и так как они были настоящие джентльмены, то во всем обвинили трактирщика.

— А теперь, господа, — произнес д’Артаньян, — поднимитесь к себе, и ручаюсь, что через десять минут вам принесут все, что вам будет угодно.

Англичане поклонились и ушли.

— Теперь я один, мой дорогой Атос, — сказал д’Артаньян. — Отворите мне дверь, прошу вас!

— Сию минуту, — ответил Атос.

Послышался шум падающих ящиков и скрип деревянных балок: то были контрэскарпы и бастионы Атоса, которые сам осажденный и разрушал.

Мгновение спустя дверь подалась, и в проеме показалось бледное лицо Атоса; беглым взглядом он осмотрел двор.

Д’Артаньян бросился к другу и с нежностью обнял его; затем он повел его из этого сырого убежища и тут только заметил, что Атос шатается.

— Вы ранены? — спросил он.

— Я? Ничуть не бывало. Я мертвецки пьян, вот и все. И никогда еще человек не трудился так усердно, чтобы этого достигнуть... Клянусь богом, хозяин, должно быть, на мою долю досталось не меньше чем полтораста бутылок!

— Помилосердствуйте! — вскричал хозяин. — Если слуга выпил хотя бы половину того, что выпил его господин, я разорен.

— Гримо хорошо вышколен и не позволил бы себе пить то же вино, что я. Он пил только из бочки. Кстати, он, кажется, забыл вставить пробку. Слышите, что-то течет?

Д’Артаньян разразился хохотом, от которого хозяина из озноба бросило в жар.

В эту минуту за спиной Атоса появился Гримо с мушкетом на плече; голова его тряслась, как у пьяных сатиров на полотнах Рубенса. Спереди и сзади он был облит какой-то жирной жидкостью, в которой хозяин признал свое лучшее оливковое масло.

Процессия прошла через большой зал и устроилась в лучшей комнате гостиницы, которую д’Артаньян занял самовольно.

В это время хозяин и его жена, вооружившись лампами, ринулись в погреб, вход в который был так долго им воспрещен; там их ждало ужасное зрелище.

За укреплениями, в которых Атос, выходя, пробил брешь и которые состояли из ящиков, досок и пустых бочонков, сложенных по всем правилам стратегического искусства, там и сям виднелись плавающие в лужах масла и вина кости съеденных окороков, а весь левый угол погреба был завален грудой битых бутылок; бочка, кран которой остался открытым, истекала последними каплями «крови». Выражаясь словами античного поэта, смерть и разорение царили здесь, словно на поле брани.

Из пятидесяти колбас, подвешенных к балкам потолка, оставалось не больше десяти.

Вопли хозяина и хозяйки проникли сквозь своды погреба, и даже д’Артаньян был тронут ими. Атос же не выказал к этим крикам никакого участия.

Однако вскоре скорбь сменилась яростью. Не помня себя от отчаяния, хозяин вооружился вертелом и ворвался в комнату, куда удалились два друга.

— Вина! — потребовал Атос, увидев его.

— Вина?! — воскликнул пораженный хозяин. — Вина! Да ведь вы выпили больше, чем на сто пистолей! Да ведь я разорен, погиб, уничтожен!

— Ба! — произнес Атос. — Да нам постоянно хотелось пить.

— Если б вы только пили, тогда полбеды, но вы перебили все бутылки!

— Вы толкнули меня на эту груду, и она развалилась. Сами виноваты.

— Все мое масло пропало!

— Масло — отличный бальзам для ран. Надо же было бедняге Гримо залечить раны, которые вы ему нанесли.

— Все мои колбасы обглоданы!

— В этом погребе уйма крыс.

— Вы заплатите мне за все! — вскричал хозяин, выведенный из себя.

— Трижды негодяй! — ответил Атос, приподнимаясь, но тут же снова падая на стул: силы его были исчерпаны.

Д’Артаньян пришел к нему на помощь и поднял хлыст.

Хозяин отступил на шаг и залился слезами.

— Это научит вас, — заметил д’Артаньян, — вежливее обращаться с приезжими, которых вам посылает Бог.

— Бог! Лучше скажите — дьявол!

— Вот что, любезный, — пригрозил ему д’Артаньян, — если ты не прекратишь терзать наш слух, мы запремся у тебя в погребе вчетвером и посмотрим, действительно ли ущерб так велик, как ты говоришь.

— Согласен, господа, согласен! — испугался хозяин. — Признаюсь, я виноват, но на всякий грех есть прощение. Вы знатные господа, а я бедный трактирщик, и вы должны сжалиться надо мной.

— А вот это другой разговор! — сказал Атос. — Этак ты, пожалуй, размягчишь мое сердце, и из глаз у меня польются слезы, как вино из твоих бочек. Мы не так страшны, как кажется. Подойди поближе, и потолкуем.

Хозяин с опаской подошел ближе.

— Говорю тебе, подойди, не бойся, — продолжал Атос. — В ту минуту, когда я хотел расплатиться с тобой, я положил на стол кошелек.

— Совершенно верно, ваша светлость.

— В этом кошельке было шестьдесят пистолей. Где он?

— Сдан в канцелярию суда, ваша светлость: ведь мне сказали, что это фальшивые деньги.

— Так вот, потребуй кошелек обратно и оставь эти шестьдесят пистолей себе.

— Но ведь вам хорошо известно, ваша светлость, что судейские чиновники не возвращают того, что попало к ним в руки. Будь это фальшивая монета — ну, тогда бы еще можно было надеяться, но, к несчастью, деньги были настоящие.

— Договаривайся с судом как знаешь, приятель, это меня не касается, тем более что у меня не осталось ни единого ливра.

— Вот что, — вмешался д’Артаньян, — где сейчас лошадь Атоса?

— В конюшне.

— Сколько она стоит?

— Пятьдесят пистолей, не больше.

— Она стоит не меньше восемьдесяти. Возьми ее, и кончим дело.

— Как! Ты продаешь мою лошадь? Моего Баязета? — удивился Атос. — А на чем я отправлюсь в путь — на Гримо?

— Я привел тебе другую, — ответил д’Артаньян.

— Другую?

— И великолепную! — вскричал хозяин.

— Если есть другая, лучше и моложе, бери себе старую и принеси вина.

— Какого? — спросил хозяин, совершенно успокоившись.

— Того, которое в глубине погреба, у решетки. Там осталось еще двадцать пять бутылок, остальные разбились при моем падении. Пр инеси шесть.

— Да это просто бездонная бочка, а не человек! — пробормотал хозяин. — Если он пробудет здесь еще две недели и заплатит за все, что выпьет, я поправлю свои дела.

— И не забудь подать четыре бутылки того же вина господам англичанам, — прибавил д’Артаньян.

— А теперь, — продолжал Атос, — пока мы ждем вина, расскажите-ка мне, д’Артаньян, что приключилось с остальными.

Д’Артаньян рассказал ему, как он нашел Портоса в постели с вывихом, Арамиса же — за столом в обществе двух богословов.

Когда он заканчивал свой рассказ, вошел хозяин с заказанными бутылками и окороком, который, к счастью, оставался вне погреба.

— Отлично, — сказал Атос, наливая себе и д’Артаньяну, — это о Портосе и Арамисе. Ну а вы, мой друг, как ваши дела и что произошло с вами? По-моему, у вас очень мрачный вид.

— К сожалению, это так, — заявил д’Артаньян, — и причина в том, что я самый несчастный из всех нас.

— Ты несчастен, д’Артаньян! — вскричал Атос. — Что случилось? Расскажи мне.

— Позже, — ответил д’Артаньян.

— Позже! А почему не сейчас? Ты думаешь, что я пьян? Запомни хорошенько, друг мой: у меня никогда не бывает такой ясной головы, как за бутылкой вина. Говори же, я весь превратился в слух.

Д’Артаньян рассказал ему о том, что произошло с г-жой Бонасье.

Атос спокойно выслушал его.

— Все это пустяки, — заметил он, когда д’Артаньян закончил, — сущие пустяки.

«Пустяки» — было любимое словечко Атоса.

— Вы все называете пустяками, любезный Атос, — возразил д’Артаньян, — это звучит не убедительно со стороны человека, который никогда не любил.

Угасший взгляд Атоса внезапно загорелся, но то была лишь минутная вспышка, и его глаза снова сделались такими же тусклыми и туманными, как прежде.

— Это правда, — спокойно подтвердил он, — я никогда не любил.

— В таком случае вы сами видите, жестокосердный, что не правы, обвиняя нас, людей с чувствительным сердцем.

— Чувствительное сердце — разбитое сердце, — сказал Атос.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что любовь — это лотерея, в которой выигравшему достается смерть! Поверьте мне, любезный д’Артаньян, вам очень повезло, что вы проиграли! Проигрывайте всегда — таков мой совет.

— Мне казалось, что она так любит меня!

— Это вам только казалось.

— О нет, она действительно любила меня!

— Дитя! Нет такого мужчины, который не верил бы, подобно вам, что его возлюбленная любит его, и нет такого мужчины, который бы не был обманут своей возлюбленной.

— За исключением вас, Атос: ведь у вас никогда не было возлюбленной.

— Это правда, — согласился Атос после минутной паузы, — у меня никогда не было возлюбленной. Выпьем!

— Но если так, мой дорогой философ, научите меня, поддержите меня — я ищу совета и утешения.

— Утешения? В чем?

— В своем несчастье.

— Ваше несчастье просто смешно, — проговорил Атос, пожимая плечами. — Хотел бы я знать, что бы вы сказали, если б я рассказал вам одну любовную историю.

— Случившуюся с вами?

— Или с одним из моих друзей, не все ли равно?

— Расскажите, Атос, расскажите.

— Выпьем, это будет лучше.

— Пейте и рассказывайте.

— Это действительно вполне совместимо, — сказал Атос, осушив свой бокал и снова наполнив его.

— Я слушаю, — сказал д’Артаньян.

Атос задумался, и, по мере того как его задумчивость углублялась, он бледнел на глазах у д’Артаньяна. Атос был в той стадии опьянения, когда обычный человек падает и засыпает. Он же словно грезил наяву. В этом сомнамбулизме опьянения было что-то пугающее.

— Вы непременно этого хотите? — поинтересовался он.

— Я очень прошу вас, — ответил д’Артаньян.

— Хорошо, пусть будет по-вашему... Один из моих друзей... один из моих друзей, а не я, запомните хорошенько, — сказал Атос с мрачной улыбкой, — некий граф, родом из той же провинции, что и я, то есть из Берри, знатный, как Дандоло или Монморанси, влюбился, когда ему было двадцать пять лет, в шестнадцатилетнюю девушку, прелестную, как сама любовь. Сквозь свойственную ее возрасту наивность просвечивал кипучий ум, неженский ум, ум поэта. Она не просто нравилась — она опьяняла. Жила она в маленьком местечке вместе с братом, священником. Оба были приезжими в этих краях; никто не знал, откуда они явились, но благодаря ее красоте и благочестию ее брата никому и в голову не приходило расспрашивать их об этом. Впрочем, по слухам, они были знатного происхождения. Мой друг, владетель тех мест, мог бы легко соблазнить ее или взять силой — он был полным хозяином, да и кто бы стал на защиту чужих, никому не известных людей! К несчастью, он был честный человек и женился на ней. Глупец, болван, осел!

— Но почему же, если он любил ее? — спросил д’Артаньян.

— Подождите, — сказал Атос. — Он увез ее в свой замок и сделал из нее первую даму во всей округе. И надо отдать ей справедливость — она отлично справлялась со своей ролью...

— И что же? — спросил д’Артаньян.

— Что же! Однажды во время охоты, на которой графиня была вместе с мужем, — продолжал Атос тихим голосом, но очень быстро, — она упала с лошади и лишилась чувств. Граф бросился к ней на помощь, и так как платье стесняло ее, он разрезал его кинжалом и нечаянно обнажил плечо. Угадайте, д’Артаньян, что было у нее на плече! — произнес Атос, разражаясь громким смехом.

— Откуда же я могу это знать? — удивился д’Артаньян.

— Цветок лилии, — пояснил Атос. — Она была заклеймена!

И Атос залпом осушил бокал вина, который держал в руке.

— Какой ужас! — воскликнул д’Артаньян. — Этого не может быть!

— Это правда, дорогой мой. Ангел оказался демоном. Бедная девушка была воровкой.

— Что же сделал граф?

— Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить и миловать своих подданных. Он совершенно разорвал платье на графине, связал ей руки за спиной и повесил ее на дереве.

— О боже, Атос! Да ведь это убийство! — вскричал д’Артаньян.

— Да, всего лишь убийство... — согласился Атос, бледный как смерть. — Но что это? Кажется, у меня закончилось вино...

И, схватив за горлышко последнюю бутылку, Атос поднес ее к губам и выпил залпом, словно это был обыкновенный бокал. После этого он бессильно уронил голову на стол. Д’Артаньян в ужасе смотрел на него.

— Это навсегда отвратило меня от красивых, романтических и влюбленных женщин, — сказал Атос, выпрямившись и, видимо, не собираясь заканчивать притчу о графе. — Дай вам бог того же. Выпьем!

— Так она умерла? — пролепетал д’Артаньян.

— Разумеется, черт побери! — подтвердил Атос. — Давайте же ваш бокал... Ветчины, бездельник! — крикнул он. — Мы не в состоянии больше пить!

— А ее брат? — робко спросил д’Артаньян.

— Ее брат? — повторил Атос.

— Да, священник.

— Ах священник! Я хотел распорядиться, чтобы и его повесили, но он опередил меня и успел покинуть свой приход.

— И никто так и не узнал, кто был этот негодяй?

— Очевидно, первый возлюбленный красотки и ее соучастник, достойный человек, который и священником прикинулся, должно быть, только для того, чтобы выдать замуж свою любовницу и обеспечить ее судьбу. Надеюсь, что его четвертовали.

— О боже мой, боже! — произнес д’Артаньян, потрясенный страшным рассказом.

— Отведайте ветчины, д’Артаньян. Она восхитительна, — предложил Атос, отрезая кусок и кладя его на тарелку молодого человека. — Какая жалость, что в погребе было всего лишь четыре таких окорока! Я бы выпил на пятьдесят бутылок больше.

Д’Артаньян не в силах был продолжать этот разговор, он чувствовал, что еще немного, и он сойдет с ума. Он уронил голову на руки и притворился, будто спит.

— Нынешняя молодежь не умеет пить, — констатировал Атос, глядя на него с сожалением, — а ведь этот один из лучших!

XXVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Д’Артаньян был ошеломлен страшным рассказом Атоса, однако многое было еще неясно ему в этом полупризнании. Прежде всего, оно было сделано человеком совершенно пьяным человеку, пьяному наполовину; и тем не менее, несмотря на тот туман, который плавал в голове после двух-трех бутылок бургундского, д’Артаньян, проснувшись на следующее утро, помнил каждое слово вчерашней исповеди так отчетливо, словно эти слова, исходя из уст Атоса, одно за другим отпечатывались в его мозгу. Неясность породила в нем лишь еще более горячее желание приобрести полную уверенность, и он отправился к своему другу с твердым намерением возобновить вчерашний разговор, но Атос уже совершенно пришел в себя, то есть был самым скрытным в мире человеком. Впрочем, обменявшись с ним рукопожатием, мушкетер сам предупредил его мысль.

— Я был вчера сильно пьян, дорогой друг, — начал он. — Я обнаружил это сегодня утром, почувствовав, что язык еле ворочается у меня во рту и пульс все еще учащен. Готов биться об заклад, что я наговорил вам тысячу невероятных вещей!

Сказав это, он посмотрел на приятеля так пристально, что тот смутился.

— Вовсе нет, — возразил д’Артаньян. — Насколько мне помнится, вы не говорили ничего особенного.

— Неужели? Странно. А мне казалось, что я рассказал вам одну весьма печальную историю.

И он взглянул на молодого человека так, словно хотел проникнуть в самую глубь его сердца.

— Право, — произнес д’Артаньян, — похоже, что я был еще более пьян, чем вы: я ничего не помню.

Однако эти слова мало убедили Атоса, и он продолжал:

— Вы, должно быть, заметили, любезный друг, что каждый бывает пьян по-своему: одни предаются грусти, другие — веселью. Я, например, когда выпью, делаюсь печален и люблю рассказывать мрачные истории, которые когда-то вбила мне в голову моя глупая кормилица. Это мой недостаток, и, признаюсь, очень большой недостаток. Но, если отбросить его, я умею пить.

Атос говорил это таким естественным тоном, что уверенность д’Артаньяна поколебалась.

— Ах да, и в самом деле! — воскликнул молодой человек, пытаясь поймать снова ускользавшую от него истину. — То-то мне вспоминается, как сквозь сон, будто мы говорили о повешенных!

— Ага! Вот видите! — сказал Атос, бледнея, но силясь улыбнуться. — Так я и знал: повешенные — это мой постоянный кошмар.

— Да, да, — продолжал д’Артаньян, — теперь я начинаю припоминать... Да, речь шла... погодите минутку... речь шла о женщине.

— Так и есть, — отвечал Атос, становясь уже смертельно бледным. — Это моя излюбленная история о белокурой женщине, и если я рассказываю ее, значит, я мертвецки пьян.

— Верно, — подтвердил д’Артаньян, — история о белокурой красивой женщине, высокого роста, с голубыми глазами.

— Да, и повешенной...

— ...своим мужем, знатным господином из числа ваших знакомых, — добавил д’Артаньян, пристально глядя на Атоса.

— Ну вот видите, как легко можно выставить в дурном свете человека, когда сам не знаешь, что говоришь! — заявил Атос, пожимая плечами и как бы сожалея о самом себе. — Решено, д’Артаньян: больше я не буду напиваться, это слишком скверная привычка.

Д’Артаньян ничего не ответил.

— Да, кстати, — заметил Атос, внезапно меняя тему разговора, — благодарю вас за лошадь, которую вы привели мне.

— Она вам понравилась? — спросил д’Артаньян.

— Да, но она не очень вынослива.

— Ошибаетесь. Я проделал на ней десять лье меньше чем за полтора часа, и у нее был после этого такой вид, словно она обскакала вокруг площади Сен-Сюльпис.

— Вот как! В таком случае мне остается только сожалеть.

— Сожалеть?

— Да. Я сбыл ее с рук.

— Каким образом?

— Дело было так. Я проснулся сегодня в шесть часов утра, вы спали, как сурок, а я не знал, чем заняться: я еще не успел прийти в себя после вчерашнего застолья. Итак, я сошел в зал, где увидел одного из наших англичан, который торговался с барышником по поводу лошади, так как вчера его лошадь пала. Я подошел к нему и услыхал, что он предлагает сто пистолей за темно-рыжего коня. «Знаете что, сударь, — сказал я ему, — у меня тоже есть лошадь, которую я готов продать». — «И прекрасная лошадь, — ответил он, — если это та, которую держал вчера на поводу слуга вашего приятеля». — «Как, по-вашему, стоит она сто пистолей?» — «Стоит. И вы уступите мне ее за эту цену?» — «Нет, но она будет ставкой в нашей игре». — «В нашей игре?» — «В кости». Сказано — сделано, и я проиграл лошадь. Зато потом я отыграл седло.

Услышав это, д’Артаньян помрачнел.

— Это вас огорчает? — спросил Атос.

— Признаться, да, — ответил д’Артаньян. — По этим лошадям нас должны были узнать в день сражения. Это был подарок, знак внимания. Вы напрасно сделали это, Атос.

— Полно, любезный друг! Поставьте себя на мое место, — возразил мушкетер, — я смертельно скучал, и потом, откровенно говоря, я не люблю английских лошадей. Если все дело только в том, что кто-то должен узнать нас, то, право, довольно будет и седла — оно достаточно заметное. Что до лошади, мы найдем, чем оправдать ее исчезновение. Какого черта! Лошади ведь тоже смертны! Допустим, что моя пала от сапа или от коросты.

Д’Артаньян продолжал хмуриться.

— Досадно! — продолжал Атос. — Вы, как видно, очень дорожили этим животным, а ведь я еще не закончил своего рассказа.

— Что вы натворили еще?

— Когда я проиграл свою лошадь — девять против десяти, каково? — мне пришло в голову поиграть на вашу.

— Я надеюсь, однако, что вы удержались от осуществления этого намерения?

— Напротив, я привел его в исполнение немедленно.

— И что же? — спросил обеспокоенный д’Артаньян.

— Я сыграл и проиграл ее.

— Мою лошадь?

— Вашу лошадь. Семь против восьми — из-за одного очка... Знаете пословицу?

— Атос, да вы не в своем уме, клянусь вам!

— Дорогой мой д’Артаньян, надо было сказать мне это вчера, когда я рассказывал вам свои дурацкие истории, а вовсе не сегодня. Я проиграл ее вместе со всей упряжью, какую только можно придумать.

— Но ведь это ужасно!

— Погодите, вы еще не все знаете. Я стал бы превосходным игроком, если бы умел вовремя остановиться, но в игре я не знаю удержу так же, как и тогда, когда пью, и вот...

— Но на что же еще вы могли играть? У вас ведь ничего больше не оставалось.

— Здесь вы ошибаетесь, друг мой: у нас оставался этот бриллиант, который сверкает на вашем пальце и который я заметил вчера.

— Этот бриллиант! — воскликнул д’Артаньян, поспешно ощупывая кольцо.

— И так как у меня были когда-то свои бриллианты и я разбираюсь в них, то я оценил его в тысячу пистолей.

— Надеюсь, — мрачно сказал д’Артаньян, полумертвый от страха, — что вы ни словом не обмолвились о моем бриллианте?

— Напротив, любезный друг. Поймите, этот бриллиант был теперь нашим единственным источником надежды, я мог отыграть на него нашу упряжь, лошадей и, сверх того, выиграть деньги на дорогу...

— Атос, я трепещу! — вскричал д’Артаньян.

— Итак, я сказал моему партнеру о вашем бриллианте. Оказалось, что он тоже обратил на него внимание. В самом деле, дорогой мой, какого черта! Вы носите на пальце звезду с неба и хотите, чтобы никто ее не заметил! Это невозможно!

— Заканчивайте, мой друг, заканчивайте, — попросил д Ар-таньян. — Даю слово, ваше хладнокровие убийственно!

— Итак, мы разделили этот бриллиант на десять ставок, по сто пистолей каждая.

— Боже! Вам угодно шутить и испытывать меня? — воскликнул д’Артаньян, которого гнев уже схватил за волосы, как Минерва Ахилла в «Илиаде».

— Нет, я не шучу, черт возьми! Интересно было бы посмотреть, что бы сделали вы на моем месте! Я две недели не видел человеческого лица и совсем одичал, беседуя с бутылками.

— Это еще не причина, чтобы играть на мой бриллиант, — возразил д’Артаньян, судорожно сжимая руку.

— Послушайте же, чем все завершилось. Десять ставок по сто пистолей каждая, за десять ходов, без права на отыгрыш. На тринадцатом ходу я проиграл все. На тринадцатом ходу — число тринадцать всегда было для меня роковым. Как раз тринадцатого июля...

— К дьяволу ваше число тринадцать! — крикнул д’Артаньян, вставая из-за стола. Сегодняшняя история заставила его забыть о вчерашней.

— Терпение, — заявил Атос. — У меня был свой план. Англичанин — чудак. Я видел утром, как он разговаривал с Гримо, и Гримо сообщил мне, что англичанин предложил ему поступить к нему в услужение. И вот я играю с ним на Гримо, на безмолвного Гримо, разделенного на десять ставок.

— Ловко придумано! — сказал д’Артаньян, невольно разражаясь смехом.

— На Гримо, самого Гримо, слышите? И вот благодаря десяти ставкам Гримо, который и весь-то не стоит одного дуката, я отыграл бриллиант. Скажите после этого, что упорство — не добродетель!

— Клянусь честью, это очень забавно! — с облегчением вскричал д’Артаньян, держась за бока от смеха.

— Вы, конечно, понимаете, что, чувствуя себя в ударе, я сейчас же снова начал играть на бриллиант.

— Ах вот что! — произнес д’Артаньян, лицо которого снова омрачилось.

— Я отыграл вашу упряжь, потом вашу лошадь, потом свою упряжь, потом свою лошадь, потом опять проиграл. Короче говоря, я снова вернул вашу упряжь, потом свою. Вот как обстоит дело. Это был великолепный ход, и я остановился на нем.

Д’Артаньян вздохнул так, словно у него гора свалилась с плеч.

— Так, значит, бриллиант остается у меня? — робко спросил он.

— Абсолютно верно, любезный друг, и у нас остается упряжь наших Буцефалов.

— И что нам делать с этой упряжью без лошадей?

— У меня есть на этот счет одна идея.

— Атос, вы пугаете меня!

— Послушайте, вы, кажется, давно не играли, д’Артаньян?

— И не имею ни малейшей желания.

— Не зарекайтесь. Итак, говорю я, вы давно не играли, и следовательно, вам должно везти.

— Предположим! Что дальше?

— Дальше? Англичанин со своим спутником еще здесь. Я заметил, что он очень сожалеет о богатой упряжи. Вы же, по-видимому, очень дорожите своей лошадью... На вашем месте я поставил бы упряжь против лошади.

— Но он не согласится играть только на одну упряжь.

— Поставьте и мою, черт побери! Я не такой самовлюбленный эгоист, как вы.

— Вы бы пошли на это? — все еще колеблясь, спросил д’Артаньян, помимо воли заражаясь его уверенностью.

— Клянусь честью, на один-единственный ход.

— Но, видите ли, потеряв лошадей, мне чрезвычайно важно сохранить хотя бы сбрую.

— В таком случае поставьте свой бриллиант.

— О нет! Ни за что!

— Черт побери! — воскликнул Атос. — Я бы предложил вам поставить Планше, но, так как нечто подобное уже имело место, англичанин, пожалуй, не согласится.

— Знаете что, любезный Атос? — заявил д’Артаньян. — Я решительно предпочитаю ничем не рисковать.

— Жаль, — холодно ответил Атос. — Англичанин набит пистолями. О господи, да решитесь же на один ход! Один ход — это минутное дело.

— А если я проиграю?

— Вы выиграете.

— Ну а если проиграю?

— Что ж, отдадите упряжь.

— Ну ладно, черт с вами — один ход! — сказал д’Артаньян.

Атос отправился на поиски англичанина и нашел его в конюшне: тот с вожделением разглядывал роскошную сбрую. Случай был удобный. Атос предложил свои условия: два комплекта упряжи против одной лошади или ста пистолей — на выбор. Англичанин быстро подсчитал: вся упряжь тянула, как минимум, на триста пистолей. Он охотно согласился.

Д’Артаньян, дрожа, бросил кости — выпало три очка; его бледность испугала Атоса, и он ограничился тем, что сказал:

— Неважный ход, приятель... Вы, сударь, получите лошадей с полной сбруей.

Торжествующий англичанин даже не удосужился смешать кости; его уверенность в победе была так велика, что он бросил их на стол не глядя. Д’Артаньян отвернулся, чтобы скрыть досаду.

— Вот так штука, — как всегда спокойно проговорил Атос. — Какой необыкновенный ход! Я видел его всего четыре раза за всю мою жизнь: два очка!

Англичанин обернулся и застыл от изумления; д’Артаньян обернулся и замер от радости.

— Да, — продолжал Атос, — всего четыре раза: один раз у господина де Креки, другой раз у меня, в моем замке в... словом, тогда, когда у меня был замок; третий раз у господина де Тревиля, когда он поразил всех нас; и, наконец, четвертый раз в кабачке, где я метал сам и проиграл тогда сто луидоров и ужин.

— Итак, господин д’Артаньян, вы берете свою лошадь обратно? — спросил англичанин.

— Разумеется, — ответил д’Артаньян.

— Значит, отыграться я не смогу?

— Таковы были условия, если вы помните.

— Это правда, лошадь будет передана вашему слуге.

— Одну минутку, — воскликнул Атос. — С вашего разрешения, сударь, я хочу сказать моему приятелю несколько слов.

— Прошу вас.

Атос отвел д’Артаньяна в сторону.

— Ну, искуситель, — заметил д’Артаньян, — чего еще ты хочешь? Чтобы я продолжал играть, не так ли?

— Нет, я хочу, чтобы вы подумали.

— О чем?

— Вы хотите вернуть лошадь, так ведь?

— Разумеется.

— Вы сделаете ошибку. Я взял бы сто пистолей. Вам ведь известно, что вы ставили упряжь против лошади или ста пистолей — на выбор?

— Да.

— Я взял бы сто пистолей.

— Ну а я возьму лошадь.

— Повторяю: вы сделаете ошибку. На кой нам черт одна лошадь на двоих? Не смогу же я сидеть сзади вас — мы были бы похожи на двух сыновей Эймона[51], потерявших своих братьев. И вы же не поставите меня в унизительное положение, гарцуя рядом со мной на этом великолепном боевом коне. Я, не колеблясь, взял бы сто пистолей. Чтобы добраться до Парижа, нам нужны деньги.

— Я дорожу этой лошадью, Атос.

— И напрасно, друг мой: лошадь может споткнуться и вывихнуть себе ногу, она может облысеть на коленях, может поесть из яслей, из которых ела сапная лошадь, и вот она пропала или, вернее, пропали сто пистолей. Хозяин должен кормить свою лошадь, в то время как сто пистолей, напротив, кормят своего хозяина.

— Но на чем мы поедем домой?

— На лошадях наших лакеев, черт побери! По нашему виду всякий и так поймет, что мы не простые люди.

— Хорош у нас будет вид на этих клячах рядом с Арамисом и Портосом, которые будут гарцевать на своих скакунах!

— С Арамисом и Портосом! — вскричал Атос и расхохотался.

— В чем дело? — спросил д’Артаньян, не понимавший причины веселости своего друга.

— Нет, ничего, продолжим нашу беседу, — сказал Атос.

— Итак, по-вашему...

— Надо взять сто пистолей, д’Артаньян. На сто пистолей мы будем кутить до конца месяца. Все мы очень устали, и неплохо будет отдохнуть.

— Отдохнуть?.. О нет, Атос, как только я окажусь в Париже, я начну разыскивать эту несчастную женщину.

— Тем более! Неужели вы думаете, что лошадь будет при этом так же полезна вам, как звонкие золотые монеты? Берите сто пистолей, друг мой!

Д’Артаньяну недоставало лишь одного довода, чтобы сдаться. Последний показался ему очень убедительным. К тому же, продолжая упорствовать, он боялся, что в глазах Атоса он будет выглядеть законченным эгоистом. Итак, он уступил и решился взять сто пистолей, которые англичанин тут же и отсчитал ему.

Теперь наши друзья думали только о скорейшем отъезде. Примирение с хозяином стоило им, помимо старой лошади Атоса, еще шести пистолей. Д’Артаньян и Атос сели на лошадей Планше и Гримо, а слуги отправились пешком, неся седла на голове.

Как ни плохи были лошади, все же господа намного опередили своих слуг и вскоре прибыли в Кревкер. Еще издали они увидели Арамиса, который грустно сидел у окна и, как «сестрица Анна» в сказке, смотрел на клубы пыли, застилавшей горизонт.

— Эй, Арамис! Какого черта вы тут делаете? — крикнули оба друга.

— Ах, это вы, д’Артаньян... это вы, Атос, — произнес молодой человек. — Я размышлял о том, как преходящи блага этого мира, и моя английская лошадь, которая только что исчезла в облаке пыли, явилась для меня живым прообразом недолговечности всего земного. Вся наша жизнь может быть выражена тремя словами: erat, est, fuit[52].

— Вы хотите сказать?.. — спросил д’Артаньян, уже догадавшийся, к чему клонит Арамис.

— Я хочу сказать, что меня одурачили. Шестьдесят луидоров за лошадь, которая, судя по ее ходу, может рысью проделать пять лье в час!

Д’Артаньян и Атос разразились хохотом.

— Прошу вас, не сердитесь на меня, дорогой д’Артаньян, — сказал Арамис. — Нужда не знает закона. К тому же я сам пострадал больше всех, потому что этот бессовестный барышник украл у меня по меньшей мере пятьдесят луидоров. Вот вы бережливые хозяева! Сами едете на лошадях лакеев, а своих прекрасных скакунов приказали вести на поводу, потихоньку, небольшими переходами.

В эту минуту какой-то фургон, за несколько мгновений до того появившийся на Амьенской дороге, остановился у трактира, и из него вылезли Планше и Гримо, с седлами на голове. Фургон возвращался в Париж порожняком, и слуги обязались вместо платы за проезд поить возчика всю дорогу.

— Как так? — удивился Арамис, увидев их. — Одни седла?

— Теперь понимаете? — спросил Атос.

— Друзья мои, вы поступили точно так же, как я. Я тоже сохранил седло, сам не знаю почему... Эй, Базен! Возьмите мое новое седло и положите рядом с седлами этих господ.

— А что с вашими священниками? — спросил д’Артаньян.

— На следующий день я пригласил их к обеду — здесь, между прочим, есть отличное вино — и так напоил их, что кюре запретил мне расставаться с военным мундиром, а иезуит попросил похлопотать, чтобы его приняли в мушкетеры.

— Но только без диссертации! — вскричал д’Артаньян. — Без диссертации! Я требую отмены диссертации!

— С тех пор, — продолжал Арамис, — моя жизнь протекает очень приятно. Я начал писать поэму односложными стихами. Это довольно трудно, но главное достоинство всякой вещи состоит именно в ее трудности. Это поэма о любви. Я прочту вам первую песнь, в ней четыреста стихов, и читается она в одну минуту.

— Знаете что, мой дорогой Арамис? — сказал д’Артаньян, ненавидевший стихи почти так же сильно, как латынь. — Добавьте к достоинству трудности достоинство краткости, и вы сможете быть уверены в том, что ваша поэма будет иметь никак не менее двух достоинств.

— Кроме того, — продолжал Арамис, — она дышит благородными страстями, вы сами убедитесь в этом... Итак, друзья мои, мы, стало быть, возвращаемся в Париж? Браво! Я готов! Мы снова увидим нашего славного Портоса. Вы не поверите, но мне недоставало этого простодушного великана! Вот он бы не продал своей лошади даже за целое королевство! Хотел бы я поскорее взглянуть, как он красуется на своем скакуне, да еще в новом седле. Он будет похож на Великого Могола, я уверен...

Арамис расплатился с хозяином, посадил Базена в фургон к его товарищам, и все отправились в путь — за Портосом. Лишь однажды они сделали часовой привал, чтобы дать передохнуть лошадям.

Когда друзья прибыли в гостиницу, где проживал Портос, то оказалось, что он уже вполне здоров и не так бледен, как во время первого посещения д’Артаньяна. Бравый мушкетер сидел за столом, на котором стоял обед на четыре персоны, хотя Портос был один; обед состоял из отлично приготовленных мясных блюд, отборных вин и великолепных фруктов.

— Добро пожаловать, господа! — сказал Портос, поднимаясь с места. — Вы приехали как раз вовремя. Я только что сел за стол, и вы пообедаете со мной.

— Ого! — произнес д’Артаньян. — Кажется, эти бутылки не из тех, что Мушкетон ловил своим лассо. А вот и телятина, вот филе...

— Я всего лишь восстанавливаю силы, — пояснил Портос. — Ничто так не ослабляет организм, как эти проклятые вывихи. Вам когда-нибудь случалось вывихнуть ногу, Атос?

— Нет, но мне помнится, что в нашей стычке на улице Феру я был ранен шпагой, и через две—две с половиной недели после этой раны я чувствовал себя точно так же, как вы.

— Однако этот обед предназначался, кажется, не только для вас, любезный Портос? — поинтересовался Арамис.

— Нет, — сказал Портос, — я ждал нескольких дворян, живущих по соседству, но они только что прислали сказать, что не будут. Вы замените их, и я ничего не потеряю от этой замены... Эй, Мушкетон! Подай стулья и удвой количество бутылок.

— Знаете ли вы, что мы сейчас едим? — спросил Атос немного погодя.

— Еще бы не знать! — ответил д’Артаньян. — Что до меня, я ем телятину, нашпигованную артишоками и мозгами.

— А я — баранье филе, — заявил Портос.

— А я — куриную грудку, — добавил Арамис.

— Все вы ошибаетесь, господа, — серьезно возразил Атос, — вы едите конину.

— Да будет вам! — сказал д’Артаньян.

— Конину! — повторил Арамис с гримасой отвращения.

Один Портос промолчал.

— Да, конину... Правда, Портос, ведь мы едим конину? Да еще, может быть, вместе с седлом?

— Нет, господа, я сохранил упряжь, — не согласился Портос.

— Право, все мы хороши! — произнес Арамис. — Точно сговорились.

— Что делать? — воскликнул Портос. — Эта лошадь вызывала чувство неловкости у моих гостей, и мне не хотелось унижать их.

— К тому же ваша герцогиня все еще на водах, не так ли? — спросил д’Артаньян.

— Все еще, — ответил Портос. — И потом, знаете ли, моя лошадь так понравилась губернатору этой провинции — это один из тех господ, которых я ждал сегодня к обеду, — что я отдал ее ему.

— Отдал! — вскричал д’Артаньян.

— О господи! Ну да, именно отдал, — подтвердил Портос, — потому что она, бесспорно, стоила сто пятьдесят луидоров, а этот скряга не захотел заплатить мне за нее больше восьмидесяти.

— Без седла? — поинтересовался Арамис.

— Да, без седла.

— Заметьте, господа, — сказал Атос, — что Портос, как всегда, совершил самую выгодную сделку из всех нас.

Раздался громкий взрыв хохота, совсем смутивший бедного Портоса, но ему быстро объяснили причину этого веселья и он присоединился к нему, как всегда, шумно.

— Так что все мы при деньгах? — спросил д’Артаньян.

— Ко мне это не относится, — ответил Атос. — Мне так понравилось испанское вино Арамиса, что я велел погрузить в фургон наших слуг бутылок шестьдесят, и это сильно облегчило мой кошелек.

— А я... — произнес Арамис, — вообразите только, я все до последнего су отдал на церковь Мондидье и на Амьенский монастырь и, помимо уплаты кое-каких неотложных долгов, заказал обедни, которые будут служить по мне и по вас, господа, и которые — я в этом нисколько не сомневаюсь, — пойдут всем нам на пользу.

— А мой вывих? — воскликнул Портос. — Вы думаете, он ничего мне не стоил? Не говоря уже о ране Мушкетона, из-за которой мне пришлось приглашать лекаря по два раза в день, причем он потребовал у меня двойную плату под тем предлогом, что этого болвана Мушкетона угораздило получить пулю в такое место, какое обычно показывают только аптекарям. Я предупредил его, чтобы впредь он остерегался подобных ран.

— Ну что ж, — заявил Атос, переглянувшись с д’Артаньяном и Арамисом, — я вижу, вы великодушно обошлись с бедным малым: так и подобает доброму господину.

— Одним словом, — продолжал Портос, — когда я оплачу все издержки, у меня останется еще около тридцати экю.

— А у меня с десяток пистолей, — добавил Арамис.

— Так, видно, мы Крезы по сравнению с вами, — заметил Атос. — Сколько у вас осталось от ваших ста пистолей, д’Артаньян?

— От ста пистолей? Прежде всего пятьдесят из них я отдал вам.

— В самом деле?

— Не сойти мне с этого места!

— Ах да, вспомнил. Совершенно верно.

— Шесть я уплатил трактирщику.

— Что за скотина этот трактирщик! Зачем вы дали ему шесть пистолей?

— Да ведь вы сами сказали, чтобы я дал их ему.

— Ваша правда, я слишком добр. Короче говоря — остаток?

— Двадцать пять пистолей, — ответил д’Артаньян.

— А у меня, — начал говорить Атос, вынимая из кармана какую-то мелочь, — у меня...

— У вас — ничего...

— Действительно, так мало, что не стоит даже присоединять это к общей сумме.

— Теперь давайте сочтем, сколько у нас всего. Портос?

— Тридцать экю.

— Арамис?

— Десять пистолей.

— У вас, д’Артаньян?

— Двадцать пять.

— Сколько это всего? — задал вопрос Атос.

— Четыреста семьдесят пять ливров! — подытожил д’Артаньян, считавший, как Архимед.

— По приезду в Париж у нас останется еще добрых четыреста ливров, — сказал Портос, — не считая сбруи.

— А как же быть с эскадронными лошадьми? — спросил Арамис.

— Что ж! Четыре лошади наших слуг мы превратим в две для хозяев и бросим жребий, чтобы определить, кому из нас они достанутся. Четыреста ливров пойдут на пол-лошади для одного из тех, кто останется пешим, затем мы вывернем карманы и все остатки отдадим д’Артаньяну: у него легкая рука, и он пойдет играть на них в первый попавшийся притон. Вот и все.

— Давайте же обедать, — предложил Портос, — все стынет.

И четверо друзей, определившись наконец относительно будущего, отдали честь обеду, остатки которого получили г-да Мушкетон, Базен, Планше и Гр имо.

В Париже д’Артаньяна ждало письмо от г-на де Тревиля, извещавшее, что его просьба удовлетворена и король милостиво разрешает ему вступить в ряды мушкетеров.

Так как это было все, о чем д’Артаньян мечтал больше всего на свете, не говоря, конечно, о желании найти г-жу Бонасье, он в восторге помчался к своим друзьям, которых покинул всего полчаса назад, и застал их весьма печальными и озабоченными. Они собрались на совет у Атоса, что всегда служило признаком известной серьезности положения.

Господин де Тревиль только что известил их, что ввиду твердого намерения его величества начать военные действия первого мая им надлежит немедля приобрести все принадлежности экипировки.

Четыре философа смотрели друг на друга в полной растерянности: г-н де Тревиль не любил шутить, когда речь шла о дисциплине.

— А во сколько вы оцениваете эту экипировку? — спросил д’Артаньян.

— О, дело плохо! — заявил Арамис. — Мы только что сделали подсчет, причем были невзыскательны, как спартанцы, и все же каждому из нас необходимо по полторы тысячи ливров.

— Полторы тысячи, помноженные на четыре, — это шесть тысяч ливров, — уточнил Атос.

— Мне кажется, — сказал д’Артаньян, — что если у нас будет тысяча ливров на каждого... правда, я считаю не как спартанец, а как стряпчий...

При слове «стряпчий» Портос заметно оживился.

— Вот что: у меня есть одна идея! — произнес он.

— Это уже кое-что. Потому что у меня нет и намека на идею, — холодно ответил Атос. — Что же касается д’Артаньяна, господа, то счастье вступить в наши ряды начисто лишило его рассудка. Тысяча ливров! Заверяю вас, что мне одному необходимо две тысячи.

— Четырежды два — восемь, — отозвался Арамис. — Итак, нам требуется на нашу экипировку восемь тысяч. Правда, у нас уже есть седла...

— И сверх того... — добавил Атос, подождав, пока д’Артаньян, который пошел поблагодарить г-на де Тревиля, закроет за собой дверь, — и сверх того прекрасный бриллиант, сверкающий на пальце нашего друга. Какого черта! Д’Артаньян слишком хороший товарищ, чтобы оставить своих собратьев в затруднительном положении, когда он носит на пальце такое сокровище!

XXIX. В ПОИСКАХ СНАРЯЖЕНИЯ

Из четырех друзей больше всех был озабочен конечно же д’Артаньян, хотя ему как гвардейцу было гораздо легче экипироваться, чем господам мушкетерам, людям знатного происхождения. Однако наш юный гасконец, отличавшийся, как мы уже видели, бережливостью и почти скупостью, в то же время (попробуйте объяснить подобное противоречие) был чуть ли не тщеславнее самого Портоса. Помимо забот об удовлетворении своего тщеславия, д’Артаньян испытывал в это время и другую тревогу, менее себялюбивого свойства. Несмотря на все справки, которые он наводил о г-же Бонасье, ничего нового узнать ему не удалось.

Господин де Тревиль рассказал о ней королеве; королева не знала, где находится молодая супруга галантерейщика, и обещала начать поиски, но это обещание было весьма неопределенное и нисколько не успокаивало д’Артаньяна.

Атос не покидал своей комнаты; он решил, что и шагу не сделает для того, чтобы раздобыть снаряжение.

— Нам остается две недели, — говорил он друзьям. — Что ж, если к концу этих двух недель я ничего не найду или, вернее, если ничто не найдет меня, то я, как добрый католик, который не может себе позволить пустить пулю в лоб, затею ссору с четырьмя гвардейцами его высокопреосвященства или с восемью англичанами и буду драться до тех пор, пока один из них не убьет меня, что, принимая во внимание их численность, совершенно неизбежно. Тогда люди скажут, что я умер за короля, и, таким образом, я исполню свой долг и при этом без экипировки.

Портос продолжал ходить по комнате, заложив руки за спину, и, покачивая головой, повторял:

— Я осуществлю свой план.

Арамис, мрачный и небрежно завитый, молчал.

Вышеописанная сцена явно свидетельствовала о том, что в компании друзей царило полное уныние.

Слуги, со своей стороны, подобно боевым коням Ипполита, разделяли печальную участь своих господ. Мушкетон сушил сухари; Базен, всегда отличавшийся набожностью, не выходил из церкви; Планше считал мух; а Гримо, которого даже всеобщее уныние не могло заставить нарушить молчание, предписанное ему его господином, вздыхал так, что способен был разжалобить камни.

Трое друзей — ибо, как мы сказали выше, Атос поклялся, что не сделает ни шагу ради экипировки, — итак, трое друзей выходили из дому рано утром и возвращались очень поздно. Они слонялись по улицам и разглядывали каждый булыжник на мостовой, словно искали, не обронил ли кто-нибудь из прохожих свой кошелек. Казалось, они словно идут по следу — так внимательно смотрели они на все, что попадалось им на глаза. А встречаясь, они обменивались полными отчаяния взглядами, выражавшими: «Ну как? Ты что-нибудь нашел?»

Тем временем Портос, которому первому в голову пришла какая-то идея и который продолжал настойчиво развивать ее, первый и начал действовать. Он был человеком действия, наш достойный Портос. Однажды д’Артаньян, заметив, что Портос направляется к церкви Сен-Ле, пошел за ним следом, словно движимый каким-то чутьем. Перед тем как войти в святую обитель, Портос закрутил усы и пригладил эспаньолку, что всегда означало у него самые воинственные намерения. Поскольку д’Артаньян был очень осторожен, то Портос даже не подозревал, что за ним внимательно наблюдают. Молодой гасконец вошел вслед за ним в церковь и, увидев Портоса у одной из колонн, потихоньку встал у той же колонны, но с другой стороны.

Священник как раз читал проповедь, и в церкви было полно народу. Воспользовавшись этим обстоятельством, Портос стал украдкой разглядывать женщин. Благодаря стараниям Мушкетона внешний облик мушкетера отнюдь не выдавал уныния, царившего в его душе; правда, шляпа его была немного потерта, перо немного полиняло, шитье немного потускнело, кружева сильно расползлись, но в полумраке все эти мелочи скрадывались, и Портос был все тем же красавцем Портосом.

На скамье, находившейся ближе всех от колонны, к которой прислонились д’Артаньян и Портос, д’Артаньян заметил некую даму в черном головном уборе. Лицо ее, с несколько желтоватым оттенком, хранило следы былой красоты. Она была чуточку костлява, но держалась прямо и высокомерно. Взор Портоса украдкой останавливался на этой даме, потом убегал дальше, в глубь церкви.

Со своей стороны, и дама, то и дело красневшая, бросала быстрые, как молния, взгляды на ветреного Портоса, глаза которого тут же с удвоенным рвением начинали блуждать по церкви. Очевидно было, что этот маневр задевал за живое даму в черном уборе: она до крови кусала губы, почесывала кончик носа и отчаянно вертелась на скамейке.

Заметив это, Портос снова закрутил усы, еще раз погладил эспаньолку и начал подавать знаки красивой даме, сидевшей близ клироса, даме, которая, видимо, была не только красива, но и знатна, ибо позади нее стояли негритенок, принесший ее подушку для коленопреклонения, и служанка, державшая мешочек с вышитым гербом, служивший футляром для молитвенника, по которому дама читала молитвы.

Дама в черном уборе проследила направление взглядов Портоса и увидела, что эти взгляды неизменно останавливаются на красавице с красной бархатной подушкой, негритенком и служанкой.

Между тем Портос вел искусную игру: он подмигивал, прикладывал пальцы к губам, посылал убийственные улыбки, которые и в самом деле убивали отвергнутую красотку.

Наконец, ударив себя в грудь, словно произнося mea culpa[53], она издала такое громкое «гм!», что все, даже дама с красной подушкой, обернулись в ее сторону. Портос выдержал характер: он все понял, но притворился глухим.

Дама с красной подушкой действительно была очень хороша собой и произвела сильное впечатление на даму в черном уборе, которая увидела в ней поистине опасную соперницу, на Портоса, который нашел, что она гораздо красивее дамы в черном, и на д’Артаньяна. Последний узнал в ней ту самую особу, виденную им в Менге, Кале и Дувре, которую его преследователь, человек со шрамом, называл миледи.

Не теряя из виду даму с красной подушкой, д’Артаньян продолжал следить за маневрами Портоса, очень забавлявшими его; он решил, что дама в черном уборе и есть прокурорша с Медвежьей улицы, тем более что церковь Сен-Ле находилась совсем рядом с вышеупомянутой улицей.

Сопоставив факты, д’Артаньян сделал вывод, что Портос пытается отомстить прокурорше за свое поражение в Шантильи, когда она проявляла такое упорство в отношении своего кошелька.

Между тем, д’Артаньян обратил внимание на то, что ни одна из присутствующих в церкви дам не отвечает на любезности Портоса. Все это были лишь химеры и иллюзии, но разве для истинной любви, для подлинной ревности существует иная действительность, кроме иллюзий и химер!

Проповедь окончилась. Прокурорша направилась к чаше со святой водой; Портос опередил ее и, вместо того чтобы окунуть палец, погрузил в чашу всю руку. Прокурорша улыбнулась, думая, что Портос старается для нее, но вскоре ее ждало жестокое разочарование: когда она была от него не более чем в трех шагах, он отвернулся и устремил взгляд на даму с красной подушкой, которая встала со своего места и теперь приближалась в сопровождении негритенка и горничной.

Когда дама с красной подушкой оказалась рядом с Портосом, он вынул из чаши руку, окропленную святой водой; прекрасная богомолка коснулась своей тонкой ручкой огромной руки Портоса, улыбнувшись, перекрестилась и вышла из церкви.

Для прокурорши это было уже слишком: она больше не сомневалась, что между этой дамой и Портосом существует любовная связь. Будь она знатной особой, она лишилась бы чувств, но она была всего только прокурорша и потому довольствовалась тем, что сказала мушкетеру, сдерживая ярость:

— Ах вот как, господин Портос! Значит, мне вы уже не предлагаете святой воды?

При звуке ее голоса Портос вздрогнул, словно человек, пробудившийся от столетнего сна.

— Су... сударыня! — вскричал он. — Вы ли это? Как поживает ваш супруг, милейший господин Кокнар? Что он — все такой же скряга, как прежде? Где это были мои глаза? Как я мог не заметить вас за те два часа, что длилась проповедь?

— Я сидела в двух шагах от вас, сударь, — ответила прокурорша, — но вы не заметили меня, так как не сводили глаз с красивой дамы, которой только что подали святую воду.

Портос притворился смущенным.

— Ах вот что... — пробормотал он. — Вы видели...

— Надо быть слепой, чтобы не видеть.

— Да, — небрежно заметил Портос, — это одна герцогиня, моя приятельница. Нам очень трудно встречаться из-за ревности ее мужа, и вот она дала мне знать, что придет сегодня в эту убогую церквушку, в эту глушь, лишь затем, чтобы повидаться со мной.

— Господин Портос, — проговорила прокурорша, — не будете ли вы так любезны предложить мне руку на пять минут? Мне хотелось бы поговорить с вами.

— Охотно, сударыня, — ответил Портос, незаметно подмигнув самому себе, точно игрок, который посмеивается, собираясь сделать ловкий ход.

В эту минуту мимо них прошел д’Артаньян, следовавший за миледи; он оглянулся на Портоса и заметил его торжествующий взгляд.

«Да! — подумал он про себя, делая вывод, находившийся в полном соответствии с легкими нравами той легкомысленной эпохи. — Уж кто-кто, а Портос непременно будет экипирован к назначенному сроку!»

Повинуясь руке своей прокурорши, как лодка повинуется рулю, Портос дошел до двора монастыря Сен-Маглуар, уединенного места, загороженного турникетами с обеих сторон. Днем там можно было видеть лишь нищих, которые что-то жевали, да играющих детей.

— Ах, господин Портос! — вскричала прокурорша, убедившись, что никто, кроме постоянных посетителей этого уголка, не может видеть и слышать их. — Ах, господин Портос, вы, должно быть, мастер разбивать женские сердца!

— Я, сударыня? — спросил Портос, выпячивая грудь. — С чего вы это взяли?

— А знаки, которые вы делали только что, а святая вода? Кто же эта дама с негритенком и горничной? По меньшей мере принцесса!

— Ошибаетесь, — ответил Портос. — Это всего лишь герцогиня.

— А посыльный, ожидавший ее у выхода, а карета с кучером в парадной ливрее, поджидавшим ее на козлах?

Портос не заметил ни лакея, ни кареты, но г-жа Кокнар ревнивым женским взглядом разглядела все.

Портос пожалел, что сразу не произвел даму с красной подушкой в принцессы.

— Ах, господин Портос, — со вздохом продолжала прокурорша, — вы баловень красивых женщин!

— Вы сами понимаете, — пояснил Портос, — что при такой наружности, какой меня одарила природа, у меня нет недостатка в любовных приключениях.

— О боже! Как забывчивы мужчины! — воскликнула прокурорша, поднимая глаза к небу.

— И все же не так забывчивы, как женщины, — произнес Портос. — Вот я... я смело могу сказать, что был вашей жертвой, сударыня, когда, раненый, умирающий, был покинут лекарями, когда я, отпрыск знатного рода, поверивший в вашу дружбу, едва не умер — сначала от ран, а потом от голода в убогой гостинице в Шантильи, между тем как вы не удостоили меня ответом ни на одно из пламенных писем, которые я писал вам...

— Послушайте, господин Портос... — пробормотала прокурорша, чувствуя, что согласно нормам поведения, принятым среди знатных дам того времени, она действительно была виновата.

— Я, пожертвовавший ради вас графиней де Пенафлор...

— Я знаю это.

— ...баронессой де...

— О господин Портос, пощадите меня!

— ...герцогиней де...

— Господин Портос, будьте великодушны!

— Хорошо, сударыня, я умолкаю.

— Но ведь мой муж и слышать не хочет о ссуде.

— Госпожа Кокнар, — проговорил Портос, — припомните первое письмо, которое вы мне написали и которое навсегда запечатлелось в моей памяти.

Прокурорша испустила жалобный вздох.

— Дело в том, что сумма, которую вы просили ссудить вам, право же, была слишком велика.

— Госпожа Кокнар, я отдал предпочтение вам. Стоило мне написать герцогине де... Я не назову ее имени, поскольку я не способен скомпрометировать женщину. Словом, стоило мне написать ей, и она тотчас прислала бы мне полторы тысячи.

Прокурорша уронила слезу.

— Господин Портос, — воскликнула она, — клянусь вам, что я жестоко наказана и что, если в будущем вы окажетесь в таком положении, вам стоит только обратиться ко мне!

— Фи, сударыня! — сказал Портос с притворным негодованием. — Прошу вас, не будем говорить о деньгах, это унизительно.

— Итак, вы больше не любите меня... — медленно и печально произнесла прокурорша.

Портос хранил величественное молчание.

— Это ваш ответ ? Увы! Я понимаю...

— Вспомните об оскорблении, которое вы нанесли мне, сударыня. Оно похоронено здесь, — сказал Портос, с силой прижимая руку к сердцу.

— Поверьте, я заглажу его, милый Портос!

— Кстати, о чем таком я вас просил? — продолжал Портос, пожимая плечами с самым простодушным видом. — О займе, всего лишь о займе. В конце концов, я ведь не безрассуден, я знаю, что вы небогаты и что ваш муж, словно пиявка, высасывает из своих несчастных клиентов их последние жалкие экю. Другое дело, если бы вы были графиней, маркизой или герцогиней, — о, тогда ваш поступок был бы совершенно непростителен!

Слова Портоса задели прокуроршу.

— Знайте, господин Портос, — ответила она, — что мой денежный сундук, хоть это всего лишь сундук прокурорши, быть может, набит гораздо туже, чем сундуки всех ваших разорившихся жеманниц!

— В таком случае, госпожа Кокнар, вы нанесли мне двойное оскорбление, — произнес Портос, высвободив свою руку из руки прокурорши, — ибо если вы богаты, то ваш отказ не имеет никакого оправдания.

— Когда я говорю «богата», не следует понимать мои слова буквально, — спохватилась прокурорша, видя, что слишком далеко зашла. — Я не то чтобы богата, но у меня есть средства.

— Вот что, сударыня, — заявил Портос, — прекратим этот разговор, прошу вас. Вы отреклись от меня! Всякая дружба между нами кончена.

— Ах вы неблагодарный!

— Советую подать на меня жалобу в суд! — сказал Портос.

— Идите к вашей прекрасной герцогине! Я больше не держу вас.

— Что ж, к тому же она отнюдь не бедна!

— Послушайте, господин Портос, в последний раз: вы еще любите меня?

— Увы, сударыня, — промолвил Портос самым печальным тоном, на какой он был способен, — когда мы выступим в поход, в котором, если верить моим предчувствиям, я буду убит...

— О, не говорите таких вещей! — воскликнула прокурорша, разражаясь рыданиями.

— Что-то предсказывает мне это, — продолжал Портос, становясь все печальнее и печальнее.

— Скажите лучше, что у вас новое любовное приключение.

— Нет, нет, я говорю искренне! У меня нет новых увлечений, напротив — я чувствую, что здесь, в глубине моего сердца, влечет меня по-прежнему к вам. Но, как вам известно, — а может быть, и неизвестно, — через две недели мы выступаем в этот роковой поход, и я буду страшно занят своей экипировкой. Чтобы достать необходимую сумму, я вынужден буду съездить к моим родным, в глубь Бретани, — Портос наблюдал последний поединок между любовью и скупостью. — И так как поместья герцогини, которую вы только что видели в церкви, — продолжал он, — расположены рядом с моими, то мы поедем вместе. Вы сами знаете, что путь всегда кажется гораздо короче, когда путешествуешь вдвоем.

— У вас, значит, нет друзей в Париже, господин Портос? — спросила прокурорша.

— Я думал, что есть, — ответил Портос, опять принимая грустный вид, — но теперь понял, что ошибался.

— У вас есть, есть друзья, господин Портос! — вскричала прокурорша, сама удивляясь своему порыву. — Приходите завтра к нам домой. Вы сын моей тетки и, следовательно, мой кузен. Вы приехали из Нуайона, из Пикардии. У вас в Париже несколько судебных разбирательств, но нет стряпчего. Вы запомните все это?

— Отлично запомню, сударыня.

— Приходите к обеду.

— Прекрасно!

— И не сболтните чего-нибудь лишнего при моем муже. Он все так же хитер и подозрителен, несмотря на свои семьдесят шесть лет.

— Семьдесят шесть лет! Черт возьми, отличный возраст! — сказал Портос.

— Вы хотите сказать: «преклонный возраст». Да, господин Портос, мой бедный муж может с минуты на минуту оставить меня вдовой, — продолжала прокурорша, бросая на Портоса многозначительный взгляд. — К счастью, согласно нашему брачному договору, все имущество переходит к пережившему супругу.

— Полностью? — уточнил Портос.

— Полностью.

— Вы, я вижу, предусмотрительная женщина, милая госпожа Кокнар! — проговорил Портос, нежно пожимая руку прокурорши.

— Так мы помирились, милый господин Портос? — кокетничая, спросила она.

— На всю жизнь! — ответил Портос в том же тоне.

— Итак, до свиданья, мой изменник!

— До свиданья, забывчивая вы моя!

— До завтра, мой ангел!

— До завтра, свет моей жизни!

XXX. МИЛЕДИ

Д’Артаньян незаметно последовал за миледи: он видел, как она села в карету, и слышал, как она приказала кучеру ехать в Сен-Жермен.

Бесполезно было бы пытаться пешком преследовать карету, уносимую парой сильных лошадей. Поэтому д’Артаньян отправился на улицу Феру.

На улице Сены он встретил Планше: тот стоял перед витриной кондитерской и с вожделением разглядывал сдобную булку самого аппетитного вида.

Д’Артаньян приказал ему оседлать двух лошадей из конюшни г-на де Тревиля — одну для него, д’Артаньяна, другую для самого Планше — и заехать за ним к Атосу. По распоряжению г-на де Тревиля его конюшни были всегда к услугам молодого гасконца.

Планше направился на улицу Старой Голубятни, а д’Артаньян — на улицу Феру. Атос сидел дома и печально допивал одну из бутылок того пресловутого испанского вина, которое он привез с собой из Пикардии. Он знаком приказал Гримо принести стакан для д’Артаньяна, и Гримо повиновался молча, как обычно.

Д’Артаньян рассказал Атосу все, что произошло в церкви между Портосом и прокуроршей, и высказал предположение, что их товарищ находится на пути к приобретению экипировки.

— Что до меня, — заметил на это Атос, — то я совершенно спокоен: уж конечно, не женщины возьмут на себя расходы по моему снаряжению.

— А между тем, любезный Атос, вы красивый, благовоспитанный, знатный дворянин. И нет ни одной принцессы или королевы, которую вы не смогли бы поразить стрелой Амура.

— Как еще молод этот д’Артаньян! — воскликнул Атос, пожимая плечами.

И он знаком приказал Гримо принести другую бутылку.

В эту минуту Планше робко просунул голову в полуоткрытую дверь и сообщил своему господину, что лошади готовы.

— Какие лошади? — спросил Атос.

— Две лошади, которые господин де Тревиль одолжил мне для прогулки и на которых я собираюсь съездить в Сен-Жермен.

— А что вы собираетесь делать в Сен-Жермене? — снова спросил Атос.

Тут д’Артаньян рассказал ему о встрече в церкви и о том, как он снова нашел ту женщину, которая, подобно человеку в черном плаще и со шрамом у виска, постоянно занимала его мысли.

— Другими словами, вы влюблены в эту женщину, как прежде были влюблены в госпожу Бонасье, — подытожил Атос и презрительно пожал плечами, как бы сожалея о человеческой слабости.

— Я? Вовсе нет! — вскричал д’Артаньян. — Просто мне любопытно раскрыть тайну, которая с ней связана. Не знаю почему, но мне кажется, что эта женщина, которая совершенно мне неизвестна, точно так же как я неизвестен ей, имеет какое-то влияние на мою жизнь.

— В сущности говоря, вы правы, — заявил Атос. — Я не знаю женщины, которая стоила бы того, чтобы ее разыскивать, если она исчезла. Госпожа Бонасье исчезла — тем хуже для нее, пусть она найдется.

— Нет, Атос, вы ошибаетесь, — возразил д’Артаньян. — Я люблю мою бедную Констанцию больше чем когда-либо, и если бы я знал, где она, будь это хоть на краю света, я пошел бы и освободил ее из рук врагов! Но я не знаю этого — ведь все мои поиски оказались напрасными. Что поделаешь, приходится развлекаться!

— Ну-ну, развлекайтесь с миледи, дорогой д’Артаньян! Желаю вам этого от всего сердца, если это может вас позабавить.

— Послушайте, Атос, — предложил д’Артаньян, — вместо того чтобы торчать тут взаперти, точно под арестом, садитесь-ка на лошадь, и давайте прогуляемся со мной в Сен-Жермен.

— Дорогой мой, — возразил Атос, — я езжу верхом, когда у меня есть лошади, а когда у меня их нет, хожу пешком.

— Ну а я — ответил д’Артаньян, улыбаясь словам Атоса, резкость которых, бесспорно, обидела бы его, произнеси их кто-то другой, — я не так горд, как вы, и езжу, на чем придется. До свиданья, любезный Атос!

— До свиданья, — попрощался мушкетер, делая Гримо знак откупорить принесенную бутылку.

Д’Артаньян и Планше сели на лошадей и отправились в Сен-Жермен.

Всю дорогу слова Атоса о г-же Бонасье не выходили у д’Артаньяна из головы. Молодой человек не отличался особой чувствительностью, но хорошенькая супруга галантерейщика глубоко запала ему в душу: чтобы отыскать ее, он действительно готов был отправиться на край света. Но у земли много краев, более того, она круглая, и он не знал, в какую сторону ему ехать.

А пока что он попытается узнать, кто была эта миледи. Миледи разговаривала с человеком в черном плаще — следовательно, она его знала. По мнению д’Артаньяна, именно человек в черном плаще похитил г-жу Бонасье во второй раз, так же как он похитил ее в первый. Итак, говоря себе, что поиски миледи — это в то же время и поиски Констанции, д’Артаньян лгал лишь наполовину, а это уже почти не ложь.

Думая обо всем этом и время от времени пришпоривая лошадь, д’Артаньян и не заметил, как оказался в Сен-Жермене. Миновав павильон, в котором десятью годами позже появится на свет Людовик XIV, он ехал по пустынной улице, поглядывая по сторонам и надеясь найти какие-нибудь следы прекрасной англичанки, как вдруг на украшенной цветами террасе, примыкавшей к нижнему этажу симпатичного домика, в котором, по обычаю того времени, не было ни одного окна на улицу, он увидел какого-то человека, прогуливающегося взад и вперед. Планше узнал его первый.

— Сударь, — спросил он, — вы не узнаете этого человека? Вот этого, что считает ворон на террасе?

— Нет, — ответил д’Артаньян, — но я уверен, что вижу эту физиономию не в первый раз.

— Я думаю, разрази меня гром! — сказал Планше. — Да ведь это бедняга Любен, лакей графа де Варда, того самого, которого вы так славно отделали месяц назад в Кале, по дороге к начальнику порта.

— Ах да, — проговорил д’Артаньян, — теперь и я узнал его. А как ты думаешь, он тебя узнает?

— Право, сударь, он был так напуган, что вряд ли мог отчетливо меня запомнить.

— Если так, подойди и побеседуй с ним, — приказал д’Артаньян, — и в разговоре выведай у него, умер ли его господин.

Планше спрыгнул с лошади, подошел прямо к Любену, который действительно не узнал его. Оба лакея очень быстро разговорились, словно старые приятели, не видевшиеся тысячу лет. Д’Артаньян между тем повернул лошадей в переулок, объехал вокруг дома и спрятался за кустами орешника, желая присутствовать при беседе.

Понаблюдав с минуту из своего укрытия, он услышал шум колес, и напротив него остановилась карета, принадлежавшая миледи. Сомнений не было: в карете сидела сама миледи. Д’Артаньян пригнулся к шее лошади, чтобы видеть все, не будучи увиденным.

Прелестная белокурая головка миледи выглянула из окна кареты, и молодая женщина отдала какое-то приказание горничной.

Горничная, хорошенькая девушка лет двадцати—двадцати двух, живая и проворная, настоящая служанка знатной дамы, соскочила с подножки, где она сидела по обычаю того времени, и направилась к террасе, на которой д’Артаньян заметил Любена.

Д’Артаньян проследил взглядом за горничной и увидел, что она направляется к террасе. Но случилось так, что за минуту до этого кто-то изнутри окликнул Любена, и на террасе остался один Планше, который оглядывался по сторонам, стараясь угадать, куда подевался его хозяин.

Горничная приблизилась к Планше и, приняв его за Любена, протянула ему записку.

— Вашему господину, — сказала она.

— Моему господину? — удивленно повторил Планше.

— Да, и к тому же по очень спешному делу. Берите скорее.

Сунув записку оторопевшему Планше, она подбежала к карете, успевшей к тому времени развернуться, вскочила на подножку, и карета укатила.

Планше повертел записку в руках, потом, привыкший повиноваться без рассуждений, соскочил с террасы, свернул в переулок и, пройдя шагов двадцать, столкнулся с д’Артаньяном, который все видел и ехал теперь ему навстречу.

— Это вам, сударь, — сказал Планше, подавая записку молодому человеку.

— Мне? — спросил д’Артаньян. — Ты уверен?

— Черт возьми, уверен ли я! Служанка сказала: «Твоему господину». У меня нет господина, кроме вас, значит... Ну и хорошенькая же девчонка эта служанка!

Д’Артаньян распечатал письмо и прочел следующее:

«Особа, интересующаяся вами более, чем может это высказать, хотела бы знать, когда вы будете в состоянии совершить прогулку в лес. Завтра в гостинице «Золотое поле» лакей в черно-красной ливрее будет ждать вашего ответа».

«Ого! — подумал д’Артаньян. — Какое совпадение! Кажется, что и я и миледи интересуемся здоровьем одного и того же лица».

— Эй, Планше, как поживает господин де Вард? Судя по всему, он еще не умер?

— Нет, сударь, он чувствует себя настолько хорошо, насколько может себя чувствовать человек с четырьмя ранами от шпаги. Ведь вы, не в упрек вам будь сказано, угостили этого голубчика четырьмя ударами шпаги, и он еще очень слаб, так как потерял почти всю свою кровь. Как я и предполагал, сударь, Любен меня не узнал и рассказал мне про наше приключение от начала до конца.

— Отлично, Планше, ты король лакеев! А теперь садись на лошадь и давай догоним карету.

Это заняло немного времени. Через пять минут они увидели карету, остановившуюся на обочине; богато одетый всадник гарцевал на лошади у дверцы.

Миледи и всадник были так увлечены разговором, что, когда д’Артаньян остановился по другую сторону кареты, никто, кроме хорошенькой служанки, не заметил его присутствия.

Разговор происходил на английском языке, которого д’Артаньян не знал, но по тону молодой человек понял, что прекрасная англичанка сильно разгневана; ее заключительный жест не оставлял никаких сомнений насчет характера разговора: она так резко раскрыла свой веер, что маленькая дамская безделушка разлетелась на тысячу кусков.

Всадник разразился смехом, что, по-видимому, еще сильнее рассердило миледи.

Д’Артаньян решил, что настала пора вмешаться; он подъехал к другой дверце и почтительно снял шляпу.

— Сударыня, — сказал он, — позвольте мне предложить вам свои услуги. Мне кажется, что этот всадник вызвал ваше неудовольствие. Скажите одно слово, и я берусь наказать его за недостаток учтивости!

При первых словах д’Артаньяна миледи с удивлением обернулась в его сторону.

— Сударь, — ответила она на отличном французском языке, когда молодой человек закончил свою тираду, — я бы охотно воспользовалась вашими услугами, если б человек, который спорит со мной, не был моим братом.

— О, в таком случае простите меня! — произнес д’Артаньян. — Как вы понимаете, сударыня, я этого не знал.

— С какой стати этот ветрогон вмешивается не в свое дело? — вскричал, нагибаясь к дверце, всадник, которого миледи назвала своим родственником. — Почему он не едет своей дорогой?

— Сами вы ветрогон! — ответил д’Артаньян, в свою очередь пригибаясь к шее лошади и отвечая со стороны той дверцы, возле которой он стоял. — Я не еду своей дорогой потому, что мне угодно было остановиться здесь.

Всадник сказал своей сестре несколько слов по-английски.

— Я говорю с вами по-французски, — заявил д’Артаньян, — будьте любезны отвечать мне на том же языке. Вы брат этой дамы — отлично, пусть так, но мне вы, к счастью, не брат.

Можно было ожидать, что миледи, со свойственной ее полу боязливостью, вмешается, чтобы предотвратить начинавшуюся ссору и не дать ей зайти слишком далеко, но она, напротив, откинулась в глубь кареты и спокойно приказала кучеру:

— Домой.

Хорошенькая служанка метнула тревожный взгляд на д’Артаньяна, красивая внешность которого, видимо, произвела на нее впечатление.

Карета укатила и оставила мужчин друг против друга: никакое осязаемое препятствие больше не разделяло их.

Всадник сделал было движение, чтобы последовать за каретой, но д’Артаньян, чей гнев вспыхнул с новой силой, поскольку он узнал в незнакомце того самого англичанина, который выиграл у него в Амьене лошадь и едва не выиграл у Атоса бриллиант, рванул за повод и остановил его.

— Эй, сударь, — произнес он, — вы, кажется, еще больший ветрогон, чем я: уж не забыли ли вы, что между нами завязалась небольшая ссора?

— Ах это вы, сударь! — сказал англичанин. — Вы, как видно, постоянно играете — не в одну игру, так в другую?

— Да. И вы напомнили мне, что я еще должен отыграться. Посмотрим, милейший, владеете ли вы шпагой так же ловко, как и стаканчиком с костями!

— Вы прекрасно видите, что при мне нет шпаги, — заметил англичанин. — Или вам угодно разыгрывать храбреца перед безоружным человеком?

— Надеюсь, дома у вас есть шпага, — предположил д’Артаньян. — Так или иначе, у меня есть две, и, если хотите, я проиграю вам одну из них.

— Это лишнее, — возразил англичанин, — у меня имеется достаточное количество подобной утвари.

— Прекрасно, достопочтенный кавалер! — ответил д’Артаньян. — Выберите же самую длинную и покажите мне ее сегодня вечером.

— Где вам будет угодно взглянуть на нее?

— За Люксембургским дворцом. Это прекрасное место для такого рода прогулок.

— Хорошо, я там буду.

— Когда?

— В шесть часов.

— Кстати, у вас, вероятно, найдется один или два друга?

— У меня их трое, и все они сочтут за честь составить мне партию.

— Трое? Чудесно! Какое совпадение! — заявил д’Артаньян. — Ровно столько же и у меня.

— Теперь скажите мне, кто вы? — спросил англичанин.

— Я д’Артаньян, гасконский дворянин, гвардеец роты господина Дезэссара. А вы?

— Я лорд Винтер, барон Шеффилд.

— Отлично! Я ваш покорный слуга, господин барон, — сказал д’Артаньян, — хотя у вас очень трудное имя.

Затем, пришпорив лошадь, он пустил ее галопом и поскакал обратно в Париж.

Как всегда в подобных случаях, д’Артаньян заехал прямо к Атосу.

Атос лежал на длинной кушетке в ожидании, как он сам выразился, своей экипировки.

Д’Артаньян рассказал ему обо всем случившемся, умолчав лишь о письме к де Варду.

Атос пришел в восторг, узнав, что драться ему предстоит с англичанином. Мы уже говорили, что он мечтал об этом.

Друзья сейчас же послали слуг за Портосом и Арамисом и посвятили их в то, что случилось.

Портос вынул шпагу из ножен и начал наносить удары стене, время от времени отскакивая и делая плие, как танцор. Арамис, все еще трудившийся над своей поэмой, заперся в кабинете Атоса и попросил не беспокоить его до часа дуэли.

Атос знаком потребовал у Гримо бутылку.

Что же касается д’Артаньяна, то он обдумывал про себя один небольшой план, осуществление которого мы увидим в дальнейшем и который, видимо, обещал ему какое-то приятное приключение, если судить по улыбке, мелькавшей на его губах и освещавшей его мечтательное лицо.

Часть вторая

I. АНГЛИЧАНЕ И ФРАНЦУЗЫ

В назначенный час друзья вместе с четырьмя слугами явились на огороженный пустырь за Люксембургским дворцом. Это место было своего рода пастбищем для коз. Атос дал пастуху какую-то мелочь, и тот убрался восвояси. Слугам было поручено стать на страже.

Вскоре к тому же пустырю приблизилось несколько молчаливых людей, они вошли внутрь и присоединились к мушкетерам; затем, по обычаю, заведенному у островитян, состоялись взаимные представления.

Странные имена противников вызвали у англичан — людей самого знатного происхождения — не только удивление, но и беспокойство.

— Но эти имена ничего не говорят нам, — произнес лорд Винтер, когда трое друзей представились. — Мы по-прежнему не знаем, кто вы, и не станем драться с людьми, называющими себя подобным образом: это имена каких-то пастухов.

— Как вы, наверное, и сами догадываетесь, милорд, это вымышленные имена, — сказал Атос.

— А это внушает нам еще большее желание узнать настоящие, — ответил англичанин.

— Однако это вас не смутило, когда вы играли с нами, — заметил Атос, — и даже выиграли у нас двух лошадей.

— Вы правы, но тогда мы рисковали только деньгами, а на этот раз мы рискуем честью: играть можно с кем угодно, драться — только с равным.

— Справедливое замечание, — согласился Атос и, отозвав в сторону того из четырех англичан, с которым ему предстояло драться, шепотом назвал ему свое имя.

Портос и Арамис сделали то же.

— Удовлетворены ли вы, — спросил Атос своего противника, — и считаете ли вы меня человеком достаточно высокого происхождения, чтобы оказать мне милость скрестить со мной шпагу?

— Да, сударь, — с поклоном ответил англичанин.

— Хорошо! А теперь я хотел бы сказать вам еще одну вещь, — холодно продолжал Атос.

— Какую? — удивился англичанин.

— Вам не стоило требовать у меня, чтобы я открыл свое имя.

— Почему же?

— Потому, что меня считают умершим, и у меня есть причины желать, чтобы никто не знал о том, что я жив. Поэтому я просто обязан убить вас, чтобы моя тайна не разнеслась по свету.

Англичанин взглянул на Атоса, думая, что тот шутит, но Атос и не думал шутить.

— Вы готовы, господа? — спросил он, обращаясь одновременно и к товарищам и к противникам.

— Да, — разом воскликнули англичане и французы.

— В таком случае — к бою.

И в тот же миг восемь шпаг блеснули в лучах заходящего солнца. Поединок начался с ожесточением, вполне естественным для людей, являвшихся врагами вдвойне.

Атос дрался с таким спокойствием и с такой методичностью, словно он был в фехтовальном зале.

Портос, который после приключения в Шантильи был уже не столь самонадеян, вел свою игру весьма хитро и осторожно.

Арамис, которому надо было закончить третью песнь своей поэмы, торопился, как человек, у которого очень мало времени.

Первым своего противника убил Атос: он нанес ему лишь один удар, но, как он и предупреждал, этот удар оказался смертельным: шпага пронзила сердце.

Вторым закончил поединок Портос: его противник растянулся на траве после того, как мушкетер пронзил ему бедро. Поскольку англичанин, прекратив всякое сопротивление, отдал ему шпагу, то Портос на руках отнес его в карету.

Арамис столь энергично наседал на своего противника, что тот, в конце концов, отступив шагов на пятьдесят, не выдержал и обратился в бегство. Сопровождаемый улюлюканьем лакеев, он вскоре исчез из виду.

Что касается д’Артаньяна, то он занял оборонительную позицию и лишь отбивал удары противника; затем, видя, что тот обессилел, он мощным ударом выбил у него из рук шпагу. Лишившись шпаги, барон отступил на несколько шагов и, поскользнувшись, упал навзничь.

Д’Артаньян одним прыжком очутился возле него и приставил шпагу к его горлу.

— Я мог бы убить вас, сударь, — заявил он англичанину, — вы у меня в руках, но я дарю вам жизнь ради вашей сестры.

Д’Артаньян был на вершине блаженства: он только что осуществил задуманный заранее план, мысль о котором несколько часов назад вызывала на его лице столь радостную улыбку.

Англичанин, восхищенный тем, что имеет дело с таким покладистым человеком, сжал д’Артаньяна в объятиях, наговорил тысячу любезностей трем мушкетерам, и, так как противник Портоса уже находился в карете, а тот, с которым дрался Арамис, улепетывал в неизвестном направлении, мысли всех присутствующих обратились к телу, не подававшему никаких признаков жизни.

В надежде, что рана не смертельна, Портос и Арамис начали его раздевать. В это время из-за пояса англичанина выпал туго набитый кошелек. Д’Артаньян поднял его и протянул лорду Винтеру.

— И что вы прикажете мне с ним делать, черт возьми? — спросил брат прекрасной блондинки.

— Передайте его родственникам этого человека, — ответил д’Артаньян.

— Для его родственников это сущая ерунда. Они унаследуют пятнадцать тысяч луидоров ренты. Оставьте этот кошелек для ваших слуг.

Пожав плечами, д’Артаньян положил кошелек в карман.

— А теперь, мой юный друг, — ибо я надеюсь, вы позволите мне так называть вас, — сказал лорд Винтер, — если вам угодно, я сегодня же вечером представлю вас моей сестре, леди Кларик. Я хочу, чтобы она также подарила вам свое расположение, а поскольку она неплохо принята при дворе, вполне вероятно, что слово, замолвленное ею, когда-нибудь сможет пригодиться вам.

Д’Артаньян покраснел от удовольствия и поклонился в знак согласия.

В это время к д’Артаньяну подошел Атос.

— Что вы собираетесь делать с этим кошельком? — шепотом спросил он у молодого человека.

— Я намеревался отдать его вам, мой дорогой Атос.

— Мне? С чего бы это?

— Черт возьми! Ведь это вы его убили. Это ваш трофей.

— Я что, по-вашему, похож на мародера! — возмутился Атос. — Да за кого вы меня принимаете?

— Таков военный обычай, — заметил д’Артаньян. — Почему бы не быть такому же обычаю и в дуэли?

— Даже на поле битвы я не делал подобного! — воскликнул Атос.

Портос пожал плечами. Арамис одобрительно улыбнулся.

— В таком случае, — сказал д’Артаньян, — отдадим эти деньги лакеям, как предложил лорд Винтер.

— Да, — согласился Атос, — отдадим кошелек лакеям, но только не нашим, а лакеям англичан.

Атос взял кошелек и бросил его кучеру:

— Вам и вашим товарищам!

Этот величественный жест со стороны человека без гроша в кармане поразил даже Портоса, и французская щедрость, о которой повсюду рассказывали потом лорд Винтер и его друг, вызвала восторг у всех присутствующих, за исключением господ Гримо, Мушкетона, Планше и Базена.

Прощаясь с д’Артаньяном, лорд Винтер сообщил ему адрес своей сестры: она жила на Королевской площади, в модном для того времени квартале, в доме под номером 6. Впрочем, лорд Винтер предложил зайти за ним, чтобы самому представить молодого человека. Д’Артаньян договорился о встрече в восемь часов у Атоса.

Предстоящий визит к миледи занимал все мысли нашего гасконца. Он вспомнил, каким странным образом эта женщина до сих пор влияла на его судьбу. Д’Артаньян был убежден, что она является одним из агентов кардинала, и все-таки ощущал, как его неукротимо влечет к ней. Это влечение порождалось каким-то безотчетным чувством, противиться которому он был не в состоянии. Д’Артаньян опасался только одного — чтобы миледи не узнала в нем человека из Менга и Дувра. В этом случае она поняла бы, что он один из сторонников г-на де Тревиля и, следовательно, душой и телом предан королю, и это лишило бы его некоторых преимуществ в затеваемой им игре. В то время как сейчас, когда миледи знала его не более, чем он знал ее, их шансы были равны. Что же касается любовной интриги, которая завязывалась между миледи и графом де Вардом, то она мало беспокоила нашего самонадеянного юношу, хотя граф был молод, красив, богат и пользовался расположением кардинала. Двадцатилетний возраст что-нибудь да значит, особенно если вы родились в Тарбе.

Свою подготовку к предстоящему визиту д’Артаньян начал с того, что отправился домой и самым тщательным образом привел себя в порядок. Затем, следуя уже устоявшейся привычке, он зашел к Атосу и все ему рассказал. Атос выслушал его планы, покачал головой и не без горечи посоветовал д’Артаньяну быть осторожным.

— Что я слышу! — произнес он. — Вы только что потеряли женщину, которая, по вашим словам, была добра, прелестна, была совершенством, и вот вы уже гоняетесь за другой!

Д’Артаньян почувствовал справедливость упрека.

— Госпожу Бонасье я любил сердцем, — возразил он, — а миледи я люблю рассудком. И потом, я хочу познакомиться с ней главным образом для того, чтобы выяснить, какую роль она играет при дворе.

— Роль, которую она играет при дворе! Да судя по тому, что вы мне сообщили, об этом нетрудно догадаться. Она тайный агент кардинала, женщина, которая завлечет вас в ловушку, где вы сложите голову, и на этом все закончится.

— Какого черта, мой дорогой Атос, вы во всем постоянно усматриваете какой-нибудь подвох?

— Дорогой мой, я не доверяю женщинам: мне уже пришлось однажды поплатиться за это. И в особенности я не доверяю блондинкам. Кажется, вы говорили мне, что миледи — блондинка?

— У нее прекраснейшие белокурые волосы, какие я когда-либо видел.

— Мой бедный д’Артаньян!

— Послушайте, я хочу выяснить, в чем дело. Как только я узнаю все, что мне надо, я выхожу из игры.

— В добрый час, — безучастно сказал Атос.

Лорд Винтер явился в назначенное время. Атос, предупрежденный заранее, перешел в другую комнату, и англичанин застал д’Артаньяна одного. Поскольку уже было около восьми часов, то они тотчас же покинули жилище Атоса.

Внизу их ожидала элегантная карета, запряженная парой превосходных лошадей. Мгновение спустя они уже были на Королевской площади.

Леди Кларик приняла д’Артаньяна если не холодно, то несколько снисходительно. Ее особняк был великолепен. Несмотря на то что большинство англичан, гонимых войной, уехали из Франции или готовились вот-вот отправиться домой, миледи только что затратила большие суммы на отделку дома, и это доказывало, что общее распоряжение о высылке англичан на нее не распространялось.

— Вы видите перед собой, — сказал лорд Винтер, представляя сестре д’Артаньяна, — молодого дворянина, который держал мою жизнь в своих руках, но не пожелал воспользоваться этим преимуществом, хотя мы были вдвойне врагами, поскольку я оскорбил его первый и поскольку я англичанин. Поблагодарите же его, сударыня, если вы хоть сколько-нибудь привязаны ко мне!

Миледи слегка нахмурила брови, по ее лицу скользнула едва уловимая тень, а на губах появилась такая странная улыбка, что д’Артаньян, заметивший это, невольно вздрогнул.

Лорд Винтер не заметил ничего: он как раз отвернулся, чтобы приласкать любимую обезьянку миледи, дергавшую его за камзол.

— Добро пожаловать, сударь! — произнесла миледи необычайно мягким голосом, который мало вязался с признаками дурного расположения духа, только что подмеченными д’Артаньяном. — Вы приобрели сегодня вечные права на мою признательность.

При этих словах англичанин снова повернулся к ним и принялся подробнейшим образом рассказывать о поединке, не упуская ни малейшей детали. Миледи слушала его с величайшим вниманием, но, как бы она ни пыталась скрыть свои чувства, нетрудно было заметить, что рассказ этот был ей весьма неприятен. Она то краснела, то бледнела и нетерпеливо постукивала по полу своей маленькой ножкой.

Лорд Винтер ничего не замечал. Закончив свой рассказ, он подошел к столу, где на подносе стояли бутылка испанского вина и бокалы. Он наполнил два бокала и знаком предложил д’Артаньяну выпить.

Д’Артаньян знал, что отказ от подобного предложения может обидеть англичанина. Поэтому он подошел к столу и взял бокал. Краем глаза он продолжал следить за миледи и в зеркале увидел, как изменилось ее лицо. Теперь, когда она думала, что никто больше на нее не смотрит, на ее лице появилось выражение какой-то хищной злобы. Она с яростью кусала платок.

В эту минуту хорошенькая служанка, которую д’Артаньян уже видел прежде, вошла в комнату; она что-то сказала по-английски лорду Винтеру, и тот попросил у д’Артаньяна позволения покинуть его, ссылаясь на необходимость заняться неотложными делами и поручая сестре еще раз извиниться за него.

Д’Артаньян обменялся с ним рукопожатием и снова подошел к миледи. Ее лицо с поразительной быстротой приняло прежнее приветливое выражение, и лишь несколько красных пятнышек, оставшихся на платке, свидетельствовали о том, какая буря бушевала у нее в груди за несколько мгновений до этого: она до крови искусала свои восхитительные коралловые губы.

Вскоре разговор стал более непринужденным. Миледи, казалось, удалось полностью справиться со своими эмоциями. Она рассказала д’Артаньяну, что лорд Винтер вовсе не брат ей, а всего лишь старший брат ее покойного мужа: она осталась вдовой с ребенком на руках, и этот ребенок является единственным наследником лорда Винтера, если только лорд Винтер не надумает жениться. Беседуя с миледи, д’Артаньян словно находился перед неким занавесом, за которым что-то происходит, но что именно, он пока не понимал.

Не прошло и получаса с момента начала разговора, как д’Артаньян пришел к твердому убеждению, что миледи — его соотечественница: она изъяснялась по-французски так правильно и с таким изяществом, что на этот счет не оставалось никаких сомнений.

Беседуя с миледи, д’Артаньян рассыпался в любезностях и уверениях в своей преданности. Слушая весь этот вздор, который нес наш гасконец, миледи благосклонно улыбалась. Наконец настало время удалиться. Д’Артаньян простился с миледи и вышел из гостиной счастливейшим человеком на земле.

Спускаясь по лестнице, он встретил все ту же премиленькую служанку миледи. Проходя мимо него, она слегка задела молодого человека и, покраснев до кончиков ушей, попросила у него прощения таким нежным голоском, что ее просьба была тотчас удовлетворена.

На следующий день д’Артаньян явился снова, и его приняли еще лучше, чем накануне. Лорда Винтера на этот раз не было, и весь вечер гостя развлекала одна миледи. Она, казалось, испытывала живейший интерес к молодому человеку — спросила, откуда он родом, кто его друзья и не задумывался ли он над тем, чтобы поступить на службу к г-ну кардиналу.

И здесь д’Артаньян, который, как известно, для своих двадцати лет был весьма осторожным юношей, вспомнил о своих подозрениях относительно миледи; он с большой похвалой отозвался о его высокопреосвященстве и сказал, что не преминул бы поступить в гвардию кардинала, а не в гвардию короля, если бы был знаком, к примеру, с г-ном де Кавуа, а не с г-ном де Тревилем.

На этом тема выбора места службы была исчерпана, и миледи самым равнодушным тоном спросила у д’Артаньяна, бывал ли он когда-нибудь в Англии.

Д’Артаньян ответил, что ездил туда по поручению г-на де Тревиля для переговоров о покупке лошадей и даже привез оттуда четырех в качестве образца.

В продолжение разговора миледи два или три раза кусала губы: этот гасконец вел очень тонкую игру.

В тот же час, что и накануне, д’Артаньян удалился. В коридоре ему снова повстречалась хорошенькая Кэтти — так звали служанку миледи. Она бросила на него взгляд, который не позволял усомниться в ее благосклонности, но д’Артаньян был слишком поглощен ее госпожой и замечал только то, что исходило от нее.

Д’Артаньян приходил к миледи и на другой день, и на третий, и каждый вечер миледи принимала его все более приветливо.

И каждый вечер — то в передней, то в коридоре, то на лестнице — ему попадалась на глаза хорошенькая горничная миледи.

Но, как мы уже сказали, д’Артаньян не обращал никакого внимания на эту настойчивость бедняжки Кэтти.

II. ОБЕД У ПРОКУРОРА

Дуэль, в которой Портос сыграл столь блестящую роль, отнюдь не заставила его забыть об обеде, на который его пригласила супруга прокурора. На следующий день, к часу дня, Мушкетон в последний раз коснулся щеткой его платья, и Портос отправился на Медвежью улицу с видом человека, которому везет во всех отношениях.

Сердце его билось, но не так, как сердце д’Артаньяна, волнуемое молодой и нетерпеливой любовью. Нет, его кровь заставлял быстрее бежать по жилам иной, более корыстный интерес: сейчас ему предстояло наконец переступить тот таинственный порог, подняться по той незнакомой лестнице, по которой одно за другим поднимались старые экю мэтра Кокнара. Ему предстояло увидеть наяву тот заветный сундук, который он двадцать раз представлял себе в своих грезах; длинный и глубокий сундук, увешанный замками, привинченный к полу, сундук, о котором он столько слышал и который ручки прокурорши, правда, немного высохшие, но не лишенные изящества, должны были открыть его восхищенному взору.

И кроме того, ему, вечному скитальцу, человеку без семьи и без состояния, солдату, привыкшему к постоялым дворам и трактирам, к тавернам и кабачкам, ему, человеку с изысканным гастрономическим вкусом, вынужденному по большей части довольствоваться случайным куском, — ему предстояло наконец узнать вкус домашней пищи, насладиться семейным уютом и предоставить себя тем мелким заботам хозяйки, которые, как говорят старые вояки, тем приятнее, чем больше ты уже успел отвыкнуть от них.

Являться в качестве кузена и садиться каждый день за обильный стол, разглаживать морщины на желтом лбу старого прокурора, слегка пощипать перышки у молодых писцов, обучая их тончайшим приемам бассета, гальбика и ландскнехта[54] и, в качестве гонорара за часовой урок, выигрывая у них то, что они сэкономили за целый месяц, — все это очень улыбалось Портосу.

Мушкетер припоминал, правда, дурные слухи, которые уже в те времена ходили о прокурорах и которые пережили их, — слухи об их скаредности, об объедках, которые не выбрасывались, а снова подавались к столу, о постных днях, которые случались гораздо чаще, чем то предписывала церковная традиция. Но, если исключить некоторые приступы бережливости, которые Портос всегда считал весьма неуместными в своей прокурорше, она бывала обычно довольно щедра — разумеется, как для прокурорши, — и он надеялся, что ее дом поставлен на широкую ногу.

Однако уже у дверей мушкетера охватили некоторые сомнения. Вход в дом был не слишком привлекателен: вонючий, грязный коридор, лестница, где единственным источником света было зарешеченное окно, выходившее в соседний двор; на втором этаже маленькая дверь, обитая огромными железными гвоздями, словно главный вход в тюрьму Гран-Шатле.

Портос постучал. Высокий бледный писец, увенчанный копной волос, по которым было понятно, что хозяин их явно пренебрегал визитами к парикмахеру с самого момента своего появления на свет, отворил дверь и поклонился с видом человека, который вынужден уважать высокий рост, изобличающий силу, военный мундир, указывающий на определенное положение в обществе, и цветущую физиономию, говорящую о привычке к достатку.

Второй писец, пониже ростом, показался вслед за первым; третий, несколько повыше, — вслед за вторым; подросток лет двенадцати — вслед за третьим.

Итого: три с половиной писца. По тем временам это означало, что дела в конторе идут весьма неплохо.

Хотя мушкетер должен был прийти только в час дня, прокурорша поджидала его с самого полудня, рассчитывая, что сердце, а может быть, и желудок ее возлюбленного заставят его прийти раньше назначенного срока.

Итак, г-жа Кокнар вышла из квартиры на площадку лестницы почти в ту самую минуту, когда ее гость оказался перед дверью, и появление достойной хозяйки вывело его из весьма затруднительного положения. Писцы смотрели на него с любопытством, и, не зная толком, как же удовлетворить это любопытство, доблестный мушкетер стоял проглотив язык.

— Это мой кузен! — воскликнула прокурорша. — Входите, входите же, господин Портос!

Имя Портоса произвело на писцов свое обычное действие, и они засмеялись, но Портос обернулся, и все лица вновь обрели серьезное выражение.

Чтобы попасть в кабинет прокурора, надо было из прихожей, где пребывали сейчас писцы, пройти через контору, где им надлежало пребывать. Сие помещение представляло собой мрачную комнату, заваленную бумагами. Выйдя из конторы и пройдя мимо кухни, гость и хозяйка попали в приемную.

Все эти комнаты, сообщавшиеся одна с другой, отнюдь не внушали Портосу приятных мыслей. Распахнутые настежь двери позволяли слышать каждое произнесенное в этом доме слово; кроме того, бросив мимоходом быстрый и испытующий взгляд в кухню, мушкетер убедился — к стыду прокурорши и к своему великому сожалению, — что там не было того яркого пламени, того оживления, той суеты, которые обычно царят перед хорошим обедом в этом святилище чревоугодия.

По всей видимости, прокурор был предупрежден о визите, поскольку, увидев Портоса, он не выказал ни малейшего удивления. Доблестный мушкетер подошел к нему с довольно развязным видом и вежливо поклонился.

— Мы, кажется, родственники, господин Портос? — задал вопрос прокурор и чуть приподнялся, опираясь на ручки своего тростникового кресла.

Это был высохший, дряхлый старик, облаченный в широкий черный камзол, который совершенно скрывал его хилое тело; его маленькие серые глазки блестели, как два карбункула, и казалось, эти глаза да гримасничающий рот оставались единственной частью его лица, где еще теплилась жизнь. К несчастью, с некоторых пор ноги уже начинали отказываться служить этому мешку костей, и, когда пять или шесть месяцев назад они отказали окончательно, достойный прокурор стал, по сути говоря, рабом своей супруги.

Прокурор был просто вынужден покориться ее воле и принять пресловутого кузена, не более того. Если бы мэтр Кокнар крепко стоял на ногах, он и слушать бы не захотел ни о каком родстве с г-ном Портосом.

— Да, сударь, мы родственники, — ничуть не смущаясь, ответил Портос, никогда, впрочем, и не рассчитывавший на восторженный прием со стороны мужа своей любовницы.

— И, кажется, по женской линии? — насмешливо спросил прокурор.

Портос не понял насмешки и, посчитав ее за наивность, усмехнулся в густые усы. Г-жа Кокнар, знавшая, что наивный прокурор — особь, довольно редко встречающаяся в природе, слегка улыбнулась и густо покраснела.

С самого прихода Портоса мэтр Кокнар начал бросать беспокойные взгляды на большой шкаф, стоявший напротив его дубовой конторки. Портос догадался, что этот шкаф и есть вожделенный сундук его грез, хотя тот и отличался от предполагаемой формы, и мысленно поздравил себя с тем, что действительность оказалась на шесть футов выше мечты.

Мэтр Кокнар не стал углублять свои генеалогические исследования и, переведя беспокойный взгляд со шкафа на Портоса, сказал только:

— Надеюсь, что, перед тем как отправиться в поход, наш кузен сделает нам одолжение отобедать с нами хоть один раз. Не так ли, госпожа Кокнар?

На этот раз удар попал прямо в желудок, и Портос болезненно ощутил его; по-видимому, его почувствовала и г-жа Кокнар, поскольку она сказала:

— Мой кузен больше не придет к нам, если он сочтет, что мы недостаточно хорошо принимаем его, но если этого не случится, мы будем просить его посвятить нам все свободные минуты, какими он будет располагать до отъезда: ведь он пробудет в Париже такое короткое время и сможет бывать у нас так мало!

— О мои ноги, бедные мои ноги, где вы? — прошептал мэтр Кокнар и попылся выдавить из себя некое подобие улыбки.

Эта помощь, подоспевшая к Портосу в тот миг, когда его гастрономические чаяния оказались под угрозой, преисполнила мушкетера чувством величайшей признательности по отношению к прокурорше.

Вскоре настало время обеда. Все перешли в столовую — большую мрачную комнату, расположенную напротив кухни.

Писцы, видимо, почуявшие в доме необычные запахи, явились с военной точностью и, держа в руках табуреты, стояли наготове. Их челюсти шевелились заранее, и эта подготовка таила в себе угрозу.

«Клянусь Богом, — подумал Портос, бросив взгляд на три голодные физиономии, поскольку мальчуган не был, разумеется, допущен к общему столу. — Клянусь Богом! На месте моего кузена я не стал бы держать таких обжор. Глядя на них, можно подумать, что это жертвы кораблекрушения, которые уже шесть недель не видели никакой пищи».

Появился мэтр Кокнар; его везла в кресле на колесах г-жа Кокнар, и Портос поспешил помочь ей подкатить мужа к столу.

Едва оказавшись в столовой, прокурор также привел в движение свою челюсть, в точности копируя своих писцов.

— О! — произнес он. — Как аппетитно пахнет суп!

«Чем же таким необыкновенным, черт возьми, пахнет этот суп?» — подумал Портос при виде бледного бульона, которого, правда, было много, но в котором не было ни капли жиру, а плавало лишь несколько гренков, редких, как острова архипелага.

Госпожа Кокнар улыбнулась, и по ее знаку все поспешно расселись по местам.

Первому подали мэтру Кокнару, потом Портосу; затем г-жа Кокнар наполнила свою тарелку и разделила гренки без бульона между нетерпеливо ожидавшими писцами.

В эту минуту дверь в столовую со скрипом отворилась, и сквозь полуоткрытые створки Портос увидел маленького писца; не имея возможности принять участие в пиршестве, он ел свой хлеб, одновременно наслаждаясь запахом кухни и запахом столовой.

После супа служанка подала вареную курицу — роскошь, при виде которой глаза у всех присутствующих полезли на лоб, и Портос ничуть не удивился бы, если бы они вообще повыскакивали из орбит.

— Сразу видно, что вы любите ваших родственников, госпожа Кокнар, — сказал прокурор с трагической улыбкой. — Нет сомнения, что всем этим мы обязаны только вашему кузену.

Несчастная курица была худа и покрыта той толстой и щетинистой кожей, которую, несмотря на все усилия, не могут пробить никакие кости; видно, ее долго искали, пока наконец не нашли на насесте, где она уединилась, чтобы спокойно умереть от старости.

«Черт возьми! — подумал Портос. — Как это грустно! Я уважаю старость, но только не в вареном и не в жареном виде».

И он оглянулся по сторонам, желая убедиться, что его мнение разделяют и другие сотрапезники. Совсем напротив — он увидел горящие глаза, заранее пожирающие эту восхитительную курицу, ту самую курицу, к которой он отнесся с таким презрением.

Госпожа Кокнар придвинула блюдо к себе, ловко отделила две большие черные ножки, которые положила на тарелку своего мужа, отрезала шейку, отложив ее вместе с головой в сторону, для себя, положила крылышко Портосу и вернула служанке курицу почти нетронутой, так что блюдо исчезло, прежде чем мушкетер успел уловить разнообразные изменения, которые разочарование производит на лицах в зависимости от характера и темперамента тех, кто его испытывает.

Вместо курицы на столе появилось огромное блюдо бобов, на котором то тут то там виднелось несколько бараньих костей, на первый взгляд казавшихся покрытыми мясом.

Однако писцы не поддались на этот обман, и мрачные физиономии превратились в смиренные лики.

Госпожа Кокнар разделила это кушанье между молодыми людьми с умеренностью хорошей хозяйки.

Наступила очередь вина. Мэтр Кокнар налил из очень маленькой фаянсовой бутылки по трети стакана каждому из молодых людей, почти такое же количество налил себе, и бутылка тотчас же перешла на сторону Портоса и г-жи Кокнар.

Молодые люди долили стаканы водой, потом, выпив по полстакана, снова долили их, и так продолжалось до конца обеда, когда цвет напитка, который они глотали, вместо рубина стал напоминать дымчатый топаз.

Портос смиренно доедал свое куриное крылышко и чуть было не поперхнулся, когда почувствовал, как колено прокурорши коснулось под столом его колена. Он тоже выпил полстакана этого вина, которое здесь так берегли, и узнал в нем отвратительный монрейльский напиток, вызывающий ужас у людей с тонким вкусом.

Мэтр Кокнар посмотрел, как он поглощает это неразбавленное вино, и вздохнул.

— Отведайте бобов, кузен Портос, — сказала г-жа Кокнар таким тоном, который ясно говорил: «Поверьте мне, лучше этого не делать!»

— Разрази меня гром, если я притронусь к ним! — тихо проворчал Портос.

И громко добавил:

— Благодарю вас, кузина, я уже сыт.

Наступило молчание. Портос не знал, что ему делать дальше. Прокурор повторил несколько раз:

— Ах, госпожа Кокнар, мои поздравления, ваш обед — это настоящее пиршество! Боже, как я наелся!

По всей видимости, пиршеством мэтр Кокнар считал тарелку супа, две черные куриные ножки и единственную баранью кость, на которой было немного мяса.

Портос решил, что над ним просто издеваются, и начал было крутить усы и хмурить брови, но колено г-жи Кокнар тихонько посоветовало ему вооружиться терпением.

Это молчание и перерыв в еде, совершенно непонятные для Портоса, были, напротив, грозным предзнаменованием для писцов: повинуясь взгляду прокурора, сопровождаемому улыбкой г-жи Кок-нар, они медленно встали из-за стола, еще медленнее сложили свои салфетки, поклонились и направились к выходу.

— Идите, молодые люди, идите работать: работа полезна для пищеварения, — с важностью заявил им прокурор.

Как только писцы ушли, г-жа Кокнар встала и вынула из буфета кусок сыра, варенье из айвы и миндальный пирог с медом, приготовленный ею собственноручно.

При появлении этих блюд мэтр Кокнар нахмурился; Портос — закусил губу: он понял, что остался без обеда.

Он поискал глазами блюдо с бобами, но оно исчезло.

— Да это и в самом деле пир! — вскричал мэтр Кокнар, ерзая на своем кресле. — Настоящий пир, epulae epularum. Лукулл[55] обедает у Лукулла.

Портос взглянул на стоявшую возле него бутылку, надеясь, что как-нибудь пообедает вином, хлебом и сыром, но вина не оказалось — бутылка была пуста. Г-н и г-жа Кокнар сделали вид, что не замечают этого.

«Отлично, — подумал про себя Портос, — я, по крайней мере, предупрежден».

Он съел ложечку варенья и завяз зубами в клейком тесте г-жи Кокнар.

«Жертва принесена, — сказал он себе. — О, если бы я не питал надежды заглянуть вместе с госпожой Кокнар в шкаф ее супруга!»

Господин Кокнар, насладившись обедом, который он назвал настоящим пиршеством, почувствовал потребность в отдыхе. Портос надеялся, что этот отдых состоится немедленно и тут же на месте, но чертов прокурор и слышать не хотел об этом; пришлось отвезти его в кабинет, и он вопил до тех пор, пока не оказался возле своего шкафа, на край которого он для большей надежности поставил ноги.

Прокурорша увела Портоса в соседнюю комнату и здесь попыталась нащупать пути для примирения со своим возлюбленным.

— Вы сможете приходить обедать три раза в неделю, — предложила г-жа Кокнар.

— Благодарю, — ответил Портос, — но я не люблю чем-либо злоупотреблять. К тому же я должен подумать об экипировке.

— Ах да, — простонала прокурорша, — эта злосчастная экипировка!

— Увы, но это так, — подтвердил Портос.

— Из чего же состоит экипировка в вашем полку, господин Портос?

— О, из многих вещей! — ответил Портос. — Мушкетеры, как вам должно быть известно, это лучшие из лучших, и им требуется много такого, что не нужно ни гвардейцам, ни швейцарцам.

— Но все же, не могли бы вы уточнить...

— Ну, это может обойтись в... — начал Портос, предпочитавший не вдаваться в подробности.

Прокурорша с трепетом ждала продолжения.

— Во сколько? — спросила она. — Надеюсь, что сумма не превысит...

Она запнулась, не решаясь сама назвать страшную цифру.

— О нет, — заявил Портос, — сумма не превысит и двух с половиной тысяч ливров. Думаю даже, что, при некоторой экономии, мне хватит и двух тысяч ливров.

— Боже милосердный, две тысячи ливров! — вскричала она. — Да это целое состояние!

Портос сделал весьма многозначительную гримасу, и г-жа Кокнар поняла ее.

— Я потому прошу вас более детально описать вашу экипировку, — пояснила она, — что у меня много родственников и клиентов среди торговцев, и я почти уверена, что могла бы приобрести нужные вам вещи вдвое дешевле, чем вы сами.

— Ах! — воскликнул Портос. — Вот почему вы так настойчиво расспрашивали меня об экипировке!

— Ну конечно же, милый господин Портос! Итак, в первую очередь вам необходима лошадь, не так ли?

— Да, лошадь.

— Так вот, у меня как раз есть то, что вам нужно.

— Вот как! — сияя, сказал Портос. — Значит, с лошадью все в порядке. Затем мне нужна еще полная упряжь, но она состоит из таких вещей, которые может купить только сам мушкетер. Впрочем, она обойдется не дороже трехсот ливров.

— Трехсот ливров!.. Хорошо, пусть будет триста ливров, — согласилась прокурорша со вздохом.

Портос улыбнулся: как мы знаем, у него уже имелось седло, подаренное д’Артаньяну герцогом Бекингэмом, так что эти триста ливров он рассчитывал попросту положить себе в карман.

— Далее, — продолжал он, — необходима лошадь для моего слуги, а для меня — чемодан. Что касается оружия, то о нем вы можете не беспокоиться — оно у меня есть.

— Лошадь для слуги? — нерешительно повторила прокурорша. — Знаете, друг мой, для мушкетера это уж слишком!

— Сударыня! — гордо заявил Портос. — Я что, по-вашему, какой-нибудь голодранец?

— Что вы! Я только хотела сказать, что красивый мул иной раз выглядит не хуже лошади, и мне кажется, что если найти для Мушкетона красивого мула...

— Хорошо, пусть будет красивый мул, — перебил Портос. — Вы правы, я сам видел очень знатных испанских вельмож, у которых вся свита ездила на мулах. Но уж тогда, как вы и сами понимаете, госпожа Кокнар, этот мул должен быть украшен султаном и бубенчиками.

— Разумеется, — согласилась прокурорша.

— Остается чемодан, — продолжал Портос.

— О, здесь вы можете быть абсолютно спокойны! — воскликнула г-жа Кокнар. — У мужа есть пять или шесть чемоданов, выбирайте себе лучший. Один из них он особенно любил брать с собой, когда путешествовал: он такой большой, что в нем может уместиться все на свете.

— Так, значит, этот чемодан пустой? — простодушно спросил Портос.

— Ну конечно, пустой, — так же простодушно ответила прокурорша.

— Дорогая моя, но мне-то нужен чемодан со всем содержимым! — вскричал Портос.

Госпожа Кокнар снова принялась вздыхать. Мольер еще не написал тогда своего «Скупого». Г-жа Кокнар оказалась, таким образом, предшественницей Гарпагона[56].

В течение следующих минут остальная часть экипировки была подвергнута такому же обсуждению, в результате чего прокурорша обязалась попросить у мужа заем в восемьсот ливров и предоставить лошадь и мула, которым предстояла честь нести на себе Пор-тоса и Мушкетона по пути к славе.

Обговорив размер процентов по займу и сроки его возвращения, Портос простился с г-жой Кокнар. Прокурорша пыталась задержать его, бросая томные взгляды, но Портос сослался на служебные дела, и прокурорше пришлось уступить его королю.

Мушкетер вернулся домой голодный и в довольно скверном расположении духа.

III. СЛУЖАНКА И ГОСПОЖА

Тем временем, как мы уже говорили выше, д’Артаньян, невзирая на угрызения совести и на мудрые советы Атоса, с каждым часом все больше и больше влюблялся в миледи. Поэтому он ежедневно бывал у нее и продолжал свои ухаживания, на которые — а в этом отважный гасконец был убежден — она, рано или поздно, не сможет не ответить.

Однажды вечером, явившись в прекрасном настроении, с видом человека, который ждет, что на него вот-вот прольется золотой дождь, он столкнулся на входе с горничной миледи. На этот раз хорошенькая Кэтти не ограничилась мимолетной улыбкой: она нежно взяла его за руку.

«Отлично! — подумал д’Артаньян. — Видимо, ей поручено передать мне какое-нибудь послание от ее госпожи. Она, должно быть, назначит мне свидание, о чем миледи не решилась сказать сама».

И он посмотрел на юное создание с самым победоносным видом.

— Сударь, мне поручили передать вам несколько слов... — пролепетала горничная.

— Говори, дитя мое, говори, — произнес д’Артаньян. — Я слушаю.

— Нет, только не здесь: то, что я хочу вам сказать, чересчур длинно, а главное — чересчур секретно.

— Хорошо, так как мы поступим?

— Если бы господин кавалер согласился пойти со мной... — робко промолвила Кэтти.

— Куда угодно, прекрасное дитя.

— В таком случае — идемте.

И, не выпуская руки д’Артаньяна, Кэтти повела его по темной винтовой лесенке; затем, поднявшись ступенек на пятнадцать, отворила какую-то дверь.

— Входите, господин кавалер, — предложила она. — Здесь мы будем одни и сможем поговорить.

— И чья же это комната, прекрасное дитя? — поинтересовался д’Артаньян.

— Моя, господин кавалер. Эта дверь ведет в спальню моей госпожи. Но будьте спокойны: миледи не сможет нас услышать — она никогда не ложится спать раньше полуночи.

Д’Артаньян пробежал глазами по комнате. Скромное жилище горничной было убрано со вкусом и отличалось безукоризненной чистотой, но, помимо воли, его взгляд то и дело останавливался на той двери, которая, по словам Кэтти, вела в спальню миледи. Кэтти догадалась о том, что происходило в душе молодого человека.

— Так вы очень любите мою госпожу, господин кавалер? — спросила она.

— О да, Кэтти! Я даже не нахожу нужных слов, чтобы сказать, насколько я ее люблю! Я без ума от нее!

Кэтти снова вздохнула.

— Очень жаль, сударь! — проговорила она.

— И что, черт возьми, ты видишь в этом такого плохого? — спросил он.

— Потому, сударь, — ответила Кэтти, — что моя госпожа нисколько вас не любит.

— Гм... — произнес д’Артаньян. — Это она велела тебе передать мне?

— О нет, сударь, нет! Вы мне не безразличны, и я сама приняла решение предупредить вас.

— Благодарю, моя милая Кэтти, но только за доброе намерение, поскольку, согласись, твое сообщение не слишком приятно.

— То есть вы не верите тому, что я сказала, не так ли?

— В такое всегда бывает трудно поверить, хотя бы из самолюбия, прекрасное дитя.

— Итак, вы не верите мне?

— Признаюсь, что, до тех пор, пока ты не соблаговолишь представить мне какое-нибудь доказательство своих слов...

— А что вы скажете на это?

И Кэтти вынула из-за корсажа маленькую записочку.

— Это мне? — спросил д’Артаньян, выхватывая письмо из рук горничной.

— Нет, другому.

— Другому?

— Да.

— Его имя, имя! — вскричал д’Артаньян.

— Взгляните на адрес.

— Графу де Варду!

Воспоминание о происшествии в Сен-Жермене тотчас же пронеслось в голове самонадеянного гасконца. Быстрым, как молния, движением он разорвал конверт, не обращая внимания на крик, который испустила Кэтти, видя, что он собирается сделать или, вернее, что он уже сделал.

— О боже, что вы делаете, господин кавалер! — воскликнула она.

— Ничего особенного! — ответил д’Артаньян и прочитал: «Вы не ответили на мою первую записку. Вы тяжело больны или уже забыли о том, какими глазами смотрели на меня на балу у г-жи де Гиз? Вот вам удобный случай, граф! Не упустите его».

Д’Артаньян побледнел. Самолюбие его было оскорблено; он решил, что оскорблена любовь.

— Бедный, милый господин д’Артаньян! — произнесла Кэтти полным сострадания голосом, снова пожимая руку молодого человека.

— Ты жалеешь меня, добрая малютка? — спросил д’Артаньян.

— О да, от всего сердца! Ведь я-то знаю, что такое любовь!

— Ты знаешь, что такое любовь? — удивился д’Артаньян, впервые взглянув на нее с некоторым вниманием.

— К несчастью, да!

— В таком случае, вместо того чтобы жалеть меня, ты бы лучше помогла мне отомстить твоей госпоже.

— А каким образом вы хотели бы отомстить ей?

— Я хотел бы доказать ей, что я сильнее ее, и занять место моего соперника.

— Я никогда не стану помогать вам в этом, господин кавалер! — с живостью возразила Кэтти.

— И почему же? — воскликнул д’Артаньян.

— По двум причинам!

— Каким же?

— Во-первых, потому, что моя госпожа никогда не полюбит вас...

— Откуда ты знаешь?

— Вы смертельно обидели ее.

— Я? Чем мог я обидеть ее, когда с той минуты, как мы познакомились, я живу у ее ног, как покорный раб? Скажи же мне, прошу тебя!

— Я открою это лишь человеку... человеку, который заглянет в самую глубину моей души.

Д’Артаньян еще раз взглянул на Кэтти. Девушка была так свежа и так хороша собой, что многие герцогини отдали бы за эту красоту и свежесть свою корону.

— Кэтти, дитя мое, — начал он, — я загляну в твою душу, когда тебе будет угодно.

И он поцеловал ее, отчего бедняжка зарделась и стала красной, как вишня.

— О нет! — вскричала Кэтти. — Вы не любите меня! Вы любите мою госпожу, вы только что сами сказали мне об этом.

— И это мешает тебе сообщить мне вторую причину?

— Вторая причина, господин кавалер... — продолжала Кэтти, ободренная как поцелуем, так и выражением глаз молодого человека, — вторая причина та, что в любви каждый сам за себя.

И только сейчас д’Артаньян стал припоминать томные взгляды Кэтти, встречи в прихожей, на лестнице, в коридоре, прикосновение ее руки всякий раз, когда он встречался с ней, эти едва сдерживаемые вздохи. Поглощенный желанием понравиться знатной даме, он пренебрегал ее служанкой: тот, кто охотится за орлом, не обращает внимания на воробья.

Но на этот раз наш гасконец сразу же понял, какую выгоду он мог извлечь из любви Кэтти, в которой она призналась ему так наивно или же так бесстыдно: перехватывание писем, адресованных графу де Варду, возможность быть осведомленным о каждом шаге миледи, постоянный доступ в комнату Кэтти, сообщающуюся со спальней ее госпожи. Как мы видим, вероломный юноша уже заранее жертвовал бедной девушкой, чтобы добиться обладания миледи — добровольно или насильно.

— Хорошо, милая Кэтти, — обратился он к девушке, — ты сомневаешься в моей любви и хочешь, чтобы я доказал ее?

— О какой любви вы говорите? — спросила Кэтти.

— О той любви, которую я готов почувствовать к тебе.

— Как же вы докажете ее?

— Хочешь, я сегодня вечером проведу с тобой те часы, которые обычно провожу с твоей госпожой?

— О да, очень хочу! — воскликнула Кэтти, хлопая в ладоши.

— Ну что ж, милое дитя, — сказал д’Артаньян, усаживаясь в кресло, — поди сюда, и я скажу тебе, что я никогда в жизни не видел такой хорошенькой служанки, как ты.

Он произнес это столь искренне и столь убедительно, что бедная девочка, которой очень хотелось поверить ему, поверила. Однако, к большому удивлению д’Артаньяна, дальнейшее продвижение в стан противника вызывало решительный отпор со стороны хорошенькой Кэтти.

В нападениях и защите время проходит незаметно.

Пробило полночь, и почти одновременно с боем часов из комнаты миледи донесся звон колокольчика.

— О боже! — вскричала Кэтти. — Меня зовет госпожа. Уходите! Уходите скорее!

Д’Артаньян встал, взял шляпу, как бы намереваясь повиноваться, но, вместо того чтобы отворить дверь на лестницу, быстро отворил дверцу большого шкафа, забрался в него и притаился между платьями и пеньюарами миледи.

— Что вы делаете? — воскликнула Кэтти.

Д’Артаньян, заранее прихвативший ключ от шкафа, заперся изнутри и ничего не ответил.

— Ну! — резким голосом крикнула миледи. — Что вы там, заснули? Почему вы не идете, когда я звоню?

Д’Артаньян услышал, как дверь из комнаты миледи резко распахнулась.

— Иду, миледи, иду! — Кэтти бросилась навстречу госпоже.

Они вместе вошли в спальню, и, так как дверь осталась открытой, д’Артаньян мог слышать, как миледи еще какое-то время бранила свою горничную; наконец она успокоилась, и, пока Кэтти прислуживала ей, разговор зашел о нем, д’Артаньяне.

— Сегодня вечером я что-то не видела нашего гасконца, — сказала миледи.

— Как, сударыня, — удивилась Кэтти, — разве он не приходил? Не упорхнул ли он к другой, не испытав счастья здесь?

— О нет! По всей вероятности, его задержал господин де Тревиль или господин Дезэссар. Я знаю свои силы, Кэтти: этот крепко сидит у меня на крючке!

— И что же вы с ним сделаете, сударыня?

— Что я с ним сделаю?.. Будь спокойна, Кэтти, между этим человеком и мной есть нечто такое, чего он не знает и сам. Он чуть было не лишил меня доверия его высокопреосвященства. О, я отомщу ему!

— А я думала, что мадам его любит.

— Я? Люблю его ?.. Да я его ненавижу! Болван, который держал жизнь лорда Винтера в своих руках и не убил его, человек, из-за которого я потеряла триста тысяч ливров ренты!

— В самом деле, — согласилась Кэтти, — ведь ваш сын — единственный наследник своего дяди, и до его совершеннолетия вы могли бы распоряжаться его состоянием.

Д’Артаньян всем телом содрогнулся, когда услышал, как это пленительное создание резким, таким непохожим на ее обычный, голосом упрекает его в том, что он не убил человека, которого она у него на глазах осыпала знаками дружеского внимания.

— Впрочем, я уже давно отомстила бы ему, — продолжала миледи, — если б кардинал, не знаю почему, не приказал мне щадить его.

— Однако мадам не пощадили молоденькую жену галантерейщика, которую он любил.

— А, лавочницу с улицы Могильщиков! Он что, до сих пор не забыл о ее существовании! Признаться, это славная месть!

Лоб д’Артаньяна покрылся холодным потом: эта женщина была настоящим чудовищем.

Он снова стал прислушиваться, но, к несчастью, туалет был закончен.

— Теперь, — произнесла миледи, — ступайте к себе и постарайтесь завтра получить наконец ответ на письмо, которое я вам дала.

— К господину де Варду? — спросила Кэтти.

— Ну, разумеется, к господину де Варду.

— Вот, по-моему, человек, который совсем не похож на бедного господина д’Артаньяна, — заметила Кэтти.

— Ступайте, милочка, — ответила миледи, — и оставьте ваши рассуждения при себе.

Д’Артаньян услыхал, как захлопнулась дверь, как щелкнули две задвижки — это заперлась изнутри миледи; Кэтти, стараясь произвести при этом как можно меньше шума, тоже заперла дверь на ключ; тогда д’Артаньян открыл дверцу шкафа.

— Боже! — прошептала Кэтти. — Что с вами? Вы так бледны!

— Мерзкая тварь! — пробормотал д’Артаньян.

— Тише, тише! Уходите! — сказала Кэтти. — Моя комната отделена от спальни миледи только тонкой перегородкой, и там слышно каждое слово!

— Именно поэтому я и не уйду, — заявил д’Артаньян.

— То есть как это? — спросила Кэтти, краснея.

— Или уйду, но... попозже.

И он привлек Кэтти к себе. Сопротивляться было невозможно — от сопротивления всегда столько шума, — и Кэтти уступила.

То было сделано в порыве мести — мести миледи. Говорят, что месть приносит поистине божественное удовольствие, и д’Артаньян убедился в правильности этого утверждения. Будь у него хоть немного истинного чувства, он удовлетворился бы этой новой победой, но им руководили только гордость и честолюбие.

Однако — следует заметить к чести д’Артаньяна — первое, что он сделал, пользуясь своим влиянием на Кэтти, так это расспросил ее о г-же Бонасье. Бедная девушка поклялась на распятии, что ничего об этом не знает, так как ее госпожа всегда только наполовину посвящала ее в свои тайны; она была убеждена лишь в одном — в том, что г-жа Бонасье жива.

Что же касается причины, по которой миледи чуть было не лишилась доверия кардинала, то Кэтти также ничего об этом не знала, но на этот счет д’Артаньян был осведомлен лучше, чем она: поскольку он видел миледи на одном из задержанных судов в ту минуту, когда сам он покидал Англию, то не сомневался, что речь шла о бриллиантовых подвесках.

Но было совершенно очевидно, что истинная ненависть миледи к нему, д’Артаньяну, была вызвана тем, что он не убил лорда Винтера.

На следующий день д’Артаньян снова явился к миледи. Миледи была в весьма дурном расположении духа, и д’Артаньян предположил, что причиной этому служит отсутствие ответа от г-на де Варда. Когда вошла Кэтти, миледи не преминула сделать ей несколько резких замечаний. Взгляд, брошенный Кэтти на д’Артаньяна, говорил: «Вот видите, что я переношу ради вас!»

Однако к концу вечера прекрасная львица смягчилась: она с улыбкой слушала нежные признания д’Артаньяна и даже позволила ему поцеловать руку.

Д’Артаньян вышел от нее, не зная, что думать, но этот юноша был не из тех, кого легко сбить с толку, и, продолжая ухаживать за миледи, он составил в уме небольшой план.

У дверей он встретил Кэтти и, как и накануне, поднялся в ее комнату, чтобы узнать последние новости. Кэтти рассказала, что получила нагоняй от хозяйки за недобросовестное исполнение ее поручений. Миледи не могла понять молчания графа де Варда и приказала девушке зайти к ней в девять часов утра за третьим письмом.

Д’Артаньян заставил Кэтти пообещать, что на следующее утро она принесет это письмо к нему; бедняжка была готова на все, чего хотел от нее возлюбленный: она словно обезумела от любви.

Все произошло так же, как накануне: д’Артаньян закрылся в шкафу, миледи позвонила, совершила свой туалет, отослала Кэтти и заперла дверь. Как и накануне, д’Артаньян вернулся домой только в пять часов утра.

В одиннадцать часов к нему пришла Кэтти; в руках у нее была новая записка миледи. На этот раз бедняжка беспрекословно отдала ее д’Артаньяну; она позволяла ему делать все, что он хочет: теперь она душой и телом принадлежала своему красавцу-солдату.

Д’Артаньян распечатал письмо и прочитал следующее:

«Вот уже третий раз я пишу вам о том, что люблю вас. Берегитесь, как бы в четвертый раз я не написала, что я вас ненавижу.

Если вы раскаиваетесь в том, как вы поступили со мной, девушка, которая передаст вам эту записку, скажет вам, каким образом воспитанный человек может заслужить мое прощение».

Читая эти строки, д’Артаньян то краснел, то бледнел.

— О, вы все еще любите ее! — вскричала Кэтти, ни на секунду не отрывавшая глаз от лица молодого человека.

— Нет, Кэтти, ты ошибаешься, я ее больше не люблю, но я хочу отомстить ей за ее пренебрежение.

— Да, я знаю, каково будет ваше мщение, вы уже говорили мне о нем.

— Не все ли тебе равно, Кэтти! Ты же знаешь, что я люблю только тебя.

— А как вы можете доказать мне это?

— Докажу, когда увидишь, как я унижу ее.

Кэтти вздохнула.

Д’Артаньян взял перо и написал:

«Сударыня, до сих пор я сомневался в том, что две первые ваши записки действительно предназначались мне, так как считал себя совершенно недостойным подобной чести; к тому же я был тяжело болен, и потому все равно не решился бы вам ответить.

Однако сегодня у меня уже не осталось никаких сомнений в том, что вы бесконечно добры ко мне, так как не только ваше письмо, но и ваша служанка подтверждает, что я имею счастье быть любимым вами.

Ей нет необходимости учить меня, каким образом воспитанный человек может заслужить прощение у женщины. Итак, сегодня в одиннадцать часов я сам приду умолять вас об этом прощении. Отложить посещение хотя бы на один день значило бы теперь, на мой взгляд, нанести вам новое оскорбление.

Тот, кого вы сделали счастливейшим человеком на земле,

Граф де Вард».

Начнем с того, что это письмо, во-первых, было подложным, во-вторых, оно явно не грешило изысканным стилем, а с точки зрения наших современных нравов, оно было просто оскорбительным, но в ту эпоху люди были не так щепетильны в отношениях друг с другом, как в наши дни. К тому же д’Артаньян из собственных признаний миледи знал, что она способна на предательство в делах более серьезных, и потому особого уважения он к ней не испытывал. Но даже невзирая на это, он чувствовал, как какая-то безрассудная страсть влечет его к этой женщине — страсть пьянящая, смешанная с презрением. Страсть или просто вожделение — это как вам больше нравится.

Замысел д’Артаньяна был очень прост: из комнаты Кэтти он попадает в комнату ее госпожи и, воспользовавшись первой минутой удивления, стыда, ужаса, он овладевает миледи. Вполне возможно, что его замысел провалится, но бывают ситуации, когда нужно действовать наудачу. Через неделю начнется кампания, надо будет уезжать, и потому у д’Артаньяна уже не оставалось времени продолжать строить из себя нежного влюбленного.

— Возьми, — сказал молодой человек, передавая Кэтти запечатанную записку, — отдай ее миледи: это ответ господина де Варда.

Бедная Кэтти смертельно побледнела: она догадывалась о содержании записки.

— Послушай, милое дитя, — произнес д’Артаньян, — ты сама понимаешь, что все это должно закончиться — так или иначе. Миледи может узнать, что ты передала первую записку не слуге графа, а моему слуге, что это я распечатал другие записки, которые должен был распечатать господин де Вард. Тогда миледи прогонит тебя, а ведь ты ее знаешь — она не такая женщина, чтобы этим ограничить свою месть.

— Увы! — ответила Кэтти. — И ради кого я пошла на все это?

— Ради меня, я прекрасно знаю это, красавица моя, — проговорил молодой человек, — и, даю слово, я тебе очень благодарен.

— Но что же написано в вашей записке?

— Миледи скажет тебе об этом.

— О, вы не любите меня! — вскричала Кэтти. — Как я несчастна!

На этот упрек есть один ответ, перед которым пасует даже всесильная женская интуиция. Д’Артаньян воспользовался этим ответом, а Кэтти так и осталась в глубочайшем заблуждении относительно истинности чувств своего возлюбленного.

Правда, она долго плакала, прежде чем решиться отдать письмо миледи, но в конце концов она смирилась с неизбежностью, а это было все, что требовалось д’Артаньяну.

К тому же он обещал девушке, что вечером пораньше уйдет от госпожи, чтобы прийти к ней.

Это обещание окончательно утешило бедняжку Кэтти.

IV. В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ ОБ ЭКИПИРОВКЕ АРАМИСА И ПОРТОСА

С тех пор как четыре друга занялись, каждый по-своему, поисками экипировки, они перестали регулярно собираться вместе. Обедали они порознь, где придется или, вернее, где удастся. Кроме поисков экипировки была еще служба, которая также отнимала часть драгоценного времени, проходившего столь быстро. Однако раз в неделю, около часу дня, было условлено встречаться в квартире Атоса, поскольку последний, будучи верен своей клятве, ногой не ступал за порог своего дома.

Как раз в тот день, когда Кэтти приходила к д’Артаньяну, друзья и должны были собраться вместе.

Только Кэтти ушла, д’Артаньян отправился на улицу Феру.

Он застал Атоса и Арамиса за философской беседой. Арамис снова говорил о том, чтобы вернуться в лоно церкви, а Атос, по своему обыкновению, не разубеждал, но и не поощрял его. Он считал, что каждый волен поступать так, как ему заблагорассудится. Советы он давал лишь тогда, когда его просили об этом, и притом желательно, чтобы просили дважды.

«Как правило, за советом обращаются только для того, — говаривал Атос, — чтобы не следовать ему, а если кто-нибудь и следует совету, то только для того, чтобы было кого упрекнуть в случае неудачи».

Вслед за д’Артаньяном пришел и Портос. Итак, все четыре друга были в сборе.

Четыре лица выражали четыре различных чувства: лицо Пор-тоса — спокойствие, лицо д’Артаньяна — надежду, лицо Арамиса — тревогу, лицо Атоса — беспечность.

После минутной беседы, в ходе которой Портос вскользь упомянул о том, что некая высокопоставленная особа пожелала помочь ему выбраться из затруднительного положения, явился Мушкетон.

Он пришел звать Портоса домой, где, как сообщал он с весьма жалобным видом, срочно требовалось присутствие его господина.

— Это по поводу моего снаряжения? — поинтересовался Портос.

— И да и нет, — уклончиво ответил Мушкетон.

— Ты скажешь, наконец, в чем дело?

— Идемте, сударь, идемте.

Портос встал, попрощался с друзьями и последовал за Мушкетоном.

Минуту спустя на пороге появился Базен.

— Что вам угодно, друг мой? — спросил Арамис тем мягким тоном, который появлялся у него всякий раз, как он в мыслях вновь обращался к церкви.

— Сударь, вас ожидает дома один человек, — ответил Базен.

— Человек?.. Какой человек?..

— Какой-то нищий.

— Подайте ему милостыню, Базен, и попросите, чтобы он помолился за бедного грешника.

— Этот нищий настаивает на разговоре лично с вами и уверяет, что вы будете рады его видеть.

— Не просил ли он что-либо передать мне?

— Да. «Если Господин Арамис не пожелает увидеться со мной, — сказал он, — сообщите ему, что я прибыл из Тура».

— Из Тура? — воскликнул Арамис. — Тысяча извинений, господа, но, по-видимому, этот человек привез мне известия, которых я ждал.

Он тотчас поднялся и торопливо вышел из комнаты.

Атос и д’Артаньян остались вдвоем.

— Думаю, что эти молодцы устроили свои дела. Как вы полагаете, д’Артаньян? — спросил Атос.

— Мне известно, что у Портоса все складывается как нельзя лучше, — заметил д’Артаньян, — что же касается Арамиса, то, честно говоря, я никогда особо о нем и не беспокоился. А вот вы, мой дорогой Атос... Вы поступили опрометчиво, отказавшись от пистолей англичанина, тем более, что они принадлежали вам по праву. И что вы собираетесь теперь делать?

— Дитя мое, я очень доволен, что убил этого чудака, потому что убить англичанина — святое дело, но если бы я положил в карман его пистоли, то меня до конца жизни мучили бы угрызения совести.

— Да будет вам, любезный Атос! У вас какие-то непостижимые понятия о порядочности.

— Оставим этот разговор... Господин де Тревиль, оказавший мне вчера честь своим посещением, говорил о том, что вы часто бываете у каких-то подозрительных англичан, которым покровительствует кардинал. Это правда?

— Отчасти. Дело в том, что я бываю у одной англичанки, — я уже говорил вам о ней.

— Ах да, у белокурой женщины, в отношении которой я дал вам несколько советов, и, естественно, вы и не подумали им последовать.

— И я назвал вам причину.

— Да-да. Вы говорили, что это поможет вам приобрести экипировку.

— Вовсе нет! Сейчас я абсолютно точно знаю, что эта женщина замешана в похищении госпожи Бонасье.

— Понимаю. Чтобы разыскать одну женщину, вы ухаживаете за другой: это самый длинный путь, но зато и наиболее привлекательный.

Д’Артаньян уже готов был рассказать Атосу обо всем, но одно обстоятельство остановило его: Атос был чересчур щепетилен в вопросах чести, а в небольшом плане, который составил наш влюбленный с целью отомстить миледи, имелись такие детали, которые — д’Артаньян был в этом уверен — изначально были бы отвергнуты этим пуританином[57]. Поэтому он предпочел промолчать, а так как Атос был самым нелюбопытным человеком в мире, то откровенность д’Артаньяна на том и закончилась.

Итак, покинем двух друзей, которые более не собирались рассказать друг другу ничего особенно важного, и последуем за Арамисом.

Мы видели, с какой быстротой молодой человек бросился за Базеном, когда услышал, что нищий, желавший с ним говорить, прибыл из Тура. Он настолько спешил, что вскоре опередил своего слугу и уже через несколько мгновений был у себя, на улице Вожирар.

Войдя в дом, он действительно застал у себя какого-то человека маленького роста, с умными глазами, облаченного в лохмотья.

— Это вы спрашивали меня? — поинтересовался мушкетер.

— Я спрашивал господина Арамиса. Это вы?

— Собственной персоной. Вы должны что-то передать мне?

— Да, если вы покажете некий вышитый платок.

— Вот он, — произнес Арамис, доставая из внутреннего кармана ключик и отпирая маленькую шкатулку черного дерева с перламутровой инкрустацией. — Вот он, смотрите.

— Хорошо, — сказал нищий. — Отошлите вашего слугу.

В самом деле, Базен, сгорая от любопытства, бросился бежать за своим хозяином и пришел домой почти одновременно с ним. Но спешил он напрасно: на предложение нищего Арамис жестом приказал ему выйти, и Базен вынужден был повиноваться.

Как только он вышел, нищий бросил беглый взгляд по сторонам, желая убедиться, что никто не видит и не слышит его, распахнул лохмотья, едва удерживаемые кожаным поясом, и, распоров верхнюю часть камзола, вынул письмо.

Увидев печать, Арамис радостно вскрикнул, поцеловал надпись и с благоговейным трепетом распечатал послание, заключавшее в себе следующие строки:

«Друг, судьба распорядилась так, что еще какое-то время мы будем разлучены, но прекрасные дни молодости не потеряны безвозвратно. Исполняйте ваш долг в лагере, а я буду исполнять свой в другом месте. Примите то, что вам передаст податель сего письма, сражайтесь так, как подобает настоящему дворянину, и думайте обо мне, той, которая нежно целует ваши черные глаза.

Прощайте или, вернее, до свидания!»

Между тем нищий продолжал распарывать свой камзол. Один за другим, он выудил из грязных лохмотьев сто пятьдесят двойных испанских пистолей, ровными столбиками разложил их на столе, открыл дверь, поклонился и исчез, прежде чем пораженный Арамис успел обратиться к нему хоть с одним словом.

Тогда молодой человек перечел письмо и заметил, что в нем была приписка:

«P.S. Окажите достойный прием подателю письма — это граф и испанский гранд».

— О, золотые мечты! — воскликнул Арамис. — Да, жизнь прекрасна! Да, мы молоды! Да, для нас еще настанут счастливые дни! Тебе, тебе одной — моя любовь, моя кровь, моя жизнь, все, все тебе, моя прекрасная возлюбленная!

И он принялся страстно целовать письмо, даже не взглянув на золото, тускло мерцавшее на столе.

В это время Базен тихонько поскребся в дверь; у Арамиса больше не было причин скрываться от слуги, и он позволил тому войти.

При виде золота Базен застыл от изумления и у него напрочь вылетело из головы, что он пришел доложить о приходе д’Артаньяна, который по дороге от Атоса зашел узнать, что за нищий заходил к Арамису.

Видя, что Базен забыл доложить о нем, молодой гасконец доложил о себе сам, полагая, что всякие церемонии здесь излишни.

— Разрази меня гром! — заявил д’Артаньян. — Если эти сливы присланы вам из Тура, дорогой Арамис, то, прошу вас, передайте мои поздравления садовнику, который вырастил их.

— Вы ошибаетесь, дорогой мой, — возразил Арамис, как всегда скрытный, — это мой издатель прислал мне гонорар за ту поэму, написанную односложными стихами, которую я начал еще во время нашего путешествия.

— В самом деле? — удивился д’Артаньян. — Что ж, ваш издатель очень щедр, дорогой Арамис. Это все, что я могу вам сказать.

— Как, сударь, — вскричал Базен, — неужели поэмы стоят таких денег? Невероятно! О сударь, значит, вы можете сделать все, что захотите! Вы можете стать таким же знаменитым, как господин де Вуатюр[58] или господин де Бенсерад[59]. Ну что ж, мне это нравится. Поэт — это почти что аббат. Ах, господин Арамис, очень прошу вас, сделайтесь поэтом!

— Базен, друг мой, — заметил Арамис, — мне кажется, что вы вмешиваетесь не в свое дело.

Базен понял свою вину; он опустил голову и вышел из комнаты.

— Так, так, — с улыбкой сказал д’Артаньян. — Ваши творения продаются на вес золота — да вы просто счастливчик, друг мой. Только будьте осторожнее и не потеряйте письмо, которое выглядывает у вас из кармана. Оно, вне всякого сомнения, тоже от вашего издателя.

Арамис покраснел до корней волос, глубже засунул письмо и застегнул камзол.

— Любезный д’Артаньян, — произнес он, — давайте, если вы не против, разыщем наших друзей. Теперь я богат, и с сегодняшнего дня мы возобновим наши совместные обеды до тех пор, пока не придет ваша очередь разбогатеть.

— Честное слово, трудно отказаться от подобного предложения! — ответил д’Артаньян. — Мы давно уже не видели приличного обеда. А поскольку мне предстоит сегодня вечером довольно рискованное предприятие, то, признаться, я не откажусь слегка подбодрить себя несколькими бутылками старого бургундского.

— Согласен и на старое бургундское. Я тоже ничего не имею против него, — заявил Арамис, у которого при виде золота из головы мигом улетучились все мысли об уходе от мирской суеты.

Сунув в карман три или четыре двойных пистоля на насущные нужды, он уложил остальные в черную шкатулку с перламутровой инкрустацией, где уже лежал знаменитый носовой платок, служивший ему талисманом.

Для начала друзья отправились к Атосу. Верный данной им клятве никуда не выходить, Атос взялся заказать обед с доставкой на дом. Зная его как великого знатока всех гастрономических тонкостей, д’Артаньян и Арамис, особо не сопротивляясь, уступили ему заботу об этом важном деле.

Они направлялись к Портосу, как вдруг на углу улицы Бак встретили Мушкетона, который с унылым видом гнал перед собой мула и лошадь.

— Ба! моя желтая лошадь! — вскричал д’Артаньян с удивлением, к которому примешивалась некоторая радость. — Арамис, взгляните-ка на нее!

— Боже, какое жалкое подобие коня! — признал Арамис.

— Так вот, дорогой мой, — продолжал д’Артаньян, — это та самая лошадь, на которой я приехал в Париж.

— Как, сударь, вы знаете эту лошадь? — удивился Мушкетон.

— У нее очень своеобразная масть, — заметил Арамис. — Я в жизни не видал ничего подобного.

— Я думаю! — воскликнул д’Артаньян. — Если я и продал ее за три экю, то именно за масть, потому что за остальное мне, конечно, не дали бы и восемнадцати ливров... Однако, Мушкетон, как эта лошадь попала тебе в руки?

— Ах, лучше не спрашивайте, сударь! Эту ужасную шутку сыграл с нами муж нашей герцогини!

— Каким же образом, Мушкетон?

— Видите ли, к нам очень благоволит одна знатная дама, герцогиня де... Впрочем, прошу прощения, мой господин наказал мне держать язык за зубами. Она заставила нас принять от нее небольшой подарок — чудесную испанскую кобылу и андалузского мула. О, видели бы вы их — просто загляденье! Муж проведал об этом, и когда этих великолепных животных вели к нам, он перехватил их по дороге и заменил этими ужасными тварями.

— Которых ты и ведешь обратно? — спросил д’Артаньян.

— Вот именно, — ответил Мушкетон. — Сами понимаете, не можем же мы принять этих лошадей вместо тех, которых нам обещали!

— Конечно, нет, черт побери, хотя мне бы очень хотелось увидеть Портоса верхом на моем жеребце: это дало бы мне представление о том, на кого был похож я сам, когда приехал в Париж. Но мы не будем задерживать тебя, Мушкетон. Иди выполняй поручение твоего господина. Он дома?

— Дома, сударь, — ответил Мушкетон, — но настроение у него довольно мрачное!

И он побрел дальше, в сторону набережной Великих Августинцев, а друзья позвонили у дверей незадачливого Портоса. Впрочем, делали они это напрасно, поскольку тот видел, как они проходили через двор, и открыть им он попросту не захотел.

Тем временем Мушкетон, гоня перед собой двух кляч, продолжал свой путь и, миновав Новый мост, добрался до Медвежьей улицы. Прибыв на место, он, следуя приказаниям своего господина, привязал лошадь и мула к дверному молотку прокурорского дома, после чего, более не заботясь об их дальнейшей участи, вернулся к Портосу и доложил, что поручение выполнено.

Через некоторое время несчастные животные, ничего не евшие с самого утра, подняли такой шум, дергая дверной молоток, что прокурор приказал младшему писцу выйти на улицу и разузнать у соседей, кому принадлежат эта лошадь и этот мул.

Госпожа Кокнар узнала свой подарок и сначала не поняла, что значит этот возврат, но вскоре визит Портоса объяснил ей все. Мушкетер прилагал все усилия, чтобы сдержать себя, но глаза, глаза его пылали таким гневом, что его чувствительная подруга не на шутку испугалась. Дело в том, что Мушкетон не скрыл от своего господина встречи с д’Артаньяном и Арамисом и рассказал ему, как д’Артаньян узнал в желтой лошади беарнского мерина, на котором он приехал в Париж и которого продал за три экю.

Назначив прокурорше свидание у монастыря Сен-Маглуар, Портос попрощался. Видя, что он уходит, прокурор пригласил его к обеду, но мушкетер с самым величественным видом отклонил это приглашение.

Госпожа Кокнар пришла к монастырю Сен-Маглуар, заранее дрожа от страха, поскольку она догадывалась, что укоров ей не избежать.

Все упреки и проклятия, какие только мужчина, уязвленный в своем самолюбии, может обрушить на голову женщины, Портос обрушил на склоненную голову прокурорши.

— Увы! — сказала она. — Я хотела как лучше. Среди наших клиентов есть торговец лошадьми. Он должен был конторе деньги, но рассчитываться не торопился. Я взяла этого мула и лошадь в счет долга. Он обещал мне лошадей, достойных самого короля.

— Так знайте, сударыня, — заявил Портос, — что если этот барышник был должен вам больше пяти экю, то он просто вор.

— Но ведь никому не запрещено искать что подешевле, господин Портос, — возразила прокурорша, пытаясь оправдаться.

— Ваша правда, сударыня, но тот, кто ищет дешевизны, должен позволить другим искать более щедрых друзей.

И Портос повернулся, собираясь уходить.

— Господин Портос! Господин Портос! — вскричала прокурорша. — Я виновата, я признаюсь в этом. Мне не следовало торговаться, раз речь шла об экипировке для такого доблестного воина, как вы!

Портос, не проронив ни слова, сделал еще один шаг.

Прокурорше вдруг показалось, что он ступает в каком-то сверкающим облаке и вокруг него кружит толпа герцогинь и маркиз, бросающих к его ногам мешки с золотом и драгоценностями.

— Остановитесь, ради всего святого! — продолжала она. — Господин Портос, остановитесь, нам надо поговорить!

— Разговор с вами приносит мне несчастье, — заметил Портос.

— Но скажите же мне, чего вы требуете?

— Ничего, потому что требовать от вас чего-либо или не требовать — это одно и то же.

Прокурорша повисла на руке Портоса и с болью воскликнула:

— О господин Портос, я ничего в этом не понимаю! Откуда мне знать, что такое лошадь? И я понятия не имею, что такое сбруя!

— Надо было предоставить это мне, сударыня, человеку, который сведущ в этом деле. Но вы хотели сэкономить, нажиться на мне...

— Это была моя ошибка, господин Портос, но я исправлю ее... честное слово!

— И как вы собираетесь это сделать? — спросил мушкетер.

— Послушайте. Сегодня вечером господин Кокнар едет к герцогу де Шону. Герцог желает посоветоваться с моим мужем по какому-то вопросу. Это займет как минимум часа два. Приходите, мы будем одни и подсчитаем все, что нам нужно.

— В добрый час, моя дорогая! Вот это другое дело!

— Так вы прощаете меня?

— Увидим, — величественно промолвил Портос.

И, повторяя друг другу «до вечера», они расстались.

«Черт возьми! — подумал Портос, уходя. — Кажется, на этот раз я доберусь наконец до сундука мэтра Кокнара!»

V. НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ СЕРЫ

Вечер, которого столь нетерпеливо ожидали Портос и д’Артаньян, наконец наступил.

Как обычно, д’Артаньян явился к миледи около девяти часов. Она была в прекрасном расположении духа и приняла его как никогда приветливо. Наш гасконец сразу понял, что его записка передана и произвела должный эффект.

Вошла Кэтти и подала щербет. Ее госпожа ласково взглянула на нее и улыбнулась ей самой очаровательной своей улыбкой; но — увы! бедная девушка была так печальна, что даже не обратила внимания на благосклонное расположение миледи.

Д’Артаньян смотрел поочередно на этих двух женщин и вынужден был признать в душе, что, создавая их, природа совершила ошибку: знатной даме она дала продажную и низкую душу, а простую служанку наделила сердцем герцогини.

В десять часов миледи начала проявлять признаки беспокойства, и д’Артаньян понял, чем это вызвано. Она смотрела на часы, вставала, снова садилась и улыбалась д’Артаньяну с таким видом, который говорил: «Вы, конечно, очень милы, но будете просто очаровательны, если уйдете».

Д’Артаньян встал и взялся за шляпу. Миледи протянула ему руку для поцелуя; молодой человек почувствовал, как она сжала его руку, и понял, что это было сделано не из кокетства, а из чувства благодарности за то, что он уходит.

— Она безумно влюблена в него, — прошептал он и вышел.

На этот раз Кэтти не встретила его — ее не было ни в прихожей, ни в коридоре, ни у ворот. И д’Артаньян был вынужден сам отыскивать лестницу и маленькую комнатку.

Кэтти сидела, спрятав лицо в ладонях, и плакала.

Она услышала, как вошел д’Артаньян, но не подняла головы. Молодой человек подошел к ней и взял ее руки в свои, и тогда слезы ее потекли рекой.

Как и предполагал д’Артаньян, миледи, получив письмо, в порыве радости обо всем рассказала служанке; затем, в качестве награды за успешно выполненное поручение, она подарила Кэтти кошелек.

Вернувшись к себе, Кэтти бросила кошелек в угол, где он и лежал открытый; рядом лежали три или четыре золотые монеты, которые выкатились из него.

При звуке голоса молодого человека бедная девушка подняла голову. Увидев искаженное страданием лицо Кэтти, д’Артаньян даже испугался; она с умоляющим видом протянула к нему руки, но не осмелилась произнести ни одного слова.

Сколь ни малочувствительно было сердце д’Артаньяна, но и оно защемило при виде этой немой скорби. Однако он твердо решил придерживаться своих планов — в особенности последнего, чтобы хоть в чем-нибудь изменить заранее намеченный порядок действий. Поэтому он не позволил Кэтти даже надеяться на то, что он откажется от своих намерений, и представил свой поступок как простой акт мести.

К тому же, свершению возмездия способствовал тот факт, что миледи, желая, как видно, скрыть от своего любовника покрасневшее от волнения лицо, приказала Кэтти погасить все лампы в доме и даже в своей спальне. Уйти граф де Вард должен будет еще до наступления утра, то есть когда по-прежнему будет темно.

Через минуту они услышали, что миледи вошла в спальню. Д’Артаньян тотчас бросился в шкаф. Едва он успел там притаиться, как зазвенел колокольчик.

Кэтти вошла к своей госпоже и закрыла за собой дверь, но перегородка была так тонка, что слышно было почти все, о чем говорили между собой обе женщины.

Миледи, казалось, была вне себя от радости; она то и дело заставляла Кэтти повторять мельчайшие подробности мнимой встречи служанки с де Вардом, расспрашивала, как он взял письмо, как писал ответ, каково было выражение его лица, казался ли он по-настоящему влюбленным, и на все эти вопросы бедная Кэтти, вынужденная держать себя в руках, отвечала безучастным и монотонным голосом, грустный оттенок которого остался совершенно не замеченным ее госпожой — счастье эгоистично.

Наконец, поскольку приближался час визита графа, миледи и в самом деле заставила Кэтти погасить свет в спальне, приказав ввести к ней де Варда, как только он придет.

Ожидание длилось не долго. Едва д’Артаньян увидел через замочную скважину шкафа, что свет погас, он выскочил из своего убежища в тот самый момент, когда Кэтти закрывала дверь из своей комнаты в спальню миледи.

— Что там за шум? — спросила миледи.

— Это я, — ответил д’Артаньян вполголоса. — Я, граф де Вард.

— Боже мой! — пролепетала Кэтти. — Он даже не смог дождаться того часа, который сам назначил!

— Что же? — произнесла миледи дрожащим голосом. — Почему он не входит? Граф, граф, — добавила она, — вы ведь знаете, что я жду вас!

Услыхав этот призыв, д’Артаньян мягко отстранил Кэтти и бросился в спальню миледи.

На свете не существует более мучительной ярости и боли, чем ярость и боль, которые терзают душу любовника, под чужим именем принимающего уверения в любви, обращенные к его счастливому сопернику.

Сложилась ситуация, которой д’Артаньян не предусмотрел: ревность терзала его сердце, и он страдал почти так же сильно, как бедная Кэтти, плакавшая в эту минуту в соседней комнате.

— Да, граф, — говорила миледи ласкающим голосом, нежно сжимая в своих руках его руку, — да, я счастлива любовью, которую я читала в ваших глазах и которая слышалась в каждом вашем слове всякий раз, когда мы встречались с вами. Я тоже люблю вас. О, завтра, завтра я хочу получить от вас какое-нибудь доказательство того, что вы думаете обо мне! И чтобы впредь вы не забывали меня, — вот, возьмите это.

И, сняв с пальца кольцо, она протянула его д’Артаньяну.

Д’Артаньян вспомнил, что уже видел это кольцо на руке миледи: это был великолепный сапфир в оправе из бриллиантов.

Первым побуждением д’Артаньяна было вернуть ей кольцо, но миледи остановила его.

— Нет, нет, — сказала она, — оставьте его у себя в знак любви ко мне... К тому же, принимая его, — добавила она прерывающимся от волнения голосом, — вы оказываете мне огромную услугу, настолько огромную, что вы не представляете.

«Снова какие-то тайны», — подумал д’Артаньян.

В эту минуту он почувствовал, что готов признаться, и уже открыл рот, чтобы сказать, кто он и с какими мстительными намерениями явился сюда, но в эту минуту миледи прибавила:

— Ангел мой, это чудовище, этот гасконец чуть было не убил вас!

Чудовищем был он, д’Артаньян.

— Ваши раны все еще причиняют вам боль? — спросила миледи.

— Да, ужасную, — пробормотал д’Артаньян.

— Будьте спокойны, — прошептала миледи, — я отомщу за вас, и моя месть будет жестокой!

«Черт! — подумал д’Артаньян. — Для откровений, пожалуй, еще рановато».

Чтобы прийти в себя после этого короткого диалога, д’Артаньяну понадобилось некоторое время, в течение которого все помышления о мести бесследно улетучились. Эта женщина имела над ним невероятную власть, он ненавидел и в то же время преклонялся перед ней; он никогда не думал, что два столь противоречивых чувства могут уживаться в одном сердце и, соединившись вместе, превратиться в какую-то странную, сатанинскую любовь.

Между тем раздался бой часов, пришло время расставаться. Покидая миледи, д’Артаньян безумно сожалел о том, что надо уходить, и между страстными поцелуями, которыми обменялись любовники, они договорились о новом свидании — на будущей неделе. Бедняжка Кэтти надеялась, что ей удастся сказать д’Артаньяну хоть несколько слов, когда он будет проходить через ее комнату, но миледи сама проводила его в темноте и простилась с ним только на лестнице.

На следующее утро д’Артаньян помчался к Атосу. Он оказался втянутым в такую странную историю, что нуждался в совете своего мудрого товарища. Он рассказал Атосу обо всем; слушая молодого гасконца, мушкетер несколько раз хмурил брови.

— Ваша миледи, — заметил он, — представляется мне довольно гнусным созданием, но, тем не менее, вы совершили ошибку, обманув ее: во всяком случае на одного смертельного врага у вас стало больше.

Говоря это, Атос внимательно смотрел на сапфир в оправе из бриллиантов, заменивший на пальце д’Артаньяна перстень королевы, который теперь бережно хранился в шкатулке.

— Вы смотрите на это кольцо? — спросил гасконец, довольный тем, что может похвастать перед друзьями таким богатым подарком.

— Да, — ответил Атос, — оно напоминает мне одну фамильную драгоценность.

— Оно восхитительно, не правда ли? — продолжал д’Артаньян.

— Великолепно! — согласился Атос. — Я не думал, что на свете существуют два сапфира такой чистой воды. Должно быть, вы его обменяли на свой перстень с бриллиантами?

— Нет, — сказал д’Артаньян, — это подарок моей прекрасной англичанки или, вернее, моей прекрасной француженки, поскольку, хоть я и не спрашивал ее об этом, я убежден, что она родилась во Франции.

— Это кольцо вам дала миледи? — воскликнул Атос, и в голосе его почувствовалось сильное волнение.

— Она самая. Она подарила мне его сегодня ночью.

— Покажите-ка мне это кольцо, — попросил Атос.

— Извольте, — сказал д’Артаньян, снимая его с пальца.

Атос внимательно рассмотрел кольцо и сильно побледнел; затем он надел его на безымянный палец левой руки; оно пришлось как раз впору, словно было сделано под заказ. По лицу Атоса, обычно столь невозмутимому, пробежала тень. На какой-то миг в его глазах мелькнуло гневное и мстительное выражение.

— Не может быть, чтобы это было то самое кольцо, — проговорил он. - Но каким образом оно оказалось у леди Кларик?

И вместе с тем трудно представить себе, чтобы между двумя кольцами могло быть такое сходство.

— Вам знакомо это кольцо? — спросил д’Артаньян.

— Мне показалось, что я узнал его, — ответил Атос, — но я наверняка ошибся.

И, не в силах отвести от него взгляд, он вернул кольцо д’Артаньяну.

— Прошу вас, д’Артаньян, — произнес он через минуту, — снимите с пальца это кольцо или поверните его камнем внутрь: оно вызывает во мне такие мучительные воспоминания, что иначе я не смогу спокойно разговаривать с вами... Вы ведь пришли посоветоваться со мной, говорили, что оказались в затруднительном положении... Погодите... Дайте-ка мне этот сапфир. Одна из граней того камня, о котором я говорил, должна быть поцарапана: причиной был один случай.

Д’Артаньян снова снял с пальца кольцо и передал его Атосу.

Атос вздрогнул.

— Посмотрите, — сказал он, — ну, не странно ли это?

И он показал д’Артаньяну царапину, о существовании которой только что вспомнил.

— Но как этот сапфир оказался у вас, Атос?

— Он достался мне от моей матушки, которая, в свою очередь, получила его от своей матери. Как я уже сказал вам, это была старинная фамильная драгоценность... и она никогда не должна была уходить из нашей семьи.

— И вы... вы продали это кольцо? — нерешительно спросил д’Артаньян.

— Нет, — ответил Атос со странной усмешкой. — Я подарил его в ночь любви, так же, как сегодня его подарили вам.

Д’Артаньян задумался; душа миледи представилась ему какой-то бездной, на дне которой таились мрак и неизвестность.

Он не стал надевать кольцо, а положил его в карман.

— Послушайте, — сказал Атос, взяв его за руку, — вы знаете, д’Артаньян, что я люблю вас. Будь у меня сын, я не мог бы любить его больше, чем вас. Поверьте мне: откажитесь от этой женщины! Я не знаю ее, но что-то мне подсказывает, что это пропащее создание и что в ней есть нечто роковое.

— Вы правы, — согласился д’Артаньян. — И я расстанусь с ней. Должен признаться, что эта женщина пугает и меня самого.

— Хватит ли вам мужества? — спросил Атос.

— Хватит, — заверил д’Артаньян. — И я сделаю это немедленно.

— Хорошо, мой мальчик. Сделайте это и вы не пожалеете, — произнес Атос, пожимая руку гасконцу с почти отеческой нежностью. — Дай бог, чтобы эта женщина, едва успевшая войти в вашу жизнь, не оставила в ней страшного следа.

И Атос кивком головы дал понять д’Артаньяну, что он хотел бы побыть наедине.

Вернувшись домой, д’Артаньян застал ожидавшую его Кэтти. После целого месяца тяжелой болезни бедняжка изменилась бы не так сильно, как после этой бессонной и мучительной ночи.

Госпожа послала ее к мнимому де Варду. Миледи обезумела от любви, опьянела от радости; ей не терпелось узнать, когда граф назначит ей второе свидание.

И несчастная Кэтти, вся бледная, дрожа, ждала ответа д’Артаньяна.

Атос имел на молодого человека сильное влияние; теперь, когда уже не шла речь об уязвленной гордости и когда жажда мести была удовлетворена, д’Артаньян, следуя советам друга и зову своего собственного сердца, решил расстаться с миледи. И в качестве ответа он набросал следующие строки:

«Сударыня, не рассчитывайте на свидание со мной в ближайшее время; с момента моего выздоровления у меня столько дел подобного рода, что я вынужден был навести в них некоторый порядок. Когда наступит ваш черед, я буду иметь честь сообщить вам об этом.

Целую ваши ручки.

Граф де Вард».

Он ни словом не обмолвился о сапфире: хотел ли гасконец оставить его у себя как оружие против миледи или же — будем откровенны — решил воспользоваться им как последним средством для приобретения экипировки?

Неправильно было бы судить о поступках человека одной эпохи с точки зрения человека, живущего в другой. То, что каждый порядочный человек счел бы для себя постыдным в наши дни, казалось тогда делом вполне обыденным и совершенно естественным, и юноши из лучших семей жили в основном за счет своих любовниц.

Не запечатывая письма, д’Артаньян протянул его Кэтти; прочитав его, она сначала ничего не поняла, но потом, прочитав вторично, едва не обезумела от радости.

Она не могла поверить такому счастью, и д’Артаньяну пришлось устно подтвердить то, о чем говорилось в письме. Несмотря на опасность, которая, учитывая вспыльчивый характер миледи, грозила бедной девочке в минуту вручения этого письма, Кэтти побежала на Королевскую площадь со всех ног. Сердце лучшей из женщин безжалостно к страданиям соперницы.

Миледи распечатала письмо с такой же поспешностью, с какой Кэтти принесла его. Но уже прочитав первые слова, она смертельно побледнела, скомкала письмо и обернулась к Кэтти; глаза ее метали молнии.

— Что это такое? — спросила она.

— Это ответ на ваше письмо, сударыня, — дрожа, ответила Кэтти.

— Но это невозможно! — вскричала миледи. — Дворянин не мог написать женщине такого письма...

Неожиданно она вздрогнула.

— Боже мой, неужели он узнал... — и, не договорив, она замолчала.

Она заскрежетала зубами, лицо ее стало пепельно-серым. Она хотела подойти к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но смогла лишь протянуть руку; ноги у нее подкосились, и она упала в кресло.

Кэтти решила, что ее хозяйке стало дурно, и подбежала, чтобы расстегнуть ей корсаж, но миледи быстро встала.

— Что вам нужно? — воскликнула она. — Как вы смеете прикасаться ко мне!

— Я подумала, сударыня, что вам стало дурно, и хотела помочь, — ответила служанка, смертельно напуганная страшным выражением, появившимся на лице миледи.

— Мне стало дурно! Мне! Уж не принимаете ли вы меня за какую-нибудь слабонервную дамочку? Когда меня оскорбляют, мне не становится дурно — я мщу за себя, слышите?

И она жестом приказала Кэтти выйти.

VI. МЕЧТА О МЩЕНИИ

Вечером миледи приказала ввести к ней д’Артаньяна, как только он появится. Но он не появился.

На следующий день Кэтти снова пришла к молодому человеку и рассказала все, что произошло накануне. Д’Артаньян улыбнулся: вызвать ревнивый гнев миледи — в этом и заключалась цель его мщения.

Вечером миледи проявляла признаки еще большего нетерпения, чем накануне, и снова повторила свое распоряжение относительно гасконца, но, как и накануне, она прождала его напрасно.

На следующий день Кэтти явилась к д’Артаньяну, но уже не радостная и оживленная, как в предыдущие два дня, а напротив, глубоко опечаленная. Д’Артаньян спросил бедную девушку, что с ней. Вместо ответа она вынула из кармана письмо и протянула ему.

Это письмо было написано рукой миледи, но на этот раз оно было адресовано уже самому д’Артаньяну, а не графу де Варду.

Он распечатал его и прочитал следующее:

«Любезный господин д’Артаньян, негоже избегать своих друзей, особенно когда вам предстоит долгое время не видеться с ними. Лорд Винтер и я напрасно прождали вчера и третьего дня. Неужели мы и сегодня не увидим вас?

Пр изнательная вам,

леди Кларик».

— Все ясно, — заявил д’Артаньян, — и я ожидал этого письма. Мои шансы повышаются по мере того, как падают шансы графа де Варда.

— И вы пойдете? — спросила Кэтти.

— Послушай, мое милое дитя, — сказал гасконец, пытаясь оправдать перед самим собой намерение нарушить слово, данное им Атосу, — пойми, что было бы неблагоразумно не явиться на столь категоричное приглашение. Если я не приду, миледи не поймет, почему я прекратил свои посещения, и начнет о чем-то догадываться... А кто знает, как далеко может зайти такая женщина в своем мщении...

— О господи! — вздохнула Кэтти. — Вы умеете представить все в таком свете, что всегда оказываетесь правы. Но ведь вы снова начнете ухаживать за ней, и если на этот раз вы понравитесь ей под вашим настоящим именем, если ей понравится ваше настоящее лицо, то это будет гораздо хуже, чем в первый раз!

Чутье позволило бедной девушке частично угадать то, что должно было произойти дальше.

Д’Артаньян успокоил ее, как только мог, и обещал, что устоит перед чарами миледи.

Он поручил Кэтти передать леди Кларик, что как нельзя более признателен за ее благосклонность и предоставляет себя в ее распоряжение. Написать записку он не решился, опасаясь, что ему не удастся так изменить свой почерк, чтобы проницательный взгляд миледи не узнал его.

Ровно в девять часов д’Артаньян был на Королевской площади. Совершенно очевидно, что слуги, ожидавшие в передней, были предупреждены, поскольку, едва д’Артаньян появился на пороге, один из них немедленно побежал доложить о нем миледи, хотя мушкетер даже не успел спросить, дома ли она.

— Просите, — приказала миледи коротко, но таким пронзительным голосом, что д’Артаньян услыхал его еще в передней.

Лакей проводил его в гостиную.

— Меня ни для кого нет дома, — промолвила миледи. — Слышите, ни для кого!

Лакей вышел.

Д’Артаньян с любопытством взглянул на миледи; она была бледна, и покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что она либо много плакала, либо мало спала. Несмотря на полумрак — явно преднамеренный, — молодой женщине не удалось скрыть следы лихорадочного возбуждения, во власти которого она пребывала последние два дня.

Д’Артаньян приблизился к ней с таким же любезным видом, как обычно. Сделав над собой невероятное усилие, она приветливо улыбнулась ему, но эта улыбка была совершенно чужой на ее искаженном от волнения лице.

Д’Артаньян осведомился у миледи, как она себя чувствует.

— Плохо, — ответила она, — очень плохо.

— В таком случае, — сказал д’Артаньян, — я помешал. Вам, вероятно, нужен отдых, и я сейчас же уйду.

— О нет! — воскликнула миледи. — Напротив, останьтесь, господин д’Артаньян, ваше милое общество развлечет меня.

«Ого! — подумал д’Артаньян. — Она еще никогда не была столь любезна, надо быть начеку».

Миледи придала своему лицу самое дружеское выражение, на которое была способна, и постаралась завязать оживленную беседу. Возбуждение, покинувшее ее на короткий миг, вновь вернулось к ней, и глаза ее снова заблестели, щеки порозовели, губы стали алыми. Перед д’Артаньяном снова была Цирцея[60], давно уже покорившая его своими чарами. Любовь, которую он считал угасшей, всего лишь уснула и теперь вновь пробудилась в его сердце. Миледи улыбалась, и д’Артаньян чувствовал, что он готов ради этой улыбки продать душу дьяволу.

В какой-то момент он даже почувствовал нечто вроде угрызений совести за то, как он поступил с ней.

Понемногу миледи разговорилась. Она спросила у д’Артаньяна, есть ли у него любовница.

— Увы! — произнес д’Артаньян самым нежным тоном, на какой только был способен. — Как вы можете быть столь жестоки и задавать мне подобные вопросы?! Ведь с тех пор, как я увидел вас, я дышу только вами и только ради вас одной!

При этих словах д’Артаньяна по губам миледи скользнула странная улыбка.

— Так вы меня любите? — спросила она.

— Разве я должен говорить вам об этом, разве вы сами этого не заметили?

— Допустим, но ведь вы знаете, что чем больше в сердце гордости, тем труднее бывает покорить его.

— О, трудностей я не боюсь! — заметил д’Артаньян. — Меня ужасает лишь то, что невозможно.

— Для настоящей любви нет ничего невозможного, — возразила миледи.

— Ничего, сударыня?

— Ничего, — повторила миледи.

«Дьявол! — подумал д’Артаньян про себя. — Ветер переменился. Уж не влюбилась ли, случаем, в меня эта взбалмошная женщина и не собирается ли она подарить уже мне самому другой сапфир, вроде того, какой она подарила мне, приняв за графа де Варда?»

Д’Артаньян поспешно пододвинул свой стул к креслу миледи.

— Послушайте, — сказала она, — что бы вы сделали, чтобы доказать мне любовь, о которой вы говорите?

— Все, что вы потребуете от меня. Приказывайте — я готов!

— На все?

— На все! — вскричал д’Артаньян, заранее знавший, что, принимая на себя подобное обязательство, рискует он немногим.

— Хорошо! В таком случае — поговорим, — произнесла миледи, в свою очередь придвигая свое кресло к стулу д’Артаньяна.

— Я вас слушаю, сударыня, — ответил он.

На какое-то мгновение миледи задумалась, как бы колеблясь, затем, видимо, решилась.

— У меня есть враг, — заявила она.

— У вас, сударыня? — вскричал д’Артаньян, притворяясь удивленным. — Боже мой, да разве это возможно? Вы так прекрасны и так добры!

— Смертельный враг.

— Вы пугаете меня!

— Враг, который оскорбил меня так жестоко, что теперь между ним и мной война насмерть. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Д’Артаньян сразу же сообразил, о какой помощи говорит это мстительное создание.

— Можете, сударыня! — произнес он напыщенно. — Моя шпага и жизнь принадлежат вам вместе с моей любовью!

— В таком случае, — сказала миледи, — если вы так же отважны, как влюблены...

Она замолчала.

— Что же тогда? — спросил д’Артаньян.

— Тогда... — продолжала миледи после минутной паузы, — тогда вы с нынешнего дня прекращаете говорить о невозможном.

— Нет, я не вынесу такого счастья! — вскричал д’Артаньян, бросаясь на колени перед миледи и осыпая поцелуями ее руки, которых она не отнимала.

«Отомсти за меня этому презренному де Варду, — стиснув зубы, думала миледи, — а затем я найду способ избавиться и от тебя, самонадеянный болван, орудие моей мести!»

«Приди добровольно в мои объятия, лицемерная и опасная женщина, та, которая столь дерзко насмеялась надо мной! — мысленно заклинал д’Артаньян. — И тогда я посмеюсь над тобой вместе с тем человеком, которого ты хочешь убить моей рукой».

Д’Артаньян поднял голову.

— Я готов, — сказал он.

— Итак, вы поняли меня, любезный господин д’Артаньян? — промолвила миледи.

— Чтобы угадать ваше желание, мне достаточно взглянуть в ваши глаза.

— И вы готовы обнажить ради меня вашу шпагу — шпагу, которая уже успела прославиться?

— В ту же минуту.

— Но как же я отплачу вам за такую услугу? — спросила миледи. — Я знаю влюбленных: это люди, которые ничего не делают даром.

— Вы знаете, о какой награде я мечтаю, — ответил д’Артаньян, — единственной награде, достойной вас и меня!

И он нежно привлек ее к себе.

Она сделала слабую попытку отстраниться.

— Не слишком ли быстро вы желаете получить свою награду? — заметила она с улыбкой.

— Ах! — вскричал д’Артаньян, и в самом деле охваченный страстью, которую эта женщина имела дар зажигать в его серд-це. — Мое счастье мне кажется столь невероятным, и я все время боюсь, что оно вот-вот улетучится, как сон, вот почему я спешу превратить его в действительность!

— Так заслужите же это невероятное счастье.

— Я жду ваших указаний, — сказал д’Артаньян.

— Вы уверены? — произнесла миледи, как бы все еще сомневаясь.

— Назовите имя того негодяя, который вызвал слезы на этих прекрасных глазах.

— Кто вам сказал, что я плакала?

— Мне показалось...

— Такие женщины, как я, не плачут, — прервала его миледи.

— Тем лучше! Так назовите же мне его имя.

— Но назвав его имя, я раскрою вам мою тайну.

— Однако должен же я знать это имя.

— Да, должны. Вот видите, как я вам доверяю!

— Боже, я схожу с ума от счастья! Как зовут этого человека?

— Вы его знаете.

— Знаю?

— Да.

— Надеюсь, это не кто-либо из моих друзей? — предположил д’Артаньян, разыгрывая нерешительность, чтобы убедить миледи в своем неведении.

— Так, значит, будь это кто-либо из ваших друзей, вы бы поколебались? — вскричала миледи, и угрожающий огонек блеснул в ее глазах.

— Нет! Даже если окажется, что это мой родной брат! — воскликнул д’Артаньян как бы в исступлении.

Наш гасконец шел напролом: он знал, куда идет.

— Мне нравится ваша преданность, — призналась миледи.

— Увы! Неужели это все, что вам нравится во мне? — спросил д’Артаньян.

— Нет, мне нравитесь и вы. Я люблю вас! — сказала она, взяв его руку.

И д’Артаньян ощутил жгучее пожатие, от которого он весь затрепетал, словно и ему передалось лихорадочное возбуждение миледи.

— Вы любите меня? Вы! — вскричал он. — О, мне кажется, я теряю рассудок!

И он заключил ее в объятия. Она не сделала попытки уклониться от его поцелуя, но и не ответила на него.

Губы ее были холодны: д’Артаньяну показалось, что он поцеловал статую.

Невзирая на это, он весь трепетал, упоенный любовью; он почти поверил в нежные чувства миледи, он почти поверил в преступление де Варда. Если бы де Вард оказался сейчас здесь, возле него, он убил бы его не задумываясь.

Миледи воспользовалась этой минутой.

— Его имя... — начала она.

— Де Вард, я знаю! — вскричал д’Артаньян.

— Откуда вам это известно? — удивилась миледи, схватив его за руки и пытаясь проникнуть взглядом в самую глубь его души.

Д’Артаньян понял, что увлекся и допустил оплошность.

— Говорите, говорите! Говорите же наконец! — повторяла миледи. — Откуда вам это известно?

— Откуда? — переспросил д’Артаньян.

— Да!

— Вчера я встретился в одном доме с де Вардом, и он показал мне кольцо, которое, по его словам, было подарено ему вами.

— Презренный негодяй! — вскричала миледи.

Это слово, по вполне понятным причинам, отдалось в самом сердце д’Артаньяна.

— Итак? — вопросительно произнесла миледи.

— Итак, я отомщу за вас этому негодяю! — ответил д’Артаньян с самым воинственным видом.

— Благодарю, мой храбрый друг! — сказала миледи. — Когда же я буду отомщена?

— Завтра, сию же минуту, когда вам будет угодно!

Миледи уже собиралась воскликнуть: «Сию же минуту!» — но решила, что проявить подобную поспешность было бы не особенно любезно по отношению к д’Артаньяну.

И к тому же ей надо было еще принять тысячу предосторожностей и дать своему защитнику тысячу советов относительно того, как ему следует поступить, чтобы при встрече с графом поблизости не оказалось нежелательных свидетелей. Д’Артаньян рассеял ее сомнения одной фразой.

— Завтра вы будете отомщены, — заявил он, — или я умру!

— Нет! — промолвила она. — Вы отомстите за меня, но не умрете. Этот человек — трус.

— С женщинами — возможно, но не с мужчинами. Поверьте, уж я-то знаю, о чем говорю.

— Но, если не ошибаюсь, в вашей стычке с ним вам не пришлось жаловаться на судьбу.

— Судьба — куртизанка; сегодня она благосклонна, а завтра я могу впасть в немилость.

— Означает ли это, что вы уже колеблетесь?

— Нет, боже упаси, я не колеблюсь, но разве справедливо посылать меня на возможную смерть, не подарив мне ничего, кроме надежды?

Миледи ответила взглядом, говорившим: «Ах, дело только в этом! Будьте же смелее!»

— Да, это несправедливо, — проговорила она, дабы рассеять возможные сомнения.

— О, вы ангел! — вскричал д’Артаньян.

— Итак, мы обо всем договорились? — спросила она.

— Кроме того, о чем я прошу вас, душа моя.

— Но если я говорю, что вы можете быть уверены в моих нежных чувствах?

— Завтрашний день может оказаться для меня последним, и я не могу ждать.

— Тише! Я слышу шаги брата. Ему незачем видеть вас здесь.

Она позвонила. Появилась Кэтти.

— Выйдите через эту дверь, — сказала миледи, отворив маленькую потайную дверь, — и возвращайтесь в одиннадцать часов. Мы закончим этот разговор. Кэтти проведет вас ко мне.

При этих словах бедная девушка почувствовала, как у нее подкосились ноги.

— Мадемуазель! Я к вам обращаюсь. Что вы стоите, как статуя? Вы слышали? Сегодня в одиннадцать часов вы проведете ко мне господина д’Артаньяна.

«По-видимому, она все свои свидания назначает на одиннадцать часов, — подумал д’Артаньян. — Это уже похоже на привычку».

Миледи протянула ему руку, которую он нежно поцеловал.

«Однако... — думал он, уходя и едва отвечая на упреки Кэтти, — однако, как бы мне не остаться в дураках! Нет сомнения, что эта злодейка способна на любое преступление. Нужно быть начеку».

VII. ТАЙНА МИЛЕДИ

Д’Артаньян сразу же покинул особняк миледи, а не поднялся, как обычно, к Кэтти, несмотря на настойчивые мольбы девушки; на то у него было две причины: во-первых, он таким образом избегал упреков, обвинений, просьб, а во-вторых, он хотел немного разобраться в своих мыслях, а по возможности и в мыслях этой женщины.

Единственное, что во всей этой истории не вызывало никаких сомнений, так это то, что д’Артаньян безумно любил миледи, а она его не любила вовсе. В какую-то секунду д’Артаньяну показалось, что лучшим выходом для него было бы вернуться домой, написать миледи длинное письмо и признаться, что он и де Вард были до сих пор одним и тем же лицом и что, следовательно, убийство де Варда было бы для него равносильно самоубийству. Но его подстегивала свирепая жажда мести; ему хотелось овладеть этой женщиной, уже под своим собственным именем, и, так как эта месть таила в себе известную сладость, отказываться от нее он не собирался.

Раз пять или шесть он обошел Королевскую площадь, оборачиваясь через каждые десять шагов, чтобы посмотреть на свет в комнатах миледи, проникавший сквозь жалюзи; было очевидно, что сегодня молодая женщина не спешила уйти в спальню, как это было в первый раз.

Наконец свет погас.

А вместе с ним исчезли последние следы нерешительности в душе д’Артаньяна; ему припомнились подробности первой ночи, и с бешено бьющимся сердцем, с пылающим лицом он вошел в особняк и бросился в комнату Кэтти.

Дрожащая, бледная как смерть, бедная девушка попыталась удержать своего возлюбленного, но миледи, которая все время прислушивалась, услыхала, как вошел д’Артаньян, и отворила дверь.

— Войдите, — сказала она.

Во всем этом было столько невероятного бесстыдства, столько чудовищной наглости, что д’Артаньяну едва верилось в то, что он видел и слышал. Ему казалось, что он является участником неких фантастических событий, какие могут разворачиваться только во сне.

Тем не менее, он порывисто бросился навстречу миледи, уступая той притягательной силе, которая действовала на него, как магнит действует на железо.

Как только дверь за ними закрылась, Кэтти сразу же бросилась к этой двери.

Ревность, гнев, уязвленное самолюбие, все страсти, бушующие в сердце влюбленной женщины, толкали ее на разоблачение, но она погибла бы, если бы призналась, что была пособницей в подобной интриге, и, более того, она навсегда потеряла бы д’Артаньяна. Сама мысль об этом была для нее невыносима, а потому она решила принести еще и эту — последнюю жертву.

Что касается д’Артаньяна, то он достиг предела своих желаний: сейчас в нем любили не его соперника, но, казалось, любили его самого. Внутренний голос подсказывал молодому человеку, что он был лишь орудием мести, что его ласкали лишь для того, чтобы он совершил убийство, но гордость, самолюбие, безумная страсть заставляли умолкнуть этот голос, заглушали этот ропот. К тому же наш гасконец, не лишенный, как мы знаем, известной доли самонадеянности, мысленно сравнивал себя с де Вардом и задавался вопросом, почему, черт возьми, нельзя полюбить его, д’Артаньяна, ради него самого.

Итак, он всецело отдался ощущениям настоящей минуты. И в эту самую минуту миледи уже не была для него той женщиной со зловещими замыслами, которая на миг ужаснула его; это была пылкая и страстная любовница, всецело отдававшаяся любви, которую, казалось, испытывала и она сама.

Так прошло около двух часов. Когда любовники наконец утолили свою страсть, миледи, ни на секунду не забывавшая о том, о чем д’Артаньян забыл бы с превеликим удовольствием, первая вернулась к действительности и спросила у молодого человека, придумал ли он уже какой-нибудь предлог, чтобы на следующий день вызвать на дуэль графа де Варда.

Но в этот момент мысли д’Артаньяна были заняты совершенно другим, он забылся, как глупец, и игривым тоном возразил, что сейчас несколько поздновато думать о дуэлях на шпагах.

Столь легкомысленное отношение к единственному предмету, интересовавшему миледи, насторожило ее, и молодая женщина принялась более настойчиво расспрашивать д’Артаньяна о его намерениях в отношении дуэли.

Д’Артаньян, никогда всерьез не думавший об этой абсолютно немыслимой дуэли, попытался было перевести разговор на другую тему, но это было уже не в его власти.

Острый ум и железная воля миледи прочно держали его в тех рамках, которые она определила еще до начала разговора.

Д’Артаньян не нашел ничего более умного, как посоветовать миледи простить де Варда и отказаться от ее мстительного замысла.

Не успел он договорить, как молодая женщина вздрогнула и отпрянула от него.

— Уж не боитесь ли вы, любезный д’Артаньян? — насмешливо произнесла она пронзительным голосом, странно прозвучавшим в темноте.

— Как вы могли такое подумать, душа моя! — ответил д’Артаньян. — Но что, если вина этого бедного графа де Варда не столь уж велика?

— Как бы там ни было, — жестко заявила миледи, — он обманул меня, а раз это так — он заслужил смерть.

— Тогда он умрет, раз вы осудили его, — проговорил д’Артаньян твердым тоном, показавшимся миледи исполненным безграничной преданности.

И она снова прильнула к нему.

Мы не можем знать, долго ли тянулась ночь для миледи, но д’Артаньяну казалось, что он еще не провел со своей возлюбленной и двух часов, когда сквозь щели жалюзи забрезжил день, вскоре заливший всю спальню своим бледным светом.

Видя, что д’Артаньян уже собирается уходить, миледи еще раз напомнила ему о его обещании отомстить за нее де Варду.

— Я готов, — сказал д’Артаньян, — но прежде я хочу быть уверен в одной вещи.

— В какой же? — спросила миледи.

— В том, что вы меня любите.

— Мне кажется, я уже доказала вам это.

— Да, и я ваш телом и душой.

— Благодарю вас, мой храбрый возлюбленный! Но, поскольку я уже доказала вам мою любовь, теперь ваш черед доказать мне вашу любовь, не так ли?

— Конечно, — подтвердил д’Артаньян. — Но если вы утверждаете, что любите меня, то неужели вы хоть немного не боитесь за меня?

— Чего же я могу бояться?

— Но ведь я же могу быть опасно ранен... убит наконец!

— Это исключено, — ответила миледи, — вы так мужественны и так искусно владеете шпагой.

— Итак, вы решительно не желаете изыскать какое-нибудь другое средство, которое точно так же отомстило бы за вас и сделало поединок ненужным?

Миледи молча взглянула на своего любовника: бледный свет зарождавшегося дня придавал ее светлым глазам какое-то странное, зловещее выражение.

— Мне кажется, что вы снова колеблетесь, — заметила она.

— Нет, вы неправильно меня поняли, но с тех пор, как вы разлюбили этого бедного графа, мне, право, жаль его, и, мне кажется, что он и так достаточно наказан, поскольку для мужчины нет более жестокого наказания, чем утрата вашей любви.

— А кто вам сказал, что я любила его? — спросила миледи.

— Во всяком случае, хотя я могу показаться слишком самонадеянным, но мне кажется, что сейчас вы любите другого, — произнес молодой человек ласкающим тоном, — и, повторяю вам, меня тревожит участь графа.

— И чем вызвана ваша тревога?

— Потому что один я знаю...

— Что?

— ...что он далеко не так виновен или, вернее, не был так виновен перед вами, как вы полагаете.

— В самом деле? — миледи насторожилась. — Объяснитесь, потому что я, право, не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Она взглянула на д’Артаньяна, державшего ее в объятиях, и ее глаза вновь загорелись каким-то странным светом.

— Я порядочный человек, — заявил д’Артаньян, решивший покончить с этим, — и с тех пор, как ваша любовь принадлежит мне, с тех пор, как я уверен в ней... а ведь я могу быть уверен в вашей любви, не так ли?

— Абсолютно. Продолжайте!

— Так вот, я готов воспарить от радости, но меня тяготит одно признание.

— Пр изнание?

— Если б я хоть на миг сомневался в вашей любви, я бы не сделал его, но ведь вы любите меня, моя прекрасная возлюбленная? Не правда ли, вы... вы меня любите?

— Разумеется, люблю.

— И если бы из-за переполняющей меня любви к вам я оказался виновным перед вами, вы бы смогли простить меня?

— Возможно.

Д’Артаньян попытался было приблизить свои губы к губам миледи, но она оттолкнула его.

— Вы говорили о признании... — промолвила она, бледнея. — Что это за признание?

— В этот четверг вы назначили свидание де Варду здесь, в этой самой комнате, не так ли?

— Я? Нет, никакого свидания я не назначала, — сказала миледи таким твердым тоном и с таким бесстрастным выражением лица, что, не будь у д’Артаньяна полной уверенности, он мог бы усомниться.

— Не лгите, мой прелестный ангел, — с улыбкой возразил он, — это бесполезно.

— Что все это значит? Говорите же! Вы меня убиваете!

— О, успокойтесь, по отношению ко мне вы ни в чем не виноваты, и я уже простил вас.

— Продолжайте, продолжайте!

— Де Вард не может ничем похвастать.

— Почему? Ведь вы же сами сказали мне, что это кольцо...

— Любовь моя, это кольцо у меня. Граф де Вард, бывший у вас в четверг, и сегодняшний д’Артаньян — это одно и то же лицо.

Неосторожный юноша ожидал встретить стыдливое удивление, легкую бурю, которая разрешится слезами, но он жестоко ошибся, и его заблуждение длилось недолго.

Бледная и страшная, миледи приподнялась и, оттолкнув д’Артаньяна сильным ударом в грудь, попыталась выскользнуть из постели.

Д’Артаньян, в надежде вымолить прощение, схватил ее за пеньюар из тонкого батиста, но миледи была настроена решительно и резким движением попыталась освободиться. При этой попытке батист разорвался, обнажив ее прекрасные плечи, и на одном из них д’Артаньян с невыразимым ужасом увидел цветок лилии — неизгладимое клеймо, налагаемое позорящей рукой палача.

— Великий боже! — вскричал он, выпуская пеньюар.

И он застыл на постели, безмолвный, неподвижный, похолодевший.

Ужас, прозвучавший в словах д’Артаньяна, сказал миледи, что она изобличена; несомненно, он видел все. Теперь молодой человек знал ее тайну, страшную тайну, о которой не знал никто. Кр оме него.

Когда она повернулась к нему, д’Артаньян увидел перед собой уже не разъяренную женщину, но раненую пантеру.

— Презренный! — воскликнула она. — Ты подло предал меня, а теперь тебе известна и моя тайна! Ты умрешь!

Она метнулась к туалетному столику, на котором стояла небольшая шкатулка с инкрустациями. Лихорадочно дрожавшей рукой раскрыла ее, выхватила маленький кинжал с золотой рукояткой, с острым и тонким лезвием и бросилась назад к полураздетому д’Артаньяну.

Как мы не раз могли убедиться, молодой человек был храбр, но даже его ужаснуло это искаженное лицо, эти невероятно расширенные зрачки, мертвенно-бледные щеки и кроваво-красные губы; он начал отодвигаться к стене, словно видя ползущую к нему змею; его влажная от пота рука случайно нащупала шпагу, и он выхватил ее из ножен.

Не обращая никакого внимания на шпагу, миледи попыталась взобраться на кровать, чтобы ударить его кинжалом, и остановилась лишь тогда, когда почувствовала, как острие уперлось в ее грудь.

Тогда она стала пытаться схватить эту шпагу руками, но д’Артаньян не позволял ей сделать это, приставляя шпагу то к ее глазам, то к груди. Удерживая таким образом миледи на расстоянии, он соскользнул на пол и стал пытаться приблизиться к двери, ведущей в комнату Кэтти.

Миледи между тем продолжала яростно кидаться на него, издавая при этом какое-то звериное рычание.

Это уже напоминало настоящую дуэль, и д’Артаньян начал понемногу приходить в себя.

— Отлично, моя прелестница! Отлично! — повторял он. — Но только, ради бога, успокойтесь, не то я нарисую еще одну лилию, но уже на другом плече.

— Мерзавец! Мерзавец! — рычала миледи.

Продолжая пятиться к двери, д’Артаньян занимал оборонительную позицию.

На шум, который они производили: она — опрокидывая мебель, чтобы добраться до него, он — прячась за опрокинутые столы и стулья, чтобы ускользнуть от нее, Кэтти открыла дверь. Д’Артаньян, все время маневрировавший таким образом, чтобы приблизиться к двери, в эту минуту был буквально в трех шагах от нее. Одним прыжком преодолев это расстояние, он оказался в комнате служанки. С быстротой молнии д’Артаньян захлопнул дверь, налегая на нее всей тяжестью, пока Кэтти запирала ее на задвижку.

Тогда миледи попыталась проломить перегородку, отделявшую ее спальню от комнаты служанки, — продемонстрировав при этом необычайную для женщины силу; затем она поняла, что это невозможно, и принялась колоть дверь кинжалом, причем лезвие его несколько раз пробивало дерево насквозь.

Каждый удар сопровождался ужасными проклятиями.

— Быстрее, Кэтти! — вполголоса сказал д’Артаньян, когда дверь была заперта на задвижку. — Помоги мне выбраться из дома. Если мы дадим ей время опомниться, она прикажет своим слугам убить меня.

— Но не можете же вы идти в таком виде? — проговорила Кэтти. — Вы почти раздеты.

— В самом деле, — согласился д’Артаньян, только теперь заметивший свой костюм. — Одень меня во что сможешь, только поскорее! Пойми, это вопрос жизни и смерти...

Кэтти прекрасно понимала это, и за каких-нибудь несколько секунд она обрядила д’Артаньяна в женское платье в цветочках, широкий капор и накидку. Затем, дав ему надеть туфли на босу ногу, схватила его за руку, и они бросились вниз по лестнице. Это было как раз вовремя — миледи уже позвонила и разбудила весь дом. Привратник отворил дверь в тот самый момент, когда миледи, тоже полунагая, крикнула, высунувшись из окна:

— Не открывайте!

VIII. КАКИМ ОБРАЗОМ АТОС БЕЗ ВСЯКИХ ХЛОПОТ НАШЕЛ СВОЕ СНАРЯЖЕНИЕ

Молодой человек убегал, а она продолжала грозить ему в бессильной ярости. Едва он скрылся из виду, как миледи без чувств рухнула на пол своей спальни.

Д’Артаньян был так потрясен, что, не задумываясь о дальнейшей участи Кэтти, пробежал пол-Парижа и остановился лишь у дверей Атоса. Смятение, царившее в голове, подстегивавший его ужас, крики патрульных, кое-где пустившихся за ним вдогонку, улюлюканье редких прохожих, которые, несмотря на ранний час, уже шли по своим делам, — все это только ускоряло его бег.

Он пересек двор, поднялся на третий этаж и принялся изо всех сил колотить в дверь Атоса.

Ему открыл Гримо с опухшими от сна глазами. Д’Артаньян ворвался в прихожую с такой стремительностью, что чуть было не сшиб его с ног.

Бедный малый был настолько ошарашен, что невольно нарушил обет молчания и заговорил.

— Эй, ты! — воскликнул он. — Что тебе надо, бесстыдница? Куда ты лезешь, мерзавка?

Д’Артаньян сорвал с головы свой капор и высвободил руки из-под накидки. Увидев усы и обнаженную шпагу, бедняга Гримо понял, что перед ним мужчина. Тогда он решил, что это убийца.

— На помощь! Спасите! На помощь! — крикнул он.

— Замолчи, дурак! — приказал молодой человек. — Я д’Артаньян. Ты что, не узнаешь меня? Где твой господин?

— Вы, господин д’Артаньян? — ужаснулся Гримо. — Не может быть!

— Гримо, — произнес Атос, выходя в халате из своей спальни, — вы, кажется, позволили себе заговорить...

— Но, сударь, дело в том, что...

— Замолчите!

Гримо умолк и пальцем ткнул на д’Артаньяна.

Атос узнал товарища и, несмотря на всю свою флегматичность, разразился хохотом, удержаться от которого он не смог при виде причудливого маскарадного костюма, в который был облачен д’Артаньян: капор, съехавшая до полу юбка, засученные рукава и торчащие от волнения усы.

— Не смейтесь, друг мой, — вскричал д’Артаньян, — ради всего святого, не смейтесь, потому что, клянусь вам, тут не до смеха!

Он произнес эти слова таким серьезным тоном и с таким неподдельным ужасом, что Атос поспешно подошел к нему и, схватив его за руки, спросил:

— Вы не ранены, друг мой? Вы так бледны!

— Нет, но со мной только что случилось нечто ужасное. Вы один, Атос?

— Черт побери, а кто может быть у меня в эту пору!

— Это хорошо.

И д’Артаньян устремился в спальню Атоса.

— Ну, рассказывайте! — сказал тот, затворяя за собой дверь и запирая ее на засов, чтобы никто не мог помешать им. — Уж не умер ли король? Не убили ли вы господина кардинала? На вас лица нет! Рассказывайте же скорее, я положительно умираю от беспокойства.

— Атос, — воскликнул д’Артаньян, сбросив с себя женское платье и оказавшись в одной рубашке, — приготовьтесь выслушать невероятную, неслыханную историю.

— Для начала возьмите этот халат, — предложил мушкетер.

Д’Артаньян был настолько еще взволнован, что, надевая халат,

он не сразу попал в рукава.

— Итак? — спросил Атос.

— Итак... — ответил д’Артаньян, наклоняясь к уху Атоса и понижая голос, — итак, миледи заклеймена на плече цветком лилии.

— Ах! — вскричал мушкетер, словно шпага вонзилась ему прямо в сердце.

— Послушайте, — произнес д’Артаньян, — вы уверены, что та женщина действительно умерла?

— Та женщина? — переспросил Атос таким глухим голосом, что д’Артаньян едва расслышал его.

— Да, та, о которой вы мне однажды рассказали в Амьене.

Из груди Атоса вырвался стон, и он обхватил голову руками.

— Миледи лет двадцать шесть—двадцать восемь, — продолжал д’Артаньян.

— Блондинка, — подсказал Атос. — Не так ли?

— Да.

— Светлые голубые глаза, настолько светлые, что это производит странное впечатление. У нее черные брови и черные ресницы?

— Да.

— Высокого роста, хорошо сложена? С левой стороны у нее недостает одного зуба рядом с глазным?

— Да.

— Цветок лилии небольшой, рыжеватого цвета и слегка расплывчатый, словно его пытались вывести?

— Да.

— Однако вы говорите, что она англичанка?

— Все называют ее миледи, но не исключено, что она француженка. Ведь лорд Винтер — это всего лишь брат ее мужа.

— Д’Артаньян, я хочу ее видеть!

— Берегитесь, Атос, берегитесь: вы хотели убить ее! Это такая женщина, которая способна отплатить вам тем же и не промахнуться.

— Она не посмеет что-либо рассказать — это выдало бы ее.

— Она способна на все! Вам доводилось когда-нибудь видеть ее разъяренной?

— Нет.

— Это тигрица, пантера! Ах, мой дорогой Атос, я очень боюсь, что ужасная месть ожидает нас обоих...

И д’Артаньян поведал обо всем: и о безумном гневе миледи, и о ее угрозах убить его.

— Вы правы, и, клянусь душой, я не дал бы сейчас за свою жизнь и ломаного гроша, — согласился Атос. — К счастью, послезавтра мы покидаем Париж; по всей вероятности, мы отправляемся в Ла-Рошель, а когда мы уедем...

— Она последует за вами на край света, Атос, если только узнает вас. Пусть уж ее гнев падет на меня одного.

— Дорогой мой, мне абсолютно все равно, убьет она меня или нет, — признался Атос. — Уж не думаете ли вы, что я трепещу за свою жизнь?

— За всем этим скрывается какая-то ужасная тайна... Знаете, Атос, эта женщина — шпионка кардинала, я уверен в этом.

— В таком случае — берегитесь. Если кардинал не проникся к вам восхищением за лондонскую историю, то он возненавидел вас за нее. Ему не в чем вас обвинить открыто, однако ненависть непременно должна быть удовлетворена, особенно если это ненависть кардинала, поэтому берегитесь! Когда вы выходите из дому, не выходите один; когда вы едите, принимайте меры предосторожности — одним словом, опасайтесь всего, даже собственной тени.

— К счастью, — сказал д’Артаньян, — нам надо только дотянуть до послезавтрашнего вечера, так как в армии, надеюсь, нам придется опасаться лишь мужчин.

— А пока что, — заявил Атос, — я отказываюсь от своих затворнических намерений и буду повсюду сопровождать вас. Вам надо вернуться на улицу Могильщиков, я иду с вами.

— Но как это ни близко отсюда, — возразил д’Артаньян, — я не могу вернуться туда в таком виде.

— Вы правы, — согласился Атос и позвонил в колокольчик.

Вошел Гримо.

Атос знаком приказал ему пойти к д’Артаньяну и принести оттуда одежду. Гримо также знаком ответил, что все прекрасно понял, и ушел.

— Но увы, дорогой друг, — произнес Атос, — вся эта история ни в коей мере не продвинула нас в деле экипировки, поскольку, если не ошибаюсь, все ваши вещи остались у миледи, и я боюсь, что их возврат не входит в ближайшие планы этой женщины. К счастью, у вас есть сапфир.

— Сапфир принадлежит вам, дорогой Атос! Ведь вы сами говорили, что это фамильная драгоценность.

— Да, мой отец как-то сказал мне, что он купил кольцо за две тысячи экю. Оно было одним из подарков, которые отец преподнес моей матери в день свадьбы, и оно просто великолепно! Мать подарила его мне, а я, безумец, вместо того чтобы хранить это кольцо как святыню, в свою очередь, подарил его этой презренной женщине...

— В таком случае, дорогой мой, возьмите себе это кольцо: я понимаю, как оно дорого вам.

— Чтобы я взял кольцо после того, как оно побывало в руках этой женщины! Никогда! Это кольцо осквернено, д’Артаньян.

— Тогда продайте его.

— Продать кольцо, подаренное мне моей матушкой! Должен признаться, я счел бы это святотатством.

— Тогда заложите его, и вы, как минимум, получите около тысячи экю. Этой суммы с лихвой хватит на приобретение экипировки, а затем из первых же полученных денег вы выкупите его, и оно вернется к вам очищенным от прежних пятен, потому что пройдет через руки ростовщиков.

Атос улыбнулся.

— Вы чудесный товарищ, дорогой д’Артаньян, — заметил он. —

Своей неизменной веселостью вы поднимаете настроение тем несчастным, которые уже было совсем отчаялись. Хорошо. Давайте заложим это кольцо, но с одним условием.

— С каким?

— Пятьсот экю берете вы, пятьсот — я.

— Вы в своем уме, Атос?! Мне не нужно и четверти этой суммы — я ведь в гвардии. Продав седло, я выручу как раз столько, сколько требуется. Что мне надо? Лошадь для Планше, вот и все. И потом, вы забываете, что и у меня есть кольцо.

— Которым вы, видимо, дорожите еще больше, чем я своим; во всяком случае, так мне показалось.

— Вы правы, поскольку в случае крайней необходимости оно может не только вывести нас из затруднительного положения, но и спасти от серьезной опасности. Это не просто дорогой бриллиант — это волшебный талисман.

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, но верю вам. Итак, вернемся к моему кольцу или, вернее, к вашему. Вы возьмете половину той суммы, которую нам за него дадут, или я брошу его в Сену. А я сомневаюсь, что в этой реке найдется какая-нибудь рыба, которая будет настолько любезна, что принесет его нам, как принесла Поликрату[61].

— Ну, хорошо, я принимаю ваше предложение! — произнес д’Артаньян.

В эту минуту вернулся Гримо и с ним Планше: беспокоясь за своего господина и любопытствуя узнать, что с ним произошло, он воспользовался случаем и принес одежду сам.

Д’Артаньян оделся. Атос сделал то же. Затем, когда они уже были готовы, Атос знаком показал Гримо, что прицеливается. Гримо тотчас же снял со стены мушкет и приготовился сопровождать своего господина.

Мушкетеры, сопровождаемые своими слугами, без помех добрались до улицы Могильщиков. В дверях стоял Бонасье. Он насмешливо взглянул на д’Артаньяна.

— Поторапливайтесь, любезный жилец, — проговорил он, — вас ждет красивая девушка, а женщины, как вам известно, не любят, чтобы их заставляли ждать.

— Это Кэтти! — вскричал д’Артаньян и бросился наверх.

И действительно, на площадке перед своей комнатой он увидел Кэтти: бедная девушка стояла, прислонясь к двери, и вся дрожала. Едва увидев д’Артаньяна, она воскликнула:

— Вы обещали защитить меня! Вы обещали спасти меня от ее гнева! Вспомните, ведь это вы погубили меня!

— И я не отказываюсь от своего обещания! — заявил д’Артаньян. — Успокойся, Кэтти. Но что же произошло после моего ухода?

— Я и сама ничего не знаю, — ответила Кэтти. — На ее крики сбежались лакеи, она была вне себя от ярости. Нет таких проклятий, каких бы она не изрыгала в ваш адрес. Тогда я подумала, что она может вспомнить, как вы попали в ее комнату, и заподозрит, что я ваша сообщница. Я взяла все свои деньги, самые ценные из своих вещей и убежала.

— Бедная девочка! Но что же мне с тобой делать? Послезавтра я уезжаю.

— Все, что хотите, господин д’Артаньян! Помогите мне уехать из Парижа, помогите мне уехать из Франции...

— Но не могу же я взять тебя с собой на осаду Ла-Рошели! — возразил д’Артаньян.

— Конечно, нет, но вы можете устроить меня где-нибудь в провинции, например, у какой-нибудь знакомой дамы в ваших краях.

— Милая Кэтти, у меня на родине дамы не держат горничных... Впрочем, погоди, я, кажется, придумал, как помочь тебе... Планше, беги к Арамису. Пусть сейчас же идет сюда. Мне нужно переговорить с ним по очень важному делу.

— Понимаю, — сказал Атос. — А почему не с Портосом? Мне кажется, что его маркиза...

— Маркизе Портоса помогают одеваться конторские служащие ее мужа, — со смехом заметил д’Артаньян. — К тому же Кэтти вряд ли захочет жить на Медвежьей улице... Правда, Кэтти?

— Я буду жить где угодно, — промолвила Кэтти, — лишь бы меня хорошенько спрятали и никто не знал, где я.

— Теперь, Кэтти, когда мы расстаемся с тобой и, значит, ты больше не ревнуешь меня...

— Господин кавалер, — заверила Кэтти, — где бы я ни была — вдали от вас или совсем рядом, — я всегда буду любить вас!

— Вот где, черт возьми, нашло приют постоянство! — пробормотал Атос.

— И я тоже... — добавил д’Артаньян, — я тоже всегда буду любить тебя, будь спокойна. Но вот что — ответь мне на один вопрос, это для меня очень важно: ты никогда ничего не слышала о молодой женщине, которая была похищена как-то ночью?

— Подождите... О боже, господин кавалер, вы по-прежнему любите эту женщину?

— Нет, ее любит один из моих друзей. Да вот он перед вами, — и д’Артаньян кивнул в сторону Атоса.

— Я?! — вскричал Атос с таким ужасом, словно он чуть не наступил на змею.

— Ну конечно же, вы, любезный Атос! — сказал д’Артаньян, крепко сжимая руку своего приятеля. — Вы прекрасно знаете, как мы все беспокоимся об этой бедняжке, госпоже Бонасье. Впрочем, Кэтти никому не расскажет об этом... Правда, Кэтти? Понимаешь, милое дитя, — продолжал д’Артаньян, — дело в том, что эта женщина приходится супругой той образине, которую ты, наверное, заметила у дверей, когда входила ко мне.

— О боже! — воскликнула Кэтти. — Вы напомнили мне о нем. Я так боюсь! Только бы он не узнал меня!

— Что значит «узнал»? Тебе уже приходилось встречаться с этим человеком?

— Он два раза приходил к миледи.

— Так я и думал! И когда это было?

— Недели две—две с половиной назад.

— Да, да, именно так.

— И вчера вечером он снова был у миледи.

— Вчера вечером?

— Да, буквально за минуту перед вашим приходом.

— Дорогой Атос, вокруг нас одни шпионы!.. И ты думаешь, Кэтти, что он узнал тебя?

— Заметив его, я низко надвинула на лицо капор, но, пожалуй, было уже поздно.

— Спуститесь вниз, Атос, — к вам он относится менее недоверчиво, чем ко мне, — и посмотрите, по-прежнему ли он стоит у дверей.

Атос сошел вниз и вскоре вернулся.

— Его нет, — сказал он, — и входная дверь закрыта на замок.

— Он отправился доложить о том, что все голуби в голубятне.

— В таком случае — давайте улетим, — предложил Атос, — и оставим здесь одного Планше, который сообщит нам о дальнейшем.

— Погодите! Вы не забыли, что мы послали за Арамисом, и он должен вот-вот появиться?

— Вы правы, давайте дождемся Арамиса.

В эту самую минуту вошел Арамис.

Ему вкратце изложили суть дела и объяснили, насколько срочно необходимо найти у кого-нибудь из его высокопоставленных знакомых место для Кэтти.

Арамис на минуту задумался, потом спросил, краснея:

— Я действительно окажу вам этим услугу, д’Артаньян?

— Я буду признателен вам всю жизнь.

— Так вот, госпожа де Буаной из ее приятельниц, которая, кажется, живет где-то в провинции, надежную горничную, и если вы, д’Артаньян, можете поручиться за...

Траси просила меня найти для од

— О сударь! — вскричала Кэтти. — Уверяю вас, я буду безгранично предана той особе, которая даст мне возможность уехать из Парижа.

— Тогда можете не беспокоиться, — заверил Арамис, — я помогу вам.

Он сел к столу, написал записку, запечатал ее своим перстнем и отдал Кэтти.

— А теперь, дитя мое, — сказал д’Артаньян, — ты сама знаешь, что здесь лучше не задерживаться ни нам, ни тебе, и поэтому пора прощаться. Мы встретимся с тобой в лучшие времена.

— И когда бы и где бы мы ни встретились, — пообещала Кэтти, — вы найдете меня такой любящей, как и сейчас!

— Клятва игрока, который зарекается брать карты в руки, — промолвил Атос, когда д’Артаньян вышел на лестницу проводить Кэтти.

Минуту спустя трое молодых людей расстались, условившись встретиться в четыре часа у Атоса и наказав Планше стеречь дом.

Арамис отправился к себе, а Атос и д’Артаньян решили заняться сапфиром.

Как и предвидел наш гасконец, им без труда удалось получить триста пистолей под залог кольца. Более того, старый еврей заявил, что, если они пожелают продать это кольцо, он готов выложить за него до пятисот пистолей, поскольку оно изумительно подошло бы к имеющимся у него серьгам.

Атос и д’Артаньян, опытные солдаты и знатоки своего дела, потратили не более трех часов на приобретение всей экипировки, нужной мушкетеру. К тому же Атос был человек покладистый и дворянин до мозга костей. Если вещь ему подходила, он всякий раз платил требуемую сумму, даже не пытаясь торговаться. Д’Артаньян попробовал было сделать ему замечание на этот счет, но Атос с улыбкой положил ему руку на плечо, и д’Артаньян понял, что если ему, бедному гасконскому дворянинчику, и не зазорно спорить с продавцами, то это никак не мог сделать человек, который держал себя как принц крови.

Мушкетер нашел великолепную андалузскую лошадь, шести лет от роду, черную как агат, с пышущими огнем ноздрями, с тонкими, изящными ногами. Он осмотрел ее и не обнаружил ни одного изъяна. За нее запросили тысячу ливров.

Возможно, она обошлась бы ему дешевле, но, пока д’Артаньян спорил с барышником о цене, Атос уже отсчитывал на столе сто пистолей.

Для Гримо была куплена пикардийская лошадь, коренастая и крепкая, за триста ливров.

Но после покупки седла для этой лошади и оружия для Гримо от ста пятидесяти пистолей Атоса не осталось ни гроша. Д’Артаньян предложил приятелю взять часть денег из его доли, с тем чтобы он отдал этот долг когда-нибудь впоследствии. В ответ на предложение приятеля Атос только пожал плечами.

— Сколько предлагал ростовщик, чтобы приобрести сапфир в собственность? — спросил он.

— Пятьсот пистолей.

— То есть на двести пистолей больше. Сто пистолей вам, сто пистолей мне. Друг мой, да ведь это целое состояние! Идите к ростовщику.

— Как! Вы хотите...

— Это кольцо постоянно вызывало бы у меня слишком грустные воспоминания. И потом, у нас никогда не будет трехсот пистолей, чтобы выкупить его, и мы напрасно потеряем на этом деле две тысячи ливров. Возвращайтесь к ростовщику и скажите ему, что кольцо — его. Я жду вас с двумя сотнями пистолей.

— Может быть, вы все-таки передумаете, Атос?

— Наличные деньги дороги в нынешние времена, и надо уметь приносить жертвы. Идите, д’Артаньян, идите! Гримо проводит вас со своим мушкетом.

Полчаса спустя д’Артаньян вернулся с двумя тысячами ливров, не встретив на пути никаких приключений.

Вот каким образом Атос нашел в своем хозяйстве денежные средства, на которые он совершенно не рассчитывал.

IX.ВИДЕНИЕ

Как они и договорились, в четыре часа четверо друзей собрались у Атоса. С заботами об экипировке было наконец покончено, и теперь на лице каждого из них отражались только собственные сокровенные заботы, ибо счастье мимолетно и грядущее страшит всякого человека.

Внезапно вошел Планше с двумя письмами, адресованными д’Артаньяну.

Первое представляло собой небольшой продолговатый конверт, запечатанный красивой печатью зеленого воска, на которой был вытиснен голубь, несущий в клюве зеленую ветвь.

Второе напоминало скорее квадратный пакет, украшенный грозным гербом его высокопреосвященства герцога-кардинала.

При виде маленького письмеца сердце д’Артаньяна затрепетало: ему показалось, что он узнал почерк. Правда, он видел этот почерк лишь однажды, но память о нем осталась в самой глубине его сердца.

Итак, он взял маленькое письмо и поспешно его распечатал.

«В ближайшую среду, — говорилось в письме, — между шестью и семью часами вечера прогуливайтесь по дороге в Шайо и внимательно вглядывайтесь в проезжающие кареты, но, если вам дорога ваша собственная жизнь и жизнь людей, которые вас любят, не произносите ни одного слова, не делайте ни одного движения, которое могло бы показать, что вы узнали ту, которая подвергает себя величайшей опасности, чтобы увидеть вас хотя бы на мгновение».

Подписи не было.

— Это ловушка, д’Артаньян, — сказал Атос. — Не ходите туда.

— Но почерк мне определенно знаком, — возразил д’Артаньян.

— Почерк можно подделать, — продолжал Атос. — В такое время года дорога в Шайо в шесть-семь часов вечера совершенно безлюдна. С таким же успехом вы можете совершить прогулку в лес Бонди.

— А что, если мы отправимся туда вместе? — предложил д’Артаньян. — Какого черта! Не проглотят же нас всех четырех сразу, да еще с четырьмя слугами, лошадьми и оружием!

— К тому же это будет удобный случай показать наше новое снаряжение, — добавил Портос.

— Но если это пишет женщина, — возразил Арамис, — и если эта женщина не желает, чтобы ее узнали, то вы скомпрометируете ее, д’Артаньян. Это будет поступок, недостойный дворянина.

— Мы будем держаться в стороне, — предложил Портос, — и д’Артаньян подъедет к карете один.

— Да, но ведь из кареты, которая мчится на полном ходу, очень легко выстрелить из пистолета.

— Велика беда! — заявил д’Артаньян. — Из кареты на полном ходу не так-то легко сделать прицельный выстрел, и они промахнутся. А мы настигнем карету и перебьем всех, кто в ней окажется. Как-никак несколькими врагами будет меньше.

— Он прав, — согласился Портос. — Драка так драка. К тому же мы сможем проверить наше оружие!

— Ну что ж, доставим себе это удовольствие, — произнес Арамис своим обычным беспечным тоном.

— Как вам будет угодно, — сказал Атос.

— Господа, — воскликнул д’Артаньян, — уже половина пятого, и мы едва успеваем к шести часам на дорогу в Шайо.

— И потом, если мы выедем слишком поздно, — добавил Портос, — то нас никто не увидит, а это было бы очень досадно. Итак, идемте готовиться в путь, господа!

— Но вы забыли о втором письме, — заметил Атос. — Судя по печати, оно, как мне кажется, заслуживает того, чтобы его как минимум вскрыли. Должен сказать, дорогой д’Артаньян, что меня больше тревожит содержание именно этого письма, а не той записочки, которую вы столь бережно спрятали у себя на груди.

Д’Артаньян покраснел.

— Хорошо, — согласился молодой человек, — давайте посмотрим, господа, чего хочет от меня его высокопреосвященство.

Д’Артаньян распечатал письмо и прочитал:

«Г-н д’Артаньян, королевской гвардии, роты Дезэссара, приглашается сегодня, к восьми часам вечера, во дворец кардинала.

Ла Удиньер, капитан гвардии».

— Дьявол! — проговорил Атос. — Вот это свидание будет намного опаснее того, другого.

— Я пойду на второе, побывав на первом, — сказал д’Артаньян. — Одно назначено на семь часов, другое на восемь. Времени хватит на оба.

— Гм... Я бы не пошел, — заметил Арамис. — Учтивый кавалер не может не пойти на свидание, назначенное ему дамой, но благоразумный дворянин всегда может найти повод не явиться к его высокопреосвященству, особенно если у него есть веские причины полагать, что его приглашают отнюдь не для того, чтобы наговорить ему кучу комплиментов.

— Я придерживаюсь мнения Арамиса, — произнес Портос.

— Господа, — ответил д’Артаньян, — я уже получал через господина де Кавуа подобное приглашение от его высокопреосвященства. Я пренебрег им, и на следующий день произошло большое несчастье: исчезла Констанция. Будь что будет, но я пойду.

— Если это ваше окончательное решение — идите, — сказал Атос.

— А Бастилия? — спросил Арамис.

— Подумаешь! Вы вытащите меня оттуда, — вставил д’Артаньян.

— Разумеется! — ответили в один голос Арамис и Портос с такой самоуверенностью, словно это было самое простое дело. — Разумеется, мы вытащим вас оттуда, но так как послезавтра нам надо ехать, то вам лучше повременить с вашим пребыванием в Бастилии.

— Лучше сделаем так, — предложил Атос. — Сегодня весь вечер мы будем оставаться с д’Артаньяном, а когда он пойдет во дворец кардинала, каждый из нас, с тремя мушкетерами позади, займет пост у одного из выходов. Если мы увидим, что оттуда выезжает какая-нибудь карета с задернутыми шторками хоть сколько-нибудь подозрительного вида, мы нападем на нее. У нас уже давно не было стычек с гвардейцами господина кардинала, и господин де Тревиль, должно быть, считает нас покойниками!

— Право, Атос, вы созданы быть полководцем, — заметил Арамис. — Что вы скажете, господа, об этом плане?

— Превосходно! — хором вскричали молодые люди.

— Итак, — заявил Портос, — я бегу в казармы и предупреждаю наших товарищей, чтобы они были готовы к восьми часам. Место встречи назначаем на площади перед дворцом кардинала. А вы пока что велите слугам седлать лошадей.

— Но у меня нет лошади, — возразил д’Артаньян. — Правда, я могу послать за лошадью к господину де Тревилю.

— Не стоит, — сказал Арамис, — возьмите одну из моих.

— Сколько же их у вас? — спросил д’Артаньян.

— Три, — улыбаясь, ответил Арамис.

— Дорогой мой, — заметил Атос, — я убежден, что лошадьми вы обеспечены лучше, чем все поэты Франции и Наварры.

— Послушайте, Арамис, вы, должно быть, и сами не будете знать, что делать с тремя лошадьми. Я просто не могу понять, зачем вы купили сразу три.

— Дело в том, что купил я только две лошади, — пояснил Арамис.

— А третья, получается, упала с неба?

— Вовсе нет. Третью лошадь мне привел как раз сегодня утром какой-то лакей без ливреи, который не пожелал сказать, у кого он служит, и сообщил, что получил приказание от своего господина...

— ...или от своей госпожи, — перебил его д’Артаньян.

— Это неважно, — продолжал Арамис, краснея. — И сообщил, что он получил приказание от своей госпожи доставить лошадь в мою конюшню, но не говорить мне, кем она прислана.

— Нет, подобное может случиться только с поэтами! — заявил серьезным тоном Атос.

— Хорошо. Давайте все же определимся, — сказал д’Артаньян. — На какой лошади поедете вы сами? На той, что купили, или на той, что вам подарили?

— Разумеется, на той, которую мне подарили. Вы же понимаете, д’Артаньян, что я не могу нанести такое оскорбление...

— ...неизвестному дарителю, — продолжил д’Артаньян.

— Или таинственной дарительнице, — поправил его Атос.

— Если я правильно понял, то лошадь, которую вы купили, теперь уже вам ни к чему?

— Получается что так.

— А вы сами выбирали ее?

— И притом весьма тщательно. Вы прекрасно знаете, что безопасность всадника почти всегда зависит от его лошади.

— Так уступите ее мне за ту цену, какую вы за нее заплатили.

— Я и сам собирался предложить вам ее, любезный д’Артаньян, с тем чтобы вы вернули мне эту безделицу, когда вам вздумается.

— А во что она обошлась вам?

— В восемьсот ливров.

— Вот сорок двойных пистолей, — сказал д’Артаньян, вынимая из кармана деньги. — Я знаю, что именно такой монетой вам платят за ваши поэмы.

— Так вы богаты? — удивился Арамис.

— Богат, богач из богачей, дорогой мой!

И д ’Артаньян похлопал себя по карману, в котором зазвенели остатки его пистолей.

— Пошлите ваше седло в мушкетерские казармы, и вам приведут вашу лошадь вместе с остальными.

— Отлично. Однако скоро пять часов, нам надо поторопиться.

Спустя четверть часа в конце улицы Феру показался Портос на прекрасном испанском жеребце. За ним ехал Мушкетон на овернской лошадке, маленькой, но тоже довольно приличной. Гордо восседая на коне, Портос буквально сиял от переполнявшей его радости.

Одновременно с ним на другом конце улицы показался Арамис на великолепном английском скакуне. Следом за ним на руанской лошади ехал Базен, ведя в поводу могучего мекленбургского коня: то была лошадь д’Артаньяна.

Оба мушкетера встретились у дверей; Атос и д’Артаньян наблюдали за ними из окна.

— Черт возьми! — проговорил Арамис. — Ваш конь просто великолепен, любезный Портос.

— Да, — ответил Портос, — это тот, которого мне должны были прислать с самого начала. Из-за глупой шутки мужа его заменили другим. Впоследствии муж был наказан, конь доставлен, а я — полностью удовлетворен.

Вскоре появился Планше, а с ним Гримо, ведя лошадей своих хозяев. Д’Артаньян и Атос вышли из дому, сели на коней, и четыре приятеля пустились в путь: Атос на лошади, которой он был обязан своей жене, Арамис — любовнице, Портос — прокурорше, а д’Артаньян — своей удаче, лучшей из всех любовниц.

Слуги следовали за ними.

Как и предполагал Портос, кавалькада производила сильное впечатление, и если бы г-жа Кокнар могла видеть, как величественно выглядит на красивом испанском жеребце ее возлюбленный, она ни на миг не пожалела бы о кровопускании, которое произвела денежному сундуку своего мужа.

Подъезжая к Лувру, четверо друзей встретили г-на де Тревиля, возвращавшегося из Сен-Жермена; он остановил их, чтобы поздравить с блестящей экипировкой, и в мгновение ока они собрали вокруг себя несколько сотен зевак.

Д’Артаньян воспользовался моментом и рассказал г-ну де Тревилю о письме с большой красной печатью и с герцогским гербом; само собой разумеется, что о втором письме он не обмолвился ни словом.

Господин де Тревиль одобрил принятое им решение явиться к кардиналу и заверил, что в случае, если д’Артаньян не явится к нему на следующий день, он сам найдет средства разыскать мушкетера, где бы тот ни был.

В эту минуту часы на Самаритянке пробили шесть. Друзья извинились, сославшись на срочное свидание, и простились с г-ном де Тревилем.

Пустив лошадей галопом, они выехали на дорогу в Шайо. День клонился к закату, и начинало смеркаться. Экипажей, сновавших по дороге, становилось все меньше и меньше. Д’Артаньян под охраной друзей, стоявших в нескольких шагах, заглядывал в проезжающие кареты, но не видел ни одного знакомого лица.

Издалека донесся бой часов: семь — крайний срок, указанный в записке. Прошло еще четверть часа, и наконец, когда сумерки уже почти совсем сгустились, появилась карета, быстро приближавшаяся со стороны Севра. Предчувствие заранее подсказало д’Артаньяну, что именно в этой карете находится особа, назначившая ему свидание, и молодой человек сам удивился, почувствовав, как сильно забилось его сердце. Почти в ту же минуту из окна кареты высунулась женская головка: два пальца, прижатые к губам, призывающие к молчанию или посылающие поцелуй. Д’Артаньян издал тихий радостный возглас: эта женщина — или, вернее, это видение, поскольку карета промчалась с быстротой молнии, — была г-жой Бонасье.

Подчиняясь скорее чувствам, чем разуму, д’Артаньян, вопреки полученному предупреждению, пустил лошадь галопом и в несколько секунд настиг карету, но окно было уже плотно завешено. Видение исчезло.

И только тогда д’Артаньян вспомнил предостережение: «...если вам дорога ваша собственная жизнь и жизнь людей, которые вас любят... оставайтесь на месте и сделайте вид, что вы ничего не заметили».

Д’Артаньян остановился, его бил озноб; он боялся не за себя, а за бедную женщину: было совершенно очевидно, что, назначая ему это свидание, она подвергала себя большой опасности.

Карета продолжала все с той же быстротой нестись вперед; потом она влетела в Париж и скрылась.

Д’Артаньян по-прежнему оставался на месте, ошеломленный, не зная, что думать. Если это была г-жа Бонасье и если она возвращалась в Париж, то к чему тогда это мимолетное свидание, этот беглый обмен взглядами, этот воздушный поцелуй? С другой стороны, если это была не она — что тоже не исключалось, поскольку в сумерках легко ошибиться, — если это была не она, то не пытаются ли его заманить в какую-нибудь ловушку, используя в качестве приманки женщину, которую он любил?

К д’Артаньяну подъехали его спутники. Все трое отлично видели, как из окна кареты выглянула женская головка, но, за исключением Атоса, никто из них не знал в лицо г-жу Бонасье. По мнению Атоса, это была именно она, и, более того, поскольку он, в отличие от д’Артаньяна, не так пристально вглядывался в это хорошенькое личико, то ему показалось, что в глубине кареты мелькнула и вторая голова — мужчины.

— Если это так, — сказал д’Артаньян, — то, по всей вероятности, они перевозят ее из одной тюрьмы в другую. Но что же они собираются сделать с этим бедным созданием? И увижусь ли я с нею когда-нибудь?

— Друг, — серьезно проговорил Атос, — помните, что только с мертвыми нельзя встретиться здесь, на земле. Мы с вами кое-что знаем об этом, не так ли? Так вот, если ваша возлюбленная жива, если это именно ее мы только что видели в карете, то вы разыщете ее — рано или поздно. И, быть может... — добавил он свойственным ему мрачным тоном, — быть может, это будет даже раньше, чем вам хотелось бы.

Часы пробили половину восьмого: карета проехала на двадцать минут позднее, чем было указано в записке. Друзья напомнили д’Артаньяну, что ему предстоит сделать один визит, и не преминули заметить, что еще не поздно от него отказаться.

Но д’Артаньян отличался не только упрямством, но и любопытством. Он вбил себе в голову, что пойдет во дворец кардинала и узнает, что хочет ему сказать его высокопреосвященство. Ничто не могло заставить его изменить своего решения.

Друзья приехали на улицу Сент-Оноре и на площади перед дворцом кардинала увидели двенадцать вызванных ими мушкетеров, которые прогуливались в ожидании своих товарищей. И лишь только сейчас наши приятели объяснили им, в чем заключается их миссия.

Д’Артаньян был хорошо известен в славном полку королевских мушкетеров; все знали, что со временем ему предстояло занять там свое место, и на него заранее смотрели как на боевого товарища. Поэтому, учитывая вышеизложенное, каждый охотно согласился принять участие в деле, для которого был приглашен; к тому же речь шла о возможности досадить кардиналу и его людям, а эти достойные дворяне всегда были готовы принять участие в подобного рода предприятии.

Атос разбил мушкетеров на три отряда, взял на себя командование одним из них, второй отдал в распоряжение Арамиса, третий — Портоса, и затем каждый отряд засел напротив одного из выходов.

Что касается д’Артаньяна, то он храбро вошел через парадную дверь.

Несмотря на то что молодой человек чувствовал за собой мощную поддержку, он все же немного волновался, поднимаясь по ступенькам широкой лестницы. То, как он поступил с миледи, в какой-то мере походило на предательство, а он догадывался, что между этой женщиной и кардиналом существуют какие-то отношения политического свойства. Кроме того, де Вард, которого он едва не отправил на тот свет, был одним из самых преданных сторонников его высокопреосвященства, а д’Артаньян знал, что если его высокопреосвященство был страшен для врагов, то он был горячо привязан к своим друзьям.

«Если де Вард рассказал кардиналу о том, что между нами произошло, а он несомненно рассказал об этом, и если он узнал, кто я, что вполне вероятно, то я должен считать себя почти что приговоренным, — думал д’Артаньян, качая головой. — Но тогда почему кардинал ждал до нынешнего дня? Да очень просто — миледи пожаловалась ему на меня с тем лицемерно-скорбным видом, который делает ее неотразимой, и это последнее преступление переполнило чашу терпения кардинала. К счастью, — мысленно добавил д’Артаньян, — мои добрые друзья стоят внизу и не позволят увезти меня, не попытавшись отбить. К сожалению, рота мушкетеров господина де Тревиля не в силах одна противостоять кардиналу, в распоряжении которого войска всей Франции и перед которым королева бессильна, а король безволен. Д’Артаньян, друг мой, ты храбр, у тебя масса достоинств, но женщины погубят тебя!»

Таков был итог его невеселых размышлений, когда он вошел в переднюю и передал письмо служителю. Тот проводил его в приемный покой и исчез в глубине дворца.

В приемной находилось пять или шесть гвардейцев кардинала; увидев д’Артаньяна, который, как им было известно, ранил Жюссака, они взглянули на него с какой-то странной улыбкой.

Эта улыбка показалась д’Артаньяну дурным предзнаменованием. Однако запугать нашего гасконца было не так-то легко или вернее будет сказать, что благодаря чрезмерному самолюбию, присущему обитателям его родных краев, он старался не показывать, что на самом деле происходило в его душе, в особенности, если то, что в ней происходило, напоминало страх. Он с гордым видом остановился перед гвардейцами и, подбоченясь, стал ожидать, когда за ним вернутся.

В дверях приемной появился служитель и знаком предложил д’Артаньяну следовать за ним. Молодому человеку показалось, что гвардейцы начали перешептываться за его спиной.

Они миновали коридор, затем большой зал, вошли в библиотеку, и наш гасконец очутился перед каким-то человеком, который сидел у письменного стола и писал.

Служитель молча удалился. Д’Артаньян стоял и разглядывал этого человека.

Сначала ему показалось, что перед ним судья, изучающий некое дело, но вскоре он заметил, что человек, сидевший за столом, писал или, вернее, исправлял строчки неравной длины, отсчитывая слоги по пальцам. Он понял, что перед ним поэт. Минуту спустя поэт закрыл свою рукопись, на обложке которой было написано «Мирам, трагедия в пяти актах», и поднял голову.

Д’Артаньян узнал кардинала.

X. КАРДИНАЛ

Кардинал оперся локтем на рукопись, а щекой на руку и некоторое время разглядывал молодого человека. Ни у кого не было такого проницательного, такого испытующего взгляда, как у кардинала Ришелье, и д’Артаньян почувствовал, что по его телу пробежал лихорадочный озноб. Однако он не подал виду и, держа шляпу в руке, ожидал без излишней гордости, но и без излишнего смирения, пока его высокопреосвященству угодно будет заговорить с ним.

— Сударь, — промолвил кардинал, — это вы д’Артаньян из Беарна?

— Да, ваша светлость, — ответил молодой человек.

— В Тарбе и его окрестностях существует несколько ветвей рода д’Артаньянов, — сказал кардинал. — К которой из них принадлежите вы?

— Я сын того д’Артаньяна, который участвовал в войнах за веру вместе с великим королем Генрихом, отцом его величества короля.

— Я так и думал. Значит, это вы семь или восемь месяцев назад покинули родные края и отправились искать счастья в столицу?

— Да, ваша светлость.

— Вы проехали через Менг, где с вами произошла какая-то история... подробностей я не знаю... одним словом, какая-то история.

— Ваша светлость, — произнес д’Артаньян, — со мной произошло...

— Не стоит, не стоит, — прервал его кардинал с улыбкой, говорившей, что эту историю он знает, и не хуже того, кто собирался ее рассказывать. — У вас было рекомендательное письмо к господину де Тревилю, не так ли?

— Да, ваша светлость, но как раз во время этого злополучного происшествия в Менге...

— ...письмо пропало, — закончил за него кардинал. — Да, мне это известно. Однако господин де Тревиль — опытный физиономист, распознающий людей с первого взгляда, и он устроил вас в роту своего тестя, господина Дезэссара, позволив вам питать надежду, что в один прекрасный день вы вступите в ряды мушкетеров.

— Ваша светлость прекрасно осведомлены, — заметил д’Артаньян.

— С тех пор с вами приключилось множество всяческих историй. Вы прогуливались за картезианским монастырем в такой день, когда вам лучше было бы находиться в другом месте. Затем вы предприняли с друзьями путешествие на воды в Форж. Они задержались в пути, а вы поехали дальше. Что, впрочем, вполне объяснимо — у вас ведь были дела в Англии.

— Ваша светлость, — начал было ошеломленный д’Артаньян, — я ехал...

— На охоту в Виндзор или еще куда-то — это не суть важно. Я знаю об этом, поскольку мое положение обязывает меня знать все. По возвращении из Англии вы были приняты одной августейшей особой, и я рад, что вы сохранили ее подарок...

Д’Артаньян схватился за перстень, подаренный ему королевой, и поспешно повернул его камнем внутрь, но было уже поздно.

— На следующий день вас посетил Кавуа, — продолжал кардинал, — и просил явиться во дворец. Вы не выполнили его просьбу и совершили ошибку.

— Ваша светлость, я боялся, что навлек на себя немилость вашего высокопреосвященства.

— И чем же, сударь? Тем, что вы выполнили приказание своего начальства и продемонстрировали при этом столько сообразительности и столько мужества, что любому другому это вряд ли было бы по силам? Вы боялись немилости, в то время как заслужили только похвалу! Я наказываю тех, которые не повинуются, а вовсе не тех, которые, подобно вам, повинуются... слишком усердно... В доказательство припомните тот день, когда я послал за вами, и восстановите в памяти событие, которое произошло в тот самый вечер...

Именно в этот вечер была похищена г-жа Бонасье. Д’Артаньян вздрогнул: он вспомнил, что полчаса назад бедная женщина проехала мимо него, увлекаемая, без сомнения, той же силой, которая заставила ее исчезнуть.

— Так вот, — добавил кардинал, — поскольку с некоторых пор я ничего о вас не слышу, мне захотелось узнать, чем вы занимаетесь. Между прочим, вы должны быть мне благодарны: я думаю, вы и сами заметили, как вас щадили при всех обстоятельствах.

Д’Артаньян почтительно поклонился.

— Причиной тому было не только вполне объяснимое чувство справедливости, — продолжал кардинал, — но также то, что в отношении вас у меня есть некоторый план.

Удивление д’Артаньяна росло с каждой минутой.

— Я хотел изложить вам этот план в тот день, когда вы получили мое первое приглашение; но вы не явились. К счастью, это опоздание не внесло никаких изменений в мой план, и вы услышите его сегодня. Садитесь здесь, напротив меня, господин д’Артаньян! Вы слишком знатный дворянин, чтобы слушать меня стоя.

И кардинал указал молодому человеку на стул. Однако д’Артаньян был так поражен всем происходившим, что его собеседнику пришлось повторить свое приглашение.

— Вы храбры, господин д’Артаньян, — продолжал кардинал, — вы благоразумны, что еще важнее. Я люблю людей с умом и с сердцем. Не пугайтесь, — добавил он с улыбкой, — под людьми с сердцем я подразумеваю мужественных людей. Однако, невзирая на то, что вы еще столь молоды и едва успели вкусить настоящей жизни, у вас уже появились могущественные враги, и, если вы не будете осторожны, они погубят вас!

— Увы, ваша светлость, — ответил молодой человек, — и для них не составит особого труда сделать это, поскольку они сильны и имеют надежную поддержку, в то время как я совершенно одинок.

— Да, вы правы, но, как вы ни одиноки, вы уже успели многое сделать и сделаете еще больше, я в этом не сомневаюсь. И в то же время, как мне кажется, вы нуждаетесь в том, чтобы кто-то руководил вами на том рискованном пути, на который вы вступили, поскольку, если я не ошибаюсь, вы приехали в Париж с честолюбивым намерением сделать карьеру.

— Мой возраст — это пора безумных надежд, ваша светлость, — сказал д’Артаньян.

— Безумные надежды бывают только у глупцов, сударь, а вы умный человек. Послушайте, что бы вы сказали о чине лейтенанта в моей гвардии и о командовании ротой после кампании?

— О, ваша светлость!

— Вы принимаете, не так ли?

— Ваша светлость... — смущенно начал д’Артаньян.

— Как, вы отказываетесь? — с удивлением воскликнул кардинал.

— Я состою в гвардии его величества, ваша светлость, и у меня нет никаких причин быть недовольным.

— Но мне кажется, — возразил кардинал, — что мои гвардейцы также являются гвардейцами его величества и что в каких бы частях французской армии вы ни служили, вы служите королю.

— Вы неверно истолковали мои слова, ваша светлость.

— Вам нужен предлог, не так ли? Понимаю. Что ж, у вас есть этот предлог. Повышение, открывающаяся кампания, удобный случай, который я вам предлагаю, — это для всех остальных, но вам, вам необходима надежная защита. Да будет вам известно, господин д’Артаньян, что мне поданы на вас серьезные жалобы: не все свои дни и ночи вы посвящаете королевской службе.

Д’Артаньян покраснел.

— Кстати, — продолжал кардинал, положив руку на кипу бумаг, — здесь у меня лежит целое досье, касающееся вас, но, прежде чем прочитать его, я хотел побеседовать с вами. Я знаю, вы решительный человек, и ваши действия, должным образом направленные, могли бы вместо вреда принести вам большую пользу. Итак, подумайте и решайтесь.

— Ваша доброта смущает меня, ваша светлость, — ответил д’Артаньян, — и перед душевным величием вашего высокопреосвященства я чувствую себя жалким червем, но если вы, ваша светлость, позволите мне говорить с вами откровенно... — д’Артаньян остановился.

— Говорите.

— Так вот, я хочу сказать вашему высокопреосвященству, что все мои друзья — мушкетеры и гвардейцы короля, а враги, по какой-то непостижимой роковой случайности, служат вашему высокопреосвященству. Поэтому, если я приму ваше предложение, то меня дурно примут здесь и на меня дурно посмотрят там.

— Уж не зашло ли ваше самомнение так далеко, что вы вообразили, будто я предлагаю вам меньше того, что вы стоите? — спросил кардинал с презрительной усмешкой.

— Ваша светлость слишком добры ко мне, и я, напротив, считаю, что еще недостаточно сделал для того, чтобы быть достойным ваших милостей... Скоро начнется осада Ла-Рошели, ваша светлость. Я буду служить на глазах у вашего высокопреосвященства, и если я буду иметь счастье вести себя при этой осаде так, что заслужу ваше внимание, тогда... тогда, по крайней мере, за мной будет какой-нибудь подвиг, который сможет оправдать ваше покровительство, если вам угодно будет оказать мне его. Всему свое время, ваша светлость. Быть может, в будущем я буду вправе бескорыстно отдать вам себя, тогда как сейчас это будет иметь такой вид, будто я продался вам.

— Если я правильно понял, вы отказываетесь служить мне, сударь, — заметил кардинал с досадой, сквозь которую, однако, просвечивало нечто вроде уважения. — Хорошо, оставайтесь свободным и храните при себе ваши симпатии и ваши антипатии.

— Ваша светлость...

— Хорошо, хорошо! — сказал кардинал. — Я не сержусь на вас, но вы сами понимаете, что если мы защищаем и награждаем наших друзей, то ничем не обязаны врагам. И все же я дам вам один совет: берегитесь, господин д’Артаньян, ибо как только я откажу вам в покровительстве, за вашу жизнь никто не даст и ломаного гроша!

— Я постараюсь, ваша светлость, — ответил д’Артаньян с благородной уверенностью.

— А если с вами случится несчастье, — многозначительно произнес Ришелье, — вспомните, что я сам посылал за вами и сделал все, что мог, чтобы предотвратить это несчастье.

— Что бы ни случилось, ваше высокопреосвященство, — заверил д’Артаньян, прижимая руку к сердцу и кланяясь, — я до конца жизни буду вам признателен за то, что вы делаете для меня в эту минуту.

— Ну что ж, господин д’Артаньян, как вы сами сказали, мы увидимся после кампании. Я буду следить за вами, поскольку я тоже буду там, — пообещал кардинал, указывая д’Артаньяну на великолепные доспехи, в которые ему предстояло облачиться, — и, когда мы вернемся, тогда... ну, тогда мы сведем с вами счеты!

— О, ваша светлость, — вскричал д’Артаньян, — избавьте меня от гнета вашей немилости! Будьте беспристрастны, ваша светлость, если вы полагаете, что я веду себя, как подобает порядочному человеку.

— Молодой человек, — произнес Ришелье, — если мне представится возможность повторить вам еще раз то, что я сказал сегодня, обещаю вам это сказать.

В последних словах Ришелье прозвучало явное сомнение в том, что такая возможность представится. И это ужаснуло д’Артаньяна больше, чем его ужаснула бы прямая угроза, поскольку это было предупреждением о неизбежном. Итак, кардинал хотел уберечь его от какого-то нависшего над ним несчастья. Молодой человек попытался что-то пояснить, но в этот момент кардинал надменным жестом указал ему на дверь.

Д’Артаньян вышел, но, когда он переступил порог, мужество едва не покинуло его; еще немного — и он вернулся бы обратно. Но в этот момент перед ним возникло серьезное и суровое лицо Атоса: если бы он принял предложение кардинала, Атос не подал бы ему руки, Атос отрекся бы от него.

Именно этот страх и удержал молодого человека: столь могущественно влияние истинно благородного характера на все, что его окружает.

Д’Артаньян спустился по той же лестнице, по которой пришел; у выхода он увидел Атоса и четырех мушкетеров, ожидавших его возвращения и уже начинавших волноваться. Несколькими словами д’Артаньян успокоил их, и Планше побежал предупредить остальных, что все обошлось и посты можно снимать, поскольку его господин вышел из дворца кардинала целым и невредимым.

Возвратившись в квартиру Атоса, Арамис и Портос попытались поподробнее расспросить д’Артаньяна об этом странном свидании, но он ограничился тем, что рассказал, как Ришелье предлагал ему вступить в его гвардию в чине лейтенанта и как он отказался.

— И правильно сделали! — в один голос вскричали Портос и Арамис.

Атос глубоко задумался и ничего не ответил. Однако, когда они остались вдвоем, он произнес:

— Вы сделали то, что должны были сделать, д’Артаньян, но быть может, вы совершили ошибку.

Д’Артаньян вздохнул, ибо этот голос отвечал тайному голосу его сердца, говорившему, что его ждут большие несчастья.

Следующий день прошел в приготовлениях к отъезду; д’Артаньян пошел проститься с г-ном де Тревилем. В этот момент все еще полагали, что разлука гвардейцев с мушкетерами будет очень недолгой, так как в этот день его величество был занят в королевском суде, а выступить предполагал на следующее утро. Поэтому г-н де Тревиль ограничился тем, что спросил у д’Артаньяна, не нуждается ли он в его помощи, но д’Артаньян гордо ответил, что у него есть все необходимое.

Ночью солдаты гвардейской роты Дезэссара встретились с солдатами из роты мушкетеров г-на де Тревиля, с которыми они успели подружиться. Они расставались, чтобы свидеться вновь тогда, когда это будет угодно Богу, и в том случае, если Богу это будет угодно. А посему ночь прошла как нельзя более бурно, поскольку в подобных случаях крайнюю озабоченность можно побороть лишь крайней беззаботностью.

Наутро, при первых звуках труб, друзья расстались. Мушкетеры побежали к казармам г-на де Тревиля, гвардейцы — к казармам г-на Дезэссара, и оба капитана немедленно повели свои роты в Лувр, где король производил смотр войскам.

Король был печален и казался больным, что несколько смягчало его обычное высокомерное выражение лица. Накануне у него во время заседания суда случился приступ лихорадки. Тем не менее он был настроен отправиться в тот же вечер и, как его ни отговаривали, пожелал произвести смотр своим войскам, надеясь усилием воли побороть болезнь, которая постепенно одолевала его.

После смотра гвардейцы выступили в поход одни, так как мушкетеры должны были отправиться в путь только вместе с королем, что позволило Портосу показаться в своем роскошном облачении на Медвежьей улице.

Прокурорша увидела его в новом мундире и на прекрасной лошади, когда он проезжал мимо ее окон. Она слишком сильно любила Портоса, чтобы отпустить его без прощания; знаком она попросила его спешиться и зайти к ней. Портос был великолепен: его шпоры звенели, кираса сверкала, шпага нещадно била его по ногам. На этот раз желания смеяться у писцов не было и в помине, поскольку, позволь они себе хоть улыбнуться, то вмиг лишились бы своих ушей.

Мушкетера ввели в кабинет мэтра Кокнара, и маленькие серые глазки прокурора гневно сверкнули при виде кузена, сиявшего во всем новом. Впрочем, одно соображение немного утешило мэтра Кокнара: все говорили о том, что поход будет опасный, и в глубине души он надеялся, что Портоса убьют.

Портос сказал мэтру Кокнару несколько любезных слов и простился с ним; мэтр Кокнар пожелал ему всяческих успехов. Что касается г-жи Кокнар, то она не смогла сдержать слез, но ее скорбь не вызвала ни у кого никаких подозрений, потому что все знали, как горячо она была привязана к родственникам, из-за которых у нее постоянно происходили жестокие ссоры с мужем.

Однако настоящее прощание состоялось в спальне у г-жи Кокнар: зрелище было душераздирающим.

До тех пор, пока прокурорша могла следить взглядом за своим возлюбленным, она махала платком, высунувшись из окна так далеко, словно собиралась выпрыгнуть из него. Портос принимал все эти изъявления любви с видом человека, привыкшего к подобным сценам, и, только уже поворачивая за угол, он снял шляпу и помахал ею в знак прощания.

Что касается Арамиса, то он писал длинное письмо. Кому? Этого никто не знал. Кэтти, которая должна была в этот же вечер выехать в Тур, ждала в соседней комнате, пока он не закончит писать это письмо, предназначенное таинственному адресату.

Атос маленькими глотками допивал последнюю бутылку испанского вина.

Д’Артаньян в это время уже выступил в поход со своей ротой. Дойдя до предместья Сент-Антуан, он обернулся и весело взглянул на Бастилию. Поскольку его внимание было полностью поглощено созерцанием Бастилии, он не заметил миледи, которая, сидя верхом на буланой лошади, пальцем указывала на него каким-то двум мужчинам подозрительной наружности; последние тут же подошли вплотную к рядам гвардейцев, чтобы лучше его рассмотреть, и вопросительно взглянули на миледи; та знаком ответила, что это был именно он. Затем, уверенная, что теперь не должно быть никакой ошибки при выполнении ее приказаний, она пришпорила лошадь и исчезла.

Два незнакомца пошли вслед за ротой и у заставы Сент-Антуан сели на оседланных лошадей, которых держал под уздцы ожидавший их здесь слуга без ливреи.

XI. ОСАДА ЛА-РОШЕЛИ

Осада Ла-Рошели явилась крупным политическим событием в период правления Людовика XIII и крупным военным предприятием кардинала. Поэтому мы сочли необходимым сказать о ней несколько слов и надеемся, что читателю это будет небезынтересно, поскольку некоторые обстоятельства этой осады так тесно переплелись с рассказываемой нами историей, что мы просто не можем не упомянуть о них.

Политические цели, которые преследовал кардинал, предпринимая эту осаду, были значительны. Поэтому мы вначале поговорим о них, а затем перейдем к частным целям, которые, быть может, оказали на его высокопреосвященство не менее сильное влияние, чем цели политические.

Из всех больших городов, отданных Генрихом IV гугенотам в качестве укрепленных пунктов, теперь у них оставалась только Ла-Рошель. Таким образом, речь шла о том, чтобы уничтожить этот последний оплот кальвинизма, который, как хорошая закваска, постоянно поддерживал брожение в народе и оказывал поддержку внешним врагам.

Недовольные испанцы, англичане, итальянцы, авантюристы всех национальностей и наемники всех мастей по первому же зову сбегались под знамена протестантов, образуя собой некое подобие гигантского спрута, щупальца которого легко проникали во все уголки Европы.

Итак, Ла-Рошель, которая приобрела особое значение после того, как пали остальные города, принадлежавшие кальвинистам, была очагом раздоров и честолюбивых замыслов. Более того, порт Ла-Рошель был единственным портом французского королевства, в котором могли пришвартоваться боевые корабли англичан, и, закрывая его для Англии — исконного врага Франции, — кардинал завершал дело Жанны д’Арк и герцога де Гиза.

Поэтому Бассомпьер, бывший одновременно и католиком и протестантом — протестантом по убеждению и католиком в качестве командора ордена Святого Духа; Бассомпьер, немец по рождению и француз в душе; наконец, тот самый Бассомпьер, который при осаде Ла-Рошели командовал отдельным отрядом, говорил, стреляя в таких же протестантских дворян, как и он сам: «Вот увидите, господа, мы будем настолько глупы, что возьмем Ла-Рошель».

И Бассомпьер оказался прав: обстрел острова Рэ стал предвестником Севеннских драгонад[62], а взятие Ла-Рошели явилось прелюдией к отмене Нантского эдикта[63].

Но, как мы уже сказали, помимо этих грандиозных планов министра, стремившегося все уравнять и все упростить, существовал ряд незначительных с точки зрения истории устремлений возлюбленного мужчины и ревнивого соперника, которые летописец не может не признать.

Ришелье, как всем известно, был влюблен в королеву; была ли эта любовь основана на сугубо политических соображениях или же она действительно была той глубокой страстью, какую Анна Австрийская внушала всем окружавшим ее людям, этого мы сказать не можем, но, во всяком случае, как мы видели из предыдущих перипетий этого повествования, Бекингэм одержал верх над кардиналом и в двух или трех случаях, а в особенности в случае с подвесками, сумел благодаря преданности трех мушкетеров и храбрости д’Артаньяна жестоко насмеяться над ним.

Таким образом, для Ришелье речь шла не только о том, чтобы избавить Францию от врага, но и о том, чтобы отомстить сопернику; к тому же эта месть обещала быть значительной и блестящей, вполне достойной человека, который в этой дуэли, в качестве шпаги, имел в своем распоряжении войска целого королевства.

Ришелье знал, что, победив Англию, он этим самым победит Бекингэма, что, восторжествовав над Англией, он восторжествует над Бекингэмом и, наконец, что, унизив Англию в глазах Европы, он унизит Бекингэма в глазах королевы.

Со своей стороны, и Бекингэм, хоть он и ставил превыше всего честь Англии, преследовал в этой войне интересы, полностью совпадающие с интересами кардинала: Бекингэм тоже стремился к удовлетворению личной мести. Он ни за что на свете не согласился бы вернуться во Францию в качестве посланника — он хотел войти туда как завоеватель.

И в результате получается, что истинной ставкой в этой партии, которую два могущественнейших королевства разыгрывали по прихоти двух влюбленных, служил один благосклонный взгляд Анны Австрийской.

Первая победа была одержана герцогом Бекингэмом: внезапно подойдя к острову Рэ с девяноста кораблями и приблизительно с двадцатью тысячами солдат, он застал врасплох графа де Туараса, командовавшего на острове именем короля, и после кровопролитного сражения высадился на острове.

Заметим мимоходом, что в этом сражении погиб барон де Шанталь; барон оставил после себя маленькую сиротку, которой тогда было полтора года. Впоследствии эта девочка стала г-жой де Севинье[64].

Граф де Туарас отступил с гарнизоном в крепость Сен-Мартен, а сотню человек оставил в маленьком форте, именовавшемся фортом Ла-Пре.

Это событие заставило кардинала поторопиться, и еще до того, как король и он сам смогли выехать, чтобы возглавить осаду Ла-Рошели, которая была уже решена, он направил туда герцога Орлеанского, возложив на него руководство первоначальными операциями, и отдал приказ стянуть к театру военных действий все войска, которыми на тот час он мог располагать.

Среди солдат, составлявших передовой отряд, был и наш друг д’Артаньян.

Его величество, как мы уже сказали, предполагал отправиться туда немедленно после заседания королевского суда, но после этого заседания, 28 июня, он почувствовал приступ лихорадки. Несмотря на болезнь он все же решился выехать, но в дороге состояние его здоровья ухудшилось, и он вынужден был остановиться в Виллеруа.

Однако, поскольку там, где останавливался король, останавливались и мушкетеры, д’Артаньян, служивший всего лишь в гвардии, оказался разлучен, по крайней мере временно, со своими добрыми друзьями — Атосом, Портосом и Арамисом. Эта разлука, которую он считал лишь досадным обстоятельством, наверняка вызвала бы у него куда более серьезное беспокойство, если б он мог предугадать неведомые опасности, окружавшие его.

Как бы там ни было, а 10 сентября 1627 года он благополучно прибыл в лагерь, расположенный под Ла-Рошелью.

Никаких изменений в расстановке сил противников не произошло: герцог Бекингэм со своими войсками, захватившими остров Рэ, продолжал осаждать, хотя и безуспешно, крепость Сен-Мартен и форт Ла-Пре. Военные действия против Ла-Рошели начались два-три дня назад: причиной тому послужил новый форт, только что возведенный герцогом Ангулемским близ самого города.

Гвардейцы во главе с Дезэссаром расположились в монастыре монахов-францисканцев.

Как мы знаем, у д’Артаньяна, поглощенного честолюбивой мечтой сделаться мушкетером, друзей среди гвардейцев практически не было; поэтому он оказался одиноким и был предоставлен собственным размышлениям.

Размышления эти были не из веселых. За те два с лишним года, которые прошли со времени его прибытия в Париж, он успел порядком завязнуть в политических интригах; личные же его дела, как на поприще любви, так и карьеры, мало продвинулись вперед.

Что касается любви, то единственная женщина, которую он любил, была г-жа Бонасье, но г-жа Бонасье исчезла, и он по-прежнему не знал, что с ней сталось.

Если же говорить о карьере, он, будучи столь незначительной фигурой, умудрился нажить себе врага в лице кардинала, то есть человека, перед которым трепетали самые высокопоставленные особы королевства, начиная с самого короля.

Этот человек мог раздавить его, но почему-то не сделал этого. Для проницательного ума д’Артаньяна подобная снисходительность была узеньким оконцем, в котором он видел лучшее будущее.

Кроме того, он нажил еще одного врага, менее опасного, — так он считал, но при этом чутье ему подсказывало, что пренебрегать им все же не следовало. Этим врагом была миледи.

Взамен всего этого он приобрел покровительство и благосклонность королевы, но благосклонность королевы по тем временам служила лишним поводом для преследований, а покровительство ее, как известно, было очень плохой защитой: доказательством служили Шале и г-жа Бонасье.

Итак, единственное, что д’Артаньян мог с полной уверенностью считать своим приобретением, это был бриллиант стоимостью в пять или шесть тысяч ливров, который он носил на пальце. Однако этот бриллиант, который д’Артаньян, повинуясь своим честолюбивым замыслам, хотел сохранить, чтобы когда-нибудь в случае надобности он послужил ему отличительным признаком в глазах королевы, — этот драгоценный камень, поскольку он не мог расстаться с ним, имел пока что не большую ценность, чем те камешки, которые он топтал ногами.

Мы упомянули о камешках, «которые он топтал ногами», по той причине, что, размышляя обо всем этом, д’Артаньян в одиночестве брел по живописной тропинке, которая вела из лагеря в деревню Ангутен. Погруженный в свои размышления, он очутился дальше, чем предполагал, и день уже начинал клониться к вечеру, когда вдруг, при последних лучах заходящего солнца, ему показалось, что за изгородью блеснуло дуло мушкета.

Д’Артаньян, который отличался не только зорким глазом, но и сообразительностью, понял, что мушкет не пришел сюда сам по себе и что тот, кто держит его в руках, прячется за изгородью отнюдь не с дружескими намерениями. Не желая испытывать судьбу, он решил убраться восвояси, как вдруг на противоположной стороне дороги, за большим валуном, он заметил дуло второго мушкета.

По всей видимости, это была засада.

Молодой человек взглянул на первый мушкет и не без тревоги заметил, что он опускается в его направлении. Как только ствол мушкета остановился, он бросился ничком на землю. В эту самую минуту раздался выстрел, и он услышал свист пули, пролетевшей над его головой.

Надо было торопиться. Д’Артаньян быстро вскочил на ноги, и в ту же секунду пуля из другого мушкета разметала камешки в том самом месте дороги, где он только что лежал.

Д’Артаньян был не из тех, кто безрассудно рискует головой лишь для того, чтобы о них могли сказать, что они не отступили; к тому же в данной ситуации о храбрости не могло быть и речи: д’Артаньян попросту попался в ловушку.

«Если будет третий выстрел, — подумал он, — мне конец!»

И он помчался в сторону лагеря с быстротой, которая отличала жителей его страны, славившихся своим проворством. Однако, несмотря на всю стремительность его бега, первый из стрелявших успел перезарядить свой мушкет и выстрелил во второй раз. Выстрел был настолько прицельным, что пуля пробила шляпу д’Артаньяна, которая отлетела шагов на десять.

Другой шляпы у д’Артаньяна не было; поэтому он на бегу поднял свою, запыхавшийся и очень бледный прибежал к себе, сел и, никому ничего не сказав, попытался собраться с мыслями.

Это происшествие могло иметь три объяснения.

Первое — и самое естественное в условиях войны — это могла быть засада ларошельцев, которые были бы не прочь убить одного из гвардейцев его величества: во-первых — одним врагом меньше, а во-вторых, у этого врага мог найтись в кармане туго набитый кошелек.

Д’Артаньян взял свою шляпу, осмотрел отверстие, пробитое пулей, и покачал головой. Пуля была пущена не из мушкета — она была пущена из пищали. Меткость выстрела с самого начала навела его на мысль, что он был сделан не из обычного армейского оружия; и поскольку пуля была не штатного калибра, версия о военной засаде отпадала.

Это могло быть любезным напоминанием г-на кардинала. Мы помним, что в ту самую минуту, когда, по милости благословенного луча солнца, д’Артаньян заметил ружейное дуло, он как раз удивлялся той снисходительности, с которой его высокопреосвященство отнесся к его выходкам.

Но и здесь д’Артаньян с сомнением покачал головой. В отношении людей, которых он мог уничтожить одним щелчком, его высокопреосвященство редко прибегал к подобным ухищрениям.

Это могло быть местью миледи.

И вот это д’Артаньяну показалось наиболее вероятным.

Д’Артаньян тщетно пытался припомнить лица или одежду убийц: в тот момент его единственным желанием было поскорее убраться оттуда и рассматривать стрелявших ему было недосуг.

— Где вы, мои дорогие друзья? — прошептал д’Артаньян. — Как мне вас не хватает!

Д’Артаньян провел очень беспокойную ночь. Три или четыре раза он внезапно просыпался; ему чудилось, что какой-то человек подходит к его постели и хочет заколоть его кинжалом. Наконец утренний свет рассеял ночной мрак, а вместе с ним и ночные страхи нашего героя.

Однако д’Артаньян прекрасно осознавал, что отсрочка казни вовсе не означает ее отмену.

Весь день он просидел дома: оправданием тому была плохая погода. В любом случае, ему хотелось в это верить.

На третий день после происшествия, в девять часов утра, заиграли сбор. Герцог Орлеанский объезжал посты. Гвардейцы бросились к ружьям и построились; д’Артаньян занял свое место среди товарищей.

Его высочество проехал перед фронтом войск, затем все старшие офицеры подошли к нему, чтобы приветствовать его, и среди них — капитан гвардии Дезэссар.

Минуту спустя д’Артаньяну показалось, что г-н Дезэссар знаком подзывает его к себе. Боясь ошибиться, он подождал, пока его командир не повторит свой жест, и только после этого д’Артаньян вышел из строя и подошел за приказаниями.

— Сейчас его высочество будет искать добровольцев для выполнения одного задания, весьма опасного, но человек, который выполнит его, станет настоящим героем. Я подозвал вас, чтобы вы были наготове.

— Благодарю вас, господин капитан! — ответил гасконец, обрадовавшись случаю отличиться перед его высочеством.

Оказалось, что ночью осажденные сделали вылазку и отбили бастион, взятый королевской армией два дня назад; речь шла о том, чтобы послать туда группу разведчиков, которые должны выяснить, как охраняется этот бастион.

После небольшого совещания с офицерами герцог Орлеанский наконец объявил:

— Мне нужны три или четыре добровольца под началом надежного человека.

— Что до надежного человека, ваше высочество, то такой у меня есть, — ответил Дезэссар, указывая на д’Артаньяна. — Что же касается добровольцев, то стоит вам сказать слово, и за людьми дело не станет.

— Четыре добровольца, желающие пойти со мной на смерть, шаг вперед! — крикнул д’Артаньян, поднимая шпагу.

Двое из его товарищей-гвардейцев тотчас же выступили вперед, к ним присоединились еще два солдата, и нужное количество было набрано; всем остальным д’Артаньян отказал, не желая обижать тех, которые вызвались первыми.

Было неизвестно, покинул неприятель бастион после того, как захватил его, или же там остался гарнизон; чтобы узнать это, требовалось осмотреть указанное место с достаточно близкого расстояния.

Разведчики, возглавляемые д’Артаньяном, отправились в путь и пошли вдоль траншеи; оба гвардейца шагали рядом с ним, а солдаты шли сзади.

Укрываясь за бруствером траншеи, они осторожно продвигались вперед и остановились лишь тогда, когда до бастиона оставалось не более ста шагов. Здесь д’Артаньян обернулся и увидел, что оба солдата исчезли.

Он решил, что они струсили и остались сзади; сам же он продолжал двигаться вперед.

Добравшись до поворота траншеи, д’Артаньян и два гвардейца оказались шагах в шестидесяти от бастиона. На бастионе не было видно ни одного человека, он оказался покинутым.

Трое смельчаков совещались между собой, стоит ли идти дальше, как вдруг кольцо дыма опоясало каменную громаду бастиона, и с десяток пуль просвистели вокруг д’Артаньяна и его спутников.

Они узнали то, что хотели узнать: бастион охранялся, а потому дальнейшее пребывание в этом опасном месте было бесполезно и неблагоразумно. Д’Артаньян и оба гвардейца повернули назад и начали отступление, которое скорее напоминало бегство.

Когда они уже приближались к тому месту, где траншея резко поворачивала, и, следовательно, они смогли укрыться от огня ларошельцев, один из гвардейцев упал — пуля пробила ему грудь. Другой, целый и невредимый, продолжал бежать к лагерю.

Д’Артаньян не захотел покинуть своего товарища; он нагнулся, чтобы поднять его и помочь добраться до своих, но в эту минуту раздались два выстрела: одна пуля попала в голову уже раненного гвардейца, а другая расплющилась о скалу, пролетев в двух дюймах от д’Артаньяна.

Молодой человек быстро обернулся: за поворотом траншеи он уже был недосягаем для ларошельцев, значит, выстрелы раздались не со стороны бастиона. Мысль о двух исчезнувших солдатах пришла ему на ум и напомнила о людях, стрелявших в него третьего дня. Д’Артаньян решил, что пришло время выяснить, в чем дело, и упал на труп своего товарища, притворившись мертвым.

Не переставая наблюдать за происходящим, д’Артаньян увидел, как из-за заброшенного земляного вала, находившегося шагах в тридцати от этого места, сейчас же показались две головы: то были головы двух отставших солдат. Он оказался прав в своих предположениях: эти двое последовали за ним только для того, чтобы его убить, надеясь, что смерть молодого человека будет отнесена на счет неприятеля.

Но опасаясь, что он мог оказаться лишь раненным и впоследствии заявить об их преступлении, они подошли ближе, чтобы его прикончить; к счастью, введенные в заблуждение хитростью д’Артаньяна, они не позаботились о том, чтобы перезарядить ружья.

Когда солдаты оказались шагах в десяти, д’Артаньян, который, падая, постарался не выпустить из рук шпаги, внезапно вскочил на ноги и одним прыжком оказался около них.

Здесь убийцы сообразили, что если они побегут в сторону лагеря, оставив д’Артаньяна в живых, то он донесет на них; поэтому первой их мыслью было перебежать к неприятелю. Один из них схватил ружье за ствол, видимо, решив воспользоваться им как дубиной. Замахнувшись, он обрушил на д’Артаньяна удар страшной силы. Но лишь рассек пустое пространство: молодой человек успел отскочить в сторону. Однако этим движением он освободил бандиту проход, и тот бросился бежать к бастиону. Ларошельцы, охранявшие бастион, понятия не имели о намерениях бегущего к ним человека, поэтому они решили открыть огонь, и предатель упал, пораженный пулей, раздробившей ему плечо.

Тем временем д’Артаньян, со шпагой наперевес, бросился на второго солдата. Схватка была недолгой: у негодяя было для защиты только разряженное ружье. Шпага гвардейца скользнула по стволу ружья, уже не грозившего ему никакой опасностью, и пронзила убийце бедро; тот упал. Д’Артаньян тотчас же приставил острие шпаги к его горлу.

— О, не убивайте меня! — вскричал бандит. — Пощадите, пощадите меня, господин офицер, я расскажу вам все!

— А стоит ли твой секрет того, чтобы я помиловал тебя? — спросил молодой человек, едва сдерживаясь, чтобы не пронзить предателю горло.

— Стоит, если вы считаете, что жизнь в двадцать два года еще не окончена и если вы чего-то еще желаете добиться в ней.

— Презренный! — воскликнул д’Артаньян. — Говори же: кто поручил тебе убить меня?

— Женщина, которой я не знаю, но которую называют миледи.

— Но, если ты не знаешь этой женщины, откуда тебе известно ее имя?

— Так называл ее мой приятель, который был с ней знаком. Она договаривалась с ним, а не со мной. У него в кармане есть даже письмо этой особы, и, судя по тому, что я слышал, это письмо имеет для вас большое значение.

— Но каким же образом ты оказался вместе с ним в этой засаде?

— Он предложил мне вдвоем обстряпать это дельце, и я согласился.

— Сколько же она заплатила вам за это?

— Сто луи.

— Ого! — со смехом сказал молодой человек. — Как видно, я все же чего-то стою. Сто луи! Да это целое состояние для таких двух негодяев, как вы! Теперь я понимаю, почему ты согласился, и я готов пощадить тебя, но с одним условием.

— С каким? — с тревогой спросил солдат, видя, что еще не все кончено.

— Ты должен принести мне письмо, которое находится в кармане у твоего приятеля.

— Но ведь вы говорили, что готовы пощадить меня, а сами посылаете на верную смерть! — возразил бандит. — Как могу я достать это письмо под огнем бастиона?

— И все же тебе придется решиться на это, или, клянусь тебе, ты умрешь от моей руки!

— Пощадите! Сжальтесь надо мной, сударь! Ради той молодой дамы, которую вы любите и, быть может, считаете, что ее уже нет в живых! Но она жива! — вскричал бандит, опускаясь на колени и опираясь на руку, так как вместе с кровью он терял также и силы.

— А откуда тебе известно, что есть молодая женщина, которую я люблю и которую считаю умершей? — спросил д’Артаньян.

— Из того письма, которое находится в кармане у моего товарища.

— Теперь ты сам видишь, что мне необходимо это письмо, — заявил д’Артаньян. — Довольно! Хватит разговоров! Или, как мне ни противно еще раз пачкать свою шпагу кровью такого презренного человека, как ты, клянусь словом чести, что...

Эти слова сопровождались таким угрожающим жестом, что раненый поднялся.

— Подождите! Подождите! — крикнул он, от испуга сделавшись храбрее. — Я пойду... пойду!

Д’Артаньян отобрал у солдата ружье, пропустил его вперед и острием шпаги подтолкнул по направлению к его раненому приятелю.

Нельзя было без содрогания наблюдать за тем, как этот несчастный, оставляя за собой на дороге длинный кровавый след, бледный от страха перед близкой смертью, пытался доползти, оставаясь незамеченным, до тела своего сообщника, распростертого в двадцати шагах от него.

Лицо солдата, по которому струился холодный пот, выражало столь неподдельный ужас, что д’Артаньян сжалился над ним.

— Хорошо, — сказал он, презрительно глядя на солдата, — я покажу тебе разницу между храбрым человеком и таким трусом, как ты. Оставайся. Я пойду сам.

Быстрым шагом, озираясь по сторонам, следя за каждым движением противника, используя в качестве прикрытия каждую кочку или впадину, д’Артаньян добрался до второго солдата.

Было два способа достигнуть цели: обыскать раненого тут же на месте или унести его с собой, пользуясь его телом как щитом, и обыскать в траншее.

Д’Артаньян отдал предпочтение второму способу и взвалил убийцу на плечи в ту самую минуту, когда неприятель открыл огонь.

Легкий толчок, глухой звук трех пуль, вонзившихся в плоть, последний крик, предсмертная судорога — все это сказало д’Артаньяну, что тот, кто хотел убить его, только что спас ему жизнь.

Д’Артаньян вернулся в траншею и бросил труп рядом с раненым, который был бледен как мертвец.

Он тотчас приступил к осмотру: кожаный бумажник, кошелек, в котором, очевидно, лежала часть полученной бандитом суммы, стаканчик для игральных костей и сами кости — таково было наследство, оставшееся после убитого.

Д’Артаньян оставил стаканчик и игральные кости на том месте, куда они упали, бросил кошелек раненому и жадно раскрыл бумажник.

Среди каких-то бумаг, видимо, принадлежавших покойному, он наконец нашел следующее письмо, то самое, ради которого он рисковал жизнью:

«Поскольку вы потеряли след этой женщины и теперь она находится в полной безопасности в монастыре, куда вы никоим образом не должны были позволить ей попасть, то постарайтесь, по крайней мере, не упустить мужчину. Вам известно, что у меня длинные руки, и в противном случае вы дорого заплатите за те сто луи, которые от меня получили».

Подписи не было, но было совершенно очевидно, что письмо написано миледи. Поэтому д’Артаньян решил сохранить его как улику и спрятал у себя на груди. Затем, укрывшись за выступом траншеи, принялся допрашивать раненого. Тот сознался, что вместе с приятелем, тем самым, который только что был убит, он взялся похитить одну молодую женщину, которая должна была выехать из Парижа через заставу Ла-Виллет, но, засидевшись в кабачке, они опоздали на десять минут и прозевали карету.

— И что же вы должны были сделать с этой женщиной? — с тревогой спросил д’Артаньян.

— Мы должны были доставить ее в особняк на Королевской площади, — сказал раненый.

— Да-да! — прошептал д’Артаньян. — Именно так, к самой миледи.

И молодой человек содрогнулся, поняв, какая страшная жажда мести толкала эту женщину в ее стремлении погубить его и всех, кто его любил, и насколько хорошо она была осведомлена обо всем, что делается при дворе, если она сумела все обнаружить. По всей вероятности, все эти сведения исходили от кардинала.

Д’Артаньян еще несколько минут предавался горестным размышлениям, как вдруг его поразила внезапная мысль, доставившая ему величайшую радость: он понял, что королева разыскала наконец тюрьму, где бедная г-жа Бонасье искупала свою преданность, и что она освободила ее из этой тюрьмы. Теперь он мог объяснить и письмо, полученное им от г-жи Бонасье, и встречу с ней на дороге в Шайо, встречу, которая в тот момент ему показалась каким-то видением.

Итак, отныне, как и предсказывал Атос, появилась возможность разыскать молодую женщину, поскольку не существовало такого монастыря, в который нельзя было бы пробраться.

Эта мысль окончательно умиротворила д’Артаньяна. Он повернулся к раненому, с тревогой следившему за каждым изменением его лица, и протянул ему руку.

— Пойдем, — предложил он, — я не хочу бросать тебя здесь. Обопрись на меня, и вернемся в лагерь.

— Да, пойдемте, — ответил раненый, не в силах поверить такому великодушию. — Но не для того ли вы берете меня с собой, чтобы отправить на виселицу?

— Я уже дал тебе слово, — сказал д’Артаньян, — и уже второй раз дарю тебе жизнь.

Раненый опустился на колени и стал целовать ноги своего спасителя, но д’Артаньян, у которого больше не было причин оставаться в столь непосредственной близости от неприятеля, прервал эти изъявления благодарности.

Гвардеец, вернувшийся в лагерь после первого же залпа ларошельцев, объявил о том, что все его четыре спутника погибли. Поэтому в полку были чрезвычайно удивлены, но вместе с тем и чрезвычайно обрадованы, когда увидели д’Артаньяна целым и невредимым.

Молодой человек объяснил колотую рану своего спутника вылазкой врага, которую тут же придумал. Он рассказал о смерти второго солдата и об опасностях, которым они подвергались.

Рассказ доставил ему подлинный триумф. Все войско целый день говорило об этой вылазке, и сам герцог Орлеанский поручил передать д’Артаньяну поздравления с ее успешным завершением.

Всякое доброе дело уже само по себе является наградой, и поступок д’Артаньяна вернул ему утраченное спокойствие. В самом деле, д’Артаньян считал, что может быть совершенно спокоен, раз один из двух врагов убит, а другой безраздельно предан ему.

Это спокойствие доказывало лишь одно — что д’Артаньян еще плохо знал миледи.

XII. АНЖУЙСКОЕ ВИНО

После вестей о том, что тяжелая болезнь короля надолго приковала его к постели, вскоре в лагере начали распространяться слухи о его выздоровлении, и, так как король очень спешил лично принять участие в осаде, все говорили, что он двинется в путь, как только будет в состоянии сесть на лошадь.

Тем временем герцог Орлеанский, знавший, что его со дня на день заменят на посту командующего армией либо герцогом Ангулемским, либо Бассомпьером, либо Шомбергом, оспаривавшими друг у друга этот пост, никаких активных действий не предпринимал. Он лишь терял время, пытаясь посредством редких вылазок нащупать слабые стороны противника, и не решался ни на какую крупную операцию, которая могла бы прогнать англичан с острова Рэ, где они все еще осаждали крепость Сен-Мартен и форт Ла-Пре, тогда как французы, со своей стороны, осаждали Ла-Рошель.

Что касается д’Артаньяна, то, как мы уже сказали, он стал спокойнее, что всегда бывает после того, как опасность минует, и мы уже считаем ее несуществующей; лишь одно беспокоило его — он не получал никаких известий от своих друзей.

Однако как-то утром в начале ноября письмо, доставленное из Виллеруа, объяснило ему длительное молчание его приятелей:

«Господин д’Артаньян!

Господа Атос, Портос и Арамис устроили у меня пирушку и славно повеселились, но при этом так нашумели, что комендант, человек очень строгий, заключил их под стражу на несколько дней. Тем не менее, я выполняю данное ими приказание и посылаю вам дюжину бутылок моего анжуйского вина, которое пришлось им весьма по вкусу. Они просят вас выпить это вино за их здоровье.

Был и остаюсь, со всем почтением

вашим покорным слугой,

Годо,

трактирщик гг. мушкетеров».

— Слава богу! — воскликнул д’Артаньян. — Значит, они помнят обо мне в час веселья, как я помню о них в минуту опасности! Ну конечно, я выпью за их здоровье, и очень охотно, но только не один.

И д Артаньян побежал к двум гвардейцам, с которыми он сдружился больше, чем с остальными, чтобы пригласить их распить с ним чудесное анжуйское вино, присланное из Виллеруа. Но оказалось, что один из гвардейцев был кем-то приглашен на этот вечер, а другой на следующий, поэтому пирушку назначили на послезавтра.

Придя домой, д’Артаньян отправил все двенадцать бутылок вина в походный гвардейский буфет, приказав проследить за тем, чтобы с ними ничего не случилось.

В назначенный день он с девяти утра услал туда Планше, с тем чтобы приготовить все к двенадцати часам, когда должен был состояться обед.

Гордясь своим новым почетным званием метрдотеля, Планше решил показать все, на что способен. С этой целью он взял себе в помощь слугу одного из приглашенных, по имени Фурро, и того самого лжесолдата, который хотел убить д’Артаньяна и который, не принадлежа ни к одной части, поступил в услужение к д’Артаньяну или, вернее сказать, к Планше.

Когда час пиршества наступил, оба гостя явились, заняли свои места, и длинный ряд блюд выстроился на столе. Планше прислуживал с салфеткой, перекинутой через руку, Фурро откупоривал бутылки, а Бризмон — так звали несостоявшегося убийцу — переливал вино в стеклянные графины, так как в нем был какой-то осадок — должно быть, от того, что дорогой бутылки сильно трясло. Первая бутылка этого вина оказалась на дне несколько мутной. Бризмон вылил эти остатки в стакан, и д’Артаньян разрешил ему выпить их, так как бедняга был еще очень слаб после ранения.

Гости съели суп и уже собирались поднести к губам первый стакан, как вдруг с форта Людовика и с форта Нового прогремели пушечные выстрелы. Думая, что произошло какое-то неожиданное нападение либо со стороны осажденных, либо со стороны англичан, гвардейцы немедленно схватились за шпаги; д’Артаньян поспешил последовать их примеру, и все трое побежали к своим постам.

Но едва они успели выбежать из буфета, как сразу поняли причину этого шума. «Да здравствует король! Да здравствует кардинал!» — неслось со всех сторон, и повсюду били в барабаны.

В самом деле, король, которому, как мы уже сказали, не терпелось оказаться на месте событий, проехал без отдыха два перегона и только что прибыл со всей своей свитой и с подкреплением в десять тысяч солдат; впереди и позади него шли мушкетеры.

Д’Артаньян, находившийся среди гвардейцев, которые выстроились рядами по пути следования короля, выразительными жестами приветствовал своих друзей, бросавших на него не менее выразительные взоры, и г-на де Тревиля, сразу же заметившего его.

Как только церемония закончилась, друзья бросились обниматься.

— Черт возьми, — вскричал д’Артаньян, — вы приехали как нельзя кстати! Думаю, что ни одно блюдо не успело еще остыть!.. Не правда ли, господа? — добавил молодой человек, обращаясь к двум гвардейцам и представляя их своим друзьям.

— Ого! Кажется, мы пируем! — обрадовался Портос.

— Надеюсь, что на вашем обеде не будет дам! — сказал Арамис.

— А есть ли приличное вино в этом захолустье? — спросил Атос.

— Вы еще спрашиваете, черт возьми! Ведь у меня есть ваше вино, любезный друг, — ответил д’Артаньян.

— Наше вино? — с удивлением переспросил Атос.

— Ну да, то самое, которое вы прислали мне.

— Мы вам прислали вино?

— И вы прекрасно знаете какое! Знаете, слабенькое вино с анжуйских виноградников!

— Да, я понимаю, какое вино вы имеете в виду.

— Вино, которому вы отдаете предпочтение перед всеми остальными.

— Разумеется, когда у меня нет ни шампанского, ни шамбертена.

— Ну что ж! За неимением шампанского и шамбертена придется вам довольствоваться анжуйским.

— Так вы, значит, выписали анжуйское вино? Да вы гурман, д’Артаньян! — заметил Портос.

— Да нет же! Это то вино, которое прислано мне от вашего имени.

— От нашего имени?! — хором воскликнули три мушкетера.

— Скажите, Арамис, это вы посылали вино? — спросил Атос.

— Нет. А вы, Портос?

— Нет.

— Если это не вы, — прояснил д’Артаньян, — тогда это ваш трактирщик.

— Наш трактирщик?

— Ну да! Ваш трактирщик Годо, трактирщик мушкетеров.

— Право, господа, откуда бы оно ни прибыло, какая разница! — произнес Портос. — Попробуем и, если оно хорошее — выпьем.

— Напротив, — возразил Атос, — не будем пить вино, которое пришло неизвестно откуда.

— Вы правы, Атос, — согласился д’Артаньян. — Так, значит, никто из вас не поручал трактирщику Годо прислать мне вина?

— Нет! Но вы утверждаете, что он прислал вам его от нашего имени?

— Вот письмо! — воскликнул д’Артаньян.

И он протянул товарищам записку.

— Это не его почерк, — заметил Атос. — Я знаю его руку, перед отъездом я как раз рассчитывался с ним за всю компанию.

— Письмо подложное, — заявил Портос, — нас никто ни под какую стражу не заключал.

— Д’Артаньян, — с упреком промолвил Арамис, — как могли вы поверить, что мы нашумели?

Д’Артаньян побледнел, и дрожь пробежала по его телу.

— Ты пугаешь меня, — сказал Атос, говоривший ему «ты» лишь в случаях чрезвычайных. — Что в конце концов произошло?

— Бежим, бежим, друзья мои! — вскричал д’Артаньян. — У меня возникло страшное подозрение... Неужели это опять месть той женщины?

Теперь побледнел и Атос.

Д’Артаньян бросился к буфету, три мушкетера и оба гвардейца последовали за ним.

Первое, что увидел д’Артаньян, ворвавшись в столовую, был Бризмон, катавшийся по полу, корчась в жестоких судорогах.

Планше и Фурро, смертельно бледные, пытались чем-то помочь ему, но было ясно, что все их старания бесполезны: лицо умирающего было искажено предсмертной агонией.

— А! — закричал Бризмон, увидев д’Артаньяна. — Как это подло! Вы сделали вид, что даруете мне жизнь, а сами отравили меня!

— я? — возмутился д’Артаньян. — Несчастный, что ты говоришь!

— Я говорю, что это вы дали мне это вино! Вы велели мне выпить его — вы решили отомстить мне, и я говорю, что это подло!

— Вы заблуждаетесь, Бризмон, — сказал д’Артаньян, — вы заблуждаетесь. Уверяю вас... клянусь вам...

— Но есть Бог, он покарает вас!.. Господи, пошли ему такие же мучения, какие я чувствую сейчас!

— Клянусь Евангелием, — вскричал д’Артаньян, бросаясь к умирающему, — клянусь вам, я не знал, что это вино отравлено, и сам собирался пить его!

— Я не верю вам, — ответил солдат.

И в страшных мучениях он испустил последний вздох.

— Ужасно, ужасно! — шептал Атос, между тем как Портос бил бутылки, а Арамис отдавал приказание — правда, несколько запоздавшее — привести исповедника.

— О, друзья мои, — заявил д’Артаньян, — вы снова спасли мне жизнь, и не только мне, но также и этим господам!.. Господа, — продолжал он, обращаясь к гвардейцам, — я попрошу вас никому не рассказывать о случившемся. Может так статься, что в этом деле замешаны высокопоставленные особы, и все последствия падут тогда на нашу голову.

— Ах, сударь... — пробормотал Планше, полуживой от страха, — ах, сударь, выходит, что я счастливо отделался!

— Как, бездельник, ты, значит, собирался пить мое вино? — вскричал д’Артаньян.

— За здоровье короля, сударь. Я уже собирался пропустить стаканчик за здоровье короля, когда Фурро сказал, что меня зовут.

— Увы, это правда, — признался Фурро, стуча зубами от страха, — я хотел отослать его, чтобы выпить без помехи.

— Господа, — сказал д’Артаньян, обращаясь к гвардейцам, — вы сами понимаете, что после всего, что здесь произошло, наша пирушка была бы очень печальной. Поэтому прошу принять мои извинения и давайте отложим ее до другого раза.

Оба гвардейца учтиво приняли извинения д’Артаньяна и, понимая, что четыре друга хотят уединиться, удалились.

Оставшись без свидетелей, молодой гвардеец и три мушкетера переглянулись с таким видом, который ясно говорил, что каждый из них понимает всю серьезность положения.

— Прежде всего, — предложил Атос, — давайте уйдем из этой комнаты. Труп человека, погибшего насильственной смертью, — это плохое соседство.

— Планше, — сказал д’Артаньян, — я поручаю вам тело этого бедняги. Проследите за тем, чтобы его похоронили на освященной земле. Он совершил преступление, но он раскаялся в нем.

И четверо друзей вышли из комнаты, предоставив Планше и Фурро заботу о погребении Бризмона.

Хозяин отвел им другую комнату и подал яйца всмятку и воду, которую Атос сам набрал в колодце. Портосу и Арамису в нескольких словах рассказали суть дела.

— Как видите, милый друг, — обратился д’Артаньян к Атосу, — это война не на жизнь, а на смерть.

Атос покачал головой.

— Да-да, — согласился он, — я вижу. И вы полагаете, что это она?

— Я в этом уверен.

— Я, признаться, все еще сомневаюсь.

— А цветок лилии на плече?

— Это англичанка, которая, должно быть, совершила во Франции какое-то преступление, за которое ее заклеймили.

— Атос, а я говорю вам, что это ваша жена! — повторял д’Артаньян. — Неужели вы забыли, как сходятся все приметы?

— И все-таки я думаю, что та, другая, умерла, ведь я повесил ее...

На этот раз покачать головой пришлось уже д’Артаньяну.

— Но что же делать? — спросил он.

— Нельзя же жить, вечно озираясь по сторонам, — ответил Атос, — необходимо найти выход из положения.

— Но какой?

— Разыщите ее и передайте ей, что хотели бы объясниться. Когда вы встретитесь, скажите ей: «Мир или война! Даю честное слово дворянина, что никогда не скажу о вас ни слова, что никогда ничего не предприму против вас. Со своей стороны, вы должны торжественно поклясться, что вы также не предпримете ничего, что могло бы навредить мне. В противном случае я дойду до канцлера, дойду до короля, я найду палача, я восстановлю против вас двор, я заявлю о том, что вы заклеймены, я предам вас суду, и если вас оправдают, тогда... ну, тогда, клянусь честью, я найду вас, где бы вы ни скрывались, и убью вас как бешеную собаку!»

— Мне нравится ваше предложение, — произнес д’Артаньян, — но как же я разыщу ее?

— Время, дорогой друг, время предоставит удобный случай, а случай дает человеку двойной шанс на выигрыш: чем больше вы поставили, тем больше выиграете, если только умеете ждать.

— Да, но ждать, когда ты со всех сторон окружен убийцами и отравителями...

— Ничего! — заметил Атос. — Бог хранил нас до сих пор, Он же сохранит нас и впредь.

— Вот именно — нас! Мы мужчины, и если уж на то пошло, то для нас вполне естественно рисковать жизнью, но она!.. — добавил он, понижая голос.

— Кто это она? — спросил Атос.

— Констанция.

— Госпожа Бонасье! Ах да, ведь и правда... я совсем забыл, что вы влюблены, мой бедный друг!

— Но ведь из письма, найденного вами у этого убитого негодяя, вы узнали, что она находится в монастыре, — сказал Арамис. — В монастырях совсем не так уж плохо, и обещаю вам, что, как только кончится осада Ла-Рошели, я лично...

— Хорошо, хорошо, любезный Арамис, — перебил его Атос, — мы знаем, что ваши помыслы устремлены к религии.

— Я только временно состою в мушкетерах, — со смирением напомнил Арамис.

— Похоже, он давно не получал известий от своей любовницы, — прошептал Атос. — Не обращайте внимания, это нам уже знакомо.

— Вот что! — заявил Портос. — По-моему, тут есть одно простое средство.

— Какое же? — спросил д’Артаньян.

— Вы говорите, она в монастыре?

— Да.

— Так в чем же дело? Как только кончится осада, мы похитим ее из этого монастыря, и все тут.

— Но ведь надо еще узнать, в каком монастыре она находится.

— Это правда, — согласился Портос.

— Погодите, д’Артаньян. Не вы ли говорили, что королева сама выбрала для нее монастырь? — спросил Атос.

— Во всяком случае, я полагаю, что это так.

— Прекрасно! Тогда Портос поможет нам в этом деле.

— Каким же образом, позвольте вас спросить?

— Да через вашу маркизу, герцогиню, принцессу. У нее, должно быть, большие связи.

— Тсс! — прошептал Портос, прижимая палец к губам. — Я думаю, что она сторонница кардинала, и она ничего не должна знать.

— Если так, то я берусь получить сведения о госпоже Бона-сье, — сказал Арамис.

— Вы, Арамис? — вскричали хором все три друга. — Каким же образом?

— Через духовника королевы, с которым я очень дружен, — краснея, ответил Арамис.

На этом четыре друга, закончившие свой скромный обед, расстались, условившись встретиться снова в тот же вечер. Д’Артаньян вернулся в расположение своей роты, а три мушкетера отправились в ставку короля, где им предстояло еще позаботиться о своем размещении.

XIII. ХАРЧЕВНЯ «КРАСНАЯ ГОЛУБЯТНЯ»

Едва прибыв в лагерь, король, который так стремился поскорее оказаться лицом к лицу с неприятелем и разделял ненависть к Бекингэму с кардиналом, имея на то больше оснований, чем последний, хотел немедленно сделать все распоряжения, чтобы, прежде всего, прогнать англичан с острова Рэ, а затем ускорить падение Ла-Рошели. Однако его задержали раздоры, возникшие между де Бассомпьером и Шомбергом, с одной стороны, и герцогом Ангулемским — с другой.

Господа де Бассомпьер и Шомберг были маршалами Франции и заявляли свои права на командование армией под непосредственным началом короля; кардинал же, опасавшийся, что Бассомпьер, гугенот в душе, не проявит особого рвения в действиях против англичан и ларошельцев, своих собратьев по вере, предлагал на этот пост герцога Ангулемского, которого король, по его настоянию, назначил заместителем главнокомандующего. В результате, опасаясь, что де Бассомпьер и Шомберг попросту покинут войска, пришлось каждому из антагонистов поручить командование самостоятельным отрядом: де Бассомпьер взял себе северный участок — от Лале до Домпьера, герцог Ангулемский — западный, от Домпьера до Пе-риньи, а Шомберг — южный, от Периньи до Ангутена.

Ставка герцога Орлеанского была в Домпьере.

Ставка короля была то в Этре, то в Лажарри.

И наконец, ставка кардинала была в дюнах, у Каменного моста, в обыкновенном домике, не защищенном никакими укреплениями.

Таким образом, герцог Орлеанский наблюдал за Бассомпьером, король — за герцогом Ангулемским, а кардинал — за Шомбергом.

Покончив с распределением должностей и обязанностей, военачальники занялись подготовкой к изгнанию англичан с острова.

Сложившаяся к тому времени обстановка благоприятствовала французским войскам: англичане, чтобы хорошо воевать, нуждаются в хорошей пище; между тем они питались теперь только солониной и скверными сухарями, отчего в лагере появилось много больных. К тому же море, очень неспокойное в это время года вдоль всего побережья, ежедневно разбивало какое-нибудь маленькое судно, и берег, начиная от Эгильонского мыса до самой траншеи, всякий раз после прилива бывал буквально усеян обломками рыбацких лодок, фелюг и других судов. Все это ясно говорило о том, что даже в случае, если бы солдаты короля оставались в своем лагере, Бекингэму, сидевшему на острове только из упрямства, все равно пришлось бы снять осаду.

Однако, когда г-н де Туарас сообщил, что во вражеском лагере идут приготовления к новому штурму, король решил, что пора с этим покончить, и отдал необходимые распоряжения для подготовки к решающему сражении.

Поскольку в наши намерения не входит подробно описывать осаду, но рассказывать лишь о тех событиях, которые имеют непосредственное отношение к героям нашего повествования, скажем вкратце, что это предприятие удалось, сильно при этом удивив короля и доставив громкую славу кардиналу. Англичане, теснимые шаг за шагом, терпящие поражение при каждой стычке и окончательно разбитые при переходе с острова Луа, вынуждены были снова погрузиться на свои суда, оставив на поле боя две тысячи человек, и среди них пятерых полковников, трех подполковников, двести пятьдесят капитанов и двадцать знатных дворян, а кроме того, четыре пушки и шестьдесят знамен, доставленных Клодом де Сен-Симоном в Париж и торжественно вывешенных под сводами Собора Парижской Богоматери.

Благодарственные молебны служили сперва в лагере, а потом уже и по всей Франции.

Таким образом, кардинал теперь был волен продолжать осаду так долго, как ему будет угодно, и при этом ничего не опасаться, по крайней мере какое-то время, со стороны англичан.

Но, как мы только что сказали, это спокойствие оказалось лишь временным.

Был перехвачен один из курьеров герцога Бекингэмского, по имени Монтегю, и через него стало известно о существовании союза между Австрией, Испанией, Англией и Лотарингией.

Этот союз был направлен против Франции.

Кроме того, в ставке Бекингэма, которому пришлось покинуть ее более поспешно, чем он предполагал, были найдены документы, еще раз подтверждавшие существование такого союза, и эти бумаги, как уверяет кардинал в своих мемуарах, свидетельствовали о причастности г-жи де Шеврез, а следовательно, и королевы, к созданию данного союза.

Вся ответственность за судьбу Франции лежала на кардинале, ибо нельзя быть полновластным министром, не неся при этом никакой ответственности. Поэтому, напрягая все силы своего разностороннего ума, он днем и ночью следил за малейшими изменениями, происходившими в каком-либо из великих государств Европы.

Кардиналу была известна энергия, а главное — сила ненависти Бекингэма. Если бы угрожавший Франции союз одержал победу, то кардинал уже не смог бы влиять на короля: Испания и Австрия получили бы тогда своих постоянных представителей в Лувре, где пока что они имели лишь отдельных сторонников, и он, Ришелье, французский министр, душой и телом преданный интересам Франции, был бы уничтожен. Король, который повиновался ему, как ребенок, и ненавидел его, как ребенок ненавидит строгого учителя, отдал бы его на растерзание своему брату и королеве; словом, он погиб бы, и, быть может, Франция погибла бы вместе с ним... Надо было предотвратить все это.

Поэтому у маленького домика возле Каменного моста, который кардинал избрал своей резиденцией, днем и ночью сновали курьеры, причем число их возрастало с каждой минутой.

Это были монахи, столь неумело носившие свои рясы, что нетрудно было догадаться об их принадлежности к церкви, но к церкви воинствующей; женщины, которых несколько стесняла одежда пажей и чьи округлые формы не могли скрыть даже широкие шаровары; и, наконец, крестьяне с испачканными руками, но с изящной осанкой, крестьяне, в которых за целую милю можно было распознать людей знатного происхождения.

Бывали и другие, менее приятные визиты, поскольку два или три раза разносился слух, будто у кардинала задержали подосланных убийц.

Правда, враги его высокопреосвященства поговаривали, будто он сам нанимал этих неловких убийц, чтобы иметь возможность, в случае необходимости, применить насильственные меры по отношению к своим врагам; но не следует верить ни тому, что говорят министры, ни тому, что говорят их враги.

Однако все это не мешало кардиналу, личной храбрости которого не отрицали даже самые ревностные его хулители, совершать ночные прогулки, чтобы передать какие-нибудь важные приказания герцогу Ангулемскому, посоветоваться о чем-либо с королем или переговорить с тем из посланцев, приход которого к нему в дом он считал нежелательным.

Что касается королевских мушкетеров, то они, будучи не особенно заняты во время осады, службой себя не обременяли и вели веселую жизнь. Это давалось им, а в особенности нашим трем приятелям, тем легче, что, находясь в дружеских отношениях с г-ном де Тревилем, они часто получали от него особое разрешение опоздать в лагерь и явиться уже после того, как трубач сыграл отбой.

И вот однажды вечером, когда д’Артаньян не мог их сопровождать, так как нес караул на позиции, Атос, Портос и Арамис, верхом на своих боевых конях, закутавшись в походные плащи и крепко сжимая рукояти своих пистолетов, возвращались втроем из кабачка под названием «Красная голубятня», обнаруженного Атосом два дня назад на дороге из Лажарри. Итак, они направлялись в лагерь, готовые каждую минуту нарваться на какую-нибудь засаду, как вдруг, приблизительно за четверть лье от деревни Буанар, им показалось, что они слышат приближающийся конский топот. Все трое сейчас же остановились, образовав тесно сомкнутую группу, на середине дороги и стали ждать. Через какое-то время, при свете выглянувшей из-за облака луны, они увидели, как из-за поворота показались два всадника, которые, заметив их, тоже остановились, видимо, совещаясь между собой, продолжать ли путь или повернуть обратно. Это сомнение показалось трем приятелям несколько подозрительным, и Атос, выехав на несколько шагов вперед, крикнул своим властным голосом:

— Кто идет?

— А вы кто такие? — в свою очередь спросил один из всадников.

— Это не ответ! — возразил Атос. — Кто идет? Говорите, или мы будем стрелять!

— Полегче, господа, полегче! — произнес тогда звучный голос, по-видимому, привыкший повелевать.

— Это какой-нибудь старший офицер, который совершает ночной объезд, — тихо сказал Атос. — Что нам делать, господа?

— Кто вы такие? — прозвучал тот же повелительный голос. — Отвечайте, или вы пожалеете о своем неповиновении.

— Королевские мушкетеры, — проговорил Атос, все более и более убеждаясь, что человек, задающий эти вопросы, имеет на то полное право.

— Какой роты?

— Роты де Тревиля.

— Приблизьтесь на установленное расстояние и доложите мне, что вы делаете здесь в такое время.

Три товарища подъехали ближе, уже не хорохорясь, поскольку все трое были теперь убеждены, что имеют дело с человеком, который сильнее их; вести переговоры предоставили Атосу.

Один из двух всадников — тот, который заговорил вторым, — был шагов на десять впереди своего спутника. Атос знаком велел Портосу и Арамису тоже остаться сзади и подъехал один.

— Прошу прощения, господин офицер, — произнес Атос, — но мы не знали, с кем имеем дело, и, как видите, были начеку.

— Ваше имя? — спросил офицер, лицо которого было наполовину закрыто плащом.

— Однако же, сударь, — ответил Атос, которого начинал раздражать этот допрос, — прошу вас привести доказательство того, что вы имеете право задавать мне вопросы.

— Ваше имя? — еще раз повторил всадник, откидывая капюшон и таким образом открывая лицо.

— Господин кардинал! — вскричал ошеломленный мушкетер.

— Ваше имя? — в третий раз повторил кардинал.

— Атос, — сказал мушкетер.

Кардинал знаком подозвал к себе своего спутника.

— Эти три мушкетера будут сопровождать нас, — вполголоса проговорил он. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я покидал лагерь, а если они поедут с нами, то мы сможем быть уверены, что никому об этом не расскажут.

— Мы дворяне, ваша светлость, — заявил Атос. — Возьмите с нас слово и ни о чем не беспокойтесь. Слава богу, мы умеем хранить тайны!

Кардинал пристально посмотрел на смелого собеседника.

— У вас тонкий слух, господин Атос, — промолвил кардинал, — но теперь выслушайте то, что я скажу вам. Я прошу вас сопровождать меня не потому, что я вам не доверяю, — я прошу об этом ради собственной безопасности. Ваши спутники — это, если я не ошибаюсь, господин Портос и господин Арамис?

— Да, ваше высокопреосвященство, — ответил Атос.

Между тем оба мушкетера, до сих пор остававшиеся сзади, подъехали ближе с шляпами в руках.

— Я знаю вас, господа, — произнес кардинал, — я знаю вас. К сожалению, насколько мне известно, вы не принадлежите к числу моих друзей. Но я знаю также, что вы храбрые и честные дворяне и что на вас можно положиться... Итак, господин Атос, окажите мне честь сопровождать меня вместе с вашими двумя спутниками, и тогда у меня будет такая охрана, которой сможет позавидовать даже его величество, в случае если мы встретим его.

Каждый из мушкетеров склонил голову до самой шеи своей лошади.

— Клянусь честью, ваше высокопреосвященство, — сказал Атос, — вы правильно делаете, что берете нас с собой: мы встретили дорогой несколько подозрительных личностей и с четырьмя из них даже имели ссору в «Красной голубятне».

— Ссору? Из-за чего же это, господа? — поинтересовался кардинал. — Вы знаете, я не люблю ссор!

— Именно поэтому я имею честь предупредить ваше высокопреосвященство о том, что произошло. Поскольку вы могли бы узнать об этом от других лиц и счесть нас виновными вследствие неверно изложенных фактов.

— И каковы же были последствия этой ссоры? — спросил кардинал, нахмурив брови.

— Ничего серьезного. Вот только мой друг Арамис, который находится перед вами, был легко ранен шпагой в руку, что ему нисколько не помешает — и вы сами сможете убедиться в этом — уже завтра пойти на приступ, если ваше высокопреосвященство отдаст приказ о штурме.

— Однако же вы не из тех, кто позволяет безнаказанно наносить себе удары шпагой, — возразил кардинал. — Ну же, господа, будьте откровенны: некоторые из этих ударов вы, наверное, вернули обратно? Исповедуйтесь мне — ведь вам известно, что я имею право отпускать грехи.

— Я, ваша светлость, — сказал Атос, — даже и не прикоснулся к шпаге — я просто взял своего противника в охапку и вышвырнул в окно... Кажется, при падении, — продолжал Атос с некоторым колебанием, — он сломал себе ногу.

— Ах вот как! — воскликнул кардинал. — А вы, господин Портос?

— Я, ваша светлость, зная, что дуэли запрещены, схватил скамью и нанес одному из этих разбойников удар... и, по-моему, я разбил ему плечо.

— Так... — заметил кардинал. — А вы, господин Арамис?

— Я, ваша светлость, по натуре человек очень мягкий, и к тому же я вскоре собираюсь постричься в монахи, о чем ваше высокопреосвященство, быть может, не знает. Я пытался разнять ссорящихся, как вдруг один из этих негодяев нанес мне предательский удар шпагой в левую руку. Тут мое терпение истощилось, и я тоже выхватил шпагу. Мой противник, снова бросившись на меня, наткнулся на нее, и, как мне показалось, шпага прошла насквозь. Я, правда, в этом не уверен, но четко помню, что он упал, и, кажется, его унесли вместе с двумя остальными.

— Черт возьми, — произнес кардинал, — три человека выбывают из строя в результате кабацкой драки!.. Да, господа, с вами шутки плохи. А кстати, из-за чего вы повздорили?

— Эти негодяи были пьяны, — сказал Атос. — Они узнали, что вечером в гостиницу прибыла какая-то женщина, и хотели вломиться к ней.

— Вломиться к ней? — повторил кардинал. — С какой же целью?

— По всей вероятности, с целью совершить над ней насилие, — заметил Атос. — Ведь я уже имел честь сообщить вашему высокопреосвященству, что эти негодяи были пьяны.

— И эта женщина была молода и красива? — спросил кардинал с некоторым беспокойством.

— Мы не видели ее, ваша светлость, — ответил Атос.

— Ах, вы не видели ее? Очень хорошо! — оживился кардинал. — Вы правильно сделали, что вступились за честь женщины, и так как я сам еду сейчас в «Красную голубятню», то узнаю, правда ли то, что вы мне сказали.

— Ваша светлость, — гордо проговорил Атос, — мы дворяне и не стали бы лгать даже ради спасения жизни!

— Я ни на миг не усомнился в правдивости ваших слов, господин Атос. Однако скажите, — добавил кардинал, чтобы переменить разговор, — значит, эта дама была одна?

— Нет, вместе с этой дамой в комнате был мужчина, — заявил Атос, — но так как, несмотря на шум, он не вышел, надо полагать, что он трус.

— «Не судите, да не судимы будете», говорится в Евангелии, — возразил кардинал.

Атос поклонился.

— А теперь, господа, довольно, — продолжал кардинал. — Я узнал то, что хотел. Следуйте за мной.

Три мушкетера пропустили кардинала вперед; он опять прикрыл лицо капюшоном, тронул лошадь и поехал, держась на расстоянии девяти или десяти шагов впереди своих четырех спутников.

Вскоре наши путники подъехали к харчевне, которая казалась пустой и молчаливой: хозяин, видимо, знал, какой прославленный гость должен был приехать к нему, и поэтому заранее спровадил докучливых посетителей.

Не доехав шагов десяти до дверей, кардинал знаком приказал своему спутнику и трем мушкетерам остановиться. Чья -то оседланная лошадь была привязана к ставню; кардинал постучал три раза условным стуком.

Какой-то человек, закутанный в плащ, сейчас же вышел из дома, обменялся с кардиналом несколькими короткими фразами, сел на лошадь и поскакал по дороге к Сюржеру, которая вела также и в Париж.

— Приблизьтесь, господа, — предложил кардинал. — Вы сказали мне правду, господа мушкетеры, — обратился он к трем приятелям, — и, поскольку это будет зависеть от меня, наша сегодняшняя встреча может оказаться для вас небесполезной. А пока что следуйте за мной.

Кардинал спешился, и мушкетеры последовали его примеру; кардинал бросил поводья своему спутнику; три мушкетера привязали своих лошадей к ставням.

Трактирщик стоял на пороге — для него кардинал был просто офицером, приехавшим повидаться с дамой.

— Нет ли у вас внизу какой-нибудь комнаты, где бы эти господа могли подождать меня и погреться у камина? — спросил кардинал.

Трактирщик отворил дверь большой комнаты, где совсем недавно вместо прежней вечно чадящей печи установили прекрасный большой камин.

— Прошу вас, — пригласил он.

— Хорошо, — сказал кардинал, — войдем. Господа, потрудитесь подождать меня, я задержу вас не более получаса.

И пока три мушкетера входили в комнату нижнего этажа, кардинал стал уверенно подниматься по лестнице, с видом человека, который не нуждается в провожатых.

XIV. О ПОЛЬЗЕ ПЕЧНЫХ ТРУБ

Врожденное благородство и необоримая тяга к разного рода приключениям привели к тому, что наши три друга, сами того не подозревая, оказали услугу некой особе, которую кардинал удостаивал своим высоким покровительством.

Но кто же была эта особа? Вот вопрос, который прежде всего задали себе три мушкетера. Затем, видя, что ни одно из предположений, которые приходили им в голову, не является удовлетворительным, Портос позвал хозяина и велел подать игральные кости.

Портос и Арамис уселись за стол и стали играть. Атос в задумчивости расхаживал по комнате.

Размышляя и прогуливаясь, Атос ходил взад и вперед мимо трубы наполовину разобранной печи; другой конец этой трубы был выведен в комнату верхнего этажа. Всякий раз, когда он проходил мимо трубы, до него доносились чьи-то приглушенные голоса, которые в конце концов заставили его остановиться и прислушаться. Атос решил подойти поближе, и ему удалось разобрать несколько слов, которые, очевидно, показались ему настолько заслуживающими внимания, что он сделал знак своим товарищам замолчать, а сам замер на месте, согнувшись и приложив ухо к нижнему отверстию трубы.

— Послушайте, миледи, — говорил кардинал, — дело это важное. Садитесь сюда, и давайте побеседуем.

— Миледи! — прошептал Атос.

— Я слушаю, ваше высокопреосвященство, с величайшим вниманием, — ответил женский голос, звук которого заставил мушкетера вздрогнуть.

— Небольшое судно с английской командой и верным мне капитаном ожидает вас вблизи устья Шаранты, у форта Ла-Пуант. Оно снимется с якоря завтра утром.

— Так, значит, мне нужно выехать туда сегодня вечером?

— Вы должны отправиться немедленно, или, точнее, сразу после того, как получите мои указания. Два человека, которых вы увидите у дверей, когда выйдете отсюда, будут вас сопровождать. Я выйду первым. Вы подождете полчаса и затем выйдете тоже.

— Хорошо, ваша светлость. Но вернемся к тому поручению, которое вам угодно дать мне. Мне бы хотелось и впредь быть достойной доверия вашего высокопреосвященства, а потому прошу вас ясно и точно изложить мне это поручение, чтобы я не допустила какой-нибудь ошибки.

Некоторое время между двумя собеседниками царило глубокое молчание; было очевидно, что кардинал заранее обдумывал каждую свою фразу, а миледи старалась мысленно сосредоточиться, чтобы понять то, что он скажет, и запечатлеть все в памяти.

Атос, воспользовавшись этой минутой, попросил своих товарищей запереть дверь изнутри, знаком подозвал их и предложил им послушать вместе с ним.

Мушкетеры, любившие удобства, принесли по стулу для себя и стул для Атоса. Все трое уселись, сблизили головы и приготовились слушать навострив уши.

— Вы отправитесь в Лондон, — продолжал кардинал. — В Лондоне навестите Бекингэма...

— Смею заметить вашему высокопреосвященству, — вставила миледи, — что после истории с бриллиантовыми подвесками, в которой, по мнению герцога, я сыграла не последнюю роль, его светлость относится ко мне с недоверием.

— Но на этот раз, — возразил кардинал, — речь пойдет не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.

— Открыто и честно... — повторила миледи с едва уловимым оттенком двусмысленности.

— Да, открыто и честно, — подтвердил кардинал прежним тоном. — Все эти переговоры должны вестись в открытую.

— Я точно исполню указания вашего высокопреосвященства и с готовностью ожидаю их.

— Вы явитесь к Бекингэму от моего имени и скажете ему, что мне известно обо всех его приготовлениях, но что я нисколько этим не обеспокоен, поскольку как только он отважится сделать первый шаг, я погублю королеву.

— Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии осуществить свою угрозу?

— Да, поскольку у меня есть доказательства.

— Но я должна представить ему эти доказательства, чтобы он смог оценить, насколько они весомы.

— Несомненно. Вы скажете ему, что я опубликую донесение Буа-Робера и маркиза де Ботрю о свидании герцога с королевой у супруги коннетабля в тот вечер, когда супруга коннетабля давала бал-маскарад. А дабы рассеять всяческие сомнения, вы ему скажете, что он приехал туда в костюме Великого Могола, в котором собирался быть там кавалер де Гиз и который он купил у де Гиза за три тысячи пистолей...

— Хорошо, ваша светлость.

— Мне известно до мельчайших подробностей, как он вошел и затем вышел ночью из Лувра, куда он проник переодетый итальянцем-предсказателем. И чтобы он не сомневался в достоверности моих сведений, вы скажете ему, что под плащом на нем было надето широкое белое платье, усеянное черными блестками, черепами и перекрещенными костями, поскольку в случае какой-либо неожиданности он хотел выдать себя за привидение Белой Дамы, которое, как всем известно, появляется в Лувре всякий раз, когда должно произойти какое-нибудь важное событие...

— Это все, ваша светлость?

— Скажите ему, что я знаю также все подробности того, что произошло в Амьене, и что я велю изложить их в виде небольшого увлекательного романа с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.

— Я скажу ему это.

— Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя при нем не было никакого письма, но под пыткой он скажет все, что знает, и... даже то, чего не знает.

— Прекрасно.

— И наконец прибавьте, что его милость так торопился покинуть остров Рэ, что забыл в своей квартире некое письмо госпожи де Шеврез, которое сильно порочит королеву, поскольку оно доказывает, что ее величество не только любит врагов короля, но и состоит в заговоре с врагами Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не так ли?

— Судите сами, ваше высокопреосвященство: бал у супруги коннетабля, ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо госпожи де Шеврез.

— Верно, абсолютно верно. У вас великолепная память, миледи.

— Но если, несмотря на все эти доводы, — возразила та, что заслужила такой лестный отзыв кардинала, — герцог не уступит и будет по-прежнему угрожать Франции?

— Герцог влюблен, как сумасшедший или, вернее, как глупец, — с глубокой горечью ответил Ришелье. — Подобно паладинам былых времен, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей прекрасной дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам — он дважды подумает, прежде чем вести дальше эту войну.

— Но что, если... — продолжала миледи настойчиво, желая до конца прояснить возлагаемое на нее поручение, — если он все-таки будет упорствовать?

— Если он будет упорствовать... — повторил кардинал. — Это маловероятно.

— И все же.

— Если он будет упорствовать... — Кардинал сделал паузу, потом снова заговорил: — Если он будет упорствовать, будем надеяться, что произойдет одно из тех событий, которые меняют судьбы государств.

— Если бы вашему высокопреосвященству было угодно привести мне исторические примеры таких событий, — сказала миледи, — я, возможно, разделила бы вашу уверенность.

— Извольте, — ответил Ришелье. — В тысяча шестьсот десятом году, когда славной памяти король Генрих IV, по примерно такой же причине, которая движет в настоящее время Бекингэмом, намеревался одновременно вторгнуться во Фландрию и в Италию, чтобы сразу с двух сторон нанести удар по Австрии, — разве не произошло тогда событие, которое спасло Австрию? Почему бы королю Франции не посчастливилось так же, как императору?

— Ваше высокопреосвященство имеет в виду удар кинжалом на улице Медников?

— Совершенно верно.

— Ваше высокопреосвященство, а вам не кажется, что казнь Равальяка[65] по-прежнему держит в страхе тех, у кого хоть на миг возникла бы идея совершить нечто подобное?

— Во все времена и во всех государствах, в особенности если в этих государствах происходят распри на религиозной почве, найдутся фанатики, единственным желанием которых является мученическая смерть. Кстати, я только сейчас подумал о том, что пуритане крайне озлоблены против герцога Бекингэма и их проповедники называют его антихристом.

— Так что же? — спросила миледи.

— В данной ситуации, — продолжал кардинал равнодушно, — речь идет о том, чтобы, например, найти женщину, молодую, красивую и сообразительную, которая хотела бы отомстить за себя герцогу. Думаю, такую женщину найти будет нетрудно: герцог известен своими любовными похождениями, и если он своими клятвами в вечной верности возбудил во многих сердцах любовь к себе, то своей постоянной неверностью он возбудил также и много ненависти.

— Вы правы, — холодно согласилась миледи, — вероятно, такую женщина найти будет нетрудно.

— Если это так, то такая женщина, вложив в руки какого-нибудь фанатика кинжал Жака Клемана[66] или Равальяка, могла бы спасти Францию.

— Да, но тогда она станет сообщницей убийцы.

— А разве кому-нибудь известно, кто были сообщники Равальяка или Жака Клемана?

— Нет. И, возможно, потому, что эти люди занимали слишком высокое положение, чтобы их осмелились искать там, где они находились. Ведь не для всякого сожгут Дворец правосудия, ваша светлость.

— Так вы думаете, что пожар во Дворце правосудия не был случайностью? — спросил Ришелье таким тоном, словно ответ не имел для него никакого значения.

— Ваша светлость, лично я ничего не думаю, — ответила миледи. — Я констатирую факт, вот и все. Я говорю только, что если бы я была мадемуазелью де Монпансье[67] или королевой Марией Медичи, то принимала бы меньше предосторожностей, чем я принимаю сейчас, будучи просто леди Кларик.

— Вы правы, — заметил Ришелье. — Так чего же вы хотели бы?

— Я хотела бы получить приказ, который заранее подтверждал бы законность того, что я сочту нужным сделать для блага Франции.

— Но прежде всего нужно найти такую женщину, которая, как я сказал, хотела бы отомстить герцогу.

— Такая женщина есть, — сказала миледи.

— Затем надо найти презренного фанатика, который мог бы послужить орудием божественного правосудия.

— Он найдется.

— Ну что ж, вот тогда и придет время получить тот приказ, о котором вы сейчас просили.

— Вы правы, ваше высокопреосвященство, — произнесла миледи, — и я заблуждалась, полагая, что миссия, которую вы на меня возлагаете, не ограничивается тем, к чему она сводится на самом деле. Итак, я должна от вашего имени сообщить его светлости, что вам известно о той уловке с переодеванием, к которой он прибегнул, чтобы подойти к королеве на балу, устроенном супругой коннетабля; что у вас есть доказательства состоявшегося в Лувре свидания королевы с неким предсказателем-итальянцем, который в действительности был не кем иным, как герцогом Бекингэмом; что вы велели сочинить небольшой увлекательный роман на тему о приключении в Амьене, с планом сада, где происходили все события, и с портретами участников этих событий; что Монтегю в Бастилии и что пытка может принудить его сказать о том, что он помнит, и даже о том, что он, возможно, позабыл, и наконец, что к вам в руки попало письмо госпожи де Шеврез, найденное в квартире его светлости, которое самым серьезным образом компрометирует не только ту особу, которая его написала, но и ту, от имени которой оно написано. Затем, если герцог, несмотря на все это, по-прежнему будет упорствовать, то, поскольку мое поручение ограничивается тем, что я перечислила, мне останется только молить Бога сотворить какое-нибудь чудо, которое спасет Францию. На этом моя миссия окончится, и ничего другого мне делать не нужно, не так ли, ваше преосвященство?

— Совершенно верно, — сухо подтвердил кардинал.

— А теперь... — продолжала миледи, словно не замечая, что кардинал Ришелье заговорил с ней другим тоном, — теперь, когда я получила указания вашего высокопреосвященства относительно ваших врагов, позвольте мне сказать вам несколько слов о моих.

— У вас есть враги?

— Да, ваша светлость, враги, и чтобы противостоять им, мне нужна ваша поддержка, поскольку я приобрела их, служа вашему высокопреосвященству.

— Кто они?

— Во -первых, некая мелкая интриганка Бонасье.

— Она в Мантской тюрьме.

— Точнее будет сказать, она там была, — возразила миледи, — но королеве удалось получить от короля приказ, благодаря которому она перевела ее в монастырь.

— В монастырь?

— Да, в монастырь.

— В какой?

— Не знаю, это хранится в строгой тайне.

— Я узнаю эту тайну!

— И вы скажете мне, ваше высокопреосвященство, в каком монастыре находится эта женщина?

— Если вам будет угодно.

— Хорошо... Но у меня есть другой враг, который представляет для меня гораздо большую опасность, чем эта ничтожная Бонасье.

— Кто?

— Ее любовник.

— Как его зовут?

— О, ваше высокопреосвященство его хорошо знает! — вскричала миледи в порыве гнева. — Это наш с вами злой гений: тот самый человек, который помог мушкетерам короля одержать победу в стычке с гвардейцами вашего высокопреосвященства, тот самый, который нанес три удара шпагой де Варду, выполнявшему поручение вашей светлости, и этим расстроил все дело с подвесками; это тот, наконец, кто, узнав, что я похитила госпожу Бонасье, поклялся убить меня.

— А-а... — протянул кардинал. — Я знаю, о ком вы говорите.

— Я говорю об этом мерзавце д’Артаньяне.

— Он храбрый малый.

— Именно потому, что храбрости ему не занимать, он так опасен.

— Но надо иметь доказательство его тайных сношений с Бекингэмом...

— Доказательство! — воскликнула миледи. — Я предоставлю вам с десяток таких доказательств!

— Ну, в таком случае — нет ничего проще: позвольте мне ознакомиться с этими доказательствами, и если они окажутся убедительными, я посажу его в Бастилию.

— Хорошо, ваша светлость, а потом?

— Для тех, кто находится в Бастилии, нет никакого «потом», — глухо ответил кардинал. — О господи, — продолжал он, — если б мне так же легко было избавиться от моего врага, как избавить вас от ваших, и если б вы просили у меня безнаказанности за ваши действия против подобных людей!

— Ваша светлость, — предложила миледи, — давайте меняться — жизнь за жизнь, человек за человека: отдайте мне этого — я отдам вам того, другого.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — ответил кардинал, — и не желаю этого знать, но мне хочется сделать для вас что-нибудь приятное, так почему бы мне не исполнить вашу просьбу относительно столь ничтожного существа, тем более что этот д’Артаньян, как вы утверждаете, распутник, дуэлянт и изменник.

— Это негодяй, ваша светлость, гнусный негодяй!

— Дайте мне бумагу, перо и чернила.

— Вот они, ваша светлость.

Наступило минутное молчание, свидетельствовавшее о том, что кардинал в мыслях подыскивал выражения, в которых он собирался составить эту записку или уже писал ее.

Атос, который не упустил ни единого слова из разговора кардинала с миледи, схватил своих приятелей за руки и отвел их в другой конец комнаты.

— В чем дело? — рассердился Портос. — Я хочу услышать, чем все закончится!

— Тише! — прошептал Атос. — Мы узнали все, что нам нужно было узнать. Если хотите, можете дослушать до конца, но мне необходимо уехать.

— Тебе необходимо уехать? — переспросил Портос. — А если кардинал поинтересуется, где ты, что мы ему скажем?

— Не стоит дожидаться, пока он поинтересуется, где я, доложите ему, что я отправился на разведку, поскольку некоторые замечания нашего хозяина заставили меня усомниться в том, что обратная дорога будет безопасна. К тому же я скажу об этом оруженосцу кардинала. Ну а об остальном я позабочусь сам, не беспокойтесь.

— Будьте осторожны, Атос! — сказал Арамис.

— Не волнуйтесь, — ответил Атос. — Как вам известно, я умею владеть собою.

Как только Атос вышел из комнаты, Портос и Арамис снова вернулись к печной трубе.

Между тем Атос, нисколько не таясь, вышел из харчевни, отвязал своего коня, привязанного рядом с конями его друзей к засовам ставен, несколькими словами убедил оруженосца в необходимости разведать обратный путь, а затем нарочито внимательно осмотрел свой пистолет, взял в зубы шпагу и, как солдат, добровольно выполняющий опасную задачу, поехал по дороге к лагерю.

XV. СУПРУЖЕСКАЯ СЦЕНА

Как Атос и предвидел, кардинал в скором времени спустился вниз; он открыл дверь комнаты, куда вошли мушкетеры, и увидел, что Портос и Арамис с величайшим азартом играют в кости. Беглым взглядом осмотрев всю комнату, он увидел, что недостает одного из его спутников.

— Куда подевался господин Атос? — спросил он.

— Ваша светлость, — отвечал Портос, — он поехал разведать дорогу. Атос разговаривал с трактирщиком, и некоторые замечания нашего хозяина внушили ему подозрение, что дорога может оказаться не совсем безопасной.

— А вы чем занимались, господин Портос?

— Я выиграл у Арамиса пять пистолей.

— Теперь вы, надеюсь, готовы возвращаться вместе со мною обратно?

— Мы к услугам вашего высокопреосвященства.

— Тогда по коням, господа, время позднее.

Оруженосец уже стоял у дверей, держа под уздцы лошадь кардинала. Невдалеке от харчевни в темноте можно было различить силуэты двух всадников; рядом стояла лошадь без седока; это были те самые люди, которые должны были сопровождать миледи в форт Ла-Пуант и посадить ее там на корабль.

Оруженосец подтвердил кардиналу все, что сказали ему два мушкетера относительно Атоса. Кардинал одобрительно кивнул и отправился в обратный путь с теми же предосторожностями, какие он принял, когда ехал на встречу с миледи.

Предоставим ему следовать в лагерь под охраной оруженосца и двух мушкетеров и вернемся к Атосу.

Шагов сто Атос проехал все так же неторопливо, но, как только он оказался вне поля зрения людей у харчевни, пришпорил коня, свернул направо, окольным путем вернулся обратно и, укрывшись в небольшой рощице шагах в двадцати от дороги, стал ожидать, когда проедут путники. Увидев широкополые шляпы своих приятелей и золотую бахрому кардинальского плаща, он подождал, пока всадники не исчезнут за поворотом дороги, и галопом вернулся в трактир, куда его сразу же впустили.

Хозяин узнал его.

— Мой начальник, — сказал Атос, — забыл сообщить нечто важное даме, которая живет во втором этаже. Он послал меня исправить свое упущение.

— Вы можете подняться к ней, — ответил хозяин, — она все еще у себя.

Атос воспользовался приглашением и, стараясь производить как можно меньше шума, стал подниматься по лестнице. Добравшись до площадки, он неслышно приблизился к двери, ведущей в комнату миледи. Дверь оказалась приоткрытой, сквозь щель он увидел, что молодая женщина уже завязывает ленты своей шляпы.

Он вошел в комнату и запер за собой дверь.

При звуке задвигаемого засова миледи обернулась.

Атос стоял у двери, закутавшись в плащ и надвинув на глаза шляпу.

Увидев эту безмолвную, неподвижную, словно статуя, фигуру, миледи испугалась.

— Кто вы такой? Что вам нужно? — воскликнула она.

«Да, так и есть, это она!» — подумал Атос.

Откинув плащ и сдвинув со лба шляпу, он приблизился к миледи.

— Вы узнаете меня, сударыня? — спросил он.

Миледи шагнула вперед и вдруг отшатнулась, словно увидела змею.

— Прекрасно... — сказал Атос. — Я вижу, что вы меня узнали.

— Граф де Ла Фер! — прошептала миледи, бледнея и отступая все дальше, пока не коснулась стены.

— Да, миледи, — подтвердил Атос, — граф де Ла Фер, собственной персоной, нарочно явился с того света, чтобы иметь удовольствие вас видеть. Присядем же и побеседуем, как выражается его светлость господин кардинал.

Охваченная невыразимым ужасом, миледи села, не проронив ни слова.

— Итак, вы демон, посланный на землю? — начал Атос. — Ваша власть велика, я знаю, но вам известно также, что люди с помощью Всевышнего побеждали самых могущественных демонов. Вы уже один раз оказались на моем пути. Я полагал, что я уничтожил вас раз и навсегда, сударыня, но либо я ошибся, либо ад воскресил вас...

При этих словах, вызвавших в ней ужасные воспоминания, миледи уронила голову и из ее груди вырвался глухой стон.

— Да, ад воскресил вас, — продолжал Атос, — ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо, но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела!

Миледи вскочила, словно подброшенная пружиной, глаза ее метали молнии. Атос продолжал сидеть.

— Вы считали, что меня нет в живых, не так ли? Я тоже надеялся, что вас уже нет на этом свете. Но имя Атос скрыло графа де Ла Фер, как имя леди Кларик скрыло Анну де Бейль! Кажется, так вас звали, когда ваш почтенный братец обвенчал нас?.. Должен сказать, что мы оба находимся в довольно странном положении, — усмехнувшись, продолжил Атос. — И вы, и я, мы живы до сих пор только потому, что считали друг друга умершими, и ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз терзают душу!

— Что же привело вас ко мне? — сдавленным голосом проговорила миледи. — И чего вы от меня хотите?

— Я хочу вам сказать, что, оставаясь невидимым для вас, я следил за каждым вашим шагом.

— Вам известно, что я делала?

— Я могу с точностью до одного дня рассказать, что вы делали, начиная с того времени, когда поступили на службу к кардиналу, и вплоть до сегодняшнего вечера.

На бледных губах миледи мелькнула недоверчивая улыбка.

— Ну так слушайте же: это вы срезали две бриллиантовых подвески с плеча герцога Бекингэма; это вы похитили госпожу Бонасье; это вы, влюбившись в де Варда и желая провести с ним ночь, впустили к себе господина д’Артаньяна; это вы, посчитав, что де Вард обманул вас, хотели заставить его соперника убить графа; это вы, когда этот соперник открыл вашу постыдную тайну, велели двум наемным убийцам, которых вы послали по его следам, убить его; это вы, узнав, что им это не удалось, прислали ему отравленное вино с подложным письмом, пытаясь уверить вашу жертву, что это вино — подарок друзей, и, наконец, это вы здесь, в этой комнате, сидя на том самом стуле, на котором я сижу сейчас, только что заключили сделку с кардиналом Ришелье, по условиям которой вы обязались подослать убийцу к герцогу Бекингэму, взамен чего он обещал позволить вам расправиться с д’Артаньяном!

Лицо миледи покрылось смертельной бледностью.

— Вы сам дьявол! — прошептала она.

— Вполне возможно, — заявил Атос, — но, во всяком случае, запомните одно: убьете ли вы собственноручно или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингэма — мне безразлично: я его не знаю, и к тому же он англичанин; но если вы хоть пальцем тронете д’Артаньяна, верного моего друга, которого я люблю и охраняю, тогда, клянусь вам памятью моего отца, преступление, которое вы совершите, будет последним!

— Д’Артаньян жестоко оскорбил меня, — глухим голосом промолвила миледи, — д’Артаньян умрет.

— Полно вам, сударыня! Оскорбить вас? Да разве это возможно? — усмехнулся Атос.

— Он умрет, — повторила миледи. — Сначала она, потом он.

У Атоса помутился разум. Вид этого существа, в котором не было ничего женственного, вызвал из глубин его памяти ужасные воспоминания. Он вспомнил, как однажды, в положении менее опасном, чем теперь, он уже хотел принести ее в жертву своей чести; у него вновь появилось жгучее желание убить ее, и, не в силах совладать с собой, он встал, выхватил из-за пояса пистолет и взвел курок.

Миледи, бледная как смерть, попыталась крикнуть, но одеревеневший от страха язык ее не слушался, и она смогла издать лишь какой-то хрип, не имевший ничего общего с человеческой речью и напоминавший скорее рычание дикого зверя; вжавшись в темную обивку стены, с разметавшимися волосами, она казалась воплощением ужаса.

Атос медленно поднял пистолет, вытянул руку так, что ствол почти касался лба миледи, и голосом, тем более устрашающим, что в нем звучали спокойствие и непоколебимая решимость, произнес:

— Сударыня, вы сию же минуту отдадите мне бумагу, которую подписал кардинал, или, клянусь своей душой, я пущу вам пулю в лоб!

Если бы миледи имела дело с любым другим человеком, то она могла бы еще усомниться в осуществлении подобной угрозы, но она знала Атоса; и тем не менее не шелохнулась.

— У вас есть одна секунда, чтобы принять решение, — сказал Атос.

Миледи увидела, как исказились черты его лица, и поняла, что сейчас раздастся выстрел. Она быстро поднесла руку к груди, вынула из-за корсажа бумагу и подала ее Атосу:

— Берите и будьте прокляты!

Атос взял бумагу, засунул пистолет за пояс, подошел к лампе, чтобы удостовериться, что это та самая бумага, развернул ее и прочитал:

«То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.

3 декабря 1627 года.

Ришелье».

— А теперь... — произнес Атос, застегивая плащ и надевая шляпу, — теперь, когда я вырвал у тебя зубы, гадюка, кусайся, если можешь!

Он вышел из комнаты и даже не оглянулся.

У двери трактира он увидел двух всадников, державших в поводу еще одну лошадь.

— Господа, — обратился к ним Атос, — как вам известно, его светлость приказал не теряя времени сопроводить эту женщину в форт Ла-Пуант и не отходить от нее, пока она не окажется на борту.

Поскольку его слова полностью соответствовали полученным этими людьми приказаниям, они в знак согласия лишь слегка поклонились.

Что же касается Атоса, он легко вскочил в седло и сразу же пустил лошадь в галоп. Однако, вместо того чтобы ехать по дороге, он направился напрямик через поле, усиленно пришпоривая коня и время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться.

Остановившись в очередной раз, он услышал топот лошадей. Не сомневаясь, что это кардинал со своим эскортом, Атос проскакал еще немного вперед, вновь сделал остановку, обтер лошадь вереском и листьями и шагов за двести до лагеря выехал на дорогу.

— Кто идет? — едва приметив всадников, крикнул он.

— Если я не ошибаюсь, это наш храбрый мушкетер? — промолвил кардинал.

— Да, ваша светлость, — подтвердил Атос, — собственной персоной.

— Господин Атос, позвольте выразить вам мою благодарность за то, что вы нас так хорошо охраняли... Вот мы и доехали, господа! Поезжайте к левой заставе, пароль: «Король и Рэ».

Сказав это, кардинал кивком головы попрощался с тремя друзьями и, сопровождаемый оруженосцем, повернул направо, поскольку этой ночью он решил остаться в лагере.

— Так вот, — в один голос заговорили Портос и Арамис, когда кардинал отъехал на такое расстояние, что уже не мог их слышать, — он подписал бумагу, которую она требовала!

— Я знаю, — спокойно ответил Атос. — Потому что эта бумага у меня.

Три друга не обменялись больше ни единым словом до самой своей квартиры, если не считать того, что они назвали часовым пароль.

Прибыв к себе, они послали Мушкетона сказать Планше, что его господина просят, как только он сменится с караула на позиции, немедленно прийти на квартиру мушкетеров.

Что же касается миледи, то она, как предвидел Атос, застав у дверей трактира поджидавших ее людей, без всяких возражений последовала за ними. В какое-то мгновение у нее, правда, возникло желание вернуться, разыскать кардинала и все рассказать ему. Но ее разоблачение повлекло бы за собой разоблачение со стороны Атоса. Допустим, она сказала бы, что Атос некогда повесил ее, но тогда Атос сказал бы, что она заклеймена. Поэтому миледи пришла к выводу, что лучше будет молчать, тайно уехать, выполнить с присущей ей ловкостью взятое на себя нелегкое задание, и лишь затем, после того как все будет сделано к полному удовлетворению кардинала, явиться к нему и потребовать, чтобы он помог ей отомстить за себя.

Итак, проведя в дороге всю ночь, в семь часов утра она была уже в форте Ла-Пуант, в восемь часов взошла на борт, а в девять часов корабль, снабженный разрешением за подписью кардинала и якобы направляющийся в Байонну, снялся с якоря и взял курс к берегам Англии.

XVI. БАСТИОН СЕН-ЖЕРВЕ

Когда д’Артаньян явился к своим друзьям, он застал их всех вместе в одной комнате: Атос о чем-то думал; Портос покручивал усы; Арамис читал молитвы по небольшому часослову в голубом бархатном переплете.

— Черт возьми, господа! — произнес д’Артаньян. — Надеюсь, вы сообщите мне что-то стоящее, иначе, предупреждаю, я не прощу вам, что вы заставили меня прийти, не дав мне отдохнуть после нынешней ночи, когда мы штурмом брали бастион и разрушали его! Ах, какая жалость, господа, что вас там не было! Жаркое было дельце!

— Мы были в другом месте, где на холод жаловаться тоже не пришлось, — ответил Портос, придавая своим усам неподражаемый изгиб.

— Тсс! — вставил Атос.

— Ого! — сказал д’Артаньян, догадываясь, почему мушкетер нахмурил брови. — Похоже, у вас есть какие-то новости.

— Арамис, вы, кажется, третьего дня завтракали в харчевне «У нечестивца»? — спросил Атос.

— Да.

— И каково там?

— Неважно: был постный день, а там подавали только скоромное.

— Как! — удивился Атос. — В харчевне на берегу моря не было даже рыбы?

Мне объяснили, что дамба, которую сооружает господин кардинал, гонит всю рыбу в открытое море, — проговорил Арамис, снова принимаясь за свое благочестивое занятие.

— Да я вас не об этом спрашивал, Арамис! Я вас спрашивал, свободно ли вы себя там чувствовали и не потревожил ли вас кто-нибудь.

— Кажется, там было не очень много назоиливых посетителей... Да, в самом деле, для того, что вы намерены рассказать, Атос, это заведение нам подходит.

— Тогда в путь, — заключил Атос, — поскольку здесь стены словно бумажные.

Д’Артаньян, привыкший к тому, как действует его друг, и по одному его слову, жесту или знаку сразу же понимавший, что положение серьезно, не стал ни о чем его расспрашивать, а просто взял Атоса под руку и направился к выходу. Портос и Арамис, дружески беседуя, последовали за ними.

По дороге они встретили Гримо. Атос знаком велел ему идти за ним; Гримо, по обыкновению, молча повиновался: несчастный уже почти разучился говорить.

Друзья пришли в харчевню. Было семь часов утра, и уже начинало светать. Они заказали завтрак и вошли в зал, где, как уверял хозяин, их никто не потревожит.

К сожалению, время для тайного совещания было выбрано неудачно: только что протрубили утреннюю зорю, и многие, желая стряхнуть с себя сон и спасаясь от утренней сырости, заглядывали в харчевню пропустить стаканчик вина. Драгуны, швейцарцы, гвардейцы, мушкетеры и кавалеристы быстро сменялись, что весьма радовало хозяина, но отнюдь не соответствовало намерениям четырех друзей. Поэтому они очень хмуро отвечали на приветствия, тосты и шутки своих боевых товарищей.

— Довольно, господа! — сказал Атос. — Мы можем опять ввязаться в какую-нибудь потасовку, а нам это сейчас ни к чему.

Д’Артаньян, расскажите нам, как вы провели эту ночь, а о себе мы вам расскажем после этого.

— В самом деле... — вмешался в разговор какой-то кавалерист, слегка пошатываясь и держа в руке рюмку водки, которую он опустошал мелкими глоточками, — в самом деле, вы провели сегодняшнюю ночь в траншеях, господа гвардейцы, и, кажется, немного потрепали ларошельцев?

Д’Артаньян посмотрел на Атоса, как бы спрашивая совета: отвечать ли непрошеному собеседнику.

— Ты разве не слышишь, что господин де Бюзиньи делает тебе честь и обращается к тебе? — спросил Атос. — Расскажи, что произошло сегодня ночью, раз эти господа желают узнать об этом.

— Фы фсяли пастион? — спросил швейцарец, пивший ром из пивной кружки.

— Да, сударь, — поклонившись, ответил д’Артаньян, — нам выпала эта честь. Мы даже подложили, как вы сами могли слышать, под один из его углов бочонок пороху, и, когда порох взорвался, образовалась приличная брешь, да и сам бастион — построен-то он не вчера — едва не рухнул.

— А что это за бастион? — спросил драгун, державший насаженного на саблю гуся, которого он принес зажарить.

— Бастион Сен-Жерве, — пояснил д’Артаньян. — Под его прикрытием ларошельцы доставили немало неприятностей нашим землекопам.

— Жаркое было дело?

— Еще бы! Мы потеряли пять человек, а ларошельцы — восемь или десять.

— Шерт фосьми! — воскликнул швейцарец, который, несмотря на великолепный набор ругательств, существующий в немецком языке, усвоил привычку браниться по-французски.

— Но, вероятно, — сказал один из кавалеристов, — они уже сегодня утром пошлют саперную команду, чтобы привести бастион в порядок?

— Вполне возможно, — подтвердил д’Артаньян.

— Господа, предлагаю пари! — заявил Атос.

— О, та, пари! — подхватил швейцарец.

— Какое пари? — спросил кавалерист.

— Погодите, — попросил драгун и положил свою саблю, как вертел, на два больших железных тагана, под которыми пылал огонь. — Я тоже хочу участвовать... Эй, горе-трактирщик, принеси-ка противень, чтоб и капли жиру не потерять с этого драгоценного гуся!

— Он праф, — согласился швейцарец, — гусини шир ошень фкусно с фареньем.

— Вот так! — облегченно вздохнул драгун. — А теперь вернемся к нашему пари. Мы вас слушаем, господин Атос.

— Так вот, господин де Бюзиньи, я готов держать пари, — начал Атос, — что я и трое моих товарищей — господа Портос, Арамис и д’Артаньян — позавтракаем в бастионе Сен-Жерве и будем находиться там ровно час, минута в минуту, как бы ни старался неприятель выбить нас оттуда.

Портос и Арамис переглянулись: они начинали понимать, в чем дело.

— Но ведь нас там перестреляют, как куропаток, — шепнул д’Артаньян на ухо Атосу.

— С еще большей долей вероятности нас перестреляют, если мы не пойдем туда, — ответил Атос.

— Честное слово, господа, — воскликнул Портос, откидываясь на спинку стула и покручивая усы, — вот это славное пари!

— Да, и я его принимаю, — сказал де Бюзиньи. — Осталось лишь договориться, какова будет ставка в этом пари.

— Вас четверо, господа, и нас четверо. Проигравшая сторона накрывает роскошный обед на восемь человек, — предложил Атос. — Что вы на это скажете?

— Превосходно! — заявил де Бюзиньи.

— Отлично! — подтвердил драгун.

— Мне нрафиться, — согласился швейцарец.

Четвертый участник, которому во всей этой сцене досталась роль без слов, кивнул головой в знак согласия.

— Ваш завтрак готов, господа, — доложил хозяин.

— Так принесите его! — распорядился Атос.

Хозяин повиновался. Атос подозвал Гримо, указал ему на большую корзину, валявшуюся в углу зала, и сделал такой жест, словно он заворачивал в салфетки принесенное жаркое.

Гримо сразу понял, что речь идет о завтраке на лоне природы, взял корзину, уложил в нее блюда, присоединил к ним бутылки и повесил корзину на руку.

— Где же вы собираетесь завтракать? — спросил хозяин.

— Какое вам дело? — ответил Атос. — Для вас главное, чтобы заплатили за завтрак!

И он величественным жестом бросил на стол два пистоля.

— Прикажете дать вам сдачи, господин офицер? — проговорил хозяин.

— Не стоит. Лучше принеси еще две бутылки шампанского, а остальное пойдет за салфетки.

Дело оказалось не таким прибыльным, как трактирщик решил сначала, но он в накладе не остался, всучив четырем участникам завтрака вместо шампанского две бутылки анжуйского вина.

— Господин де Бюзиньи, — сказал Атос, — угодно вам выставить ваши часы по моим или прикажете мне выставить свои по вашим?

— Давайте просто сверим наши часы, господин Атос, — предложил кавалерист, вынимая из кармашка великолепные часы, украшенные бриллиантами. — На моих половина восьмого.

— Семь часов тридцать пять минут, — уточнил Атос, взглянув на свои. — Будем знать, что мои часы на пять минут впереди ваших, милостивый государь.

Поклонившись остолбеневшим посетителям харчевни, четверо молодых людей направились к бастиону Сен-терве в сопровождении Гримо, который нес корзину, сам не зная, куда он идет, — он так привык беспрекословно повиноваться Атосу, что ему и в голову не приходило этим интересоваться.

Пока четыре друга шли по лагерю, они не обменялись ни единым словом; к тому же за ними двигалась целая толпа любопытных, которые, прослышав о заключенном пари, хотели посмотреть, как наши друзья выпутаются из этого положения. Но, как только они перешли за линию лагерных укреплений и оказались в поле, д’Артаньян, пребывавший до сих пор в полном неведении, решил, что настало время потребовать объяснений.

— А теперь, дорогой Атос, — начал он, — будьте так любезны и скажите мне, куда мы идем.

— Вы сами прекрасно знаете, — ответил Атос, — мы идем на бастион.

— А что же мы там будем делать?

— И это вам известно, мы будем там завтракать.

— А почему мы не позавтракали в трактире?

— Потому что нам надо поговорить об очень важном, а в этой харчевне и пяти минут невозможно побеседовать из-за навязчивых посетителей, которые то и дело приходят, уходят, раскланиваются, пристают с разговорами... одесь, по крайней мере, — продолжал Атос, указывая на бастион, — нас никто не потревожит.

— Мне кажется, что мы с таким же успехом могли бы найти какое-нибудь уединенное местечко среди дюн, на берегу моря... — заметил д’Артаньян, проявляя ту осмотрительность, которая столь естественно сочеталась в нем с отчаянной храбростью.

— ...где все бы увидели, как мы разговариваем вчетвером, и через каких-нибудь четверть часа шпионы кардинала донесли бы ему, что мы держим совет.

— Атос абсолютно прав, — сказал Арамис:  Animadvertuntur in desertis[68].

— Да, пустыня была бы в самый раз, — вставил Портос, — остается только найти ее.

— Вряд ли сыщется такая пустыня, где бы птица не могла пролететь над головой, где бы рыба не могла вынырнуть из воды, где бы кролик не мог выскочить из своей норы. А у меня создалось такое впечатление, что и птицы, и рыбы, и кролики — все стали шпионами кардинала. Давайте же продолжим начатое нами предприятие, отказаться от которого мы, впрочем, уже и не можем, не покрыв себя позором. Мы заключили пари, которое не могло быть преднамеренным, и я сомневаюсь, что кто-нибудь сможет догадаться об истинной причине. Чтобы выиграть наше пари, мы продержимся час на бастионе. Либо нас атакуют, либо этого не случится. Если нас не атакуют, у нас будет достаточно времени поговорить, и никто нас не подслушает: ручаюсь, что стены этого бастиона не имеют ушей. А если нас атакуют, мы все-таки сумеем поговорить о наших делах, и к тому же, обороняясь, мы покроем себя славой. Вы сами видите, что, так или иначе, в проигрыше мы не останемся.

— Да, — согласился д’Артаньян, — но мы наверняка получим по пуле.

— Дорогой мой, — возразил Атос, — уж вы-то должны знать: пули, которых следует опасаться, это не те, что посылает неприятель.

— Но мне кажется, — вмешался Портос, — что для подобной экспедиции следовало бы захватить мушкеты.

— Вы глупец, друг мой: зачем обременять себя бесполезной ношей.

— Я не считаю, что добрый мушкет, дюжина патронов и пороховница столь уж бесполезные вещи, в особенности, когда оказываешься лицом к лицу с врагом.

— О господи, да разве вы не слышали, что сказал д’Артаньян?

— А что сказал д’Артаньян?

— Он сказал, что во время ночной атаки было убито девять-десять французов и столько же ларошельцев.

— И что из этого?

— Их не успели ограбить, не так ли? Поскольку у всех в то время были дела поважнее.

— Так что же?

— А то, что мы найдем там их мушкеты, пороховницы и патроны, и вместо четырех мушкетов и дюжины пуль у нас будет полтора десятка ружей и сотня выстрелов в запасе.

— О Атос, поистине ты великий человек! — воскликнул Арамис.

Портос наклонил голову в знак того, что он присоединяется к этому мнению.

Один только д’Артаньян, казалось, все еще не был убежден в правильности принятого решения.

Опасения молодого человека, вероятно, разделял и Гримо: видя, что все продолжают идти к бастиону, в чем он поначалу сомневался, он дернул своего господина за полу.

«Куда мы идем?» — сделал он вопрошающий жест.

Атос указал ему на бастион.

«Но, — продолжал все на том же языке жестов безмолвный Гримо, — ведь нас там всех укокошат!»

Атос возвел глаза и руки к небу.

Гримо поставил корзину на землю и сел, отрицательно покачав головой. Атос вынул из-за пояса пистолет, посмотрел, хорошо ли он заряжен, взвел курок и приставил дуло к уху Гримо.

Гримо, словно подброшенный пружиной, мигом оказался на ногах.

Атос знаком приказал ему взять корзину и идти вперед.

Гримо повиновался.

Бедняге не повезло: единственное, что он выиграл этой минутной пантомимой, — это то, что из арьергарда он переместился в авангард.

Взобравшись на бастион, четыре друга обернулись.

Более трехсот солдат из всех подразделений французской армии столпилось у заставы лагеря, а чуть поодаль от всех остальных можно было различить г-на де Бюзиньи, драгуна, швейцарца и четвертого участника пари.

Атос снял шляпу, насадил ее на острие шпаги и помахал ею в воздухе.

Зрители ответили на его приветствие поклонами, сопровождая это изъявление вежливости такими громкими «ура», что их было слышно даже на бастионе.

После этого все четверо скрылись в бастионе, где уже успел обосноваться Гримо.

XVII. СОВЕТ МУШКЕТЕРОВ

Как и предвидел Атос, на бастионе не было никого, кроме дюжины убитых французов и ларошельцев.

— Господа, — произнес Атос, принявший на себя командование экспедицией, — пока Гримо будет накрывать на стол, мы начнем с того, что подберем ружья и патроны. К тому же, занимаясь этим, мы можем разговаривать: эти господа, — прибавил он, указывая на убитых, — нас не услышат.

— А может, нам лучше сбросить их в ров? — предложил Портос. — После того, разумеется, как мы удостоверимся, что в их карманах пусто.

— Да, — заметил Арамис, — но это уже дело Гримо.

— Тогда пусть Гримо их обыщет и перебросит через стены, — сказал д’Артаньян.

— Не будем торопиться, — остановил друзей Атос. — Они нам еще пригодятся.

— Пригодятся? Эти мертвецы? — удивился Портос. - Да вы с ума сошли, любезный друг!

— «Не судите, да не судимы будете», говорят Евангелие и господин кардинал, — ответил Атос. — Сколько ружей, господа?

— Двенадцать, — доложил Арамис.

— Сколько выстрелов в запасе?

— Около сотни.

— Это все, что нам нужно. Зарядим ружья!

Четыре друга принялись за дело.

Они заканчивали заряжать последнее ружье, когда Гримо знаком дал понять, что завтрак готов.

Атос ответил одобрительным жестом и указал ему на сторожевую башенку, где, как понял Гримо, ему предстояло занять место в качестве часового. А дабы служба была не в тягость, Атос разрешил ему взять с собой хлебец, две котлеты и бутылку вина.

— Прошу к столу, господа! — пригласил Атос.

Четыре друга уселись на землю, скрестив ноги подобно тому, как это делают турки или портные.

— Ну, теперь, — сказал д’Артаньян, — когда больше нечего бояться, что тебя подслушают, ты наконец поведаешь нам свою тайну.

— Я надеюсь, господа, что доставлю вам и удовольствие и славу, — начал Атос. — Я заставил вас совершить очаровательную прогулку. Вот вам роскошный завтрак, а вон там, как вы сами можете разглядеть через бойницы, пятьсот зрителей, которые считают нас безумцами или героями, — впрочем, они мало чем отличаются друг от друга.

— Ну а тайна? — спросил д’Артаньян.

— Тайна моя заключается в том, — ответил Атос, — что вчера вечером я видел миледи.

Д’Артаньян в этот миг подносил стакан ко рту, но при этих словах рука у него так сильно задрожала, что он вынужден был, чтобы не расплескать содержимое, опустить стакан на землю.

— Ты видел твою...

— Тсс! — перебил Атос. — Вы забываете, любезный друг, что эти господа не посвящены, подобно вам, в мои семейные дела. Итак, я видел миледи.

— И где же? — воскликнул д’Артаньян.

— Примерно в двух лье отсюда, в гостинице «Красная голубятня».

— В таком случае, я погиб, — произнес д’Артаньян.

— Нет, не совсем еще, — возразил Атос, — поскольку сейчас она, должно быть, уже покинула пределы Франции.

Д’Артаньян с облегчением вздохнул.

— В конце концов, кто она такая, эта миледи? — спросил Портос.

— Очаровательная женщина, — ответил Атос, делая при этом глоток пенистого вина. — Черт возьми! — возмутился он. — Этот каналья трактирщик подсунул нам анжуйское вместо шампанского и воображает, что нас можно провести!.. Да, — продолжал он, — очаровательная женщина, которая весьма благосклонно отнеслась к нашему другу д’Артаньяну, но он сделал ей какую-то пакость, и она попыталась отомстить за это: месяц назад подослала к нему убийц, неделю назад пробовала отравить его, а вчера выпросила у кардинала его голову.

— Как! Выпросила у кардинала мою голову? — воскликнул д’Артаньян, побледнев от страха.

— Это святая правда, — подтвердил Портос, — я своими ушами слышал.

— И я тоже, — вставил Арамис.

— В таком случае, бороться бесполезно, — проговорил д’Артаньян, в отчаянии опуская руки. — Мне лишь остается пустить себе пулю в лоб, и на этом все закончится!

— Эту глупость ты всегда успеешь сделать, — заметил Атос, — тем более, что только ее нельзя исправить.

— Но, имея таких врагов, мне все равно не удастся остаться в живых, — возразил д’Артаньян. — Во -первых, незнакомец из Менга, затем де Вард, которому я нанес три удара шпагой, затем миледи, тайну которой я случайно раскрыл, и, наконец, кардинал, которому я помешал отомстить.

— Итого — лишь четверо! — сказал Атос. — И нас ведь тоже четверо. Значит, выходит, по одному на каждого... Черт возьми! Судя по знакам, какие подает Гримо, нам сейчас придется иметь дело с гораздо большим количеством врагов... Что случилось, Гримо? Учитывая серьезность положения, я вам разрешаю говорить, друг мой, но, прошу вас, будьте лаконичны. Что вы видите?

— Отряд.

— Сколько человек?

— Двадцать.

— Кто они такие?

— Шестнадцать саперов и четыре солдата.

— За сколько шагов отсюда?

— За пятьсот.

— Хорошо, мы еще успеем доесть курицу и выпить стакан вина за твое здоровье, д’Артаньян!

— За твое здоровье! — подхватили Портос и Арамис.

— Ну, так и быть, за мое здоровье! Хотя боюсь, что ваши пожелания мне мало помогут.

— Полно тебе! — сказал Атос. — Аллах велик, как говорят последователи Магомета, и будущее в его руках.

Затем, осушив свой стакан и поставив его подле себя, Атос, как всегда невозмутимый, неторопливо поднялся, взял первое попавшееся ружье и подошел к бойнице.

Портос, Арамис и д’Артаньян последовали его примеру, а Гримо получил приказание стать позади четырех друзей и перезаряжать ружья.

Спустя минуту показался отряд. Он продвигался по узкой траншее, служившей ходом сообщения между бастионом и городом.

— Черт побери! Стоило нам беспокоиться ради двух десятков болванов, вооруженных кирками, заступами и лопатами! — заметил Атос. — Достаточно было бы Гримо подать им знак, чтобы они убирались прочь, и я убежден, что они оставили бы нас в покое.

— Сомневаюсь, — сказал д’Артаньян. — Они довольно решительно шагают в нашу сторону. К тому же этих, как вы выразились, болванов сопровождают офицер и четыре солдата, вооруженные мушкетами.

— Их решительность испарится, как только они увидят нас, — возразил Атос.

— Признаюсь, мне, честное слово, противно стрелять в этих несчастных, — заметил Арамис.

— Плох тот священник, который проявляет милосердие к еретикам! — произнес Портос.

— И действительно, Арамис прав, — согласился Атос. — Я сейчас пойду и предупрежу их.

— Какого черта вы лезете! — попытался остановить его д’Артаньян. — Вас пристрелят, друг мой!

Но Атос не внял увещеваниям своего приятеля и взобрался на пробитую в стене брешь, держа в одной руке ружье, а в другой шляпу.

— Господа! — обратился он к солдатам и землекопам, которые, удивившись его неожиданному появлению, остановились в полусотне шагов от бастиона. Затем, приветствуя их учтивым поклоном, Атос продолжил:

— Господа, я и несколько моих друзей завтракаем сейчас в этом бастионе! А вы сами знаете, как неприятно, когда вас беспокоят во время завтрака. Поэтому мы просим вас, если уж вам непременно нужно побывать здесь, подождать, пока мы покончим с нашим завтраком, или прийти попозже. А если вас осенит спасительная мысль вообще порвать с мятежниками, то добро пожаловать к нам выпить за здоровье французского короля.

— Берегись, Атос! — крикнул д’Артаньян. — Разве ты не видишь, что они в тебя целятся?

— Вижу, вижу, — отвечал Атос, — но эти мещане стреляют весьма прескверно и вряд ли смогут попасть в меня.

Действительно, в ту же минуту раздались четыре выстрела, но пули, не попав в Атоса, расплющились вокруг него о камни.

Мгновение спустя четыре выстрела прогремели в ответ; они были более меткими, чем выстрелы нападавших: три солдата свалились, убитые наповал, а один из землекопов был ранен.

— Гримо, другой мушкет! — приказал Атос, по-прежнему оставаясь стоять в проломе стены.

Гримо тотчас же повиновался. Трое друзей Атоса снова зарядили ружья. За первым залпом последовал второй: офицер и двое землекопов были убиты на месте, а все остальные обратились в бегство.

— Вперед, господа, за мной! — скомандовал Атос.

И четверо друзей ринулись за стены форта, достигли поля боя, подобрали четыре мушкета и пику офицера, и, уверенные в том, что беглецы не остановятся, пока не добегут до города, захватили свои трофеи и повернули обратно к бастиону.

Вернувшись на бастион, Атос первым делом приказал Гримо перезарядить ружья.

— А мы, господа, вернемся к нашей трапезе и продолжим разговор. На чем мы остановились?

— Я напомню, — сказал д’Артаньян, сильно озабоченный тем, куда именно должна была направиться миледи. — Ты говорил, что миледи покинула пределы Франции.

— Да, и сейчас она на пути в Англию, — пояснил Атос.

— И что она будет делать там?

— Она должна убить Бекингэма сама или подослать к нему убийцу.

Д’Артаньян издал возглас удивления и негодования.

— Какая подлость! — вскричал он.

— Поверьте мне, что как раз это меня волнует меньше всего! — заметил Атос. — Теперь, когда вы закончили с ружьями, Гримо, — продолжал он, — возьмите пику, привяжите к ней салфетку и воткните ее на вышке нашего бастиона, чтобы эти мятежники-ларошельцы знали, что они имеют дело с храбрыми и верными солдатами короля.

Гримо беспрекословно повиновался. Минуту спустя над головами наших четырех друзей уже реяло белое знамя. Гром аплодисментов приветствовал его появление: на валу столпилась половина лагеря.

— Как! — снова заговорил д’Артаньян. — Тебя абсолютно не волнует, что она убьет Бекингэма или подошлет к нему убийцу? Но ведь герцог — наш друг!

— Герцог — англичанин, герцог сражается против нас. Пусть она делает с герцогом что хочет, меня это так же мало заботит, как эта пустая бутылка.

И Атос отшвырнул от себя бутылку, содержимое которой он только что до последней капли перелил в свой стакан.

— Нет, постой, — произнес д’Артаньян, — я не оставлю Бекингэма в беде! Он нам подарил великолепных коней.

— А главное, превосходные седла, — присоединился к разговору Портос, плащ которого как раз был украшен галуном от его седла.

— К тому же Бог хочет покаяния грешника, а не его смерти, — поддержал Арамис.

— Аминь, — сказал Атос, тем самым давая понять, что дискуссия завершена. — Мы вернемся к этому после, если вам будет угодно. А в ту минуту мои мысли были заняты одним — и я уверен, что ты меня поймешь, д’Артаньян, — как отнять у этой женщины некую бумагу, своего рода открытый лист на убийство, который она выпросила у кардинала и с помощью которого собиралась безнаказанно избавиться от тебя, а быть может, и от всех нас.

— Да что она, дьявол, что ли! — возмутился Портос, протягивая свою тарелку Арамису, разрезавшему жаркое.

— А эта бумага... — спросил д’Артаньян, — эта бумага осталась у нее?

— Нет, она перешла ко мне, и я солгал бы, если бы сказал, что это было легко сделать.

— Мой дорогой Атос, — с чувством произнес д’Артаньян, — я уже потерял счет, сколько раз я обязан вам жизнью!

— Так вы оставили нас, чтобы проникнуть к ней? — задал вопрос Арамис.

— Совершенно верно.

— И эта бумага кардинала у тебя? — изменившимся от волнения голосом проговорил д’Артаньян.

— Вот она, — ответил Атос, вынимая из кармана своего плаща драгоценную бумагу.

И д’Артаньян, даже не пытаясь унять дрожь в руках, развернул ее и прочитал:

«То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.

3 декабря 1627 года. Ришелье».

— Да, действительно, — сказал Арамис, — это настоящее отпущение грехов.

— Надо уничтожить эту бумагу! — воскликнул д’Артаньян, которому показалось, что он прочитал свой смертный приговор.

— Напротив, я сохраню ее, — возразил Атос. — Я не отдам эту бумагу, пусть даже меня осыплют золотом!

— А что теперь собирается делать миледи? — спросил молодой гасконец.

— Она, вероятно, напишет кардиналу, — небрежным тоном ответил Атос, — что один проклятый мушкетер, по имени Атос, силой отнял у нее эту охранную грамоту. В этом же самом послании она посоветует кардиналу избавиться также и от двух друзей этого мушкетера — Портоса и Арамиса. Кардинал вспомнит, что это те самые люди, которые постоянно путаются у него под ногами, и вот в один прекрасный день он прикажет арестовать д’Артаньяна, а чтобы тот не скучал в одиночестве, он пошлет нас в Бастилию составить ему компанию.

— Мрачные у вас шуточки, любезный друг, — проворчал Портос.

— А я и не шучу, — возразил Атос.

— А знаете, господа, — заметил Портос, — ведь свернуть шею этой проклятой миледи — меньший грех, чем убивать этих бедняг гугенотов, единственным преступлением которых является только то, что они поют по-французски те самые псалмы, которые мы поем по-латыни.

— Что скажет по этому поводу наш аббат? — спокойно осведомился Атос.

— Скажу, что придерживаюсь мнения Портоса, — ответил Арамис.

— А я так тем более! — воскликнул д’Артаньян.

— Слава богу, что она теперь далеко, — продолжал Портос. — Признаюсь, она бы очень стесняла меня здесь.

— Она так же стесняет меня, будучи в Англии, как и во Франции, — сказал Атос.

— А меня она стесняет повсюду, — заключил д’Артаньян.

— Но раз она была в ваших руках, почему вы ее не утопили, не задушили, не повесили? — спросил Портос. — Ведь только мертвые не возвращаются.

— Вы так полагаете, любезный Портос? — заметил Атос с мрачной улыбкой, значение которой было понятно только д’Артаньяну.

— У меня есть идея! — воскликнул д’Артаньян.

— Говорите, — откликнулись мушкетеры.

— К оружию! — крикнул Гримо.

Молодые люди вскочили и бросились к ружьям.

На этот раз приближался небольшой отряд, человек двадцать или двадцать пять, но это были уже не просто саперы, а солдаты гарнизона.

— А не вернуться ли нам в лагерь? — предложил Портос. — По-моему, силы неравны.

— Это невозможно по трем причинам, — ответил Атос. — Во-первых, мы не закончили завтракать; во-вторых, нам надо еще переговорить о важных делах; а в-третьих, до условленного часа еще остается десять минут.

— В таком случае необходимо составить план сражения, — заметил Арамис.

— Он очень прост, — произнес Атос. — Как только неприятель окажется на расстоянии выстрела, мы открываем огонь; если он продолжает наступать, мы стреляем снова и будем продолжать это делать, пока будет чем заряжать ружья. Если оставшиеся в живых захотят взять бастион приступом, тогда мы дождемся, когда осаждающие спустятся в ров, и сбросим им на головы вот этот кусок стены, который только каким-то чудом еще не обвалился.

— Браво! — закричал Портос. — Вы положительно рождены быть полководцем, Атос, и кардинал, хоть он и считает себя великим военачальником, ничто в сравнении с вами!

— Господа, прошу вас, не стреляйте вдвоем в одну цель, — предупредил Атос. — Пусть каждый тщательно прицеливается в своего противника.

— Я взял на мушку своего, — отозвался д’Артаньян.

— А я своего, — сказал Портос.

— И я тоже, — откликнулся Арамис.

— Огонь! — скомандовал Атос.

Четыре выстрела слились в один, и четыре солдата упали.

Тотчас забили в барабан, и отряд пошел в наступление.

Выстрелы следовали один за другим, все такие же меткие. Но ларошельцы, словно зная, что защитники бастиона уступают им в численности, продолжали двигаться вперед, уже бегом.

От трех выстрелов упали еще двое, но тем не менее уцелевшие не замедляли шага.

До бастиона добежало человек двенадцать или пятнадцать; их встретили последним залпом, но это их не остановило: они попрыгали в ров и уже готовились лезть в пролом.

— Ну, друзья, — сказал Атос, — покончим с ними одним ударом. — К стене! К стене!

Четверо друзей и помогавший им Гримо стволами ружей принялись сдвигать с места огромный кусок стены. Он накренился, словно под порывом ветра, и, отделившись от своего основания, с оглушительным грохотом упал в ров. Послышались ужасные вопли, и к небу взвилось облако пыли — все было кончено.

— Мы что же, раздавили всех до одного? — спросил Атос.

— Да, похоже, что так, — подтвердил д’Артаньян.

— Нет, — возразил Портос, — вон двое или трое удирают, изрядно покалеченные.

И действительно, трое или четверо из этих несчастных, испачканные и окровавленные, убегали по направлению к городу. Это было все, что осталось от отряда ларошельцев.

Атос посмотрел на часы.

— Господа, — заметил он, — уже час, как мы здесь, и теперь пари выиграно. Но хорошие игроки не суетятся и не торопятся встать из-за стола, да к тому же д’Артаньян еще не успел поделиться с нами своими соображениями.

И мушкетер со свойственным ему хладнокровием уселся прикончить остатки завтрака.

— Моими соображениями? — переспросил д’Артаньян.

— Да, вы говорили, что у вас возникла идея, — ответил Атос.

— Ах да, вспомнил: я снова поеду в Англию, найду Бекингэма и предупрежу его о готовящемся против него заговоре.

— Вы этого не сделаете, д’Артаньян, — холодно сказал Атос.

— Почему? Ведь я уже раз побывал там.

— Да, но в то время мы еще не объявляли Англии войну, в то время Бекингэм был нашим союзником, а не врагом. То, что вы собираетесь сделать, сочтут государственной изменой.

Довод был столь убедительным, что д’Артаньян не нашелся, что ответить.

— А мне, кажется, тоже пришла неплохая мысль, — объявил Портос.

— Послушаем, что придумал Портос! — предложил Арамис.

— Я попрошу отпуск у господина де Тревиля под каким-нибудь предлогом, который вы придумаете сами, поскольку в этом я не силен. Миледи меня не знает, и я могу сблизиться с ней, не возбуждая ее опасений. А когда подвернется удобный случай, я ее задушу!

— Ну что ж... я уже близок к тому, чтобы принять предложение Портоса, — произнес Атос.

— Фи, господа, убивать женщину! — запротестовал Арамис. — Нет, вот я, кажется, нашел самое правильное решение.

— Говорите, Арамис, что вы придумали! — сказал Атос, который с большим уважением относился к молодому мушкетеру.

— Надо предупредить королеву.

— Ах да, в самом деле! — воскликнули Портос и д’Артаньян.

И последний прибавил:

— По -моему, мы наконец нашли верный способ.

— Предупредить королеву! — повторил Атос. — И каким же это образом? Разве у нас есть связи при дворе? Разве мы можем послать кого-нибудь в Париж, чтобы это не стало известно всему лагерю? Отсюда до Парижа сто сорок лье. Не успеет наше письмо дойти до Анжера, как мы уже будем сидеть под арестом!

— Что касается того, как сделать, чтобы письмо попало лично в руки ее величества, — начал, краснея, Арамис, — то я беру это на себя. Я знаю в Туре одну очень ловкую особу...

Арамис замолчал, заметив улыбку на лице Атоса.

— Атос, вы что, не согласны с предложением Арамиса? — удивился д’Артаньян.

— Я не то чтобы не согласен с ним, — ответил Атос, — я только хотел заметить Арамису, что он не может покинуть лагерь, а ни на кого, кроме нас самих, нельзя положиться: через два часа после отъезда нашего гонца все монахи, все ищейки, все приспешники кардинала будут знать ваше письмо наизусть, и тогда арестуют и вас, и вашу ловкую особу.

— Не говоря уже о том, — вставил Портос, — что королева спасет Бекингэма, но не спасет нас.

— Господа, то, что сказал Портос, не лишено здравого смысла, — подтвердил д’Артаньян.

— Ого! В городе что-то происходит! — воскликнул Атос.

— Там бьют всеобщую тревогу!

Друзья прислушались: до них и в самом деле донесся барабанный бой.

— Вот увидите, они пошлют на нас целый полк, — заметил Атос.

— Я надеюсь, вы не собираетесь сражаться с целым полком? — спросил Портос.

— А почему бы и нет? — заявил мушкетер. — Я чувствую себя в ударе и сразился бы с целой армией, если бы мы только догадались запастись еще одной дюжиной бутылок.

— Господа, барабанный бой приближается, — предупредил д’Артаньян.

— Пусть себе приближается, — ответил Атос. — Отсюда до города добрых четверть часа ходьбы. Следовательно, и из города сюда понадобится столько же. Этого времени для нас более чем достаточно, чтобы придумать какой-то выход. Ведь если мы уйдем отсюда, то нигде больше не найдем такого подходящего места для разговора. Погодите, господа, мне как раз в голову пришла превосходная мысль.

— Говорите же!

— Разрешите мне сначала отдать Гримо необходимые распоряжения.

Атос знаком велел слуге приблизиться.

— Гримо, — сказал Атос, указывая на лежавших в бастионе мертвецов, — вы сейчас возьмете этих господ, прислоните их к стене, наденете им на головы шляпы и вложите в руки мушкеты.

— О великий человек! — воскликнул д’Артаньян. — Я тебя понимаю.

— Вы понимаете? — переспросил Портос.

— А ты, Гримо, понимаешь? — спросил Арамис.

Гримо сделал утвердительный знак.

— Это все, что требуется, — заключил Атос. — Вернемся к моей мысли.

— Но мне бы хотелось, чтобы вы все же объяснили, для чего Гримо таскает этих мертвецов, — продолжал настаивать Портос.

— Портос, придет время, и вы все поймете сами.

— Да, да, выслушаем Атоса! — воскликнули одновременно д’Артаньян и Арамис.

— Д’Артаньян, вы, кажется, говорили мне, что у этой миледи, у этой женщины, этого подлого создания, этого демона, есть деверь...

— Да, я даже хорошо его знаю, и, кроме того, у меня создалось впечатление, что особой симпатии к своей невестке он не испытывает.

— Что ж, это нам только на руку, — сказал Атос. — А если бы он ее ненавидел, было бы еще лучше.

— В таком случае, все складывается в нашу пользу.

— Однако я бы очень желал понять, что делает Гр имо, — повторил Портос.

— Молчите, Портос! — остановил его Арамис.

— Как зовут ее деверя?

— Лорд Винтер.

— Где он теперь?

— Как только поползли первые слухи о войне, он вернулся в Лондон.

— Отлично! Именно такой человек нам и нужен, — продолжал Атос. — Его-то и следует предупредить. Мы дадим ему знать, что его невестка собирается кого-то убить, и попросим не терять ее из виду. В Лондоне, надеюсь, есть какое-нибудь исправительное заведение, вроде приюта Святой Магдалины или Дома кающихся распутниц. Он велит поместить туда свою невестку, и вот тогда мы можем быть спокойны.

— Да, — согласился д’Артаньян, — до тех пор, пока она оттуда не сбежит.

— Честное слово, д’Артаньян, вы слишком многого требуете, — заметил Атос. — Я выложил вам все, что мог придумать. Ничего другого я вам предложить не могу.

— А я считаю, — произнес Арамис, — что лучше всего будет, если мы предупредим и королеву, и лорда Винтера.

— Да, но кого мы отправим с письмами в Тур и в Лондон?

— Я ручаюсь за Базена, — сказал Арамис.

— А я за Планше, — заявил д’Артаньян.

— И действительно, — вмешался в разговор Портос, — если мы не можем покинуть лагерь, то на наших слуг этот запрет не распространяется.

— Вы совершенно правы, — подтвердил Арамис. — Мы сегодня же напишем письма, дадим им денег, и они отправятся в путь.

— Дадим им денег? — переспросил Атос. — У вас что, есть деньги?

Четыре друга переглянулись, и их прояснившиеся было лица вновь омрачились.

— Тревога, господа! — крикнул д’Артаньян. — Я вижу черные и красные точки... они движутся в нашем направлении. Вы что-то говорили по поводу полка, Атос? Да это настоящая армия!

— Да, вы правы, вот они! — сказал Атос. — Вы только посмотрите на этих хитрецов! На этот раз они уже решили не оповещать нас: ни тебе барабанов, ни труб... Эй, Гримо, ты уже закончил?

Гримо сделал утвердительный знак и указал на дюжину мертвецов, которых он разместил вдоль стены в самых живописных позах: одни стояли с ружьем у плеча, другие словно целились, а иные держали в руке обнаженную шпагу.

— Браво! — одобрил Атос. — Вот это делает честь твоему воображению!

— И тем не менее, — снова начал Портос, — мне хотелось бы понять, что все это означает...

— Сначала давайте уберемся отсюда, — прервал его д’Артаньян, — а потом ты поймешь.

— Еще немного терпения, господа! Пусть Гримо уберет со стола.

— Ого! — вскричал Арамис. — Черные и красные точки увеличиваются прямо на глазах, и я согласен с д’Артаньяном: по-моему, нам не стоит терять времени, а надо поскорее вернуться в лагерь.

— Честное слово, теперь и я ничего не имею против отступления, — сказал Атос. — Мы заключили пари на один час, а пробыли здесь полтора. Теперь уж нас не в чем упрекнуть. Уходим, господа, уходим!

Едва Атос успел произнести эти слова, как Гримо уже был далеко впереди, унося с собой корзину с остатками завтрака.

Четверо друзей вышли вслед за ним и сделали уже шагов десять, как вдруг Атос воскликнул:

— Эх, черт возьми, что же мы делаем, господа!

— Вы что-нибудь забыли? — спросил Арамис.

— А знамя, черт побери! Негоже оставлять знамя неприятелю, даже если это всего лишь салфетка.

Атос ринулся к бастиону, поднялся на вышку и снял знамя. Однако к тому времени ларошельцы уже были на расстоянии выстрела от бастиона; увидев человека, который, словно потехи ради, подставляет себя под пули, они открыли по нему шквальный огонь.

Но создавалось впечатление, что Атос был словно заколдован: пули со свистом проносились совсем рядом с ним, однако ни одна не задела его.

Атос повернулся спиной к защитникам города и помахал знаменем, приветствуя защитников лагеря. С обеих сторон раздались громкие крики: с одной — вопли ярости, с другой — гул восторга.

Через несколько мгновений раздался второй залп, и три пули, пробив салфетку, превратили ее в настоящее знамя.

Со стороны лагеря донеслись громкие крики:

— Спускайтесь, спускайтесь!

Атос сошел вниз; изрядно поволновавшиеся товарищи встретили его появление с большой радостью.

— Идемте же, Атос, идемте! — торопил д’Артаньян. — Прибавим шагу, прибавим! Теперь, когда мы наконец до всего додумались, кроме того, где взять денег, было бы глупо, если бы нас убили.

Но Атос, несмотря на увещевания своих товарищей, по-прежнему ступал величественно и неторопливо, и они, видя бесполезность своих попыток заставить его ускорить шаг, пошли с ним в ногу.

Гримо и его корзина намного опередили их и находились уже вне досягаемости для пуль неприятеля.

Спустя минуту послышалась яростная пальба.

— Что это значит? В кого они стреляют? — недоумевал Портос. — Я не слышу свиста пуль и никого не вижу.

— Они стреляют в наших мертвецов, — пояснил Атос.

— Но ведь мертвецы не смогут выстрелить в ответ!

— Совершенно верно. Тогда они подумают, что здесь какая-то ловушка, начнут совещаться, пошлют парламентера, а когда они увидят, что их попросту надули, мы уже будем не досягаемы для их пуль. Вот почему незачем нам спешить и наживать себе колики в боку.

— А, теперь я понимаю! — восхитился Портос.

— Я рад за вас, — произнес Атос, пожимая плечами.

Французы, видя, что четверо друзей возвращаются размеренным шагом, восторженно кричали.

Снова раздался мушкетный залп, и на этот раз пули уже стали расплющиваться о булыжники вокруг наших друзей и зловеще свистеть над ними. Ларошельцы наконец-то захватили бастион.

— Вот уж действительно скверные стрелки! — сказал Атос. — Скольких из них мы убили? Дюжину?

— Или десятка полтора.

— А скольких раздавили?

— Не то восемь, не то десять.

— И взамен всего этого ни одной царапины! Хотя нет... Что это у вас на руке, д’Артаньян? Кажется, кровь?

— Пустяки, — ответил д’Артаньян.

— Шальная пуля?

— Даже и не пуля.

— А что же тогда?

Мы уже говорили, что Атос любил д’Артаньяна, как родного сына; этот мрачный, суровый человек проявлял иногда к юноше чисто отеческую заботливость.

— Царапина, — пояснил д’Артаньян. — Пальцы попали в щель между кирпичами стены, и, пытаясь освободиться, я камнем перстня ссадил кожу.

— Вот что значит носить бриллианты, милостивый государь! — презрительным тоном заметил Атос.

— Ах да, в самом деле, есть же бриллиант! — вскричал Портос. — Так чего же мы, черт возьми, жалуемся, что у нас нет денег?

— В самом деле! — подхватил Арамис.

— Браво, Портос! На этот раз действительно счастливая мысль!

— Конечно, — сказал Портос, возгордившись от комплимента Атоса, — раз есть бриллиант, продадим его.

— Но ведь это подарок королевы, — попытался сопротивляться д’Артаньян.

— Еще один довод в пользу предложения Портоса, — рассудил Атос. — То, что подарок королевы спасет Бекингэма, ее возлюбленного, будет как нельзя более справедливо, а то, что он спасет нас, ее друзей, будет как нельзя более добродетельно, и потому продадим перстень. Что скажет по этому поводу господин аббат? Я не спрашиваю мнения Портоса, он уже высказал его.

— Я полагаю, — краснея, заговорил Арамис, — что, поскольку этот перстень получен не от возлюбленной и, следовательно, не является залогом любви, д’Артаньян может продать его.

— Любезный друг, вы говорите как прирожденный богослов. Итак, вы считаете, что...

— ...следует продать перстень, — закончил за него Арамис.

— Решено! — весело согласился д’Артаньян. — Продадим бриллиант, и больше не будем к этому возвращаться.

Стрельба продолжалась, но наши друзья были уже вне досягаемости для выстрелов, и ларошельцы стреляли лишь для очистки совести.

— Клянусь честью, эта мысль вовремя осенила Портоса, поскольку мы уже почти пришли. Итак, господа, ни слова больше обо всем этом деле. На нас смотрят, к нам идут навстречу и нам устроят торжественный прием.

И в самом деле, в этот момент лагерь походил на потревоженный улей; более двух тысяч человек стали, словно зрители на спектакле, свидетелями благополучно окончившейся смелой выходки четырех друзей, о настоящей причине которой никто, конечно, не догадывался.

Отовсюду только и слышалось:

— Да здравствуют гвардейцы! Да здравствуют мушкетеры!

Господин де Бюзиньи первым подошел к нашим друзьям, пожал руку Атосу и признал, что пари выиграно. Следом за ним подошли драгун и швейцарец, а затем и все их товарищи бросились поздравлять героев. Рукопожатиям, объятиям и язвительным насмешкам над ларошельцами, казалось, не будет конца. Поднялся такой шум, что кардинал подумал, будто в лагере вспыхнул бунт, и послал капитана своей гвардии Ла Удиньера узнать, что случилось.

Посланцу в самых восторженных выражениях рассказали обо всем случившемся.

— Так что там происходит? — спросил кардинал, когда Ла Удиньер вернулся.

— Нечто невероятное! Три мушкетера и один гвардеец заключили пари с господином де Бюзиньи, что позавтракают на бастионе Сен-Жерве, и за этим завтраком продержались два часа против неприятеля и уложили невесть сколько ларошельцев.

— Вы узнали имена этих трех мушкетеров?

— Да, ваша светлость.

— Назовите их.

— Это господа Атос, Портос и Арамис.

«И снова эти храбрецы!» — подумал кардинал.

— А гвардеец?

— Господин д’Артаньян.

— Ну да, как я сам не догадался! Мой юный хитрец! Положительно необходимо, чтобы эта четверка друзей перешла ко мне на службу.

Вечером того же дня кардинал, беседуя с г-ном де Тревилем, коснулся утреннего подвига, который служил предметом обсуждения всего лагеря. Г-н де Тревиль, слышавший рассказ об этом похождении из уст самих участников, пересказал его со всеми подробностями его высокопреосвященству, не забыв и эпизода с салфеткой.

— Прекрасно, господин де Тревиль! — похвалил кардинал. — Пришлите мне, пожалуйста, эту салфетку, я велю вышить на ней три золотые лилии и вручу ее в качестве штандарта мушкетерам вашей роты.

— Но, ваша светлость, это будет несправедливо по отношению к гвардейцам, — возразил г-н де Тревиль, — ведь д’Артаньян служит не у меня, а у Дезэссара.

— В чем же дело? Возьмите его к себе, — предложил кардинал. — Раз эти четыре храбреца так привязаны друг к друга, я думаю, будет справедливо, если они будут служить вместе.

В тот же вечер г-н де Тревиль объявил эту приятную новость трем мушкетерам и д’Артаньяну и пригласил всех четверых на следующий день к себе на завтрак.

Д’Артаньян от радости не чувствовал под собой ног. Ведь мы знаем, что стать мушкетером было мечтой всей его жизни.

Трое его друзей тоже очень обрадовались.

— Честное слово, твоя затея с пари удалась на славу, — сказал д’Артаньян Атосу, — и ты оказался прав: мы отличились там и смогли переговорить об очень важных вещах.

— И мы сможем вновь вернуться к нашему разговору, не возбуждая при этом ни в ком подозрения: ведь отныне, с Божьей помощью, мы будем считаться приверженцами кардинала.

В тот же вечер д’Артаньян отправился к г-ну Дезэссару выразить ему свое почтение и уведомить его о своем новом назначении.

Когда Дезэссар, очень любивший д’Артаньяна, узнал об этом, он предложил юноше свою помощь: перевод в другой полк был сопряжен с расходами на обмундирование и снаряжение.

Д’Артаньян вежливо отказался, но, воспользовавшись удобным случаем, попросил Дезэссара, чтобы тот велел оценить бриллиант, и отдал ему перстень, прося обратить его в деньги.

На следующий день, в восемь часов утра, лакей Дезэссара явился к д’Артаньяну и вручил ему увесистый кошель с золотом, в котором было семь тысяч ливров.

Такова была цена подарка королевы.

XVIII.СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО

Атос нашел подходящее название: семейное дело. О семейном деле мог не знать кардинал; семейное дело никого не касалось; семейное дело можно было обсуждать на виду у всех.

Итак, Атос нашел название: семейное дело.

Арамис нашел способ: отправить слуг.

Портос нашел средство: продать бриллиант.

Лишь д’Артаньян, обычно самый изобретательный из всех четверых, ничего не придумал, но, справедливости ради, следует отметить, что уже одно имя миледи его буквально парализовало.

Ах, нет, мы ошиблись: он нашел покупателя на свой перстень.

Завтрак у г-на де Тревиля прошел в самой непринужденной обстановке. Д’Артаньян явился уже в мундире мушкетера: он был приблизительно одного роста с Арамисом, а так как Арамис — которому, как помнят читатели, издатель щедро заплатил за купленную у него поэму — сразу заказал себе все в двойном количестве, то он и уступил своему другу один комплект полного обмундирования.

Д’Артаньян был бы на седьмом небе от счастья, если бы не миледи, которая, подобно черной туче на горизонте, постоянно стояла у него перед глазами.

После завтрака друзья договорились собраться вечером у Атоса и там обсудить все детали задуманного предприятия.

Д’Артаньян весь день разгуливал по улицам лагеря, щеголяя своей мушкетерской формой.

Вечером, в условленный час, четыре друга встретились; оставалось принять решение по трем вопросам: что написать деверю миледи, что написать ловкой особе в Туре и кто из слуг доставит письма адресатам.

Каждый предлагал своего: Атос отмечал скромность Гримо, который говорил только тогда, когда его господин позволял ему открыть рот; Портос восхвалял силу Мушкетона, который легко мог поколотить четырех человек среднего роста; Арамис, полагавшийся на ловкость Базена, рассыпался в пышных похвалах своему кандидату; а д’Артаньян, абсолютно уверенный в храбрости Планше, напомнил своим друзьям, как отменно тот себя проявил в щекотливом булонском деле.

Эти четыре добродетели долго оспаривали друг у друга первенство, и по такому случаю были произнесены длинные и помпезные речи, которых мы, дабы не утомить читателя, приводить не будем.

— К сожалению, — заметил Атос, — нужно, чтобы наш посланец сочетал в себе все четыре качества.

— Но возможно ли вообще найти такого слугу?

— Невозможно, — согласился Атос, — я сам знаю. Поэтому возьмите Гр имо.

— Нет, Мушкетона.

— Лучше Базена.

— Возьмите Планше. Он отважен и ловок: вот уже два качества из четырех.

— Господа, — заговорил Арамис, — нам главное знать не то, кто из наших четырех слуг самый скромный, самый сильный, самый находчивый или самый храбрый; а то, кто из них больше всех любит деньги.

— Весьма разумно, — сказал Атос, — надо уметь использовать пороки людей, а не их добродетели. Господин аббат, да вы неплохо разбираетесь в человеческих душах!

— Согласен, я кое-что в этом понимаю, — скромно признался Арамис. — Нам нужны надежные исполнители наших поручений не только для того, чтобы добиться успеха, но также и для того, чтобы не потерпеть неудачи. Ведь в случае неудачи головой поплатится не слуга...

— Говорите тише, Арамис! — попросил его Атос.

— Вы правы... Не слуга, а господин и даже господа! Так ли нам преданы наши слуги, чтобы ради нас рисковать своей жизнью? Нет.

— Честное слово, я почти ручаюсь за Планше, — заверил д’Артаньян.

— Ну что ж, вам осталось приплюсовать к его бескорыстной преданности кругленькую сумму, которая даст ему некоторый достаток, и тогда вы сможете поручиться за него вдвойне.

— И вас все равно обманут, — произнес Атос, который был оптимистом, когда дело шло о вещах, и пессимистом, когда речь шла о людях. — Они пообещают все, чтобы получить деньги, а в дороге страх помешает им действовать. Как только их поймают — их прижмут, а под давлением они во всем сознаются. Ведь мы не дети, черт возьми! Чтобы попасть в Англию, — Атос понизил голос, — надо проехать всю Францию, где на каждом шагу можно встретиться со шпионами и ставленниками кардинала. Чтобы сесть на корабль, надо иметь пропуск. А чтобы найти дорогу в Лондон, надо уметь говорить по-английски. По-моему, дело это очень трудное.

— И вовсе нет! — возразил д’Артаньян, которому очень хотелось, чтобы их замысел был приведен в исполнение. — Мне оно кажется, напротив, очень легким. Понятно, что если мы примемся, не жалея красок, расписывать лорду Винтеру всякие ужасы, творимые кардиналом...

— Потише! — предостерег Атос.

— ...интриги и государственные тайны, — продолжал вполголоса д’Артаньян, последовав совету Атоса, — то всех нас колесуют живьем. Но, ради бога, Атос, не забывайте, что мы ему напишем — как вы сами сказали, по семейному делу, — что мы ему напишем с единственной целью, чтобы по приезде миледи в Лондон он лишил ее возможности вредить нам. Я напишу ему письмо примерно такого содержания...

— Послушаем, — сказал Арамис, заранее придавая своему лицу критическое выражение.

— «Дорогой друг... »

— Ну да, писать «дорогой друг» англичанину! — перебил его Атос. — Отличное начало! Браво, д’Артаньян! Уже за одно это вас не то что колесуют, а четвертуют!

— Ну, хорошо, я согласен с вами. Я напишу проще: «Сударь».

— Вы можете даже написать «милорд», — заметил Атос, который всегда строго придерживался принятых форм вежливости.

— «Милорд, помните ли вы тот небольшой пустырь за Люксембургским дворцом?»

— Час от часу не легче! Теперь еще и Люксембургский дворец! Решат, что это намек на королеву-мать. Гениально! — усмехнулся Атос.

— Хорошо, напишем просто: «Милорд, помните ли вы некий пустырь, где вам спасли жизнь?..»

— Дорогой д’Артаньян, вы всегда будете прескверным сочинителем, — сказал Атос. — «Где вам спасли жизнь!» Это недостойно! О подобных услугах не принято напоминать порядочному человеку. Попрекнуть благодеянием — значит оскорбить.

— Послушайте, дорогой мой, вы просто несносны! — воскликнул д’Артаньян. — Если вы будете придираться к каждому моему слову, я решительно отказываюсь писать это письмо.

— И правильно сделаете. Орудуйте мушкетом и шпагой, мой дорогой, с этим вы справляетесь просто отменно, а перо предоставьте господину аббату, это по его части.

— В самом деле, пусть письмо напишет Арамис, — поддакнул Портос, — ведь он даже диссертации пишет на латыни.

— Ну, хорошо, согласен! — сдался д’Артаньян. — Напишите сами это письмо, Арамис. Но предупреждаю вас! Клянусь его святейшеством — Папой Римским, не ждите от меня пощады, если вставите какое-нибудь неуместное словцо.

— С удовольствием, — ответил Арамис с простодушной самоуверенностью, свойственной поэтам, — но посвятите меня в суть дела. Я действительно не раз слышал о том, что невестка милорда плутовка, и я сам в этом убедился, подслушав ее разговор с кардиналом...

— Да потише, черт возьми! — перебил Атос.

— ...но подробности мне неизвестны, — договорил Арамис.

— И мне тоже, — объявил Портос.

Д’Артаньян и Атос некоторое время молча смотрели друг на друга. Наконец Атос, внутренне собравшись и еще больше побледнев, кивком головы выразил согласие, и д’Артаньян понял, что он может говорить.

— Итак, нужно написать следующее, — начал он. — «Милорд, ваша невестка — злодейка, она пыталась подослать к вам убийц, чтобы унаследовать ваше состояние. Но она не имела права выйти замуж за вашего брата, так как была уже замужем во Франции и...»

Д’Артаньян остановился, словно подыскивая подходящие слова, и взглянул на Атоса.

— «...и муж выгнал ее», — вставил Атос.

— «...поскольку она была заклеймена», — продолжал д’Артаньян.

— Невероятно! — вскричал Портос. — Она пыталась подослать убийц к своему деверю?

— Да.

— Она была уже замужем? — переспросил Арамис.

— Да.

— И муж обнаружил, что на плече у нее клеймо в виде лилии? — воскликнул Портос.

— Да.

Эти три «да» были произнесены Атосом, и каждое последующее звучало мрачнее предыдущего.

— А кто видел эту лилию? — задал вопрос Арамис.

— Д’Артаньян и я... или, вернее, соблюдая хронологический порядок, я и д’Артаньян, — ответил Атос.

— А муж этого ужасного создания жив еще? — спросил Арамис.

— Он еще жив.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

На какое-то мгновение воцарилось напряженное молчание, во время которого каждый из друзей находился под тем впечатлением, какое произвело на него все сказанное.

— На этот раз, — первым нарушил молчание Атос, — д’Артаньян дал нам прекрасный набросок, и именно с этого и следует начать наше письмо.

— Черт возьми, вы правы, Атос! — сказал Арамис. — Сочинить такое письмо — задача весьма деликатная. Сам господин канцлер, весьма недурственно сочиняющий протоколы, затруднился бы составить подобное послание — послание, от которого зависит столько судеб. И тем не менее! А сейчас помолчите, я буду писать.

Арамис взял перо, немного подумал, написал изящным женским почерком десяток строк, а затем негромко и медленно, словно тщательно взвешивая каждое слово, прочел следующее:

«Милорд!

Человек, пишущий вам эти строки, имел честь скрестить с вами шпаги на небольшом пустыре на улице Ада. Поскольку с тех пор вы изволили неоднократно называть себя другом этого человека, то он считает своим долгом, в доказательство этой дружбы, предупредить вас. Дважды вы чуть было не стали жертвой вашей близкой родственницы, которую вы считаете своей наследницей, так как вам неизвестно, что она вступила в брак в Англии, будучи уже замужем во Франции. Но в третий раз, то есть теперь, вы можете погибнуть.

Ваша родственница этой ночью выехала из Ла-Рошели в Англию. Проследите за ее прибытием, ибо она вынашивает чудовищные замыслы. Если вы пожелаете непременно узнать, на что она способна, прочтите ее прошлое на ее левом плече».

— Ну что ж, чудесно! — одобрил Атос. — Вы пишете, как настоящий дипломат, дорогой Арамис. Теперь лорд Винтер будет начеку, если только он получит это предостережение; и если бы даже оно попало в руки его высокопреосвященства, то ни в коей мере не скомпрометировало бы нас. Но слуга, который отправится с письмом, может побывать не дальше Шательро, а потом уверять нас, что съездил в Лондон. Поэтому дадим ему вместе с письмом только половину денег, пообещав отдать другую половину, когда он привезет ответ... Перстень у вас при себе? — обратился Атос к д’Артаньяну.

— У меня при себе нечто лучшее — у меня деньги.

И д’Артаньян бросил кошель на стол.

Пр и звоне золота Арамис поднял глаза, Портос вздрогнул, Атос же остался невозмутимым.

— Сколько в этом кошелечке? — спросил он.

— Семь тысяч ливров луидорами по двенадцати франков.

— Семь тысяч ливров! — вскричал Портос. — Этот дрянной бриллиантик потянул на семь тысяч ливров?

— Получается, что так, — заметил Атос, — раз они на столе. Я сомневаюсь, что наш друг д’Артаньян прибавил к ним свои собственные деньги.

— Но, господа, мы совсем забыли о королеве, — сказал д’Артаньян. — Нам следует позаботимся и о добром здравии ее возлюбленного — герцога Бекингэма. Это самое малое, чем мы ему обязаны.

— Совершенно справедливо, — согласился Атос. — Но это по части Арамиса.

— Хорошо, — краснея, произнес Арамис, — но что я должен сделать?

— Совсем немного, — пояснил Атос. — Вы должны написать письмо той ловкой особе, что живет в Туре.

Арамис снова взял в руки перо, опять немного подумал и написал следующие строки, которые он тотчас представил на одобрение своих друзей:

«Милая кузина!..»

— Ага, — воскликнул Атос, — так эта ловкая особа — ваша родственница!

— Моя двоюродная сестра, — уточнил Арамис.

— Что ж, пусть будет двоюродная сестра!

Арамис продолжал:

«Милая кузина!

Его высокопреосвященство господин кардинал, да хранит его Бог для блага Франции и на посрамление врагов королевства, уже почти покончил с мятежными еретиками Ла-Рошели. Вполне вероятно, что английский флот не сможет даже близко подойти к крепости. Я возьму на себя смелость утверждать, что господину Бекингэ-му вообще не удастся покинуть пределов Англии, поскольку некое событие воспрепятствует этому. Его высокопреосвященство — самый прославленный государственный деятель прошлого, настоящего и, вероятно, будущего. Он затмил бы солнце, если бы оно ему мешало. Сообщите эти радостные новости вашей сестре, милая кузина. Мне приснилось, что этот проклятый англичанин умер. Не могу припомнить, то ли от удара кинжалом, то ли от яда — единственное, что могу сказать с полной уверенностью: мне приснилось, что он умер, а вы знаете, мои сны никогда меня не обманывают. Смею вас уверить, что вы скоро меня увидите».

— Чудесно! — одобрил Атос. — Вы король поэтов, дорогой Арамис! Ваш слог подобен Откровению Иоанна Богослова, а слова являются воплощением истины, как само Евангелие. Теперь остается только указать адрес.

— Нет ничего проще, — заметил Арамис.

Он затейливо сложил письмо и надписал:

«Мадемуазель Мари Мишон, белошвейке в Туре».

Три друга, смеясь, переглянулись: их уловка не удалась.

— Теперь вы понимаете, господа, — заговорил Арамис, — что только Базен может доставить это письмо в Тур: моя кузина знает только Базена и доверяет ему одному; всякий другой слуга провалит дело. К тому же Базен начитан и честолюбив: Базен знает историю, он знает, что Сикст V, прежде чем стать Папой, был свинопасом. А так как Базен намерен вместе со мной принять духовное звание, то он не теряет надежды тоже сделаться Папой или по меньшей мере кардиналом. Вы понимаете, что человек, который ставит перед собой такую цель, постарается, чтобы его не схватили, а уж если его поймают, скорее примет мученическую смерть, чем выдаст тайну.

— Хорошо, хорошо, — согласился д’Артаньян, — у меня нет никаких возражений против кандидатуры Базена, но прошу выслушать мои доводы в пользу Планше. Миледи однажды приказала вышвырнуть его из своего дома и при этом хорошенько отдубасить, а у Планше хорошая память, и, ручаюсь вам, если ему представится возможность отомстить, он скорее погибнет, чем откажется от этого удовольствия. Кроме того, если дела в Туре касаются вас, Арамис, то дела в Лондоне касаются лично меня. А потому я прошу выбрать Планше, который к тому же побывал со мною в Лондоне и умеет совершенно правильно сказать: «London, sir, if you please»[69], и «My master lord d’Artagnan»[70]. Смею вас уверить, что этого вполне достаточно, чтобы он без труда смог найти дорогу туда и обратно.

— В таком случае — Планше получит семьсот ливров при отъезде и семьсот ливров по его возвращении, а Базен — триста ливров, когда он будет уезжать, и триста ливров, когда вернется, — предложил Атос. — Итого у нас останется пять тысяч ливров. Каждый из нас возьмет себе тысячу ливров и распорядится ими по своему собственному усмотрению, а оставшуюся тысячу мы отложим про запас, на случай непредвиденных расходов или для общих надобностей. Эти деньги отдадим на сохранность господину аббату. Согласны вы на это?

— Любезный Атос, — заметил Арамис, — вы рассуждаете, как Нестор, который был, как всем известно, величайшим греческим мудрецом.

— Итак, решено: поедут Планше и Базен, — заключил Атос. — Если на то пошло, я рад оставить при себе Гримо: он привык к моему обращению, да и мне это удобно. Вчера, надо полагать, он получил хорошую встряску, и боюсь, что этого путешествия он бы уже не перенес.

Друзья позвали Планше и дали ему необходимые указания; он уже был предупрежден д’Артаньяном, который вначале завел разговор о славе, что ожидает его после выполнения этого поручения, затем что-то сказал о деньгах и лишь в конце вскользь намекнул об опасности.

— Я повезу письмо за отворотом рукава, — сказал Планше, — и проглочу его, если меня схватят.

— Но тогда ты не сможешь выполнить поручение, — возразил д’Артаньян.

— Дайте мне сегодня вечером копию письма, и завтра я буду знать его наизусть.

Д’Артаньян посмотрел на своих друзей, словно желая сказать: «Ну что я вам говорил?»

— И запомни, — продолжал он, обращаясь к Планше, — у тебя есть восемь дней на то, чтобы найти лорда Винтера и передать ему письмо, и восемь дней, чтобы вернуться обратно, итого шестнадцать дней. Если на шестнадцатый день после твоего отъезда, в восемь часов вечера, ты не приедешь, то не получишь остальных денег, даже если бы ты явился в пять минут девятого.

— В таком случае, купите мне, сударь, часы, — попросил Планше.

— Возьми вот эти, — предложил Атос, со свойственной ему беспечной щедростью отдавая Планше свои часы, — и будь молодцом. Помни: если ты сболтнешь что-нибудь лишнее или запропастишься куда-нибудь, головой за это поплатится твой господин, который так уверен в твоей преданности, что поручился нам за тебя. И вот еще: если по твоей вине с д’Артаньяном произойдет какое-нибудь несчастье, я разыщу тебя, где бы ты ни был, и выпущу тебе кишки!

— О сударь! — произнес Планше, обиженный подозрением и к тому же испуганный невозмутимым видом мушкетера.

— А я, — проговорил Портос, свирепо вращая глазами, — шкуру с тебя спущу!

— Ах, сударь!

— А я, — добавил Арамис своим кротким, мелодичным голосом, — поджарю тебя на медленном огне, как это принято у дикарей, запомни это!

— Ох, сударь!

И Планше заплакал; мы затрудняемся сказать, то ли это было от страха, порожденного этими угрозами, то ли он растрогался при виде столь тесной дружбы четырех друзей.

Д’Артаньян пожал ему руку и обнял его.

— Видишь ли, Планше, — сказал он ему, — эти господа говорят тебе все это из чувства привязанности ко мне, но на самом деле они тебя любят.

— Ах, сударь, или я исполню поручение, или меня изрежут на куски! — воскликнул Планше. — Но даже если изрежут, то, смею вас уверить, ни один кусочек не проронит и слова.

Было решено, что Планше отправится в путь на следующий день, в восемь часов утра, чтобы за ночь он успел выучить письмо наизусть. Это давало ему лишних двенадцать часов, так как он должен был вернуться на шестнадцатый день, в восемь часов вечера.

Утром, когда он уже собирался оседлать коня, д’Артаньян, питавший в глубине сердца слабость к герцогу Бекингэму, отвел Планше в сторону.

— Послушай, — произнес он, — когда ты вручишь письмо лорду Винтеру и он прочтет его, скажи ему еще: «Оберегайте его светлость лорда Бекингэма: его хотят убить». Это настолько важно и настолько серьезно, что даже мои друзья не знают, что я доверяю тебе эту тайну, и даже если бы меня пообещали произвести в капитаны, я и тогда бы не написал этого в письме.

— Будьте спокойны, сударь, вы увидите, что на меня можно положиться.

Сев на превосходного коня, которого он должен был оставить в двадцати лье от лагеря, чтобы ехать дальше на почтовых, Планше поскакал галопом; и, хотя на сердце у него было немного тревожно при воспоминании о трех обещаниях мушкетеров, он все-таки был в прекрасном расположении духа.

Базен уехал на следующее утро в Тур; ему дано было восемь дней на то, чтобы исполнить возложенное на него поручение.

Все то время, пока их посланцы отсутствовали, четыре друга, по вполне понятным причинам, были как никогда осторожны и держали ухо востро. Целыми днями они только и делали, что подслушивали, о чем говорится вокруг, следили за действиями кардинала и, в случае прибытия очередного гонца Ришелье, пытались проведать, с чем он прибыл на этот раз. Не раз их охватывал невольный трепет, когда их вызывали для выполнения какого-нибудь поручения, не входившего в их прямые обязанности по службе. К тому же им приходилось заботиться и о своей собственной безопасности: миледи была привидением, которое, раз явившись человеку, уже больше не давало ему спать спокойно.

Утром восьмого дня Базен, бодрый, как всегда, и, по своему обыкновению, улыбающийся, вошел в кабачок «У нечестивца» в то время, когда четверо друзей завтракали там, и сказал, как было условлено:

— Господин Арамис, вот ответ вашей кузины.

Друзья радостно переглянулись: половина дела была сделана; правда, эта половина была более легкая и требовала меньше времени.

Арамис, невольно покраснев, взял письмо, написанное неуклюжим почерком и с орфографическими ошибками.

— Боже мой! — смеясь, воскликнул он. — Я в отчаяньи: бедняжка Мишон никогда не научится писать, как господин де Вуатюр!

— Што это са петная Мишон? — спросил швейцарец, беседовавший с четырьмя друзьями в ту минуту, как пришло письмо.

— Ах, боже мой, да почти никто! — ответил Арамис. — Очаровательная малютка-белошвейка, я ее очень любил и попросил написать мне на память несколько строк.

— Шорт фосьми, если она такая польшая тама, как ее пукфы, вы счастлифец, тофарищ! — сказал швейцарец.

Арамис просмотрел письмо и передал его Атосу.

— Почитайте-ка, что она пишет, Атос, — предложил он.

Атос пробежал глазами это послание и, желая рассеять все подозрения, которые могли бы возникнуть у присутствующих, прочел вслух:

«Милый кузен, моя сестра и я очень хорошо отгадываем сны; и мы ужасно боимся их, но про ваш, надеюсь, можно сказать: не верь снам, сны — обман. Прощайте, будьте здоровы и время от времени давайте нам о себе знать.

Аглая Мишон».

— А о каком сне она пишет? — спросил драгун, подошедший во время чтения письма.

— Та, о каком сне? — подхватил швейцарец.

— Черт возьми, да очень просто: о сне, который я видел и рассказал ей, — ответил Арамис.

— Та, шорт фосьми, ошень просто рассказать свой сон, но я никокта не фишу сноф.

— Вы счастливчик, — заметил Атос, вставая из-за стола. —

Я был бы рад, если бы мог сказать то же самое.

— Никокта! — повторил швейцарец, в восторге от того, что такой человек, как Атос, хоть в этом ему завидует. — Никокта! Никокта!

Д’Артаньян, увидев, что Атос встал, тоже поднялся, взял его под руку и вышел с ним.

Портос и Арамис остались выслушивать грубоватые шутки драгуна и швейцарца.

Что касается Базена, то он отправился к себе и улегся спать на соломенную подстилку, и так как у него было более живое воображение, чем у швейцарца, то он видел сон, будто Арамис, сделавшись Папой, возлагает ему на голову шляпу кардинала.

Однако, как мы уже сказали, благополучное возвращение Базена лишь частично развеяло то беспокойство, которое терзало в последние дни наших друзей. В ожидании дни тянутся долго, и в особенности ощущал это на себе д’Артаньян, который готов был побиться об заклад, что в сутках теперь никак не меньше сорока восьми часов. Он не принимал во внимание вынужденную медлительность путешествия по морю и преувеличивал могущество миледи. В его представлении у этой женщины, казавшейся ему демоном, были такие же сверхъестественные, как и она сама, союзники; при малейшем шорохе ему чудилось, что пришли его арестовать и привели обратно Планше для очной ставки с ним и его друзьями. Более того: былое доверие к достойному пикардийцу с каждым днем уменьшалось. Его беспокойство было настолько велико, что передавалось даже Портосу и Арамису. Лишь Атос оставался по-прежнему невозмутимым, словно не было и в помине ни малейшей опасности и все шло своим чередом.

На шестнадцатый день это волнение настолько возросло, что д’Артаньян и двое его друзей уже не могли оставаться на месте и бродили, словно призраки, по дороге, по которой должен был вернуться Планше.

— Господа, честное слово, вы не мужчины, а дети какие-то, если женщина может внушать вам такой ужас! — говорил им Атос. — В конце концов, чего мы боимся? Что попадем в тюрьму? Но нас вытащат оттуда! Ведь удалось же освободить госпожу Бонасье! Что нам отрубят головы? Каждый Божий день в траншеях мы с самым веселым видом подвергаем себя большей опасности, поскольку ядро может раздробить нам ногу, и я убежден, что хирург причинит нам больше страданий, отрезая ногу, чем палач, отрубая голову. Возьмите себя в руки, господа: через два часа, через четыре, самое позднее через шесть Планше будет здесь. Раз он обещал быть, значит будет, потому что я верю обещаниям Планше — он кажется мне славным малым.

— А если все же он не приедет? — спросил д’Артаньян.

— Ну, если он не приедет, значит, его что-то задержало в пути, вот и все. Он мог упасть с лошади, мог свалиться с моста, мог скакать так быстро, что подхватил воспаление легких. Полно вам, господа, надо принимать во внимание все случайности! Жизнь — это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их. Будьте, подобно мне, философами, господа, садитесь за стол, и давайте выпьем: никогда будущее не представляется в столь розовом свете, как в те мгновения, когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена.

— Я согласен с вами, — ответил д’Артаньян, — но я уже устал, откупоривая новую бутылку, каждый раз вздрагивать при мысли, что она может оказаться из погреба миледи.

— На вас не угодишь, — сказал Атос. — Такая красивая женщина!

— Женщина с маркировкой, — грубо сострил Портос и громко захохотал.

Пр и этих словах Атос вздрогнул, провел рукой по лбу, отирая пот, и резко поднялся из-за стола.

Тем временем день подходил к концу. Вечер наступал медленнее, чем обычно, но все же наступил, и все питейные заведения наполнились посетителями. Атос, получивший свою долю от продажи перстня, не выходил из трактира. В г-не де Бюзиньи, который, надо отметить, угостил наших друзей великолепным обедом, он нашел достойного партнера. Они, по обыкновению, играли вдвоем в кости, когда пробило семь часов; было слышно, как по улице прошли патрули, направлявшиеся усилить сторожевые посты; в половине восьмого протрубили вечернюю зорю.

— Мы пропали, — шепнул д’Артаньян Атосу.

— Вы хотите сказать, что пропали наши деньги, — спокойно поправил его Атос, вынимая из кармана четыре пистоля и бросая их на стол. — Ну что ж, господа, — продолжал он, — бьют отбой, пора отправляться спать.

И Атос вышел из трактира в сопровождении д’Артаньяна. Позади них шел Арамис под руку с Портосом. Арамис бормотал какие-то стихи, а Портос в отчаянии столь яростно накручивал свои усы, что приходилось опасаться, как бы он не лишился их вообще.

Вдруг из темноты выступила какая-то фигура, очертания которой показались д’Артаньяну знакомыми, и привычный его слуху голос сказал:

— Сударь, я принес вам плащ: что-то сегодня прохладно.

— Планше! — вскричал д’Артаньян вне себя от радости.

— Планше! — подхватили Портос и Арамис.

— Ну да, Планше, — сказал Атос. — И что в этом удивительного? Он обещал вернуться в восемь часов, и как раз бьет восемь. Браво, Планше, вы человек, умеющий держать слово! И если когда-нибудь вы оставите вашего господина, у меня для вас всегда найдется местечко.

— О нет, никогда! — возразил Планше. — Я никогда не оставлю господина д’Артаньяна!

В ту же минуту д’Артаньян почувствовал, что Планше сунул ему в руку записку.

У д’Артаньяна было огромное желание обнять Планше, как он это сделал при его отъезде, но опасаясь, что такое изъявление чувств по отношению к слуге посреди улицы может показаться странным кому-нибудь из прохожих, сдержал свой порыв.

— Записка у меня, — сообщил он Атосу и остальным друзьям.

— Хорошо, — произнес Атос. — Пойдем домой и прочитаем.

Записка жгла руку д’Артаньяну, он хотел ускорить шаг, но Атос взял его под руку, и молодой человек был вынужден пойти в ногу со своим другом.

Наконец они вошли в палатку и зажгли лампу. Планше встал у входа, чтобы никто не застиг друзей врасплох, а д’Артаньян дрожащей рукой сломал печать и вскрыл долгожданное письмо.

Оно заключало полстроки, написанной чисто британским почерком, и было по-спартански лаконично:

«Thank you, be easy».

Что означало: «Благодарю вас, будьте спокойны».

Атос взял письмо из рук д’Артаньяна, поднес его к лампе, поджег и держал, пока оно не обратилось в пепел.

Потом он подозвал Планше и сказал ему:

— Теперь, мой мальчик, можешь требовать свои семьсот ливров, но ты не многим рисковал с такой запиской!

— Я не думаю, что совершил ошибку, убедив лорда Винтера написать такой краткий ответ, — ответил Планше.

— Ну-ка, расскажи нам, как все было, — предложил д’Артаньян.

— Это длинная история, сударь.

— Ты прав, Планше, — согласился Атос. — Кроме того, уже протрубили отбой, и если мы погасим свет позже других, это может вызвать подозрение.

— Хорошо, ложимся спать, — сказал д’Артаньян. — А ты, Планше, хорошенько выспись!

— Честное слово, сударь, я мечтаю об этом уже шестнадцать дней!

— Как и я! — воскликнул д’Артаньян.

— И я тоже! — почти одновременно вскричали Портос с Арамисом.

— Должен признаться, господа, — произнес Атос, — что и я тоже.

XIX. ЗЛОЙ РОК

Между тем миледи, вне себя от гнева, металась по палубе, точно разъяренная львица, которую погрузили на корабль; у нее было желание броситься в море и вплавь вернуться на берег: миледи была не в силах примириться с мыслью, что д’Артаньян оскорбил ее, что Атос угрожал ей, а она покидает Францию, так и не отомстив им. В скором времени эта мысль стала для нее столь невыносимой, что, невзирая на ужасные последствия, к которым привело бы неповиновение кардиналу, она принялась умолять капитана высадить ее на берег. Но капитан, который торопился выйти из своего сложного положения между французскими и английскими военными кораблями — положения летучей мыши между крысами и птицами, — спешил поскорее достичь берегов Англии и наотрез отказался выполнить то, что он принял за простой женский каприз. Впрочем, он обещал своей пассажирке, которую кардинал поручил его особому попечению, что высадит ее, если позволят море и французы, в одном из бретонских портов — в Лориане или в Бресте. Но ветер дул встречный, море было бурное, и судно шло галсами, постоянно уклоняясь от прямого курса. Через девять дней после отплытия из Шаранты миледи, бледная от отчаяния и ярости, увидела вдали лишь синеватые берега Финистера.

Она рассчитала, что для того чтобы добраться из этого богом забытого захолустья до штаб-квартиры кардинала, ей понадобится, по крайней мере, три дня; если прибавить к ним еще день на высадку — это составит четыре дня; а прибавить эти четыре дня к девяти прошедшим — получится тринадцать потерянных дней! Тринадцать дней, в течение которых в Лондоне могло произойти столько важных событий! Миледи подумала, что ее преждевременное возвращение приведет кардинала в ярость и, следовательно, он с большей охотой выслушает жалобы других на нее, чем ее обвинения против кого-либо. Поэтому, когда судно проходило мимо Лориана и Бреста, миледи уже не докучала капитану своими просьбами высадить ее, а он, со своей стороны, благоразумно промолчал. Итак, миледи продолжала свой путь, и в тот самый день, когда Планше садился в Портсмуте на корабль, отправлявшийся во Францию, посланница его высокопреосвященства торжественно входила в этот порт.

Весь город был необычайно взволнован: только что на воду были спущены четыре больших, недавно построенных корабля; на молу, весь в золоте, блистающий, по своему обыкновению, драгоценными камнями, в шляпе с белым пером, ниспадавшим ему на плечо, стоял Бекингэм в окружении почти столь же блестящих, как и он сам, приближенных.

Был один из тех редких дивных зимних дней, когда Англия вспоминает, что в мире есть солнце. Тускнеющее, но все еще великолепное светило скрывалось за горизонтом, обагряя и небо и море огненными полосами и бросая на башни и старинные дома города последний золотой луч, сверкавший в окнах, словно отблеск пожара.

Миледи, вдыхая морской воздух, все более свежий и благоухающий по мере приближения к берегу, наблюдая за этими грозными приготовлениями, которые ей поручено было уничтожить, все могущество этой армии, которое она должна была сокрушить несколькими мешками золота — она одна, она, женщина, — мысленно сравнила себя с Юдифью, этой коварной иудейкой, пробравшейся в лагерь ассирийцев и увидевшей великое множество воинов, колесниц, лошадей и оружия, которые по одному ее мановению должны были рассеяться как дым.

Судно стало на рейде. Но когда оно уже готовилось бросить якорь, к нему подошел небольшой прекрасно вооруженный одномачтовый корабль и, выдавая себя за береговую охрану, спустил шлюпку, направившуюся к трапу; в шлюпке сидели офицер, боцман и восемь гребцов. На борт поднялся только офицер, и там его встретили со всем уважением, внушаемым военной формой.

Офицер поговорил несколько минут с капитаном и дал ему прочитать какие-то бумаги, после чего, по приказанию капитана, все, кто находился на судне — как матросы, так и пассажиры, — должны были подняться на палубу.

Когда приказание было выполнено, офицер громко спросил, откуда отплыл бриг, какой держал курс, где приставал к берегу, и капитан, нисколько не колеблясь, без труда удовлетворил его любопытство. Потом офицер стал внимательно рассматривать одного за другим всех находившихся на палубе и, дойдя до миледи, пристально взглянул на нее, но ни о чем не спросил.

Затем он снова подошел к капитану, сказал ему еще что-то и приказал, словно командование судном перешло к нему, сделать какой-то маневр, который экипаж незамедлительно выполнил. Судно двинулось дальше, сопровождаемое сторожевым кораблем, плывшим с ним борт о борт, угрожая ему жерлами своих шести пушек, а шлюпка шла в кильватере судна и по сравнению с ним казалась крохотной скорлупкой.

Пока офицер разглядывал миледи, она, как нетрудно догадаться, тоже пожирала его глазами. Однако, невзирая на способность этой женщины с пламенным взором проникать в самые потаенные уголки человеческих сердец и выведывать их самые сокровенные тайны, на этот раз ее взору предстало столь бесстрастное лицо, что ее наблюдения не дали никакого результата. Офицеру, который остановился перед нею и безмолвно, с большим интересом изучал ее, можно было дать двадцать пять — двадцать шесть лет; лицо у него было бледное, глаза голубые и слегка впалые; изящные, правильно очерченные губы были плотно сжаты; сильно выступающий подбородок свидетельствовал о той силе воли, что у простых британцев является, скорее, упрямством; лоб, его немного покатый, как это бывает у поэтов, восторженных личностей и солдат, был едва прикрыт короткими редкими волосами, которые, как и борода, покрывавшая нижнюю часть лица, были красивого темно-каштанового цвета.

Когда судно и сопровождавший его корабль вошли в гавань, стемнело. Ночной мрак казался еще более плотным от тумана, который окутывал сигнальные фонари на мачтах и огни мола дымкой, похожей на ту, что окружает луну перед дождем. Воздух был сырой и холодный.

Миледи, эта сильная, волевая женщина, почувствовала, как ее бьет озноб.

Офицер велел показать ему вещи миледи, приказал отнести ее багаж в шлюпку и, когда это было сделано, предложил ей руку, пригласив спуститься туда же.

Миледи посмотрела на него и остановилась в нерешительности.

— Кто вы, сударь? — спросила она. — И чем я обязана такому особому вниманию с вашей стороны?

— Вы можете понять это по моему мундиру, сударыня: я офицер английского флота, — ответил молодой человек.

— Но разве входит в обязанности офицеров английского флота предоставлять себя в распоряжение своих соотечественниц, прибывающих в какую-нибудь гавань Великобритании, и простирать свою любезность вплоть до их доставки на берег?

— Да, миледи, но это обычно делается не из любезности, а из предосторожности: в военное время иностранцев доставляют в отведенную для них гостиницу, где они остаются под надзором правительства до тех пор, пока о них не соберут достоверных данных.

Эти слова были произнесены с безупречной вежливостью и самым спокойным тоном. Однако миледи они показались неубедительными.

— Но я не иностранка, сударь, — сказала она на самом чистом английском языке, который когда-либо раздавался от Портсмута до Манчестера. — Меня зовут леди Кларик, и эта мера...

— Эта мера — общая для всех, миледи, и пытаться избежать ее — напрасная трата времени.

— В таком случае, господин офицер, я следую за вами.

Опираясь на предложенную ей руку, она начала спускаться по трапу, внизу которого ее ожидала шлюпка; офицер сошел вслед за нею. На корме был разостлан большой плащ; офицер усадил на него миледи и сам сел рядом.

— Гребите! — приказал он матросам.

Восемь весел опустились в воду, их удары слились в один звук, движения их — в один взмах, и шлюпка, казалось, полетела по водной глади.

Через пять минут она пристала к берегу.

Офицер выскочил на набережную и предложил миледи руку.

Их ожидала карета.

— Эта карета подана нам? — спросила миледи.

— Да, сударыня, — ответил офицер.

— Значит, гостиница далеко?

— На другом конце города.

— Едемте, — сказала миледи и, не колеблясь, села в карету.

Офицер проследил за тем, чтобы все вещи приезжей были тщательно привязаны позади кузова, и, когда это было сделано, сел рядом с миледи и захлопнул дверцу.

Кучер, не дожидаясь приказаний и даже не спрашивая, куда ехать, пустил лошадей галопом, и карета понеслась по улицам города.

Такой странный прием предоставил миледи обильную пищу для размышлений. Видя, что молодой офицер абсолютно не расположен к беседе, она откинулась в угол кареты и стала перебирать всевозможные предположения, приходившие ей на ум.

Но спустя четверть часа, удивленная тем, что они так долго едут, она выглянула в окно кареты, желая понять, куда же ее везут. Домов уже не было видно; деревья казались в темноте большими черными призраками, гнавшимися друг за другом.

Миледи вздрогнула.

— Сударь, но мы уже за городом, — произнесла она.

Молодой офицер промолчал.

— Я не поеду дальше, если вы не скажете, куда вы меня везете. Предупреждаю вас, милостивый государь!

Эта угроза также не была удостоена ответа.

— О, это уж слишком! — вскричала миледи. — На помощь! На помощь!

Но и на эти крики никто не отозвался, карета продолжала быстро катиться по дороге, а офицер, казалось, превратился в статую.

Миледи взглянула на офицера с тем грозным выражением, которое она умела придавать своему лицу и которое лишь в редких случаях не производило должного эффекта; от гнева глаза ее сверкали в темноте.

Молодой человек оставался по-прежнему невозмутимым.

Миледи попыталась открыть дверцу и выпрыгнуть из кареты.

— Берегитесь, сударыня, — хладнокровно заметил молодой человек, — вы расшибетесь насмерть.

Миледи снова села; она задыхалась от бессильной злобы. Офицер наклонился и, в свою очередь, внимательно посмотрел на нее; казалось, он был удивлен, увидев, что это лицо, еще совсем недавно такое красивое, в гневе стало почти безобразным. Коварная женщина поняла, что губит себя, выказывая таким образом, что творится у нее в душе; она придала своему лицу кроткое выражение и начала умолять:

— Скажите мне, ради всего святого, кому именно — вам, вашему правительству или какому-нибудь врагу — я должна приписать учиняемое надо мною насилие?

— Над вами не учиняют никакого насилия, сударыня, и то, что с вами случилось, является только мерой предосторожности, которую мы вынуждены применять ко всем приезжающим в Англию.

— Так вы не знаете, кто я такая?

— Я впервые имею честь видеть вас.

— И вы даете слово, что у вас нет никакой причины ненавидеть меня?

— Никакой, клянусь вам.

В голосе молодого человека прозвучало столько искренности, столько хладнокровия и даже участия, что миледи успокоилась.

Примерно после часа езды карета остановилась перед железной решеткой, за которой начиналась окруженная высокими деревьями дорога, ведущая к большому замку; его строгие очертания угадывались в темноте. Колеса кареты покатились по мелкому песку; миледи услышала мощный гул и догадалась, что это рокот морских волн, разбивающихся о скалистый берег.

Карета проехала под двумя арками и наконец остановилась в темном четырехугольном дворе. Дверца кареты тотчас распахнулась; молодой человек легко выскочил и подал руку миледи; она оперлась на нее и, стараясь не выдавать терзавшего ее беспокойства, ступила на землю.

— И все-таки, — заговорила миледи, оглядевшись вокруг, переведя затем взор на молодого офицера и одарив его самой очаровательной улыбкой, — я пленница. Но я уверена, что это ненадолго, — прибавила она, — моя совесть и ваша учтивость служат мне в том порукой.

Сколь ни лестен был комплимент, офицер промолчал и, вынув из-за пояса небольшой серебряный свисток, вроде тех, какими пользуются боцманы на военных кораблях, трижды свистнул, каждый раз на иной лад. Явились слуги, распрягли лошадей, от которых буквально валил пар, и поставили карету в сарай.

Офицер все так же вежливо и спокойно пригласил пленницу войти в дом. Она, все с той же улыбкой на лице, взяла его под руку и вошла с ним в низкую дверь, от которой сводчатый, освещенный только в глубине коридор вел к винтовой каменной лестнице. Поднявшись по ней, миледи и офицер остановились перед тяжелой дверью; молодой человек вложил в замок ключ, дверь тяжело повернулась на петлях и открыла вход в комнату, предназначенную для миледи.

Пленнице одного взгляда было достаточно, чтобы рассмотреть все помещение, вплоть до мельчайших подробностей.

Как для тюремной камеры обстановка в комнате была достаточно прилична, но для жилища свободного человека довольно убога. Однако решетки на окнах и наружные засовы на двери склоняли чашу весов в пользу тюремной камеры.

На какое-то мгновение душевные силы покинули эту женщину, закаленную самыми суровыми испытаниями; она упала в кресло, скрестила руки и опустила голову, ожидая, что с минуты на минуту в комнату войдет судья и начнет ее допрашивать.

Но никто не вошел, не считая двух-трех солдат морской пехоты, которые внесли сундуки и баулы, поставили их в угол комнаты и молча удалились.

Солдатами командовал офицер, который все с тем же неизменным спокойствием, не произнося ни слова, отдавал приказания движением руки или свистком.

Создавалось впечатление, что для этого человека и его подчиненных устной речи не существовало.

Наконец миледи, не в силах хранить молчание, воскликнула:

— Сударь, ради всего святого, объясните, что здесь происходит? Разрешите мое недоумение! У меня достанет мужества, чтобы противостоять любой опасности, которую я предвижу, и перенести любое несчастье, которое я понимаю. Где я и в качестве кого я здесь? Если я свободна, для чего эти железные решетки и двери? Если я узница, то какое преступление я совершила?

— Вы находитесь в комнате, которая вам предназначена, сударыня. Я получил приказание выйти вам навстречу в море и препроводить вас в этот замок. Это приказание, как мне кажется, я исполнил со всей непреклонностью солдата, но, вместе с тем, и со всей учтивостью дворянина. На этом заканчивается, по крайней мере в настоящее время, возложенная на меня забота о вас, остальное касается другого лица.

— А кто это другое лицо? — спросила миледи. — Можете вы назвать мне его имя?

В эту минуту на лестнице раздался звон шпор; прозвучали чьи-то голоса и тут же умолкли; слышен был только звук приближающихся шагов.

— Вот это другое лицо, сударыня, — сказал офицер и, отойдя от двери, замер в позе, выражающей почтение и готовность повиноваться.

В тот же миг дверь распахнулась, и на пороге появился какой-то человек.

Он был без шляпы, со шпагой на боку и теребил в руках носовой платок. Миледи показалось, что она узнала эту фигуру, стоящую в полумраке; она оперлась рукой о подлокотник кресла и подалась вперед, желая утвердиться в своем предположении.

Незнакомец стал медленно подходить, и по мере того как он вступал в круг света, отбрасываемого лампой, миледи невольно все глубже откидывалась в кресле.

Затем, когда ее догадка окончательно подтвердилась, она, совершенно ошеломленная, вскричала:

— Как! Кузен! Вы?

— Да, моя красавица! — ответил лорд Винтер, отвешивая полуучтивый, полунасмешливый поклон. — Собственной персоной.

— Так, значит, этот замок...

— Мой.

— Эта комната?..

— Ваша.

— Так я ваша пленница?

— Что-то вроде того.

— Но это гнусное насилие!

— Не надо громких слов, сядем и спокойно побеседуем, как подобает брату и сестре.

Он обернулся к двери и, увидев, что молодой офицер ждет дальнейших приказаний, произнес:

— Благодарю вас! А теперь, господин Фельтон, оставьте нас.

XX. БЕСЕДА БРАТА С СЕСТРОЙ

Пока лорд Винтер запирал дверь, закрывал ставни и придвигал стул к креслу своей невестки, миледи, глубоко задумавшись, перебирала в уме самые различные предположения и поняла, что стала жертвой какого-то заговора. Но в чем заключался этот заговор, она догадаться не могла — ей было неизвестно, в чьи руки она попала. Своего деверя миледи знала как настоящего дворянина, страстного охотника, неутомимого игрока и любителя приударить за хорошенькой дамочкой. Но умением вести интриги он не отличался. Как же мог он проведать о ее приезде и изловить ее? Почему он держит ее взаперти?

Правда, Атос обронил несколько слов, из коих следовало, что ее разговор с кардиналом был подслушан посторонними, но она и мысли не допускала, чтобы Атос сумел так быстро и так дерзко предпринять ответные меры.

Миледи скорее опасалась, что были получены доказательства ее причастности к тому, что произошло во время ее прошлого приезда в Англию. Бекингэм мог догадаться, что это она срезала две бриллиантовые подвески, и отомстить за ее мелкое предательство; но Бекингэм был не способен прибегнуть к насилию по отношению к женщине, в особенности, если были основания предполагать, что эта женщина действовала в порыве ревности.

Это предположение показалось миледи наиболее вероятным: она решила, что ей хотят отомстить за прошлое, а не предотвратить будущее. Как бы то ни было, она поздравила себя с тем, что попала в руки своего деверя, от которого рассчитывала сравнительно дешево отделаться, а не в руки человека, который был бы на самом деле ее врагом.

— Да, поговорим, любезный брат, — сказала она с довольно веселым видом, рассчитывая узнать из этого разговора (как бы не был скрытен лорд Винтер) все, что ей было необходимо для дальнейшего образа действий.

— Итак, вы все-таки решили вернуться в Англию, — начал лорд Винтер, — вопреки вашим собственным словам, которые вы так часто повторяли мне в Париже. Ведь вы уверяли меня в том, что никогда больше ваша нога не ступит на землю Великобритании?

Миледи ответила вопросом на вопрос:

— Прежде всего объясните мне, каким образом вам удалось установить за мной такой строгий надзор и заранее узнать не только о моем приезде, но и о том, в какой день и час и в какую гавань я прибуду?

Лорд Винтер избрал ту же тактику, что и миледи, полагая, что поскольку его невестка придерживается ее, то, должно быть, она наиболее правильная.

— Прежде всего, — он сделал ударение на этих словах, — вы скажете мне, любезная сестра, с какой целью вы приехали в Англию?

— Я приехала повидаться с вами, — ответила миледи, не зная того, что этим ответом она невольно усиливает подозрения, которые заронило в ее девере письмо д’Артаньяна, и всего лишь желая этой ложью снискать расположение своего собеседника.

— Ах, вот как, повидаться со мной? — переспросил лорд Винтер.

— Ну конечно! Я хотела повидаться с вами. И почему это вас удивляет?

— И вы, отправляясь в Англию, не имели иной цели, как увидеться со мной?

— Нет.

— Получается, что вы только ради меня претерпели все тяготы путешествия через Ла-Манш?

— Только ради вас.

— Черт возьми! Какие нежности, сестра!

— Но разве я не самая близкая ваша родственница? — заметила миледи с выражением трогательной наивности в голосе.

— И более того — моя единственная наследница, не так ли? — спросил, в свою очередь, лорд Винтер, в упор глядя на миледи.

Несмотря на все свое самообладание, миледи невольно вздрогнула, и, так как лорд Винтер, произнося эти слова, положил руку на плечо невестки, эта дрожь не ускользнула от него.

И действительно, последние слова милорда, словно острие шпаги после удачного выпада, поразили леди Кларик в самое сердце. Первое, что пришло в голову миледи, — ее предала Кэтти, Кэтти рассказала барону о том корыстолюбивом и неприязненном отношении к нему, которое миледи неосторожно выказала в присутствии своей служанки; она вспомнила также свой яростный и неосторожный выпад против д’Артаньяна после того, как он спас жизнь ее деверя.

— Я не понимаю, милорд, — начала она, желая выиграть время и заставить своего противника проговориться, — что вы хотите сказать? И нет ли в ваших словах какого-нибудь скрытого смысла?

— Боже меня упаси, ну конечно же нет, — сказал лорд Винтер с видом притворного добродушия. — У вас возникает желание повидать меня, и вы приезжаете в Англию. Я узнаю об этом желании или, точнее будет сказать, догадываюсь, что такое желание возникло у вас, и, дабы избавить вас от всех неприятностей ночного прибытия в порт и всяческих утомительных формальностей, посылаю одного из моих офицеров вам навстречу. Я предоставляю в его распоряжение карету, и он привозит вас сюда, в этот замок, комендантом которого я состою, куда я ежедневно приезжаю и где я велю приготовить вам комнату, чтобы мы могли удовлетворить наше взаимное желание видеться друг с другом. И что в этом вы находите более удивительного, в сравнении с тем, что мне рассказали вы?

— Я нахожу удивительным только то, что вы были предупреждены о моем приезде.

— Как раз это объясняется очень просто, любезная сестра: разве вы не заметили, что капитан вашего судна, чтобы получить разрешение войти в порт, прежде чем стать на рейд, послал вперед небольшую шлюпку с судовым журналом и списком команды и пассажиров? Я — начальник порта, мне принесли этот список, и я увидел в нем ваше имя. Сердце подсказало мне то, что сейчас подтвердили ваши уста: я понял, ради чего вы предприняли столь опасную или, во всяком случае, столь утомительную морскую прогулку, и выслал вам навстречу свой корабль. Остальное вам известно.

Миледи поняла, что лорд Винтер лжет, и это еще больше испугало ее.

— Любезный брат, — заговорила она снова, — не милорда ли Бекингэма я видела сегодня вечером на молу, когда мы входили в гавань?

— Да, его... А, я понимаю! Увидев его, вы несколько переволновались: вы приехали из страны, где, вероятно, имя герцога у всех на устах, и я знаю, что его приготовления к войне с Францией очень тревожат вашего друга — кардинала.

— Моего друга кардинала?! — воскликнула миледи, убеждаясь, что и в этом отношении лорд Винтер, по-видимому, хорошо осведомлен.

— А разве он не ваш друг? — небрежным тоном произнес барон. — Ах, извините: во всяком случае, мне так казалось. Но мы поговорим о милорде герцоге чуточку позже, а сейчас давайте вернемся к тем родственным чувствам, о которых вы говорите как о причине вашего приезда. Итак, вы приехали, чтобы повидать меня?

— Да.

— Ну что ж, я вам ответил, что все ваши чаяния оправдаются и что мы будем видеться каждый день.

— Я что, останусь здесь навеки? — со страхом спросила миледи.

— Вам что-то не нравится, сестра? Скажите, чего вам недостает, и я незамедлительно предоставлю вам все необходимое.

— У меня нет ни служанок, ни лакеев...

— У вас все это будет, сударыня. Скажите мне, на какую ногу был поставлен ваш дом при первом вашем муже, и, хотя я всего лишь ваш деверь, я заведу вам все на такой же лад.

— При моем первом муже? — вскричала миледи, уставившись на лорда Винтера расширенными от ужаса глазами.

— Да, вашем муже — французе, я имею в виду не моего брата... Впрочем, если вы это забыли, то, поскольку он еще жив, я могу написать ему, и он сообщит мне все нужные сведения.

Капельки холодного пота заблестели на лбу у миледи.

— Вы шутите! — проговорила она глухо.

— Разве я похож на шутника? — барон встал и отступил на шаг.

— Или, вернее, вы меня оскорбляете, — продолжала миледи, судорожно впиваясь пальцами в подлокотники кресла и приподнимаясь.

— Я? Оскорбляю вас? — презрительно усмехнулся лорд Винтер. — Сударыня, вы в самом деле считаете, что это возможно?

— Я считаю, что вы, сударь, либо пьяны, либо лишились рассудка, — сказала миледи. — Ступайте прочь и пришлите мне служанку!

— Женщины не умеют хранить секретов, сестра! Не подойду ли я в качестве служанки? Таким образом, все наши семейные тайны останутся при нас.

— Наглец! — вскричала миледи и, словно подброшенная невидимой силой, кинулась на барона, который невозмутимо наблюдал за ней, не забыв, однако, положить одну руку на эфес шпаги.

— Ого! — произнес он. — Я знаю, что вы имеете привычку убивать людей, но предупреждаю: я буду защищаться.

— О, вы правы, — промолвила миледи, — вы производите впечатление довольно трусливого человека, который способен поднять руку на женщину.

— Возможно. К тому же у меня найдется оправдание: моя рука будет, я полагаю, не первой мужской рукой, поднявшейся на вас.

И барон медленным обвиняющим жестом указал на левое плечо миледи, почти коснувшись его пальцем.

Из груди миледи вырвалось нечто, похожее на глухое рычание, и она попятилась в дальний угол комнаты, словно пантера, приготовившаяся к прыжку.

— Рычите, сколько вам угодно, — воскликнул лорд Винтер, — но не пытайтесь укусить! Ибо, предупреждаю, это для вас плохо кончится: здесь нет прокуроров, которые заранее определяют права наследства, нет странствующего рыцаря, который вызвал бы меня на поединок из-за прекрасной дамы, поскольку я держу ее в заточении, но у меня есть судьи, которые не колеблясь предадут в руки палача женщину столь бесстыдную, что она при живом муже прокралась на супружеское ложе моего старшего брата, лорда Винтера, и этот палач, предупреждаю вас, сделает вам одно плечо похожим на другое.

Глаза миледи метали такие молнии, что, хотя лорд Винтер был мужчина и стоял вооруженный перед безоружной женщиной, он почувствовал, как холодные щупальца страха начинают сжимать его сердце. Тем не менее, он продолжал говорить, но уже закипая гневом:

— Да, я понимаю, что, получив наследство после моего брата, вы были бы не против унаследовать и мое состояние. Но предупреждаю вас заранее: вы можете убить меня или подослать ко мне убийц — я предпринял необходимые меры: ни одно пенни из того, чем я владею, не попадет в ваши руки! Разве вы недостаточно богаты, имея около миллиона? И разве не пора вам остановиться на вашем гибельном пути, если вы творили зло из одного лишь чувства бесконечного наслаждения, которое вы при этом испытывали? О, поверьте, если бы память моего брата не была для меня священна, я сгноил бы вас в какой-нибудь государственной тюрьме или отправил бы в Тайберн[71], где похотливая матросня с удовольствием полюбовалась бы вашим прекрасным телом! Я буду молчать, но и вы должны безропотно переносить ваше заключение. Дней через пятнадцать—двадцать я уезжаю с армией в Ла-Рошель, но накануне моего отъезда за вами прибудет корабль, который отплывет на моих глазах и отвезет вас в наши южные колонии. Я приставлю к вам человека, и, смею вас уверить, он вышибет вам мозги, лишь вы попытаетесь вернуться в Англию или на материк!

Миледи слушала с пристальным вниманием, от которого расширялись зрачки ее сверкающих глаз.

— Ну а пока вы будете жить в этом замке, — продолжал лорд Винтер. — Стены в нем толстые, двери прочные, решетки на окнах надежные; к тому же ваше окно расположено прямо над морем. Люди моего экипажа, готовые ради меня отдать жизнь, несут караул перед этой комнатой и охраняют все проходы, ведущие на двор. Да и потом, если бы вы и пробрались туда, вам предстояло бы еще проникнуть сквозь три железные решетки. Я отдал четкий приказ: один шаг, одно движение, одно слово, указывающее на попытку к бегству, — и в вас будут стрелять. Если вас убьют, английское правосудие, надеюсь, будет мне признательно, что я избавил его от хлопот... А, ваше лицо вновь обретает выражение спокойствия и самоуверенности! Я понимаю, о чем вы думаете: «Пятнадцать— двадцать дней... Ничего, ум у меня изобретательный, я до того времени что-нибудь да придумаю! Я дьявольски умна и найду какую-нибудь жертву. Через пятнадцать дней, — говорите вы себе, — меня здесь не будет...» Что ж, попробуйте!

Миледи, видя, что лорд Винтер раскусил ее, впилась ногтями в ладони, стараясь подавить в себе малейшее движение души, которое могло бы придать ее лицу какое-нибудь иное выражение, помимо выражения страха за свою судьбу.

Лорд Винтер продолжал:

— Офицера, который остается здесь начальником в мое отсутствие, вы уже видели и, стало быть, знаете его. Он, как вы убедились, умеет исполнять приказания: по дороге из Портсмута сюда вы, конечно, — я ведь вас знаю, — пытались разговорить его. И как? Разве мраморная статуя могла быть молчаливее и бесстрастнее его? Уже многие подверглись влиянию ваших чар, и, к несчастью, никто не смог устоять. Попытайтесь-ка соблазнить этого человека, и, черт возьми, если вам удастся это сделать, тогда я буду вынужден признать, что вы — сам дьявол!

Лорд Винтер подошел к двери и резким движением распахнул ее.

— Позовите господина Фельтона! — распорядился он и, обращаясь к миледи, сказал: — Сейчас я представлю вас ему.

Воцарилось напряженное молчание; затем в наступившей тишине послышались медленные и размеренные шаги, приближающиеся к комнате. Вскоре в полумраке коридора показалась фигура мужчины, и молодой лейтенант, с которым мы уже познакомились, остановился на пороге, ожидая приказаний барона.

— Войдите, мой дорогой Джон, — заговорил лорд Винтер. — Войдите и закройте дверь.

Молодой офицер вошел.

— А теперь, — произнес барон, — посмотрите на эту женщину. Она молода, она красива, она наделена всеми земными чарами. И что же! Это чудовище, которому всего двадцать пять лет, виновно в совершении стольких преступлений, сколько вы не насчитаете и за год в архивах наших судов. Голос служит ей на пользу, красота — это приманка для жертвы, тело дает то, что она обещает, — в этом надо отдать ей должное. Она попытается обольстить вас, а возможно, и убить. Я вытащил вас из нищеты, Фельтон, я дал вам чин лейтенанта, я однажды спас вам жизнь — вы помните, при каких обстоятельствах. Я для вас не только покровитель, но и друг; не только благодетель, но и отец. Эта женщина вернулась в Англию, чтобы организовать покушение на мою жизнь. Я держу эту змею в своих руках, и вот я позвал вас и прошу: друг мой Фельтон, Джон, дитя мое, оберегай меня и в особенности сам берегись этой женщины! Поклянись спасением твоей души сохранить ее для той кары, которую она заслужила! Джон Фельтон, я полагаюсь на твое слово! Джон Фельтон, я верю в твою преданность!

— Милорд, — ответил молодой офицер, вкладывая в брошенный на миледи взгляд всю ненависть, какую только он мог найти в своем сердце, — милорд, клянусь вам, все будет сделано так, как вы этого хотите!

Миледи перенесла этот взгляд с видом жертвы, смирившейся со своей участью; невозможно представить себе выражения более покорного и кроткого, чем то, какое было на ее прекрасном лице. Сам лорд Винтер не мог узнать в ней тигрицу, с которой он за минуту перед тем готовился вступить в схватку.

— Она не должна выходить из этой комнаты, слышите, Джон? — продолжал лорд Винтер. — Она ни с кем не должна переписываться, не должна разговаривать ни с кем, кроме вас, если, впрочем, вы окажете честь говорить с ней.

— Я поклялся, милорд, этого достаточно.

— А теперь, сударыня, постарайтесь примириться с Богом, поскольку людской суд над вами свершился.

Миледи уронила голову на грудь, словно этот приговор всей тяжестью обрушился на нее.

Лорд Винтер вышел из комнаты, движением руки пригласив Фельтона следовать за ним. Молодой офицер шагнул вслед за ним и запер дверь.

Мгновение спустя в коридоре раздались тяжелые шаги солдата морской пехоты, стоявшего на карауле с секирой за поясом и с мушкетом в руках.

Миледи несколько минут оставалась все в том же положении, поскольку она полагала, что за ней могут наблюдать сквозь замочную скважину; потом она медленно подняла голову, и лицо ее вновь приняло устрашающее выражение угрозы и вызова. Миледи подбежала к двери и прислушалась, затем выглянула в окно; вновь опустившись в огромное кресло, она погрузилась в размышления.

XXI. ОФИЦЕР

Тем временем кардинал ждал вестей из Англии, но никаких известий не приходило, кроме неприятных и угрожающих.

Несмотря на то что Ла-Рошель находилась в плотном кольце и успешное завершение осады, благодаря принятым мерам, казалось несомненным (в особенности благодаря дамбе, не позволявшей ни единому судну проникнуть в осажденный город), тем не менее блокада могла продолжаться еще долго, к великому позору для войск короля и к большому неудовольствию кардинала, которому, правда, не надо было больше ссорить Людовика XIII с Анной Австрийской — поскольку это было уже сделано, но предстояло мирить г-на де Бассомпьера, поссорившегося с герцогом Ангулемским.

Что же касается брата короля, герцога Орлеанского, то он только начал осаду, а решение вопроса о ее окончании он предоставил кардиналу.

Осажденные, несмотря на невероятное упрямство своего мэра, хотели было сдаться и потому попытались поднять мятеж, но мэр велел повесить бунтовщиков. Казнь охладила самые горячие головы, и ларошельцы решили, что лучше дать уморить себя голодом — такая смерть казалась им все же более медленной и менее верной, чем на виселице.

Осаждающие время от времени перехватывали гонцов, которых ларошельцы посылали к Бекингэму, или шпионов, посылаемых Бекингэмом к ларошельцам. И в том и в другом случае суд вершился быстро, кардинал произносил одно-единственное слово: «Повесить!» Посмотреть на казнь приглашали короля. Он входил вялой походкой и занимал удобное место, чтобы видеть процедуру во всех ее подробностях. Какое-никакое, это было все-таки развлечение, и оно хоть как-то разнообразило вялотекущие осадные будни. И все же король сильно скучал и каждую минуту говорил о своем возвращении в Париж, так что, если бы вдруг возник дефицит гонцов и шпионов, его высокопреосвященство, несмотря на всю свою изобретательность, оказался бы в очень затруднительном положении.

Однако время шло, а ларошельцы не сдавались. Последний шпион, которого поймали осаждающие, имел при себе письмо, адресованное герцогу Бекингэму. В письме сообщалось, что город доведен до последней крайности, но заканчивалось оно отнюдь не словами: «Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, мы сдадимся», а было просто сказано: «Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, то к тому времени, когда она явится, мы все умрем с голоду».

Итак, все свои надежды ларошельцы связывали только с Бекингэмом. Бекингэм был их мессией. Было очевидно, что, если бы в один прекрасный день им стало доподлинно известно, что на Бекингэма рассчитывать больше нечего, они потеряли бы вместе с надеждой и мужество.

Поэтому кардинал с большим нетерпением ждал из Англии сообщений о том, что Бекингэм не прибудет под Ла-Рошель.

В королевском совете нередко обсуждалось предложение взять город приступом, но его всегда отклоняли: во-первых, Ла-Рошель казалась неприступной, а во-вторых, кардинал, что бы он ни говорил, прекрасно понимал, что подобное кровопролитие, когда французам пришлось бы сражаться против французов же, в политическом отношении оказалось бы возвращением лет на шестьдесят назад, а кардинал был для своего времени человеком, как теперь принято говорить, передовым. В самом деле, разгром Ла-Рошели и убийство трех или четырех тысяч гугенотов, которые скорее отдали бы себя на заклание в этой бойне, чем согласились сдаться, слишком походили бы в 1626 году на Варфоломеевскую ночь[72] 1572 года; кроме всего прочего, предложение применить это крайнее средство, к которому сам король, как добрый католик, отнюдь не выказывал отвращения, неизменно разбивалось о доводы осаждающих генералов, упорно твердивших: Ла-Рошель нельзя взять иначе, как только голодом.

Кардинал никак не мог избавиться от чувства страха, который ему внушала его страшная посланница, поскольку он тоже подметил странные свойства этой женщины, казавшейся то змеей, то львицей. Не предала ли она его ? Не умерла ли ? Во всяком случае, он достаточно хорошо изучил ее и знал, что, независимо от того, действовала ли она в его пользу или против него, была ли ему другом или недругом, она не бездействовала, если только к тому ее не вынуждали большие препятствия. Но какие именно препятствия, кардинал знать не мог.

Впрочем, он все же рассчитывал, и не без основания, на то, что миледи будет его союзником: он догадывался, что в прошлом этой женщины есть страшные вещи, которые могут укрыться только под его красной мантией, и чувствовал, что, по той или иной причине, эта женщина ему предана, поскольку только он был в состоянии защитить ее от угрожающей ей опасности.

Итак, он решил вести войну один и ожидать посторонней помощи так, как ждут счастливой случайности. Он продолжал возводить знаменитую дамбу, что должна была помочь уморить голодом население Ла-Рошели. В ожидании этого он смотрел на несчастный город, заключавший в себе столько великих бедствий и столько героических добродетелей, и вспоминал слова Людовика XI, своего политического предшественника, подобно тому, как сам он был предшественником Робеспьера, — слова, ставшие для него правилом: «Разделяй, чтобы властвовать».

Генрих IV, осаждая Париж, приказывал бросать через стены города хлеб и другие съестные припасы; кардинал же приказал подбрасывать письма, в которых он разъяснял ларошельцам, насколько поведение их начальников несправедливо, эгоистично и жестоко. У этих начальников хлеба было в изобилии, но делиться они не собирались; они придерживались правила (у них тоже были свои правила), что неважно, если умрут женщины, старики и дети, лишь бы мужчины, обязанные защищать стены их города, оставались здоровыми и полными сил. К тому времени это правило, то ли вследствие стойкости горожан, то ли вследствие их бессилия ему противодействовать, не получило еще всеобщего применения, но уже превратилось из теории в практику. Письма кардинала все же пошатнули веру в его неоспоримость. Письма напоминали мужчинам, что умирающие от голода дети, женщины и старики — это их сыновья, жены и отцы, что было бы справедливее, если бы все разделяли общее бедствие, и тогда, находясь в одинаковом положении, люди принимали бы единодушные решения.

Эти письма дали как раз тот результат, какого и ожидал человек, их написавший: они побудили многих жителей вступить в сепаратные переговоры с королевской армией.

Но в то самое время, когда кардинал уже видел, что примененное им средство приносит плоды, и поздравлял себя с тем, что пустил его в ход, один из жителей Ла-Рошели, который сумел — одному Богу известно, как это ему удалось, — перейти линию королевских войск, и это невзирая на бдительность Бассомпьера, Шомберга и герцога Ангулемского, за которыми, в свою очередь, бдительно надзирал кардинал, — один из жителей Ла-Рошели, говорим мы, пробрался в город прямо из Портсмута и сообщил, что он видел там внушительный флот, готовый сняться с якоря не позднее чем через неделю. Более того: Бекингэм извещал мэра, что, наконец, будет заключен великий союз против Франции и во французское королевство одновременно вторгнутся английские, испанские и австрийские войска. Это письмо публично читалось на всех площадях города, копии с него были вывешены на перекрестках улиц, и даже те, кто начал уже переговоры с королевской армией, прервали их, решив дождаться столь торжественно обещанной помощи.

Это неожиданное обстоятельство вновь заставило Ришелье вспомнить о миледи и невольно обратить свой взор по ту сторону моря.

Тем временем королевская армия, которой были чужды тревоги ее единственного и настоящего главы, вела разгульную жизнь. Лагерь не испытывал нехватки ни в съестных припасах, ни в деньгах; все части стремились перещеголять друг друга как в столкновениях с противником, так и в пирушках и кутежах. Хватать шпионов и вешать их, устраивать рискованные вылазки на дамбу и на море, затевать самые безрассудные предприятия и хладнокровно выполнять их — именно такое времяпрепровождение помогало армии коротать дни, долгие не только для ларошельцев, терзаемых голодом и мучительным ожиданием, но и для кардинала, столь упорно не желавшего снять осаду.

Кардинал, разъезжавший верхом, как рядовой кавалерист, окидывал задумчивым взглядом укрепления, строительство которых, как ему казалось, продвигалось непозволительно медленно; их возводили под его руководством инженеры, выписанные им со всех концов Франции. Если, объезжая укрепления, ему случалось встретить мушкетера из полка де Тревиля, он иногда останавливал его, внимательно вглядывался и, не признав в нем ни одного из наших четырех друзей, вновь принимался скользить своим проницательным взглядом в поисках более интересного объекта.

Однажды, снедаемый смертельной скукой, уже не надеясь на переговоры с городом и еще не получив известий из Англии, кардинал выехал из дому в сопровождении только Каюзака и Ла Удиньера, выехал без всякой цели, лишь затем, чтобы прокатиться. Он ехал вдоль песчаного берега, предаваясь необъятным мечтам, сравнимым лишь с необъятными просторами самого океана. Пустив коня медленным шагом, кардинал поднялся на холм, с которого он увидел за изгородью семь человек, лежащих на песке и гревшихся в лучах солнца, столь редкого в это время года. Вокруг отдыхающих валялись пустые бутылки. Четверо из этих людей были наши мушкетеры, приготовившиеся слушать чтение письма, только что полученного одним из них. Письмо было настолько важно, что из-за него они оставили карты и кости, разложенные на барабане.

Трое остальных занимались тем, что откупоривали огромную, оплетенную соломой бутыль колиурского вина; это были слуги господ отдыхающих.

Кардинал, как мы уже сказали, пребывал в мрачном расположении духа, а в такие моменты ничто так не усиливало его угрюмость, как веселье других. К тому же у него было странное предубеждение: ему всегда казалось, что других веселило как раз то, что печалило его самого. Знаком приказав Каюзаку и Ла Удиньеру остановиться, кардинал слез с коня и направился к подозрительным весельчакам, надеясь, что благодаря заглушавшему его шаги песку и укрывавшей его изгороди ему удастся подслушать несколько слов из разговора, казавшегося ему крайне интересным. Очутившись шагах в десяти от изгороди, он узнал гасконский выговор д’Артаньяна, а так как он еще раньше разглядел, что это были мушкетеры, то у него уже не оставалось сомнений, что трое остальных были те, кого называли неразлучными, то есть Атос, Портос и Арамис.

Можно только представить, насколько это открытие подстегнуло его желание услышать их разговор; в его глазах мелькнуло странное выражение, и он кошачьей походкой подкрался к изгороди. Но едва он уловил несколько неясных звуков, без всякого определенного смысла, как вдруг громкий, отрывистый возглас заставил его вздрогнуть и привлек внимание мушкетеров.

— Офицер! — крикнул Гримо.

— Вы, кажется, заговорили, негодяй! — сказал Атос, приподнимаясь на локте и устремляя на Гримо пылающий гневом взор.

Гримо, не проронив больше ни слова, только протянул указательный палец по направлению к изгороди, возвещая этим жестом приход кардинала и его свиты.

В мгновение ока мушкетеры вскочили на ноги и почтительно поклонились.

Кардинал, казалось, был весьма раздосадован.

— Похоже, что господа мушкетеры уже велят охранять себя! — заметил он. — Вы опасаетесь, что к вам подкрадется какой-нибудь англичанин? Или мушкетеры считают себя старшими офицерами?

— Ваша светлость... — ответил Атос, так как среди всеобщего смятения он один сохранил то спокойствие и хладнокровие настоящего вельможи, которые никогда его и не покидали, — ваша светлость, мушкетеры, когда они не несут службы или когда их служба окончена, пьют и играют в кости, и они для своих слуг — офицеры очень высокого ранга.

— Слуги! — проворчал кардинал. — Слуги, которым дано указание предупреждать своих господ, когда кто-нибудь проходит мимо, уже не слуги, а часовые.

— Ваше высокопреосвященство, однако, сами видите, что если бы мы не приняли этой предосторожности, то попросту не заметили бы вас и не смогли бы засвидетельствовать вам наше почтение и принести благодарность за оказанную милость — за то, что вы соединили нас всех вместе... Д’Артаньян, — продолжал Атос, — вы только что говорили о вашем желании найти случай выразить его светлости вашу признательность: случай представился, воспользуйтесь же им.

Эти слова были произнесены с невозмутимым хладнокровием, отличавшим Атоса в минуты опасности, и с крайней вежливостью, делавшей его в иные минуты более величественным, чем прирожденные короли.

Д’Артаньян приблизился к кардиналу и пролепетал несколько благодарственных слов, которые быстро иссякли под угрюмым взглядом его высокопреосвященства.

— Все равно, господа... — заговорил Ришелье, которого замечание Атоса, по-видимому, вовсе на заставило отказаться от его первоначального намерения, — как бы то ни было, господа, я не люблю, чтобы простые солдаты, только потому, что они имеют преимущество служить в привилегированной части, строили из себя знатных вельмож: требования дисциплины одинаковы для всех.

Атос, выждав, пока кардинал окончит свою тираду, поклонился в знак согласия и ответил:

— Надеюсь, ваша светлость, что мы ничем не нарушили дисциплины. Мы сейчас не на службе и полагали, что можем распоряжаться своим временем по нашему усмотрению. Мы будем счастливы, если ваше высокопреосвященство окажет нам честь и прикажет выполнить какое-нибудь особое поручение. Мы всегда к услугам вашей светлости. Вы сами видите, ваша светлость, — продолжал мушкетер, хмуря брови, так как этот допрос начинал уже его раздражать, — что мы захватили с собой оружие, чтобы быть наготове при малейшей тревоге.

И он указал кардиналу на четыре мушкета, составленные в козлы около барабана, на котором лежали карты и кости.

— Смею уверить, ваше высокопреосвященство, что мы вышли бы вам навстречу, — прибавил д’Артаньян, — если бы могли предположить, что это вы подъезжаете к нам с такой малочисленной свитой.

Кардинал, кусая усы, немного даже прикусил губу.

— А вы знаете, господа, на кого вы похожи, когда, вот так же как сейчас, собираетесь вместе, вооруженные и охраняемые вашими слугами? — спросил кардинал. — Вы похожи на четырех заговорщиков.

— В этом вы правы, ваша светлость, — подтвердил Атос, — но заговоры мы составляем — и в этом ваше высокопреосвященство могли сами убедиться однажды утром — исключительно против ларошельцев.

— Э, господа политики, — возразил кардинал, в свою очередь хмуря брови, — в ваших головах, пожалуй, нашлась бы разгадка многих секретов, если бы в них можно было читать так же легко, как в том письме, которое вы спрятали, заметив меня!

Краска залила лицо Атоса, он сделал шаг к кардиналу:

— Похоже, вы действительно подозреваете нас, ваша светлость, и подвергаете настоящему допросу. Если это так, то пусть ваше высокопреосвященство изволит объясниться, и мы, по крайней мере, будем знать, как нам себя вести в сложившейся ситуации.

— А что, если бы это и в самом деле был допрос? — произнес кардинал. — И не такие люди, как вы, господин Атос, подвергались ему и отвечали на поставленные вопросы.

— Поэтому я и сказал вашему высокопреосвященству, что вам стоит лишь задать нам вопрос, мы тотчас готовы дать ответ.

— Что это за письмо, которое вы начали читать, господин Арамис, а затем спрятали?

— Письмо от женщины, ваша светлость.

— О, я понимаю! — воскликнул кардинал. — Содержание подобного рода писем не подлежит огласке. Однако их можно показывать духовнику, а ведь я, как вам известно, посвящен в духовный сан.

— Ваша светлость, — заговорил Атос со спокойствием тем более ужасающим, что, отвечая таким образом, он рисковал головой, — письмо это от женщины, но оно не подписано ни Марион Делорм, ни госпожой д’Эгильон.

Кардинал смертельно побледнел, и глаза его зловеще сверкнули. Он обернулся, словно затем, чтобы отдать приказание Каюзаку и Ла Удиньеру. Атос не оставил без внимания это движение и сделал шаг к мушкетам, на которые были устремлены глаза его трех друзей, вовсе не склонных позволить себя арестовать. На стороне кардинала, считая его самого, было трое, а мушкетеров вместе со слугами было семь человек. Кардинал рассудил, что противостояние будет тем более неравным, если Атос и его товарищи действительно тайно сговаривались о чем-то, и прибегнул к одному из тех неожиданных для собеседника приемов, к которым он всегда прибегал: весь его гнев растворился в улыбке.

— Ну полно, полно! — сказал он. — Вы храбрые молодые люди: гордые при свете дня, преданные во мраке ночи. Нет ничего плохого в том, чтобы оберегать себя, когда так хорошо оберегаешь других. Господа, я вовсе не забыл той ночи, когда вы охраняли меня на пути к «Красной голубятне». Если бы на той дороге, по которой я сейчас поеду, мне угрожала какая-нибудь опасность, я попросил бы вас сопровождать меня. Но, так как опасности не предвидится, оставайтесь тут, допивайте ваши бутылки, кончайте вашу игру и ваше письмо. Прощайте, господа!

Оседлав коня, которого ему подвел Каюзак, кардинал попрощался с мушкетерами взмахом руки и ускакал.

Четверо молодых людей, застыв на месте, не произнося ни слова, провожали его глазами, пока он не исчез из виду.

Затем они переглянулись.

Лица друзей были мрачны: они понимали, что, несмотря на дружеское прощание, его высокопреосвященство уехал с затаенной злобой.

Один Атос улыбался властной, презрительной улыбкой. Когда кардинал отъехал на такое расстояние, что не мог ни слышать, ни видеть их, Портос, которому страстно хотелось сорвать на ком-нибудь свой гнев, вскричал:

— Этот болван Гримо слишком поздно предупредил нас!

Гримо хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Атос поднял палец, и Гримо промолчал.

— Вы бы отдали письмо, Арамис? — спросил д’Артаньян.

— Я принял такое решение, — ответил Арамис самым нежным голосом. — Если бы кардинал потребовал отдать ему письмо, я одной рукой вручил бы письмо, а другой проткнул бы его шпагой.

— Этого я и опасался, — сказал Атос. — Вот почему я вмешался в ваш разговор. Право, этот человек очень неосторожно поступает, разговаривая так с мужчинами. Такое впечатление, что до сих пор ему приходилось иметь дело только с женщинами и детьми.

— Мой дорогой Атос, я восхищаюсь вами, но, в конце концов, мы все-таки были неправы, — возразил д’Артаньян.

— Как неправы! — возмутился Атос. — Кому принадлежит воздух, которым мы дышим? Океан, на который мы обращаем взоры? Песок, на котором мы лежали? Кому принадлежит письмо вашей любовницы? Разве кардиналу? Клянусь честью, этот человек воображает, что весь мир принадлежит ему одному! Вы стояли перед ним и что-то лепетали, ошеломленный, раздавленный... Можно было подумать, что перед вами уже высится громада Бастилии и что гигантская Медуза собирается превратить вас в каменное изваяние. Но позвольте, разве быть влюбленным значит участвовать в заговоре? Вы влюблены в женщину, которую кардинал велел упечь в тюрьму, и хотите вырвать ее из рук кардинала. Вы ведете игру с его высокопреосвященством, это письмо — ваши карты. Зачем вам показывать противнику свои карты? Так не принято. Пусть он их отгадывает, мы не возражаем! Мы-то ведь отгадываем, какими картами располагает он сам!

— В самом деле, — согласился д’Артаньян, — все, что вы говорите, Атос, не лишено здравого смысла.

— В таком случае — ни слова больше о том, что сейчас произошло, и пусть Арамис продолжает читать письмо своей кузины с того места, на котором кардинал прервал его.

Арамис вынул письмо из кармана, трое его друзей пододвинулись к нему, а слуги опять принялись возиться вокруг бутыли.

— Вы прочитали всего одну или две строчки, — заметил д’Артаньян, — так уж начните опять сначала.

— Охотно, — ответил Арамис.

«Мой дорогой кузен, я, кажется, решусь уехать в Стене, где моя сестра поместила нашу юную служанку в местный монастырь кармелиток. Бедное дитя смирилось со своей участью: она знает, что не может жить в другом месте, не подвергаясь опасности погубить свою душу. Однако, если наши семейные дела уладятся так, как мы того желаем, она, кажется, подвергнется риску навлечь на себя проклятие и вернется к тем, по ком она тоскует, тем более что о ней все еще помнят, и она знает это. А пока что она не так уж несчастна: единственное ее желание — получить письмо от своего избранника. Я знаю, что подобные вещи нелегко проникают через решетки монастыря, но, как я уже доказала вам, любезный кузен, я не такая уж неловкая и возьму это на себя. Моя сестра благодарит вас за вашу неизменную добрую память о ней. Одно время она очень тревожилась, но теперь немного успокоилась, послав туда своего поверенного, чтобы там не случилось чего-нибудь непредвиденного.

Прощайте, мой дорогой кузен, пишите о себе как можно чаще, то есть всякий раз, когда вы уверены, что ваше послание дойдет по назначению. Целую вас.

Мари Мишон».

— О, как я вам обязан, Арамис! — вскричал д’Артаньян. — Милая Констанция! Наконец-то я имею о ней сведения! Она жива, она в безопасности, в монастыре, она в Стене! Кстати, Атос, вы не знаете, где это?

— Да это всего лишь в нескольких лье от нашей восточной границы. Мы можем проехаться в ту сторону, как только закончится осада.

— И, надо надеяться, этого недолго ждать, — вставил Портос. — Сегодня утром повесили одного шпиона, который утверждал, что ларошельцы уже питаются кожей своих башмаков. Если предположить, что, съев кожу, они примутся за подметки, то я уж не знаю, что им после этого останется... разве только пожирать друг друга.

— Бедные глупцы! — заметил Атос, осушая стакан превосходного бордоского вина, которое хотя и не пользовалось в то время такой доброй славой, как теперь, но заслуживало ее не меньше нынешнего. — Бедные глупцы! Как будто католичество не самое удобное и не самое приятное из всех вероисповеданий!.. А все-таки, — заключил он, допив вино и прищелкнув языком, — они молодцы... Но что вы, черт возьми, делаете, Арамис? — продолжал он. — Вы прячете в карман это письмо?

— Да, — поддержал его д’Артаньян, — Атос прав: его надо сжечь. Впрочем, кто знает... не способен ли кардинал и пепел допросить?

— Уж наверняка способен, — сказал Атос.

— Что же вы хотите сделать с этим письмом? — спросил Портос.

— Подите сюда, Гримо, — приказал Атос.

Гримо встал и подошел.

— В наказание за то, что вы заговорили без позволения, друг мой, вы съедите этот клочок бумаги. Затем, в качестве вознаграждения за услугу, которую вы нам окажете, вы выпьете этот стакан вина. Вот вам сначала письмо, разжуйте его хорошенько.

Гримо улыбнулся и, не отрывая глаз от стакана, который Атос наполнил до краев, прожевал бумагу и проглотил ее.

— Браво, мэтр Гримо! — похвалил его Атос. — А сейчас берите стакан... Хорошо, можете не благодарить.

Гримо проглотил стакан бордоского, не проронив ни слова, но глаза его, поднятые к небу, в продолжение этого приятного занятия говорили беззвучным, но от этого не менее выразительным языком.

— Ну, теперь, — сказал Атос, — если только кардиналу не придет в голову гениальная идея распороть Гримо живот, я думаю, что мы можем быть более или менее спокойны...

Тем временем его высокопреосвященство продолжал свою меланхолическую прогулку и бормотал себе в усы:

— Положительно необходимо, чтобы эти четверо перешли ко мне на службу!

XXII. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Пришло время вернуться к миледи, которую мы, обратив свой взор к берегам Франции, на какой-то миг потеряли из виду.

Мы застанем ее в том же отчаянном положении, в каком покинули, — погруженной в бездну мрачных размышлений, в кромешный ад, у врат которого она почти оставила всякую надежду: впервые в жизни она сомневается, впервые в жизни она боится.

Фортуна дважды отвернулась от нее, дважды ее разгадали и предали, и в обоих случаях виновником ее поражения был злой гений, должно быть, ниспосланный Всевышним, чтобы ее одолеть: д’Артаньян победил ее — ее, эту непобедимую силу зла.

Он надругался над ее любовью, унизил ее гордость, обманул ее честолюбивые замыслы, и вот теперь он пытается лишить ее богатства, посягает на свободу и даже угрожает жизни. Более того: он приподнял уголок ее маски, этого щита, которым она обычно прикрывалась и который делал ее такой сильной.

Д’Артаньян отвратил от Бекингэма — а его она ненавидит, как ненавидит все, что прежде любила, — бурю, которой грозил ему Ришелье, пытаясь погубить королеву. Д’Артаньян выдал себя за де Варда, к которому она на миг воспылала страстью тигрицы, неукротимой, как вообще страсть женщин такого склада. Д’Артаньяну известна ее страшная тайна, а она поклялась, что тот, кто узнает эту тайну, должен умереть. И, наконец, в ту минуту, когда ей удалось получить охранную грамоту, с помощью которой она собиралась отомстить своему врагу, эту бесценную бумагу вырывают у нее из рук. И все тот же д’Артаньян держит ее в заточении и ушлет в какой-нибудь зловонный колониальный городишко, в какой-нибудь мерзкий Тайберн Индийского океана.

Нет и тени сомнения, что все случившееся с ней произошло по вине д’Артаньяна: кто, как не он, мог обрушить на ее голову столько постыдных разоблачений! Только он мог сообщить лорду Винтеру все эти страшные тайны, которые он роковым образом открыл одну за другой. Он знает ее деверя и, должно быть, написал ему.

Сколько же ненависти источает ее сердце! Она сидит неподвижно, уставив пылающий взор в глубину пустынной комнаты. Сдавленные стоны, скорей похожие на глухое рычание, порой вырываются вместе с дыханием из ее груди и вторят шуму волн, которые вздымаются, рокочут и с ревом, как вечное и бессильное отчаяние, разбиваются о скалы, на которых высится этот мрачный и горделивый замок.

Ум ее, озаряемый вспышками бурного гнева, строил теряющиеся в дали будущего великолепные планы мести г-же Бонасье, Бекингэму и в особенности д’Артаньяну!

Да, но чтобы мстить, надо быть свободной, а чтобы стать свободной, когда находишься в заточении, надо проломить стену, распилить решетки, разобрать пол. Иными словами, надо предпринять то, что способен сделать терпеливый и сильный мужчина, но женщина, да еще в состоянии лихорадочного возбуждения, непременно потерпит неудачу. К тому же для всего этого нужно иметь время — месяцы, годы, а у нее... у нее впереди десять или двенадцать дней, как сказал ей лорд Винтер, ее грозный брат и тюремщик.

И все-таки, будь она мужчиной, она предприняла бы эту попытку и, возможно, добилась бы успеха. Как Господь мог так ошибиться, вложив в хрупкое, изнеженное тело душу воина!

Первые минуты заточения были ужасны. Миледи корчилась в судорожных конвульсиях от охватившего ее бешенства: женская слабость отдавала должное природе. Но постепенно ей удалось укротить порывы безумного гнева; нервная дрожь, сотрясавшая ее тело, прекратилась, она свернулась клубком и затихла, как усталая змея, которая отдыхает.

— Довольно! Я, видно, лишилась рассудка, что впала в такое исступление, — сказала она, смотрясь в зеркало, отразившее ее горящий взор, который, казалось, вопрошал ее самое. — Никакого насилия: насилие — признак слабости. К тому же, с помощью этого средства я никогда ничего не достигала. Может быть, если бы я использовала силу, имея дело с женщинами, мне посчастливилось бы найти женщин слабее меня, и я могла бы их победить. Но я сражаюсь с мужчинами, а для них я всего лишь слабая женщина. Будем бороться женским оружием: моя сила в моей слабости.

И, словно желая сама удостовериться в том, какие изменения она могла придать своему выразительному и подвижному лицу, миледи заставила его попеременно принимать все выражения, начиная от гнева, искажавшего его черты, и заканчивая самой кроткой, самой нежной и обольстительной улыбкой. Затем ее искусные руки стали менять прическу, чтобы еще больше увеличить прелесть лица. Наконец, удовлетворенная собой, она прошептала:

— Не будем отчаиваться, ничего еще не потеряно: я по-прежнему красива.

Было около восьми часов вечера. Миледи заметила в глубине комнаты кровать; она подумала, что несколько часов сна освежат не только голову и мысли, но и цвет лица. Однако, прежде чем она легла спать, у нее возникла более удачная мысль. Она слышала, как говорили об ужине. Здесь она находилась уже более часа, и, по всей вероятности, ей вскоре должны были принести еду.

Не желая терять драгоценного времени, миледи решила в этот же вечер попытаться прощупать почву, занявшись изучением характера тех людей, которым было поручено стеречь ее.

Под дверью блеснул свет; он возвещал о возвращении ее тюремщиков. Миледи, которая было встала, снова поспешила усесться в кресло; голова ее была откинута назад, красивые волосы разметались по спинке кресла, грудь немного обнажилась под смятыми кружевами, одна рука покоилась на сердце, а другая безжизненно свешивалась с подлокотника кресла.

Послышался шум отодвигаемых засовов, дверь заскрипела на петлях, и в комнате раздались шаги.

— Этот стол поставьте вон там.

Миледи узнала голос Фельтона.

Приказание было исполнено.

— Принесите свечи и смените часового, — продолжал Фельтон.

Поскольку вторая часть приказания молодого лейтенанта относилась к тем же лицам, что и первая, миледи сделала вывод, что прислуживают ей те же люди, которые и стерегут ее, то есть солдаты.

К тому же приказания Фельтона выполнялись быстро и беспрекословно, что свидетельствовало о безукоризненном повиновении, в котором он держал своих подчиненных.

Наконец Фельтон, еще ни разу не взглянувший на миледи, обернулся к ней.

— А-а! Она спит. Хорошо, она поужинает, когда проснется, — сказал он и направился к выходу.

— Но, господин лейтенант, — остановил Фельтона подошедший к миледи солдат, не столь непоколебимый, как его начальник, — эта женщина не спит.

— Как так — не спит? — спросил Фельтон. — А что же она делает?

— Она без сознания. Лицо у нее очень бледное, и, сколько ни прислушиваюсь, я не слышу ее дыхания.

— Вы правы, — согласился Фельтон, посмотрев на миледи с того места, где он стоял, ни на шаг не приближаясь к ней. — Доложите лорду Винтеру, что его пленница потеряла сознание. Я не знаю, что я должен предпринять, поскольку это случай непредвиденный.

Солдат вышел, чтобы исполнить приказание своего офицера. Фельтон сел в кресло, случайно оказавшееся возле двери, и стал ждать, не произнося ни слова, не делая ни одного движения. Миледи владела великим искусством, хорошо изученным женщинами: смотреть сквозь свои длинные ресницы так, что человеку, наблюдающему со стороны, ее глаза казались по-прежнему закрытыми. Она увидела Фельтона, сидевшего к ней спиной; не отрывая взгляда, она смотрела на него минут десять, и за все это время ее невозмутимый страж ни разу не обернулся.

Она вспомнила, что сейчас придет лорд Винтер, и сообразила, что его присутствие придаст ее тюремщику новые силы. Миледи поняла, что ее первая попытка не удалась. Она примирилась с этим как женщина, у которой есть еще немало средств в запасе, подняла голову, открыла глаза и слегка вздохнула.

Услышав этот вздох, Фельтон наконец обернулся к ней.

— А, вот вы и проснулись, сударыня! — сказал он. — Значит, мне здесь делать больше нечего. Если вам что-нибудь понадобится — вы дадите мне знать.

— Ах, боже мой, боже мой, как мне было плохо! — прошептала миледи тем благозвучным голосом, который, подобно голосам античных волшебниц, очаровывал всех, кого она хотела погубить.

И, выпрямившись в кресле, она приняла позу еще более привлекательную и непринужденную, чем та, в какой она перед тем находилась.

Фельтон встал.

— Вам будут подавать еду три раза в день, сударыня, — произнес он. — Утром в девять часов, затем в час дня и вечером в восемь. Если вас это не устраивает, вы можете назначить свое время вместо того, что я вам предлагаю, и мы изменим распорядок сообразно вашим пожеланиям.

— И я всегда буду одна в этой большой мрачной комнате? — спросила миледи.

— Вызвана женщина, из местных жителей. Завтра она явится в замок и будет приходить к вам каждый раз, когда вам будет требоваться ее присутствие.

— Благодарю вас, — смиренно ответила пленница.

Фельтон слегка поклонился и пошел к двери. В тот момент, когда он уже готовился переступить порог, в коридоре появился лорд Винтер в сопровождении солдата, посланного доложить ему, что миледи лишилась чувств. Он держал в руке флакон с нюхательной солью.

— Ну, что такое? Что здесь происходит? — проговорил он насмешливо, увидев, что его пленница уже на ногах, а Фельтон готовится уйти. — Усопшая, стало быть, уже воскресла? Черт побери, Фельтон, мальчик мой, разве ты не понял, что тебя принимают за неопытного юнца и разыгрывают перед тобой первое действие комедии, которую мы, несомненно, будем иметь удовольствие увидеть во всем ее развитии?

— Я догадался, милорд, — ответил Фельтон. — Но, поскольку пленница все-таки женщина, я хотел оказать ей внимание, которое всякий благородный человек обязан оказывать женщине, если не ради нее самой, то, по крайней мере, ради того, чтобы не уронить своего достоинства.

По всему телу миледи пробежала дрожь. От слов Фельтона веяло таким холодом, что она почувствовала, как в ее жилах стынет кровь.

— Итак, — смеясь, заметил лорд Винтер, — эти искусно распущенные красивые волосы, эта белая кожа и томный взгляд еще не соблазнили тебя, каменное сердце?

— Нет, милорд, — ответил бесстрастный молодой человек, — и, поверьте, нужно нечто большее, чем женские уловки и женское кокетство, чтобы совратить меня.

— В таком случае, мой храбрый лейтенант, предоставим миледи поискать другое средство, а сами пойдем ужинать. О, смею тебя уверить, воображение у нее богатое, и второе действие комедии не замедлит последовать за первым!

С этими словами лорд Винтер взял Фельтона под руку и, продолжая смеяться, увел его.

— О, я найду то, что нужно для тебя! — процедила сквозь зубы миледи. — Будь покоен, неудавшийся монах, новоиспеченный солдафон, который ходит в мундире, выкроенном из монашеской рясы!

— Кстати, — сказал Винтер, останавливаясь на пороге, — пусть эта неудача не отразится на вашем аппетите: отведайте рыбы и цыпленка. Клянусь честью, они не отравлены! Я доволен своим поваром, и, так как он не ожидает после меня наследства, я питаю к нему полное и безграничное доверие. Берите с меня пример. Прощайте, любезная сестра! До следующего вашего обморока!

Это было уже слишком: миледи судорожно вцепилась руками в кресло, заскрипела зубами и проследила взглядом за движением двери, затворявшейся за лордом Винтером и Фельтоном. Когда она осталась одна, ее вновь охватил приступ отчаяния. Она взглянула на стол, увидела блестевший нож, ринулась и схватила его, но ее постигло жестокое разочарование: лезвие ножа было из гнущегося серебра и с закругленным концом.

В этот момент из-за неплотно закрытой двери донесся взрыв смеха, и лорд Винтер вновь появился на пороге.

— Ха -ха! — воскликнул он. — Ха-ха-ха! Видишь, дорогой Фельтон, видишь, что я тебе говорил: этот нож был предназначен для тебя — она бы тебя убила, мой мальчик. Это, видишь ли, одна из ее привычек: тем или иным способом избавляться от людей, которые ей мешают. Если б я тебя послушался и позволил подать ей острый стальной нож, то Фельтону пришел бы конец: она бы тебе перерезала глотку, а после тебя и всем нам. Посмотри-ка, Джон, как хорошо она умеет владеть им!

Действительно, миледи еще держала в судорожно сжатой руке нож, но последние слова лорда Винтера, это величайшее оскорбление, заставили ее руки разжаться, лишили ее сил и даже воли.

Нож упал на пол.

— Вы правы, милорд, — сказал Фельтон тоном, в котором сквозило глубокое отвращение, кольнувшее миледи в самое сердце. — Вы правы, а я ошибался.

Оба снова вышли.

На этот раз миледи была более осторожной, чем в первый раз, и прислушивалась до тех пор, пока шаги не удалились и их звук не стих в глубине коридора.

— Я погибла! — прошептала она. — Я во власти людей, на которых все мои уловки так же мало действуют, как на бронзовые или гранитные статуи. Они знают меня наизусть и защищены от любого моего оружия. И тем не менее им не удастся завершить все так, как они задумали!

Действительно, последние мысли миледи и ее инстинктивный возврат к надежде свидетельствовали о том, что ни страх, ни слабость надолго не поселялись в этой сильной душе. Миледи села за стол, попробовала все блюда, выпила немного испанского вина и почувствовала, что к ней вернулась вся ее решимость.

Прежде чем лечь спать, она уже продумала, просчитала, изучила и оценила все со всех сторон: слова, поступки, жесты, малейшее движение и даже молчание своих тюремщиков. Результатом этого искусного и тщательного исследования явилось убеждение, что, как ни крути, а из двух ее мучителей Фельтон все же более уязвим. Она вновь и вновь прокручивала в голове слова, сказанные лордом Винтером молодому офицеру: «Если б я тебя послушался».

Значит, Фельтон говорил в ее пользу, раз лорд Винтер не послушался его.

«Следовательно, у этого человека в душе тлеет уголек жалости ко мне, — думала миледи. — От этого уголька я разожгу пожар, пламя которого испепелит его. Ну а лорд Винтер меня знает, он боится меня и понимает, чего ему можно от меня ждать, если мне когда-нибудь удастся вырваться из его рук, а потому бесполезно и пытаться приручить его... Вот Фельтон — совсем другое дело: он наивный молодой человек, чистый душой и, по-видимому, добродетельный, уж его-то я смогу совратить».

Миледи легла и уснула с улыбкой на устах. Тот, кто увидел бы ее спящей, подумал бы, что это молодая девушка и что ей снится венок из цветов, которым она украсит себя на предстоящем празднике.

XXIII. ВТОРОЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Миледи снилось, что д’Артаньян наконец-то в ее руках, что она присутствует при его казни, и эту очаровательную улыбку у нее на устах вызывал вид его ненавистной крови, брызнувшей из-под топора палача.

Она спала, как спит узник, у которого наконец-то появилась надежда вырваться из заточения.

Когда наутро вошли в ее комнату, она еще не вставала. Фельтон остался в коридоре: он привел женщину, про которую говорил накануне и которая только что приехала. Она вошла в комнату и, подойдя к миледи, предложила ей свои услуги.

Миледи от природы была бледна, и потому цвет ее лица мог обмануть того, кто видел ее в первый раз.

— Меня знобит, — сказала она. — Я ни на миг не сомкнула глаз всю эту долгую ночь, мне очень плохо. Отнесетесь ли вы ко мне человечнее, чем обошлись здесь со мной вчера? Впрочем, все, чего я прошу, — чтобы мне позволили остаться в постели.

— Не угодно ли вам, чтобы вызвали врача? — спросила женщина.

Фельтон молча слушал этот разговор.

Миледи рассудила, что чем больше вокруг нее будет людей, тем больше будет тех, кого она сможет разжалобить, и потому лорд Винтер лишь усилит надзор. К тому же врач может понять, что она притворяется, а проиграв первую партию, миледи не хотела проигрывать и вторую.

— Посылать за врачом? — проговорила она. — Зачем? Эти господа объявили вчера, что мое недомогание — комедия. То же самое было бы, без сомнения, и сегодня: ведь вчера вечером они успели предупредить и врача.

— В таком случае, — не выдержал Фельтон, — скажите сами, сударыня, какое лечение вам необходимо.

— Ах, боже мой, откуда я знаю! Мне нездоровится, вот и все. Пусть мне дают что угодно, мне все равно.

— Пошлите за лордом Винтером, — приказал Фельтон, которого утомили эти бесконечные жалобы.

— О нет, нет! — воскликнула миледи. — Нет, сударь, не зовите его, умоляю вас! Я чувствую себя хорошо, мне ничего не нужно, только не зовите его!

Она вложила в это восклицание такую горячность, такую искренность, что Фельтон невольно переступил порог комнаты и сделал несколько шагов.

«Я смогла расшевелить его», — подумала миледи.

— Однако, сударыня, — сказал Фельтон, — если вы действительно больны, мы пошлем за врачом; а если вы нас обманываете — ну что ж, тем хуже для вас, но, по крайней мере, нам не в чем будет себя упрекнуть.

Миледи ничего не ответила, а лишь, откинувшись прелестной головкой на подушки, горько разрыдалась.

Фельтон с минуту смотрел на нее с обычной своей невозмутимостью; затем, видя, что припадок грозит затянуться, вышел. Женщина вышла вслед за ним. Лорд Винтер не показывался.

«Кажется, кое-что начинает проясняться!» — подумала миледи, охваченная какой-то дикой радостью и с головой укрываясь одеялом, чтобы скрыть от тех, кто, возможно, подсматривал за нею, этот порыв внутреннего торжества.

Прошло два часа.

«Довольно болеть, пора выздоравливать, — решила миледи. — Встанем и постараемся сегодня же добиться чего-нибудь. У меня лишь десять дней, и второй из них сегодня вечером истекает».

Утром миледи принесли завтрак в комнату; сейчас она сообразила, что скоро придут убирать со стола, и тогда она опять увидит Фельтона.

Миледи не ошиблась. Фельтон появился и, не обратив ни малейшего внимания на то, притронулась ли она к еде или нет, жестом распорядился вынести из комнаты стол, который обычно вносили уже накрытым.

Солдаты вышли, а Фельтон остался в комнате; в руке он держал книгу.

Миледи полулежала в кресле, стоявшем возле камина. На ее прекрасном бледном лице было выражение какой-то отрешенности. В этот момент она походила на святую девственницу, ожидающую мученической смерти.

Фельтон подошел к ней.

— Сударыня, лорд Винтер, как и вы, — католик, и он подумал, что вас может мучить сознание того, что вы лишены возможности исполнять обряды вашей церкви и посещать ее службы. Поэтому он согласился, чтобы вы каждый день читали ваши молитвы. Вы найдете их в этой книге.

То, с каким видом Фельтон положил книгу на столик, стоявший возле миледи, каким тоном он произнес слова «ваши молитвы» и какой презрительной улыбкой сопровождал их, заставило миледи поднять голову и внимательно взглянуть на офицера.

И тут по его строгой прическе, по преувеличенной простоте костюма, по его гладкому, как мрамор, и столь же суровому и непроницаемому лбу она узнала в нем одного из тех мрачных пуритан, которых она нередко видела как при дворе короля Якова, так и при дворе французского короля, где, даже памятуя о Варфоломеевской ночи, они иногда искали убежища.

И ее осенило внезапное вдохновение, что бывает только с людьми незаурядными в тех критических ситуациях, когда решается их судьба, их жизнь.

Эти два слова — «ваши молитвы» — и беглый взгляд, брошенный на Фельтона, показали миледи всю важность тех слов, которые она произнесет в ответ.

Благодаря свойственной ей быстроте соображения эти слова мгновенно обрели надлежащую форму и сорвались с ее уст.

— Я? — произнесла она с презрением, созвучным презрению, подмеченному ею в голосе молодого офицера. — Я, сударь... мои молитвы! Лорд Винтер, этот развращенный католик, прекрасно знает, что я не одного с ним вероисповедания. Это ловушка, в которую он желает заманить меня.

— Какого же вы вероисповедания, сударыня? — спросил Фельтон с удивлением, которого ему полностью скрыть не удалось, несмотря на все его умение владеть собой.

— Я скажу это в тот день, — с напускной восторженностью воскликнула миледи, — когда достаточно пострадаю за свою веру!

По тому, как Фельтон посмотрел на нее, миледи поняла, сколь много она добилась одной лишь этой фразой.

Однако молодой офицер не проронил ни слова, не сделал ни малейшего движения, о том, что он чувствовал в этот момент, говорил лишь его красноречивый взгляд.

— Я в руках моих врагов! — продолжала миледи тем экзальтированным тоном, который она подметила у пуритан. — Ну что ж, или Господь спасет меня, или я приму смерть за него! Вот мой ответ, который я прошу вас передать лорду Винтеру. А что до этой книги, — добавила она, указывая на молитвенник пальцем, но не дотрагиваясь до него, словно боясь осквернить себя таким прикосновением, — то вы можете унести и пользоваться ею сами, ибо вы, без сомнения, вдвойне сообщник лорда Винтера — сообщник в преследовании и сообщник в ереси.

Фельтон ничего не ответил, взял книгу с тем же чувством отвращения, которое он уже выказывал, и с задумчивым видом удалился.

Около пяти часов вечера пришел лорд Винтер. У миледи в продолжение целого дня было достаточно времени обдумать свое дальнейшее поведение. Она приняла своего деверя как женщина, уже вполне овладевшая собой.

— Кажется... — начал барон, усаживаясь в кресле напротив миледи и небрежно вытягивая ноги на ковре перед камином, — кажется, мы совершили небольшое отступничество?

— Что вы хотите этим сказать, милостивый государь?

— Я хочу сказать, что с тех пор, как мы с вами в последний раз виделись, вы переменили веру. Уж не вышли ли вы замуж в третий раз — за протестанта?

— Объяснитесь, милорд, — произнесла пленница величественным тоном. — Заявляю вам, что я слышу ваши слова, но не понимаю их.

— Тогда получается, что вы вовсе неверующая — мне это даже больше нравится, — ухмыляясь, заявил лорд Винтер.

— Я уверена, что это вполне соответствует вашим принципам, — холодно заметила миледи.

— О, признаюсь вам, мне абсолютно все равно!

— Если бы вы даже и не признавались в своем равнодушии к вопросам веры, милорд, ваш развратный образ жизни и ваши злодеяния стали бы тому доказательством.

— Гм... Вы говорите о разврате, госпожа Мессалина[73], вы говорите о злодеяниях, леди Макбет[74]! Или я толком не расслышал, или вы, черт возьми, на редкость бесстыжи!

— Вы говорите так потому, что знаете, что нас слушают, — холодно промолвила миледи, — и потому, что хотите настроить против меня ваших тюремщиков и палачей.

— Моих тюремщиков? моих палачей?.. Вот те раз, сударыня! Вы впадаете в патетический тон, и вчерашняя комедия переходит сегодня в трагедию. Впрочем, через неделю вы будете там, где вам надлежит быть, и на этом моя миссия окончится.

— Постыдная миссия! Нечестивая миссия! — воскликнула миледи с экзальтацией жертвы, бросающей вызов своему судье.

— Честное слово, — произнес лорд Винтер, поднимаясь с кресла, — кажется, эта распутница сходит с ума! Ну довольно, успокойтесь, госпожа пуританка, или я велю бросить вас в тюремную камеру! Черт возьми, это, должно быть, мое испанское вино ударило вам в голову. Впрочем, не волнуйтесь: такое опьянение неопасно и не приведет к пагубным последствиям.

И лорд Винтер ушел, чертыхаясь, что в ту эпоху было самым обычным делом даже для людей высокого происхождения.

Фельтон, как и предполагала миледи, действительно в течение всего разговора стоял за дверью и не упустил ни единого слова.

— Иди, иди! — прошептала она вслед своему деверю. — Пагубные последствия ждут тебя, но ты, глупец, заметишь их только тогда, когда их уже нельзя будет избежать!

И вновь в замке воцарилась тишина. Прошло еще два часа. Солдаты, принесшие ужин, застали миледи громко читающей молитвы, те молитвы, которым ее научил старый слуга ее второго мужа, ревностный пуританин. Казалось, пребывала она в каком-то экстазе и даже не обращала внимания на то, что происходило вокруг нее. Фельтон сделал знак, чтобы ей не мешали, и, когда все было приготовлено, бесшумно вышел вместе с солдатами.

Миледи знала, что за ней могут наблюдать в окошечко двери, а потому прочитала свои молитвы до конца, и ей показалось, что поступь солдата, несшего дежурство у ее двери, несколько изменилась, и он как будто прислушивается.

Для сегодняшнего вечера этого было достаточно; миледи встала, села за стол, немного поела и выпила только воды.

Через час солдаты пришли вынести стол, и она заметила, что на этот раз Фельтон не сопровождал их.

Значит, он боялся часто видеть ее.

Миледи отвернулась к стене и улыбнулась: эта улыбка выражала такое торжество, что ее одной было бы достаточно, чтобы выдать ее.

Она подождала еще полчаса. Поскольку в старом замке не раздавалось ни звука, и лишь вечный шум прибоя — этого необъятного дыхания океана — нарушал это безмолвие, то миледи своим чистым, мелодичным и звучным голосом запела первый стих излюбленного псалма пуритан:

Испытывая силу нашу,

Ты покидаешь нас, Творец,

С тем, чтоб одеть, испившим чашу,

Достойно страждущим, свой милости венец.

Эти стихи не были образцом совершенства, отнюдь, но, как известно, пуритане и не претендовали на лавры великих поэтов.

Миледи пела и прислушивалась: часовой у ее двери остановился, превратившись в каменное изваяние. Из этого миледи могла заключить, какое действие произвело ее пение.

И она продолжала петь с невыразимым жаром и чувством; ей казалось, что звуки разносятся далеко под сводами и, как волшебные чары, смягчают сердца ее тюремщиков. Однако часовой, без сомнения, ревностный католик, стряхнул с себя это очарование и крикнул через дверь:

— Да замолчите, сударыня! Ваша песня наводит тоску, как заупокойное пение, и если, кроме удовольствия стоять здесь в карауле, придется еще слушать подобные вещи, то будет уж совсем невыносимо...

— Молчать! — сурово приказал кто-то, и миледи узнала голос Фельтона. — Чего вы суете нос не в свое дело, наглец? Разве вам было приказано, чтобы вы мешали этой женщине петь? Нет, вам приказали стеречь ее и стрелять, если она попытается бежать. Стерегите ее; если она надумает улизнуть, убейте ее, но не отступайте от данного вам приказа!

Выражение неописуемой радости озарило лицо миледи. Но оно было мимолетно, как вспышка молнии, и, точно не слыша этого разговора, из которого она не упустила ни одного слова, пленница тотчас снова запела, вкладывая в свой голос все то обаяние и то очарование, какими наделил его дьявол:

Мы не дадим, благодаренье Богу,

Сломить нас не изгнанью, ни цепям.

Молитвы жар и молодость помогут Вести нам скорбный счет ночам и дням.

Этот голос, столь полнозвучный и проникнутый возвышенной страстью, придавал грубоватым, неуклюжим стихам псалма магическую силу и такую выразительность, какую самые восторженные пуритане редко находили в пении своих братьев, несмотря на все их попытки заменить благозвучие пылом своего воображения. Фельто-ну казалось, что он слышит пение ангела, утешающего трех еврейских юношей, брошенных в раскаленную печь[75].

Миледи продолжала:

И распахнутся двери прежде,

Чем сломит жизнь нас, о Творец!

А если ж нас предаст надежда,

Мы примем смерть, как милости венец.

Этот стих, в который коварная чаровница постаралась вложить всю душу, окончательно поверг в смятение сердце молодого офицера. Он резким движением распахнул дверь и предстал перед миледи, бледный, как всегда, но с горящими, блуждающими глазами.

— Зачем вы так поете, — проговорил он, — и таким голосом?

— Простите, — кротко ответила миледи, — я забыла, что мои песнопения неуместны в этом доме. Я, вероятно, оскорбила ваше религиозное чувство, но, клянусь вам, это было сделано без умысла! Простите мою вину, быть может, и большую, но, право же, невольную...

Миледи была так хороша в эту минуту, религиозный экстаз, в котором, казалось, она пребывала, придавал такое выражение ее лицу, что восхищенному Фельтону почудилось, будто он видит перед собой ангела, пение которого он только что слышал.

— Да, да... — ответил он. — Да, вы смущаете, вы волнуете людей, живущих в замке...

Несчастный безумец сам не замечал бессвязности своих слов, а миледи между тем зорким взглядом старалась проникнуть в самую глубину его души.

— Я не буду больше петь, — опуская глаза, произнесла она со всей мягкостью, какую только могла придать своему голосу, со всем смирением, какое только могла изобразить своей позой.

— Нет, нет, сударыня, — возразил Фельтон, — только пойте тише, в особенности ночью.

И с этими словами он, чувствуя, что не может долго сохранять суровость по отношению к пленнице, выбежал из комнаты.

— Вы правильно сделали, господин лейтенант! — сказал солдат. — Ее пение переворачивает всю душу. Впрочем, к этому в конце концов привыкаешь — уж больно голос у нее красивый!

XXIV. ТРЕТИЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Миледи добилась первого успеха: Фельтон пришел, и пришел сам — не по долгу службы. Но предстояло сделать еще один шаг: надо было удержать его или, вернее, нужно было сделать так, чтобы он сам пожелал остаться с ней наедине, и миледи еще смутно представляла себе, как ей этого достичь.

Более того: необходимо было заставить его говорить, чтобы иметь возможность самой говорить с ним, — миледи хорошо знала, что наибольшее ее очарование таилось в голосе, так искусно принимавшем все оттенки, начиная от человеческой речи и кончая ангельским пением.

Однако, несмотря на все искусство обольщения, которым миледи владела в совершенстве, она могла потерпеть неудачу, поскольку Фельтон был предупрежден и потому готов к любой неожиданности. С этого момента она стала следить за всеми своими поступками, за каждым своим словом, за самым обыкновенным взглядом и жестом, и даже за дыханием, которое можно было истолковать как вздох. Иными словами, она стала изучать все, как делает искусный актер, которому только что дали новую необычную для него роль.

Что же касается лорда Винтера, то здесь ей было проще. Миледи еще накануне обдумала свое поведение в присутствии деверя: быть молчаливой и держать себя с достоинством, время от времени раздражая его преувеличенным пренебрежением, каким-нибудь презрительным словом побуждая его к угрозам и насилию, которые будут резко контрастировать с ее покорностью и смирением. Фельтон будет всему этому свидетелем, возможно, он ничего не скажет, но все увидит.

Утром Фельтон явился как обычно, но за все время, пока он распоряжался приготовлениями к завтраку, миледи не сказала ему ни слова. Зато в ту минуту, когда он собрался уходить, у нее мелькнула надежда: ей показалось, что он хочет заговорить сам. Однако губы его шевельнулись, не издав ни звука; сделав над собой усилие, он затаил в своем сердце слова, которые готовы были сорваться с его уст, и удалился.

Около полудня пришел лорд Винтер.

Был довольно ясный зимний день, и луч неяркого британского солнца, которое светит, но не греет, проникал сквозь решетку в тюрьму миледи.

Она смотрела в окно и сделала вид, что не слышала, как открылась дверь.

— Вот как! — усмехнулся лорд Винтер. — После того как мы разыгрывали сначала комедию, затем трагедию, теперь наступил черед мелодрамы.

Пленница ничего не ответила.

— Да, да, понимаю, — продолжал лорд Винтер. — Вам бы хотелось очутиться на свободе на этом берегу, хотелось бы рассекать на надежном корабле изумрудные волны этого моря, хотелось бы устроить мне, на воде или на суше, одну из тех миленьких засад, на которые вы такая мастерица. Терпение! Немного терпения! Через четыре дня вы сможете беспрепятственно прогуляться по берегу, море будет для вас открыто, даже более открыто, чем вы того желаете, поскольку через четыре дня Англия избавится от вашего присутствия.

Миледи сложила руки и, подняв красивые глаза к небу, проговорила с ангельской кротостью в голосе и в движениях:

— Боже милосердный! Прости этому человеку, как я ему прощаю!

— Да, молись, проклятая! — закричал барон. — Твоя молитва тем более великодушна, что ты, клянусь в этом, находишься во власти человека, который никогда не простит тебя!

С этими словами лорд Винтер покинул миледи.

В тот миг, когда он выходил из комнаты, чей-то пристальный взгляд скользнул в приоткрытую дверь, и миледи заметила Фельтона, который быстро отошел в сторону, не желая, чтобы она его видела.

Тогда она бросилась на колени и стала громко молиться.

— Боже! Боже мой! — говорила она. — Ты знаешь, за какое святое дело я страдаю, так дай мне силу перенести страдания...

Дверь тихо открылась. Взывающая к Богу сделала вид, будто не слышит ее скрипа, и со слезами в голосе продолжала:

— Боже карающий! Боже милосердный! Неужели ты допустишь, чтобы осуществились ужасные замыслы этого человека?..

И только после этого она сделала вид, что услышала шаги Фельтона, мгновенно вскочила и покраснела, словно устыдившись, что ее застали стоящей на коленях.

— Я не люблю мешать тем, кто молится, сударыня, — серьезно сказал Фельтон, — а потому настоятельно прошу вас, не обращайте на меня внимания.

— Откуда вы взяли, что я молилась? — спросила миледи сдавленным от слез голосом. — Вы ошибаетесь, я не молилась.

— Неужели вы полагаете, сударыня, — ответил Фельтон все так же серьезно, но уже более мягко, — что я считаю себя вправе препятствовать Божьему созданию преклонить колени перед Создателем? Упаси меня Бог! К тому же виновным полагается каяться. Каково бы ни было преступление, преступник священен для меня, когда он повергает себя к стопам Всевышнего.

— Виновна? Я? — произнесла миледи с улыбкой, которая обезоружила бы ангела в Судный день. — Виновна! Боже, ты знаешь, так ли это! Скажите, что я приговорена, сударь, — воля ваша, но вам известно, что Господь Бог любит мучеников и допускает, чтобы иной раз осуждали невинных.

— Преступница вы или мученица — и в том и в другом случае вам надлежит молиться, и я сам буду молиться за вас.

— О, вы святой! — вскричала миледи и упала к его ногам. — Выслушайте, я уже не в силах хранить свою тайну: я боюсь, что у меня не хватит сил в ту минуту, когда мне надо будет вступить в схватку и защитить свою веру. Выслушайте же мольбу отчаявшейся женщины! Вас вводят в заблуждение, но не в этом дело — я прошу вас только об одной милости, и, если вы мне ее окажете, я буду благословлять вас и на этом и на том свете!

— Поговорите с моим начальником, сударыня, — ответил Фельтон, — мне, к счастью, не дано права ни прощать, ни наказывать. Эту ответственность Бог возложил на того, кто выше меня.

— Нет, на вас, на вас одного! Лучше вам выслушать меня, чем стать пособником в моей гибели, пособником моего бесчестья!

— Если вы заслужили этот позор, сударыня, если вы навлекли на себя это бесчестье, надо претерпеть его, покорившись воле Божьей.

— Что вы говорите? О, вы меня не понимаете! Вы думаете, что, говоря о бесчестье, я имею в виду какое-нибудь наказание, тюрьму или смерть? Дай бог, чтобы это было так! Что мне смерть или тюрьма!

— Теперь я вас не понимаю, сударыня.

— Или делаете вид, что не понимаете, — произнесла пленница с улыбкой сомнения.

— Нет, сударыня, клянусь честью солдата, клянусь верой христианина!

— Как! Вам неизвестно, что лорд Винтер намеревается сделать со мной?

— Нет, я об этом ничего не знаю.

— Не может быть, ведь вы его доверенное лицо!

— Я никогда не лгу, сударыня.

— Боже, да ведь он и не скрывает своих намерений! Неужели так трудно догадаться!

— Я не привык строить догадок, сударыня, я жду, чтобы мне доверились, а лорд Винтер, кроме того, что он говорил при вас, ничего мне больше не доверял.

— Значит, вы не его сообщник? — вскричала миледи с величайшей искренностью в голосе. — Значит, вы не знаете, что он уготовил мне позор, в сравнении с которым меркнут все земные наказания?

— Вы ошибаетесь, сударыня, — краснея, возразил Фельтон. — Лорд Винтер не способен на такое злодеяние.

«Отлично! — подумала миледи. — Еще не зная, о чем идет речь, он называет это злодеянием».

И продолжала вслух:

— Друг негодяя на все способен.

— Кого вы называете негодяем? — спросил Фельтон.

— А разве есть в Англии другой человек, которого можно было бы назвать так?

— Вы говорите о Джордже Вилльерсе?.. — снова спросил Фельтон, и глаза его засверкали.

— ...которого язычники, идолопоклонники и неверующие зовут герцогом Бекингэмом, — договорила миледи. — Я не думала, что в

Англии найдется такой англичанин, которому нужно было бы так долго объяснять, о ком я говорю!

— Десница Господня простерта над ним, — сказал Фельтон, — он не избегнет кары, которую заслуживает.

Фельтон лишь выражал по отношению к герцогу чувство отвращения, которое питали все англичане к тому, кого даже католики называли вымогателем, кровопийцей и развратником, а пуритане — и вовсе сатаной.

— О Боже мой! Боже мой! — застонала миледи. — Когда я молю тебя послать этому человеку заслуженную им кару, ты знаешь, что я поступаю так не из личной мести, а взываю об избавлении целого народа!

— Так вы его знаете? — спросил Фельтон.

«Он уже начинает меня расспрашивать!» — мысленно отметила миледи, вне себя от радости, что она так быстро достигла такого значительного результата.

— Знаю ли я его! О да! К моему несчастью, к моему вечному несчастью!

Миледи стала заламывать руки, словно в порыве глубочайшей скорби. Фельтон, должно быть, почувствовал, что он уже не в силах оставаться здесь, и сделал несколько шагов к двери, но пленница, ни на секунду не терявшая его из виду, бросилась за ним и остановила его.

— Сударь, — воскликнула она, — будьте добры, будьте милосердны, выслушайте мою просьбу! Дайте мне нож, который из предосторожности барон отнял у меня, ибо он знает, что я бы захотела им воспользоваться... О, выслушайте меня до конца! Отдайте мне на минуту нож, сделайте это из милости, из жалости! Вы дадите мне нож и закроете дверь, поскольку против вас я ничего не имею! Бог мой! Ненавидеть вас... вас, единственного справедливого, доброго, сострадательного человека, которого я встретила! Вас, моего спасителя, быть может!.. На одну только минуту, на одну-единственную минуту, и я верну его вам через окошечко двери. Всего лишь на минуту, господин Фельтон, и вы спасете мою честь!

— Вы хотите убить себя? — в ужасе вскрикнул Фельтон, забывая высвободить свои руки из рук пленницы.

— Я выдала себя! — прошептала миледи и, как будто обессилев, опустилась на пол. — Я выдала себя! Теперь он все знает... Боже мой, я погибла!

Фельтон стоял, не двигаясь и не зная, на что решиться.

«Он еще сомневается, — подумала миледи, — я была недостаточно убедительна».

Они услышали, что кто-то идет по коридору. Миледи узнала шаги лорда Винтера; Фельтон тоже узнал их и сделал движение к двери.

Миледи кинулась к нему.

— Не говорите ни слова... — произнесла она сдавленным голосом, — ни слова этому человеку из всего, что я вам сказала, иначе я погибла, и это вы, вы...

Она не договорила, поскольку шаги были слышны уже совсем близко. Она боялась, что услышат их голоса, и жестом бесконечного ужаса приложила свою красивую руку к губам Фельтона. Фельтон мягко отстранил миледи; она отошла и упала в кресло.

Лорд Винтер, не останавливаясь, прошел мимо двери, и шаги его удалились.

Фельтон, смертельно побледнев, какое-то время напряженно прислушивался, затем, когда звук шагов замер окончательно, вздохнул, как человек, пробудившийся ото сна, и бросился из комнаты.

— А! — прошептала миледи, в свою очередь прислушавшись и уверившись, что шаги Фельтона удаляются в сторону, противоположную той, куда ушел лорд Винтер. — Наконец-то ты мой!

Но мгновение спустя ее лицо снова омрачилось.

«Если он скажет барону, — подумала она, — я погибла: барон знает, что я не убью себя, он при нем даст мне в руки нож, и Фельтон поймет, что все это ужасное отчаяние было всего лишь игрой».

Миледи посмотрела в зеркало: никогда еще она не была так прекрасна.

— О нет! — проговорила она улыбаясь. — Конечно, он ему ничего не скажет.

Вечером, когда принесли ужин, пришел лорд Винтер.

— Сударь, — обратилась к нему миледи, — разве ваше присутствие является обязательной принадлежностью моего заточения? Не можете ли вы избавить меня от излишних мучений, которые причиняют мне ваши визиты?

— Как, милая сестрица! — воскликнул лорд Винтер. — Ведь вы сами трогательно объявили мне вашими прелестными губками, которые сегодня говорят столь жестокие для меня слова, что приехали в Англию с единственной целью — чтобы иметь возможность видеться со мной когда и сколько вам заблагорассудится, иными словами, иметь удовольствие общаться со мной, коего вы были лишены и которого вы, по вашим словам, так страстно желали, что ради него решились пойти на все: на морскую болезнь, на бурю, на плен! Ну вот, я перед вами, будьте довольны. К тому же на этот раз я пришел не без причины.

Миледи вздрогнула: она подумала, что Фельтон все рассказал лорду Винтеру; быть может, еще никогда в жизни у этой женщины, испытавшей столько сильных и самых противоречивых волнений, сердце не билось так отчаянно.

Она сидела. Лорд Винтер придвинул кресло и уселся возле миледи, потом вынул из кармана какую-то бумагу и медленно развернул ее.

— Взгляните! — обратился он к миледи. — Я хотел показать вам это некое подобие паспорта, я сам его составил, и впредь он будет служить вам своего рода видом на жительство, так как я согласен сохранить вам жизнь.

Он перевел глаза с миледи на бумагу и начал читать:

«Приказ сопроводить в...» — здесь лорд Винтер остановился и пояснил:

— Для названия, куда именно, оставлен пробел. Если вы предпочитаете какое-нибудь место, укажите его мне, и, при условии, что оно находится не менее чем за тысячу миль от Лондона, я исполню вашу просьбу. Итак, я читаю с самого начала: «Приказ сопроводить в... поименованную Шарлотту Баксон, заклейменную судом Французского королевства, но освобожденную после наказания; она будет проживать в этом месте, никогда не удаляясь от него больше чем на три мили. В случае попытки к бегству она подвергнется смертной казни. Ей будет положено пять шиллингов в день на проживание и пропитание».

— Этот приказ относится не ко мне, — холодно произнесла миледи, — в нем проставлено не мое имя.

— Имя! Да разве оно у вас есть?

— Я ношу фамилию вашего брата.

— Вы ошибаетесь: мой брат был вашим вторым мужем, а ваш первый муж еще жив. Назовите мне его имя, и я поставлю его вместо имени Шарлотты Баксон... Не хотите? Нет?.. Вы молчите?

Хорошо. В таком случае вы будете значиться под именем Шарлотты Баксон.

Миледи продолжала безмолвствовать, но сейчас это уже была не игра — она и в самом деле не могла произнести ни слова от охватившего ее ужаса: ей показалось, что приказ будет приведен в исполнение немедленно. Она подумала, что лорд Винтер ускорил ее отъезд; подумала, что ей предстоит уехать сегодня же вечером. На какой-то миг у нее мелькнула мысль, что все потеряно, как вдруг она увидела, что приказ никем не подписан.

Радость, вызванная в ней этим открытием, была так велика, что она не осталась незамеченной для ее собеседника.

— Ах, вот оно что... — произнес лорд Винтер, — вы ищете подпись, и вы говорите себе: «Не все еще потеряно, раз этот приказ не подписан; мне его показывают лишь затем, чтобы запугать меня». Здесь вы ошибаетесь: завтра этот приказ будет направлен лорду Бекингэму, послезавтра он будет возвращен, подписанный им собственноручно и скрепленный его печатью, а спустя еще двадцать четыре часа, это я вам гарантирую, будет приведен в исполнение первый пункт этого приказа, то есть вы отправитесь в длительное морское путешествие. Прощайте, сударыня. Вот все, что я имел вам сказать.

— А я скажу вам, милостивый государь, что это злоупотребление властью и это изгнание под вымышленным именем — подлость!

— Вы предпочитаете быть повешенной под вашим настоящим именем, миледи? Ведь вам известно, сколь суровы английские законы по отношению к тем, кто посягает на священные узы брака. Вы должны себе уяснить следующее: невзирая на то, что мое имя или, вернее, имя моего брата оказывается замешанным во всей этой истории, я тем не менее пойду на публичный скандал, чтобы уже наверняка быть уверенным в том, что раз и навсегда избавился от вас.

Миледи ничего не ответила, но побледнела как мертвец.

— А, я вижу, что вы предпочитаете дальнее странствие! Чудесно, сударыня. Старинная поговорка утверждает, что путешествия просвещают юношество. Честное слово, в конце концов вы правы! Жизнь — штука прекрасная. Вот почему мне вовсе не хочется, чтобы вы ее у меня отняли. Остается выяснить вопрос относительно пяти шиллингов. Я кажусь вам несколько скуповатым, не так ли? Объясняется это моей заботой о том, чтобы вы не подкупили ваших стражей. Впрочем, чтобы совратить их, при вас еще останутся все ваши чары. Воспользуйтесь ими, если неудача с Фельтоном не отбила у вас охоты к такого рода попыткам.

«Фельтон не выдал меня! — подумала миледи. — В таком случае ничего еще не потеряно».

— А теперь — до свидания, сударыня. Завтра я приду объявить вам об отъезде моего гонца.

Лорд Винтер встал, насмешливо поклонился миледи и вышел.

Миледи облегченно вздохнула: у нее было еще четыре дня впереди; и этих дней ей будет достаточно, чтобы окончательно обольстить Фельтона.

Внезапно ее посетила ужасная мысль, что лорд Винтер, возможно, именно Фельтона пошлет к Бекингэму получить его подпись на приказе; в таком случае Фельтон ускользнет из ее рук; а для того, чтобы осуществить задуманное, миледи должна была держать молодого офицера в плену своих чар постоянно. Все же, как мы уже говорили, одно обстоятельство утешало миледи: Фельтон не выдал ее.

Пленница не хотела обнаруживать волнение, вызванное в ней угрозами лорда Винтера, поэтому она села за стол и поела.

Потом, как и накануне, она опустилась на колени и прочитала вслух молитвы. Как и накануне, солдат перестал ходить и остановился, прислушиваясь.

Вскоре она услышала более легкие, чем у часового, шаги; они донеслись из глубины коридора и замерли у ее двери.

«Это он», — подумала миледи.

И она запела тот самый гимн, который накануне привел Фельтона в такое восторженное состояние.

Однако, несмотря на то что ее чистый, сильный голос звучал так мелодично и проникновенно, как никогда, дверь не открылась. Миледи украдкой бросила взгляд на дверное окошечко, и ей показалось, что она видит сквозь частую решетку горящие глаза молодого человека; но так ли это было на самом деле, или ей только привиделось, она не узнала — на этот раз у него хватило самообладания не войти в комнату.

И лишь спустя несколько мгновений после того, как миледи закончила петь, ей показалось, что она слышит глубокий вздох. Затем шаги, которые перед тем приблизились к ее двери, медленно и как бы нехотя удалились.

XXV. ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

На следующий день, когда Фельтон вошел к миледи, он увидел, что она стоит на кресле и держит в руках некое подобие веревки, свитой из нескольких батистовых платков, разорванных на узкие полоски, а затем сплетенных жгутами и связанных концами между собой. Когда послышался шум открываемой Фель-тоном двери, миледи легко спрыгнула с кресла и попыталась спрятать за спину импровизированную веревку, которую она держала в руках.

Молодой человек был бледнее обыкновенного, и его покрасневшие от бессонницы глаза указывали на то, что он провел беспокойную ночь.

Однако лицо Фельтона было прояснившимся, как у человека, который наконец нашел ответ на долго терзавший его вопрос.

Он медленно подошел к миледи, усевшейся в кресло, и, подняв конец смертоносного жгута, который она нечаянно или, может быть, намеренно оставила на виду, холодно спросил:

— Что это такое, сударыня?

— Это? Ничего, — ответила миледи с тем скорбным выражением, которое она так искусно умела придавать своей улыбке. — Скука — смертельный враг заключенных. Я скучала и развлекалась тем, что плела эту веревку.

Фельтон перевел свой взгляд на стену, у которой стояло кресло миледи, и увидел над ее головой позолоченный крюк, вделанный в стену и служивший вешалкой для платья или оружия.

Он вздрогнул, и пленница заметила это: хотя глаза ее были опущены, ничто не ускользало от нее.

— А что вы делали, стоя на этом кресле? — спросил Фельтон.

— Вам не все равно?

— Но я желаю это знать, — настаивал Фельтон.

— Прошу вас, оставьте меня в покое. Вы прекрасно знаете, что нам, истинным христианам, запрещено лгать.

— Хорошо, тогда я сам скажу, что вы делали или, вернее, собирались сделать: вы хотели привести в исполнение тот гибельный замысел, который вынашиваете в уме. Но вы забыли о том, сударыня, что если наш Господь запрещает ложь, то еще строже он запрещает самоубийство!

— Когда Господь видит, что одно из его созданий несправедливо подвергается гонению и что ему приходится выбирать между самоубийством и бесчестьем, то, поверьте, Господь простит ему самоубийство, — возразила миледи тоном глубокого убеждения. — Потому как это уже не самоубийство, но мученическая смерть.

— Вы или преувеличиваете, или недоговариваете. Расскажите все, сударыня, ради всего святого, объяснитесь!

— Рассказать вам о моих несчастьях, чтобы вы сочли их выдумкой, поделиться с вами моими замыслами, чтобы вы донесли о них моему тюремщику, — нет, сударь! К тому же, что для вас жизнь или смерть несчастной осужденной? Ведь вы отвечаете только за мое тело, не так ли? Лишь бы был предъявлен труп, и, если в нем признают меня, к вам не будет никаких претензий. Быть может, вы даже получите двойную награду.

— Я, сударыня, я? — вскричал Фельтон. — Предположить, что я соглашусь принять награду за вашу жизнь? О, вы не думаете о том, что говорите!

— Позвольте мне сделать то, что я задумала, Фельтон, не мешайте мне! — входя в роль, воскликнула миледи. — Каждый солдат должен быть честолюбив, не правда ли? Вы лейтенант, а в похоронной процессии за моим гробом вы будете шагать уже в чине капитана.

— Да что я вам сделал, что вы возлагаете на меня такую ответственность перед Господом и людьми? — проговорил потрясенный ее словами Фельтон. — Через несколько дней вы уже будете далеко отсюда, сударыня, ваша жизнь не будет больше под моей охраной, и тогда... — прибавил он со вздохом, — тогда поступайте с ней, как вам заблагорассудится.

— Ах вот как! — воскликнула миледи, словно не в силах больше сдержать священное негодование. — Вы, богобоязненный человек, вы, кого называют праведником, желаете только одного — чтобы вас не обвинили в моей смерти, чтобы она не причинила вам никакого беспокойства?

— Я должен оберегать вашу жизнь, сударыня, и я сумею сделать это.

— Но понимаете ли вы, какая миссия возложена на вас? То, что вы делаете, было бы уже жестоко, даже если б я была виновна. Как же назовете вы свое поведение, как назовет его Господь, если я невинна?

— Я солдат, сударыня, и исполняю полученные приказания.

— Вы думаете, Господь в Судный день отделит слепо повиновавшихся палачей от неправедных судей? Вы не хотите, чтобы я убила свое тело, а вместе с тем вы становитесь сообщником того, кто хочет погубить мою душу!

— Повторяю, — сказал Фельтон, начавший колебаться, — вам не грозит опасность, и я отвечаю за лорда Винтера, как за самого себя.

— Безумец! — вскричала миледи. — Жалкий безумец, который осмеливается ручаться за другого, когда наиболее мудрые, наиболее угодные Господу люди не осмеливаются поручиться за самих себя! Безумец тот, кто становится на сторону сильнейшего и счастливейшего, чтобы притеснять слабейшую и несчастнейшую!

— Невозможно, сударыня, невозможно! — пробормотал Фельтон, сознававший в душе всю справедливость этого довода. — Пока вы узница, я не стану пособником в вашем бегстве; пока вы живы, я не стану пособником и в вашей смерти.

— Да, — воскликнула миледи, — но я лишусь того, что мне дороже жизни: я лишусь чести! И вас, Фельтон, вас я сделаю ответственным перед Господом и людьми за мой позор и за мое бесчестье!

На этот раз Фельтон, сколь ни бесстрастен он был — или старался казаться таким, — уже не мог сопротивляться тому внутреннему чувству, которое овладело им: видеть эту женщину, такую прекрасную, чистую, словно непорочное видение, видеть ее то проливающей слезы, то угрожающей, в одно и то же время испытывать обаяние ее красоты и силу ее скорби — это было слишком много для мечтателя, слишком много для ума, разъедаемого, подобно кислоте, бредовыми мечтаниями одержимого фанатика, слишком много для сердца, сжигаемого любовью к Господу и разрываемого в клочья ненавистью к людям.

Миледи заметила это смущение, бессознательно почуяла пламя противоречивых страстей, бушевавших в крови молодого фанатика; подобно опытному полководцу, который, видя, что неприятель готов отступить, бросается на него с победным кличем, она встала, прекрасная, как античная жрица, вдохновенная, как христианская девственница. Шея ее обнажилась, волосы разметались, взор зажегся тем огнем, который уже внес смятение в душу молодого пуританина. Одной рукой стыдливо придерживая на груди платье, другую простирая вперед, миледи шагнула к нему и запела своим нежным голосом, которому умела придавать страстное и грозное выражение:

В пасть Ваала жертву бросьте,

Львам мою отдайте плоть —

Вам за все воздаст Господь,

Мой из бездн услышав голос...

Услышав последние слова, Фельтон замер, пораженный.

— Кто вы, кто вы? — вскричал он, с мольбой складывая ладони. — Послал ли вас Господь, служительница ли преисподней, ангел вы или демон, зовут вас Элоа или Астарта?

— Разве ты не узнал меня, Фельтон? Я не ангел и не демон — я дочь земли, и я сестра тебе по вере, вот и все.

— Да, да! — воскликнул Фельтон. — Я сомневался еще, теперь я верю.

— Ты веришь, но являешься сообщником этого порождения Велиала[76], которого зовут лордом Винтером! Ты веришь, но оставляешь меня в руках моих врагов, врага Англии, врага Господа! Ты веришь, но отдаешь меня на растерзание тому, кто наполняет и оскверняет мир своей ересью и своим распутством, — этому мерзкому Сарданапалу[77], которого слепцы зовут герцогом Бекингэмом, а верующие называют антихристом!

— Я предаю вас Бекингэму? Я? Что вы такое говорите!

— Имеющие глаза — не увидят! — вскричала миледи. — Имеющие уши — не услышат!

— Да -да, — сказал Фельтон и провел рукой по лбу, покрытому потом, словно желая с корнем вырвать последнее сомнение. — Да, я узнаю голос, который обращается ко мне в моих снах. Да, я узнаю черты ангела, который является мне каждую ночь и взывает к моей душе, не знающей сна: «Рази, спаси Англию, спаси самого себя, ибо ты умрешь, не укротив гнева Господа!» Говорите, говорите, — вскричал Фельтон, — теперь я вас понимаю!

Устрашающая радость, мгновенная, как молния, сверкнула в глазах миледи.

Как ни мимолетна была эта смертоносная вспышка радости, Фельтон заметил ее и содрогнулся, словно она осветила мрачную бездну сердца этой женщины.

Здесь Фельтону вдруг вспомнились предостережения лорда Винтера относительно чар миледи и ее первые попытки обольщения; он отступил на шаг и опустил голову, не переставая смотреть на нее: точно завороженный этим странным созданием, он не мог отвести от миледи глаз.

Миледи была достаточно проницательна, чтобы сразу же понять причину его нерешительности. За притворным волнением скрывалось ни на миг не покидавшее ее ледяное хладнокровие.

До того как Фельтон снова заговорил и тем самым вынудил бы ее продолжать разговор в том же духе экзальтации, что было бы чрезвычайно трудно, она уронила руки, словно женская слабость пересилила восторг вдохновения.

— Нет, — произнесла она, — не мне быть Юдифью, которая освободит Ветулию от Олоферна. Меч Всевышнего слишком тяжел для руки моей. Позвольте же мне умереть, чтобы избегнуть бесчестья, позвольте мне найти спасение в мученической смерти! Я не прошу у вас ни свободы, как сделала бы преступница, ни мщения, как сделала бы язычница. Позвольте мне умереть, вот и все. Я умоляю вас, на коленях взываю к вам: позвольте мне умереть, и мой последний вздох будет благословением для моего избавителя!

Этот робкий умоляющий голос, этот смиренный взгляд заставили Фельтона снова приблизиться к ней.

Мало -помалу обольстительница вновь предстала перед ним в том магическом убранстве, в которое она по своему желанию то облачалась, то его снимала, и которое создавали красота, кротость, слезы и, в особенности, неотразимая притягательность мистического сладострастия — самая губительная из всех страстей.

— Увы! — сказал Фельтон. — Единственное, что я могу сделать — это пожалеть вас, если вы докажете, что вы жертва. Но лорд Винтер обвиняет вас в тяжких прегрешениях. Вы христианка, вы мне сестра по вере. Я чувствую к вам влечение — я, никогда не любивший никого, кроме своего благодетеля, не встречавший в жизни никого, кроме предателей и нечестивцев! Но вы, сударыня, вы так прекрасны и с виду так невинны! Должно быть, вы совершили какие-то беззакония, если лорд Винтер так преследует вас...

— Имеющие глаза — не увидят, — повторила миледи с оттенком невыразимой печали в голосе, — имеющие уши — не услышат.

— Но если так, говорите, говорите же! — вскричал молодой офицер.

— Довериться вам и рассказать о моем позоре! — пролепетала миледи с краской смущения на лице. — Ведь часто преступление одного бывает позором другого... Мне, женщине, рассказать о моем позоре вам, мужчине! О... — продолжала она, стыдливо прикрывая рукой свои прекрасные глаза, — о, никогда, я никогда не смогу рассказать об этом!

— Даже мне, брату? — спросил Фельтон.

Миледи долго смотрела на него с таким выражением, которое молодой офицер принял за колебание; на самом же деле оно значило только, что миледи наблюдает за ним и хочет его обворожить.

Фельтон сложил руки в молитвенном жесте.

— Ну хорошо, — проговорила миледи, — я доверюсь моему брату, я решусь!

В эту минуту послышались шаги лорда Винтера, но на этот раз грозный деверь миледи не прошел мимо двери, как накануне, а, остановившись, обменялся несколькими словами с часовым; затем дверь открылась, и он появился на пороге.

За время этого краткого разговора за дверью Фельтон отскочил в сторону, и когда лорд Винтер вошел, он стоял в нескольких шагах от пленницы.

Барон медленно вошел в комнату и испытующим взглядом посмотрел сначала на пленницу, потом на молодого человека.

— Вы что-то задержались здесь, Джон, — заметил он. — Уж не рассказывает ли вам эта женщина о своих злодеяниях? В таком случае меня не удивляет, что ваш разговор продолжается столько времени.

Фельтон вздрогнул, и миледи поняла, что она погибла, если не придет на помощь растерявшемуся пуританину.

— А, вы боитесь, чтобы пленница не ускользнула из ваших рук! — заговорила она. — Узнайте у вашего достойного тюремщика, о какой милости я сейчас умоляла его.

— Вы просили о милости? — подозрительно спросил барон.

— Да, милорд, — подтвердил смущенный молодой человек.

— О какой же это милости? — заинтересовался лорд Винтер.

— Миледи просила у меня нож и обещала отдать его через минуту в окошко двери, — ответил Фельтон.

— Значит, здесь прячется некто, кому эта милая особа хочет перерезать глотку? — произнес лорд Винтер своим насмешливым, презрительным тоном.

— Здесь нахожусь я, — ответила миледи.

— Я предоставил вам на выбор Америку или Тайберн, — заметил лорд Винтер. — Выбирайте Тайберн, миледи: веревка, смею вас уверить, надежнее ножа.

Фельтон побледнел и сделал шаг вперед, вспомнив, что в ту минуту, когда он вошел в комнату, миледи держала в руках веревку.

— Вы правы, — сказала она, — я уже думала об этом. — И прибавила сдавленным голосом: — И еще подумаю.

Фельтон почувствовал, как дрожь пронизала все его тело; вероятно, это движение не укрылось от взгляда лорда Винтера.

— Не верь этому, Джон, — заявил он. — Джон, друг мой, я положился на тебя! Будь осторожен, я предупреждал тебя! Впрочем, мужайся, мой мальчик: через три дня мы избавимся от этого создания, а там, куда я отправлю ее, она уже никому не сможет принести вреда.

— Ты слышишь! — громко вскричала миледи, чтобы барон подумал, что она взывает к Богу, а Фельтон понял, что она обращается к нему.

Фельтон опустил голову и задумался.

Барон, взяв офицера под руку, пошел с ним к двери, все время глядя через плечо на миледи и не спуская с нее глаз, пока они не покинули комнату.

«Оказывается, я еще не настолько преуспела в моем деле, как предполагала, — подумала пленница, когда дверь за ними закрылась. — Мой братец променял свою обычную глупость на небывалую осторожность. Вот что значит жажда мести! И как она совершенствует характер человека! Ну, а Фельтон... Фельтон колеблется! Ах, он не такой человек, как этот проклятый д’Артаньян! Пуританин обожает только непорочных дев, и к тому же обожает их, сложив молитвенно руки. Мушкетер же любит женщин, и любит их, заключая в свои объятия».

Тем не менее миледи с нетерпением ожидала возвращения Фельтона: она не сомневалась, что еще увидится с ним в этот день. Наконец, спустя час после описанной нами сцены, она услышала тихий разговор у двери. Вскоре дверь отворилась, и перед ней предстал Фельтон.

Молодой человек быстро вошел в комнату, оставив за собой дверь открытой, и сделал миледи знак, чтобы она молчала; лицо его выражало сильное волнение.

— Чего вы от меня хотите? — спросила миледи.

— Послушайте, — тихо заговорил Фельтон, — я отослал часового, чтобы никто не знал, что я был у вас, и чтобы никто не подслушал нашу беседу. Барон сейчас рассказал мне ужасающую историю...

Миледи улыбнулась своей улыбкой смирившейся жертвы и покачала головой.

— Или вы демон, — продолжал Фельтон, — или барон, мой благодетель, мой отец, — чудовище! Я вас знаю всего четыре дня, а его я люблю уже десять лет. Поэтому я имею право колебаться в выборе между вами. Не пугайтесь моих слов, мне необходимо убедиться, что вы говорите правду. Сегодня после полуночи я приду к вам, и вы меня убедите.

— Нет, Фельтон, нет, брат мой, — отвечала она, — ваша жертва слишком велика, и я понимаю, чего она вам стоит! Нет, я погибла, не губите себя вместе со мной! Моя смерть будет гораздо красноречивее моей жизни, и молчание мертвой убедит вас гораздо лучше слов пленницы...

— Замолчите, сударыня! — вскричал Фельтон. — Не говорите мне этого! Я пришел, чтобы вы обещали мне, дали честное слово, поклялись всем, что для вас свято, что не посягнете на свою жизнь.

— Я не хочу обещать, — возразила миледи. — Никто так не уважает клятвы, как я, и, если я обещаю, я должна буду сдержать слово.

— Тогда обещайте, по крайней мере, подождать и не пытаться лишить себя жизни, пока мы не увидимся снова! И если вы после того, как увидитесь со мной, будете по-прежнему упорствовать в вашем намерении, тогда делать нечего... вы вольны поступать, как вам угодно, и я сам вручу вам оружие, которое вы просили.

— Что ж, ради вас я подожду.

— Поклянитесь!

— Клянусь нашим Богом! Довольны вы?

— Хорошо, увидимся ночью.

И он стремительно выбежал из комнаты, запер за собой дверь и стал ждать в коридоре, с пикой солдата в руке, точно заменяя на посту часового.

Когда солдат приблизился, Фельтон отдал ему оружие.

Подойдя к дверному окошечку, миледи увидела, с каким исступлением перекрестился Фельтон и как пошел по коридору, не помня себя от восторга.

Она вернулась на свое место с улыбкой злобного презрения на губах. Она повторяла имя Бога, тем самым оскверняя его, имя, которым она только что поклялась, так и не научившись познавать его.

— Мой бог! — сказала она. — Безумный фанатик! Мой бог — это я и тот, кто поможет мне отомстить за себя!

XXVI. ПЯТЫЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Миледи уже была на полпути к победе, и достигнутый успех удваивал ее силы.

Ей не представляло особого труда одерживать победы, как она делала это до сих пор, над людьми, которые легко поддавались обольщению и которых галантное придворное воспитание быстро увлекало в ее сети. Миледи была достаточно красива, чтобы на пути к победе не встречать сопротивления со стороны плоти, и достаточно ловка, чтобы преодолевать препятствия, чинимые духом.

Однако на этот раз ей пришлось вступить в борьбу с натурой дикой, замкнутой, нечувствительной благодаря привычке к самоистязанию. Религия и суровая религиозная дисциплина сделали Фельтона человеком, не поддающимся обычному обольщению. В его экзальтированном уме теснились такие обширные планы, такие безумные прожекты, что не оставалось места для обычной человеческой любви, чувства, которое питается праздностью и крепнет под влиянием нравственной испорченности. Миледи пробила брешь: своей притворной добродетелью она смогла изменить мнение о себе человека, настроенного против нее, а своей красотой покорила сердце и чувства человека целомудренного и чистого душой. И наконец, в этом опыте над самым строптивым существом, какое только могли предоставить ей для изучения природа и религия, она обнаружила в себе такие способности, о которых и сама не подозревала.

Однако в продолжение этого вечера она то и дело переходила от надежды к отчаянью, от воодушевления к разочарованию в самой себе. Бога, как нам известно, она о помощи не просила, но зато верила в поддержку духа зла, в эту могущественную силу, которая правит человеческой жизнью в мельчайших ее проявлениях и которой, как повествует арабская сказка, достаточно одного гранатового зернышка, чтобы возродить целый погибший мир.

Теперь, когда миледи уже хорошо изучила Фельтона, она постаралась предусмотреть все возможные варианты развития событий, дабы не позволить противнику отбросить ее с уже завоеванных позиций. Она знала, что у нее остается только два дня, и что как только приказ будет подписан Бекингэмом (а Бекингэм с легкостью подпишет его еще и потому, что в приказе проставлено вымышленное имя и он не будет знать, о какой женщине идет речь), как только, повторяем, приказ этот будет подписан, она в тот же миг окажется на борту судна, отплывающего в колонии. Она знала также, что женщины, приговоренные к ссылке, обладают гораздо менее могущественными средствами обольщения, чем те, чье напускное благочестие, чья красота усиливаются блеском высшего общества, чей ум восхваляется голосом моды и золотится волшебными лучами аристократического происхождения. Осуждение на унизительное, позорное наказание не лишает женщину красоты, но оно уже никогда не позволит такой женщине вновь обрести былое могущество. Как все по-настоящему одаренные люди, миледи отлично понимала, какое окружение больше всего соответствует ее натуре, ее способностям. Бедность вызывала у нее отвращение, унижение отнимало у нее две трети величия. Миледи была королевой лишь между королевами; для того чтобы властвовать, ей нужно было сознание удовлетворенной гордости. Повелевать низшими существами было для нее скорее унижением, чем удовольствием.

Разумеется, она вернулась бы из своего изгнания, в этом она не сомневалась ни одной минуты, но сколько времени могло продолжаться это изгнание? Для такой деятельной и честолюбивой натуры, как миледи, дни, когда человек не возвышается, были днями, вычеркнутыми из жизни. Как же по-иному сказать о тех днях, когда человек катится вниз! Потерять год, два года, три года — значит, потерять вечность. Вернуться, когда д’Артаньян, вместе со своими друзьями, торжествующий и счастливый, уже получит от королевы награду за все оказанные ей услуги, — все это были такие мучительные мысли, которых не могла перенести женщина, подобная миледи. Впрочем, бушевавшая в ней буря удваивала ее силы, и миледи сокрушила бы стены своей темницы, если бы хоть на миг сила ее тела обрела силу ее духа.

Помимо всего этого, ей не давала покоя мысль о кардинале. Что должен был думать, чем мог себе объяснить ее молчание недоверчивый, беспокойный, подозрительный кардинал — кардинал, который был не только единственной ее опорой, единственной поддержкой и единственным покровителем в настоящем, но еще и главным орудием ее счастья и мести в будущем? Она знала его, знала, что, если бы она вернулась, не выполнив возложенного на нее поручения, то напрасно стала бы оправдываться — заключением в тюрьме — напрасно расписывала бы перенесенные ею страдания — кардинал сказал бы ей в ответ с насмешливым спокойствием скептика, сильного как своей властью, так и своим умом: «Не надо было попадаться!»

В такие минуты миледи собирала в кулак всю свою энергию и повторяла про себя имя Фельтона, этот единственный луч света, проникавший к ней на дно той пропасти, в которую она рухнула; и, подобно змее, которая, желая испытать свою силу, сворачивается в кольца и вновь распускает их, она заранее опутывала Фельтона множеством извивов своего изобретательного воображения.

Между тем время шло, часы, один за другим, казалось, будили мимоходом колокол, и каждый удар медного языка отзывался в сердце пленницы. В девять часов пришел, по своему обыкновению, лорд Винтер, осмотрел окно и прутья решетки, исследовал пол, стены, камин и двери, и в продолжение этого долгого и тщательного осмотра ни он, ни миледи не произнесли ни слова.

Без сомнения, оба понимали, что положение стало слишком серьезным, чтобы терять время на бесполезные слова и бесплодный гнев.

— Ну нет, — заметил барон, выходя от миледи, — этой ночью вам еще не удастся убежать!

В десять часов Фельтон пришел поставить часового, и миледи узнала его по шагам. Она угадывала их теперь, как любовница угадывает походку своего возлюбленного, а между тем миледи ненавидела и презирала этого бесхарактерного фанатика.

Условленный час еще не наступил, и потому Фельтон не вошел.

Два часа спустя, когда пробило полночь, сменили часового.

На этот раз время наступило, и миледи стала с нетерпением ждать.

Новый часовой начал прохаживаться по коридору.

Через десять минут пришел Фельтон.

Миледи напрягла слух.

— Слушай, — сказал молодой человек часовому, — ни под каким предлогом не отходи от этой двери. Ты ведь знаешь, что в прошлую ночь милорд наказал одного солдата за то, что тот на минуту оставил свой пост, хотя я сам караулил за него во время его недолгого отсутствия.

— Да, я слышал об этом, — ответил солдат.

— Приказываю тебе надзирать самым тщательным образом. Я же, — прибавил Фельтон, — войду и еще раз осмотрю комнату этой женщины: у нее, боюсь, есть намерение покончить с собой, и мне приказано следить за ней.

— Отлично, — прошептала миледи, — строгий пуританин уже начинает лгать.

Солдат только усмехнулся:

— Черт возьми, господин лейтенант, вы не можете пожаловаться на такое поручение, особенно если милорд уполномочил вас заглянуть к ней в постель.

Фельтон покраснел; при любых других обстоятельствах он сделал бы солдату строгое замечание за то, что тот позволил себе подобную шутку, но совесть говорила в нем слишком громко, чтобы уста осмелились что-нибудь произнести.

— Если я позову, — сказал он, — войди. Точно так же, если кто-нибудь придет, позови меня.

— Слушаюсь, господин лейтенант, — ответил солдат.

Фельтон вошел к миледи. Она встала.

— Это вы? — промолвила она.

— Я вам обещал прийти и пришел.

— Вы мне обещали еще и другое.

— Что же? Боже мой! — проговорил молодой человек, который, несмотря на все умение владеть собой, почувствовал, как у него задрожали колени и на лбу выступил пот.

— Вы обещали принести нож и оставить его мне после нашего разговора.

— Не говорите об этом, сударыня! Нет такого положения, как бы ужасно оно ни было, которое давало бы право Божьему созданию лишать себя жизни. Я решил, что ни в коем случае не должен принимать на свою душу такой грех.

— Ах, вы решили! — промолвила пленница, с презрительной улыбкой садясь в кресло. — Так знайте, что я тоже решила.

— Что вы решили?

— Что мне нечего сказать человеку, который не держит слова.

— О боже мой! — прошептал Фельтон.

— Можете уходить, я ничего не скажу.

— Вот нож! — проговорил Фельтон, вынимая из кармана оружие, которое, согласно своему обещанию, он принес, но не решался передать своей пленнице.

— Дайте мне взглянуть на него.

— Зачем?

— Клянусь честью, я его отдам сейчас же! Вы положите его на этот стол и станете между ним и мною.

Фельтон протянул нож миледи; она внимательно осмотрела лезвие и попробовала острие на кончике пальца.

— Хорошо, — заявила она, возвращая нож молодому офицеру, — этот из отменной твердой стали... Вы верный друг, Фельтон.

Фельтон взял нож и, как было условлено, положил его на стол.

Миледи проследила за Фельтоном взглядом и удовлетворенно кивнула головой.

— Теперь, — произнесла она, — выслушайте меня.

Это приглашение было излишне: молодой офицер стоял перед ней и жадно ждал ее слов.

— Фельтон... — начала миледи торжественно и меланхолично. — Фельтон, если бы ваша сестра, дочь вашего отца, сказала вам: когда я была еще молода и, к несчастью, слишком красива, меня завлекли в ловушку, но я устояла... Против меня плелись интриги и надо мной учиняли насилие — я устояла. Стали глумиться над верой, которую я исповедую, хулить Бога, которому я поклоняюсь, — потому что я призывала на помощь Бога и эту мою веру, — но и тут я устояла. Тогда стали осыпать меня оскорблениями и, так как не могли погубить мою душу, захотели навсегда осквернить мое тело. Наконец...

Миледи замолчала, и горькая улыбка мелькнула на ее губах.

— Наконец, — повторил за ней Фельтон, — что же сделали наконец?

— Наконец, однажды вечером, решили обманом преодолеть мое упорство, победить которое все не удавалось... Итак, однажды вечером мне в воду подмешали сильное усыпляющее снадобье. Едва окончила я свой ужин, как почувствовала, что начинаю впадать в какое-то странное оцепенение. Хотя я ничего не подозревала, смутный страх охватил меня, и я старалась побороть сон. Я встала, хотела подбежать к окну, позвать на помощь, но ноги не держали меня. Мне казалось, что потолок опускается на мою голову и давит меня своей тяжестью. Я протянула руки, пыталась заговорить, но произносила что-то нечленораздельное. Непреодолимое оцепенение овладевало мною, я ухватилась за кресло, чувствуя, что сейчас упаду, но вскоре эта опора стала недостаточной для моих обессилевших рук — я упала на одно колено, потом на оба. Я попыталась крикнуть — язык не слушался меня. Господь, без сомнения, не видел и не слышал меня, и я свалилась на пол, одолеваемая сном, похожим на смерть.

Обо всем, что произошло во время этого сна, и о том, сколько времени он продолжался, я не сохранила никакого воспоминания. Помню только, что я проснулась, лежа в постели в какой-то круглой комнате, прекрасно обставленной, в которую свет проникал через отверстие в потолке. К тому же в ней, казалось, не было ни одной двери. Можно было подумать, что это роскошная темница.

Я долго не могла понять, где я нахожусь, не могла отдать себе отчет в тех подробностях, о которых только что рассказала вам: мой ум, казалось, безуспешно силился стряхнуть с себя тяжелый мрак этого сна, из которого я не могла вырваться. У меня было смутное ощущение езды в карете и какого-то ужасного сновидения, которое истощило все мои силы, но все это представлялось мне так неясно, как будто все эти события происходили не со мной, а с кем-то другим и все-таки, в силу причудливого раздвоения моего существа, вплетались в мою жизнь.

Некоторое время состояние, в котором я пребывала, казалось мне настолько странным, что я вообразила, будто вижу все это во сне... Я встала, шатаясь. Моя одежда лежала на стуле возле меня, но я не помнила, как разделась, как легла. Тогда действительность начала постепенно вырисовываться передо мной со всеми ее ужасами бесчестья: я поняла, что нахожусь не у себя дома.

Насколько я могла судить по лучам солнца, проникавшим в комнату, уже близился закат, а уснула я накануне вечером — значит, мой сон продолжался около суток! Что произошло во время этого долгого сна?

Я оделась так быстро, как только позволили мне силы. Все мои движения, медлительные и вялые, свидетельствовали о том, что я все еще нахожусь под влиянием того снадобья, которое мне подмешали. Эта комната, судя по ее убранству, предназначалась для приема женщины, и самая законченная кокетка, не успев чего-то пожелать, тотчас, окинув комнату взглядом, убедилась бы, что все ее желания предупреждены.

Без сомнения, я была не первой пленницей, оказавшейся заточенной среди этой роскоши, но вы понимаете, Фельтон, что чем больше мне бросалось в глаза все великолепие моей тюрьмы, тем больший ужас овладевал мной. Да, это была настоящая тюрьма, поскольку я тщетно пыталась выйти из нее. Я исследовала все стены, стараясь найти дверь, но при постукивании все они издавали глухой звук.

Я, быть может, раз двадцать обошла вокруг комнаты в поисках какого-нибудь выхода, — его не оказалось. Подавленная ужасом и усталостью, я упала в кресло.

Тем временем быстро наступила ночь, и все страхи с удвоенной силой охватили меня. Я не знала, стоит ли оставаться мне там, где я сидела: мне чудилось, что со всех сторон меня подстерегает неведомая опасность и стоит сделать только шаг, как я подвергнусь ей. Хотя я еще ничего не ела со вчерашнего дня, страх заглушал во мне чувство голода.

Ни единого звука, который позволил бы мне определить время, снаружи не доносилось. Я предполагала только, что должно быть часов семь или восемь вечера: это было в октябре, и уже совсем стемнело.

Вдруг послышался скрип двери, и я невольно вздрогнула. Над застекленным отверстием потолка показалась зажженная лампа в виде огненного шара. При ярком свете, исходившем от этой лампы, с ужасом увидела, что в нескольких шагах от меня стоит человек.

Стол с двумя приборами, накрытый к ужину, появился, точно по волшебству, на середине комнаты.

Это был тот самый человек, который преследовал меня уже целый год, который поклялся обесчестить меня и при первых же произнесенных им словах я поняла, что в прошлую ночь он исполнил свое намерение...

— Негодяй! — прошептал Фельтон.

— О да, негодяй! — вскричала миледи, видя, с каким участием, боясь упустить хотя бы слово, внимает молодой офицер этому страшному рассказу. — Да, негодяй! Он думал, что достаточно ему было одержать надо мной победу во время сна, чтобы все было решено. Он пришел в надежде, что я соглашусь признать мой позор, раз позор этот свершился. Он пришел предложить мне свое богатство взамен моей любви.

Все презрение, все негодование, какое может вместить сердце женщины, я излила на этого человека. По всей видимости, подобные упреки ему были не в диковинку: он молча слушал меня, скрестив руки и улыбаясь; затем, полагая, что я закончила, стал подходить ко мне. Я бросилась к столу, схватила нож и приставила его к своей груди.

«Еще один шаг, — предупредила я, — и на вашей совести будет не только мое бесчестье, но и моя смерть!»

Мой взгляд, мой голос и весь мой облик, вероятно, были исполнены той неподдельной искренности, которая является убедительной для самых испорченных людей, потому что он остановился.

«Ваша смерть? — переспросил он. — О нет! Вы слишком очаровательная любовница, чтобы я согласился потерять вас, лишь раз испытав блаженство обладать вами. Прощайте, моя красавица! Я подожду и навещу вас, когда вы будете в лучшем расположении духа».

Сказав это, он достал из кармана небольшой свисток и коротко свистнул. Пламенеющий шар, освещавший комнату, поднялся и исчез. Я снова оказалась в темноте. Мгновение спустя повторился тот же скрип открываемой и снова закрываемой двери, пылающий шар вновь спустился; кроме меня в комнате уже никого не было.

Эта минута была ужасна. Если у меня и оставались еще некоторые сомнения относительно моего несчастья, то теперь ужасная реальность окончательно рассеяла их: я была в руках человека, которого не только ненавидела, но и презирала, в руках человека, способного на все и уже роковым образом доказавшего мне, как далеко он может зайти...

— Но кто был этот человек? — спросил Фельтон.

— Я провела ночь, сидя на стуле, вздрагивая при малейшем шуме, поскольку около полуночи лампа погасла, и я вновь оказалась в темноте. Но ночь прошла без каких-либо новых поползновений со стороны моего преследователя. Наступил день, стол исчез, и только нож все еще был зажат в моей руке.

Этот нож был моей единственной надеждой.

Я чувствовала себя совершенно разбитой от усталости, глаза мои горели от бессонницы, я боялась даже на миг сомкнуть их. Дневной свет успокоил меня, я бросилась на кровать, не расставаясь со спасительным ножом, который я спрятала под подушку.

Когда я проснулась, снова стоял уже накрытый стол.

На этот раз, несмотря на все мои опасения, на всю мою тревогу, я почувствовала, что безумно голодна: уже двое суток я не принимала никакой пищи. Я поела немного хлеба и фруктов. Затем, памятуя о снотворном, подмешанном в воду, которую я выпила, я не прикоснулась к той, что была на столе, и наполнила свой стакан водой из мраморного фонтана, устроенного в стене над умывальником.

Несмотря на эту предосторожность, я все же вначале страшно беспокоилась, но на этот раз мои опасения были необоснованны: день прошел, и со мной не случилось ничего похожего на то, чего я боялась. Чтобы моя недоверчивость осталась незамеченной, воду из графина я предусмотрительно наполовину вылила.

Наступил вечер, а с ним воцарилась темнота. Однако мои глаза стали привыкать к ней; я видела во мраке, как стол ушел вниз и через четверть часа поднялся с поданным мне ужином, а минуту спустя появилась та же лампа и осветила комнату.

Я решила не есть ничего из того, к чему можно было подмешать снотворное. Два яйца и немного фруктов составили весь мой ужин. Затем я наполнила стакан водой из моего спасительного фонтана и напилась.

При первых же глотках мне показалось, что вода не такая на вкус, как была утром. Я сразу же заподозрила что-то неладное и не стала больше пить, но я уже успела отпить примерно с полстакана.

С отвращением выплеснув остаток воды и, покрываясь холодным потом, я стала ожидать последствий.

Какой-то невидимый свидетель, вероятно, все же заметил, как я брала воду из фонтана, и воспользовался моим простодушием, чтобы уже наверняка добиться моей погибели, которая была так хладнокровно предрешена и которой добивались с такой жестокостью.

Не прошло и получаса, как появились те же признаки, что и в первый раз. Но так как на этот раз я выпила всего полстакана, то я дольше боролась и не заснула, а впала в какое-то сонливое состояние, позволившее мне чувствовать и понимать все происходящее вокруг, но отнявшее всякую способность защищаться или бежать.

Я поползла к кровати, чтобы завладеть единственным оставшимся у меня средством защиты — моим спасительным ножом, но не смогла добраться до изголовья и упала на колени, ухватившись за ножку кровати. Тогда я поняла, что погибла...

Фельтон смертельно побледнел, и судорожная дрожь пробежала по всему его телу.

— Но самое ужасное было то, — продолжала миледи изменившимся голосом, словно все еще испытывая отчаянную тревогу, овладевшую ею в ту страшную минуту, — что на этот раз я ясно сознавала грозившую мне опасность: душа моя, как я сказала, бодрствовала в уснувшем теле, и потому все, что я видела и слышала, происходило точно во сне, и от того было еще ужаснее.

Я видела, как поднималась вверх лампа, постепенно погружая меня в темноту. Затем я услышала скрип двери, хорошо знакомый мне, хотя дверь открывалась всего два раза.

Я инстинктивно почувствовала, что ко мне кто-то приближается, — говорят, что несчастный путник, заблудившийся в пустынных степях Америки, так чувствует ползущую к нему змею.

Я попыталась закричать; благодаря невероятному усилию воли я даже привстала, но только для того, чтобы тотчас снова упасть... упасть в объятия моего преследователя...

— Скажите же мне, кто был этот человек? — вскричал молодой офицер.

Миледи с первого взгляда увидела, сколько страдания она причиняет Фельтону тем, что останавливается на всех подробностях своего рассказа, но избавлять его от этой пытки она не желала: чем глубже она уязвит его сердце, тем больше будет уверенности, что он отомстит за нее. Поэтому она продолжала, точно не расслышав его восклицания или решив, что еще не пришло время ответить на него:

— Только на этот раз негодяй имел дело не с безвольным и бесчувственным подобием трупа. Я вам уже говорила: будучи не в состоянии окончательно овладеть своими телесными и душевными способностями, я все же сохраняла сознание грозившей мне опасности. Я боролась изо всех сил и, по-видимому, несмотря на мою слабость, оказала достойное сопротивление, так как слышала, как он воскликнул:

«Эти негодные пуританки! Я знал, что они доводят до изнеможения своих палачей, но не думал, что они так сильно противятся своим любовникам».

Увы, это отчаянное сопротивление не могло долго продолжаться. Я почувствовала, что силы покидают меня, и на этот раз негодяй воспользовался не моим сном, а моим обмороком...

Фельтон слушал, не произнося ни слова и лишь издавая звуки, похожие на глухое рычание. Только холодный пот струился по его мраморному лбу и рука, спрятанная под камзолом, судорожно вцепилась в грудь.

— Моим первым движением, когда я пришла в себя, было нащупать под подушкой нож, до которого перед тем я не смогла добраться: если он не послужил мне защитой, то, по крайней мере, мог послужить моему искуплению.

Но, когда я взяла этот нож, Фельтон, ужасная мысль пришла мне в голову. Я поклялась все сказать вам и скажу все. Я обещала открыть вам правду и открою ее, пусть даже я погублю себя этим!

— Вам пришла мысль отомстить за себя этому человеку? — вскричал Фельтон.

— Увы, да! — ответила миледи. — Я знаю, такая мысль не подобает христианке. Без сомнения, ее внушил мне этот извечный враг нашей души, этот лев, непрестанно рыщущий вокруг нас. Словом, признаюсь вам, Фельтон, — продолжала миледи тоном женщины, обвиняющей себя в преступлении, — эта мысль пришла мне в голову и уже не оставляла меня больше. За эту мысль об убийстве я и несу сейчас наказание.

— Продолжайте, продолжайте! — молил Фельтон. — Мне не терпится узнать, как вы за себя отомстили.

— Я решила отомстить как можно скорее; я не сомневалась, что он придет в следующую ночь. Днем мне нечего было опасаться.

Поэтому, когда настал час завтрака, я не колеблясь принялась за еду: я решила за ужином сделать вид, что ем, но ни к чему не притрагиваться, и поэтому я решила позавтракать утром, чтобы не чувствовать голода вечером.

Единственное, что я сделала, так это припрятала стакан воды от завтрака, потому что, когда мне пришлось пробыть двое суток без пищи и питья, я больше всего страдала от жажды.

Все, что я передумала в течение дня, еще больше укрепило меня в принятом решении. Не сомневаясь в том, что за мной наблюдают, я старалась, чтобы выражение моего лица не выдало моей затаенной мысли, и даже несколько раз поймала себя на том, что улыбаюсь. Фельтон, я не решаюсь признаться вам, какая мысль вызвала мою улыбку, — вы почувствовали бы ко мне отвращение.

— Продолжайте, продолжайте! — умолял Фельтон. — Вы видите, я слушаю и хочу поскорее узнать, чем все это кончилось.

— Наступил вечер, все шло по заведенному порядку. Ужин подали, как обычно, в темноте, затем зажглась лампа, и я села за стол.

Я съела несколько фруктов, сделала вид, что наливаю себе воды из графина, но выпила только ту, что оставила от завтрака. Подмена эта была, впрочем, сделана так искусно, что мои шпионы, если они у меня были, не могли бы ничего заподозрить.

После ужина я стала вести себя так, словно на меня нашло такое же оцепенение, как накануне, но на этот раз, сделав вид, что я изнемогаю от усталости или уже привыкла к постоянно грозящей мне опасности, я добралась до кровати и притворилась, что уснула.

На этот раз я без труда завладела ножом и, продолжая делать вид, что сплю, судорожно впилась пальцами в его рукоятку.

Минуло два часа, но ничего не произошло, и — боже мой, я ни за что бы не поверила этому еще накануне! — я начала бояться, что он не придет.

Вдруг я увидела, что лампа медленно поднялась и исчезла высоко над потолком. Темнота наполнила комнату, но я напрягла свой взор и старалась ничего не упустить.

Прошло минут десять. До меня не доносилось ни малейшего шума, я слышала только биение собственного сердца.

Я молила Бога, чтобы тот человек пришел.

Наконец раздался столь знакомый мне звук открывшейся и снова закрывшейся двери, и послышались чьи-то шаги, под которыми поскрипывал пол, хотя он был устлан толстым ковром. Я различила в темноте какую-то тень, приближавшуюся к моей постели...

— Скорее, скорее! — торопил Фельтон. — Разве вы не видите, что каждое ваше слово жжет меня, как расплавленный свинец?

— Тогда, — продолжала миледи, — я собрала все силы, я говорила себе, что пробил час мщения или, вернее, правосудия, я смотрела на себя как на новую Юдифь. Я набралась решимости, крепко сжала в руке нож, и, когда он подошел ко мне и протянул руки, отыскивая во мраке свою жертву, тогда с криком горести и отчаяния я ударила его в грудь.

Негодяй, он все предвидел: его грудь была защищена кольчугой, и нож притупился об нее.

«Ах, так! — вскричал он, схватив мою руку и вырывая у меня нож, который сослужил мне такую плохую службу. — Вы покушаетесь на мою жизнь, прекрасная пуританка? Да это уже не ненависть, это просто черная неблагодарность! Ну, ну, успокойтесь, мое прелестное дитя... Я думал, что вы уже смягчились. Я не из тех тиранов, которые удерживают женщину силой. Вы меня не любите, в чем я сомневался по свойственной мне самонадеянности. Теперь я в этом убедился, и завтра вы будете на свободе».

В тот момент у меня было только одно желание — чтобы он убил меня.

«Берегитесь, — сказала я ему, — моя свобода грозит вам бесчестьем!»

«Объяснитесь, моя прелестная сивилла[78]».

«Хорошо. Как только я выйду отсюда, я все расскажу — расскажу о насилии, которое вы надо мной учинили, расскажу, как вы держали меня в плену. Я расскажу об этом дворце — гнезде разврата. Вы занимаете высокое положение в обществе, милорд, но трепещите: над вами есть король, а над королем — Бог!»

Как бы хорошо ни владел собой мой тюремщик, он не смог сдержать резкого движения. Я не могла видеть выражения его лица, но почувствовала, как задрожала его рука, на которой лежала моя.

«В таком случае — вы не выйдете отсюда!»

«Отлично! — воскликнула я. — Тогда место моей пытки будет и моей могилой. Прекрасно! Я умру здесь, и тогда вы увидите, что призрак-обвинитель страшнее угроз живого человека».

«Вам не оставят никакого оружия».

«У меня есть оружие, которое отчаяние предоставило каждому существу, достаточно мужественному, чтобы к нему прибегнуть: я умру от голода».

«Послушайте, не лучше ли мир, чем подобная война? — предложил негодяй. — Я немедленно возвращаю вам свободу, объявляю вас воплощенной добродетелью и провозглашаю вас Лукрецией[79] Англии».

«А я объявлю, что вы ее Секст, я разоблачу вас перед людьми, как уже разоблачила перед Богом, и, если нужно будет скрепить, как Лукреции, мое обвинение кровью, я сделаю это!»

«Ах, вот что! — насмешливо произнес мой враг. — Тогда другое дело. Честное слово, в конце концов вам здесь хорошо живется, вы не чувствуете ни в чем недостатка, и если вы уморите себя голодом, то будете сами виноваты».

Сказав это, он удалился. Я слышала, как открылась и опять закрылась дверь, и я осталась, раздавленная не столько горем, сколько — признаюсь в этом — стыдом, что так и не отомстила за себя.

Он сдержал слово. Прошел день, прошла еще ночь, и я его не видела. Но и я держала свое слово и ничего не пила и не ела. Я решила, как и объявила ему, убить себя голодом.

Я провела весь день и всю ночь в молитве: я надеялась, что Бог простит мне самоубийство.

На следующую ночь дверь отворилась. Я лежала на полу — силы уже оставляли меня...

Услышав скрип двери, я приподнялась, опираясь на руку.

«Ну как, смягчились ли мы немного? — прозвучал у меня в ушах голос, которого я не могла не узнать. — Согласны ли мы купить свободу ценой одного лишь обещания молчать? Послушайте, я человек великодушный, — прибавил он, — и хотя я не люблю пуритан, но отдаю им справедливость, и пуританкам тоже, когда они хорошенькие. Ну, поклянитесь-ка мне на распятии, больше я от вас ничего не требую».

«Поклясться вам на распятии? — вскричала я, вставая: при звуках этого ненавистного голоса ко мне вернулись все мои силы. — На распятии! Клянусь, что никакое обещание, никакая угроза, никакая пытка не заставят меня молчать!.. Поклясться на распятии!.. Клянусь, я буду всюду изобличать вас как убийцу, как похитителя чести, как труса!.. На распятии!.. Клянусь, если мне когда-либо удастся выйти отсюда, я буду молить весь род человеческий отомстить вам!.. »

«Берегитесь! — сказал он таким угрожающим голосом, какого я еще от него не слышала. — У меня есть вернейшее средство закрыть вам рот или, по крайней мере, не допустить того, чтобы люди поверили хоть одному вашему слову, но к этому средству я прибегну только в крайнем случае».

Из последних сил я расхохоталась в ответ на эту угрозу.

Он понял, что впредь между нами вечная война не на жизнь, а на смерть.

«Послушайте, я даю вам на размышление еще остаток этой ночи и завтрашний день, — предложил он. — Если вы обещаете молчать, вас ждет богатство, уважение и даже почести; если вы будете угрожать мне, я вас опозорю».

«Вы! — вскричала я. — Вы!»

«Навеки, навеки опозорю!»

«Вы!.. » — повторяла я.

О, уверяю вас, Фельтон, я считала его сумасшедшим!

«Да, я!» — отвечал он.

«Ах, оставьте меня! — заявила я. — Убирайтесь, если вы не хотите, чтобы я на ваших глазах разбила себе голову о стену!»

«Хорошо, — согласился он, — как вам будет угодно. До завтрашнего вечера».

«До завтрашнего вечера!» — ответила я, падая на пол и кусая ковер от ярости...

Фельтон опирался о кресло, и миледи с демонической радостью видела, что у него, вероятно, не хватит сил выслушать ее рассказ до конца.

XXVII. ИСПЫТАННЫЙ ПРИЕМ КЛАССИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ

После минутного молчания, которым миледи воспользовалась, чтобы взглянуть украдкой на слушавшего ее молодого человека, она продолжала:

— Почти три дня я ничего не пила и не ела. Я испытывала жестокие мучения: порой словно какое-то облако давило мне лоб и застилало глаза — это начинался бред.

Наступил вечер. Я так ослабела, что поминутно впадала в беспамятство, и каждый раз, когда я лишалась чувств, благодарила Бога, думая, что умираю.

Во время одного такого обморока я услышала, как дверь открылась. От страха я очнулась.

Мой мучитель вошел в сопровождении какого-то человека, лицо которого было прикрыто маской; сам он был тоже в маске, но я узнала его шаги, узнала его голос, узнала этот величественный вид, которым ад наделил его к несчастью людей.

«Итак, — спросил он меня, — согласны вы дать мне клятву, которую я от вас требовал?»

«Вы сами сказали, что пуритане держат свое слово. Я дала слово — и вы это слышали — предать вас на земле суду человеческому, а на том свете — суду Божьему».

«Значит, вы отказываетесь?»

«Клянусь перед Богом, который меня слышит, я призову всех людей на этой земле в свидетели вашего преступления и буду призывать до тех пор, пока не найду мстителя!»

«Вы падшая женщина, — заявил он громовым голосом, — и заслуживаете наказания, применяемого к подобным женщинам! Заклейменная в глазах людей, к которым вы взываете, попробуйте доказать этим людям, что вы не преступница и не сумасшедшая!»

Затем, обращаясь к своему спутнику, он приказал:

«Палач, приступай!»

— О! Его имя! Имя! — вскричал Фельтон. — Назовите мне его имя!

— И тогда, несмотря на мои крики, несмотря на отпор, который я пыталась дать (я начинала понимать, что мне предстоит нечто более страшное, чем смерть), палач схватил меня, бросил на пол, прижал руками. Я задыхалась от рыданий, почти потеряла сознание, обращалась к Богу, который не слышал мои мольбы... И вдруг у меня вырвался дикий крик боли — раскаленное докрасна железо, железо палача, расплавило мое плечо...

При этих словах Фельтон издал звук, похожий на рычание разъяренного тигра.

— Смотрите... — произнесла миледи и поднялась с величественным видом королевы, — смотрите, Фельтон, какое наказание избрали для молодой невинной девушки, ставшей жертвой насилия злодея! Научитесь познавать души людей и впредь не позволяйте, чтобы вас столь легко превращали в орудие неправедной мести!

Миледи резким движением рванула платье, разорвала батист, прикрывавший ее грудь, и, краснея от притворного гнева и напускного стыда, показала молодому человеку неизгладимую печать, бесчестившую это дивное плечо.

— Но ведь это лилия! — воскликнул Фельтон.

— И в этом вся низость! — ответила миледи. — Если б это было английское клеймо!.. Тогда надо было бы еще доказать, какой суд приговорил меня к этому наказанию, и я могла бы подать жалобу во все суды государства. А французское клеймо... О, им я была надежно заклеймена!

Для Фельтона это было слишком.

Бледный, неподвижный, угнетенный страшным признанием миледи, ослепленный сверхъестественной красотой этой женщины, показавшей ему свою наготу с бесстыдством, которое он принял за особое величие души, он пал перед ней ниц, как это делали первые христиане перед непорочными святыми мучениками, которых императоры, гонители христианства, отдавали в цирке на поругание черни, требующей крови. Клеймо перестало существовать для него, осталась одна красота.

— Пр остите! Простите! — повторял Фельтон. — О, простите мне!

Миледи прочла в его глазах: люблю, люблю!

— Простить вам — что? — спросила она.

— Простите мне, что я оказался среди ваших гонителей.

Миледи протянула ему руку.

— Такая прекрасная, такая молодая! — восклицал Фельтон, покрывая ее руку поцелуями.

Миледи подарила ему взгляд, который превращает раба в короля.

Но Фельтон был пуританин — отпустив руку этой женщины, он стал целовать ее ноги.

Он уже не любил — он боготворил ее.

Когда улеглась эта буря душевного восторга, когда к миледи, казалось, вернулось самообладание, которого она не теряла ни на минуту, когда Фельтон увидел, как покровы целомудренности были вновь наброшены на сокровища любви, лишь затем так тщательно скрываемые от него, чтобы он еще более страстно желал их, он сказал:

— Теперь мне остается узнать у вас только одно: как зовут вашего настоящего палача? По-моему, только один был палачом, другой являлся его орудием, не больше.

— Как, брат мой, — вскричала миледи, — тебе еще нужно, чтобы я назвала его! А сам ты не догадался?

— Что, — спросил Фельтон, — это он?.. Снова он!.. Как! Настоящий виновник...

— Настоящий виновник — опустошитель Англии, гонитель истинно верующих, трусливый похититель чести стольких женщин, тот, кто по прихоти своего развращенного сердца собирается пролить кровь жителей двух королевств, кто сегодня покровительствует протестантам, а завтра предаст их...

— Бекингэм! Так это Бекингэм! — с ожесточением выкрикнул Фельтон.

Миледи закрыла лицо руками, словно она была не в силах перенести постыдное воспоминание, которое вызывало у нее это имя.

— Бекингэм — палач этого ангельского создания! — воскликнул Фельтон. — И ты не испепелил его огнем небесным, Господи! И ты позволил ему остаться знатным, почитаемым, всесильным, на погибель всем нам!

— Бог отступается от того, кто сам от себя отступается! — заметила миледи.

— Так, значит, он хочет навлечь на свою голову кару, постигающую отверженных! — с возрастающим возбуждением продолжал Фельтон. — Хочет, чтобы человеческое возмездие опередило правосудие небесное!

— Люди боятся и не осмеливаются выступить против него.

— О, я не боюсь, и у меня хватит смелости поразить его! — вскричал Фельтон.

Миледи почувствовала, как душа ее наполняется дьявольской радостью.

— Но каким образом лорд Винтер, мой покровитель, мой отец, оказался замешанным во всем этом? — спросил Фельтон.

— Слушайте, Фельтон, ведь наряду с людьми низкими и презренными есть на свете благородные и великодушные натуры. У меня был жених, человек, которого я любила и который любил меня... с мужественным сердцем, подобным вашему, Фельтон, человек, похожий на вас. Придя к нему, я все рассказала. Зная меня, он ни секунды не колебался. Это был знатный вельможа, человек, равный Бекингэму во всех отношениях. Он ничего не сказал, взял шпагу, закутался в плащ и направился во дворец Бекингэма...

— Да, да, понимаю, — перебил ее Фельтон. — Хотя, когда имеешь дело с подобными людьми, нужна не шпага, а кинжал.

— Бекингэм накануне уехал в Испанию — он был назначен послом при дворе испанского короля. В Испании Бекингэм должен был просить руки инфанты для короля Карла I, который тогда был еще принцем Уэльским. Мой жених вернулся ни с чем.

«Послушайте, — сказал он мне, — этот человек уехал и, следовательно, избежал моей мести. В ожидании его приезда мы обвенчаемся, как и решили, а затем вы должны положиться на лорда Винтера, который сумеет защитить свою честь и честь своей жены».

— Лорда Винтера! — вскричал Фельтон.

— Да, лорда Винтера, — подтвердила миледи. — Теперь вам все должно быть понятно, не так ли? Бекингэм отсутствовал около года. За неделю до его возвращения лорд Винтер внезапно скончалися, оставив меня своей единственной наследницей. Кем был нанесен этот удар? Это известно одному Богу, а я, я никого не виню...

— Силы небесные! — ужаснулся Фельтон.

— Лорд Винтер умер, ничего не сказав своему брату. Страшная тайна должна была остаться скрытой от всех до тех пор, пока она как гром не поразила бы виновного. Вашему покровителю было досадно, что старший брат его женился на молодой девушке, не имевшей состояния. Я поняла, что мне нечего рассчитывать на поддержку со стороны человека, обманутого в своих надеждах на получение наследства. Я уехала во Францию, твердо решив прожить там остаток моей жизни. Но все мое состояние в Англии. Из-за войны сообщение между обоими государствами прекратилось, я стала испытывать нужду, и мне поневоле пришлось вернуться сюда. Шесть дней назад я высадилась в Портсмуте.

— А дальше? — спросил Фельтон.

— Дальше? Бекингэм, по-видимому, узнал о моем возвращении, переговорил обо мне с лордом Винтером, который и без того уже был предубежден против меня, и сказал ему, что его невестка — падшая женщина, заклейменная преступница. Мужа моего уже нет в живых, чтобы поднять свой правдивый, благородный голос в мою защиту. Лорд Винтер поверил всему, что ему рассказали, поверил тем охотнее, что ему это было выгодно. Он велел арестовать меня, доставить сюда и отдать под вашу охрану. Остальное вам известно: послезавтра он изгоняет меня из Англии, отправляет в ссылку, послезавтра он на всю жизнь водворяет меня среди отверженных! О, поверьте, нити интриги сплетены искусной рукой, и честь моя погибнет! Вы сами видите, Фельтон, мне надо умереть... Фельтон, дайте мне нож!

С этими словами миледи, словно растратив все свои силы, в изнеможении склонилась на грудь молодого офицера, опьяненного любовью, гневом и неведомым ему наслаждением; он с восторгом подхватил ее и прижал к своему сердцу, задрожав от дыхания этого прекрасного рта, обезумев от прикосновения этой вздымавшейся груди.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Нет, ты будешь жить в уважении и почете, ты будешь жить для того, чтобы праздновать победу над твоими врагами!

Миледи отстранила его медленным движением руки, в то же время привлекая его взглядом; но Фельтон вновь заключил ее в объятия, и глаза его умоляюще смотрели на нее, как на божество.

— Ах, смерть! Смерть! — сказала она, придавая своему голосу томное выражение и закрывая глаза. — Ах, лучше смерть, чем позор! Фельтон, брат мой, друг мой, заклинаю тебя!

— Нет! — возразил Фельтон. — Нет, ты будешь жить, и ты будешь отомщенной!

— Фельтон, я приношу несчастье всем, кто меня окружает! Оставь меня, Фельтон! Позволь мне умереть!

— Если так, мы умрем вместе! — воскликнул Фельтон, целуя узницу в губы.

В дверь несколько раз постучали. На этот раз миледи по-настоящему оттолкнула Фельтона.

— Ты слышишь! — сказала она. — Нас подслушали, сюда идут! Все кончено, мы погибли!

— Нет, — возразил Фельтон, — это стучит часовой. Он предупреждает меня, что подходит дозор.

— В таком случае — идите к двери и откройте ее сами.

Фельтон подчинился — эта женщина уже овладела всеми его мыслями, всей его душой.

Он распахнул дверь и очутился лицом к лицу с сержантом, командовавшим сторожевым патрулем.

— Что случилось? — спросил молодой лейтенант.

— Вы приказали мне открыть дверь, если я услышу крики о помощи, но забыли оставить мне ключ, — доложил солдат. — Я услышал ваш голос, но не понял слов. Хотел открыть дверь, а она оказалась запертой изнутри. Тогда я позвал сержанта...

— Честь имею доложить, — отозвался сержант.

Фельтон, растерянный, обезумевший, стоял и не мог произнести ни слова. Миледи, опасаясь, как бы ситуация не вышла из-под контроля, решила действовать сама: она подбежала к столу, схватила нож, оставленный там Фельтоном, и воскликнула:

— А по какому праву вы хотите помешать мне умереть?

— Боже мой! — воскликнул Фельтон, увидев, что в руке у нее блеснул нож.

В эту минуту в коридоре раздался язвительный смех.

Барон, привлеченный шумом, появился на пороге, в халате, со шпагой, зажатой под мышкой.

— А-а... — протянул он. — Ну, вот мы и дождались последнего акта трагедии! Вы видите, Фельтон, драма прошла одну за другой все фазы, как я вам и предсказывал. Но будьте спокойны, кровь не прольется.

Миледи поняла, что погибла, если она не даст Фельтону немедленного и устрашающего доказательства своего мужества.

— Вы ошибаетесь, милорд, кровь прольется, и пусть эта кровь падет на тех, кто заставил ее пролиться!

Фельтон вскрикнул и бросился к миледи... Он опоздал — миледи нанесла себе удар.

Но благодаря счастливой случайности (точнее говоря — благодаря ловкости миледи), нож встретил на своем пути одну из стальных планшеток корсета, которые в тот век, подобно панцирю, защищали грудь женщины. Нож скользнул, разорвав платье, и вонзился наискось между кожей и ребрами.

Тем не менее платье миледи тотчас обагрилось кровью.

Миледи упала навзничь и, казалось, лишилась чувств.

Фельтон вытащил нож.

— Смотрите, милорд, — сказал он мрачно, — вот женщина, которая была под моей охраной и лишила себя жизни.

— Будьте покойны, Фельтон, она не умерла, — возразил лорд Винтер. — Демоны так легко не умирают. Не волнуйтесь, ступайте ко мне и ждите меня там.

— Но, милорд...

— Ступайте, я вам приказываю.

Фельтон подчинился своему начальнику, но, выходя из комнаты, спрятал нож у себя на груди.

Что же касается лорда Винтера, он ограничился тем, что позвал женщину, которая прислуживала миледи, а когда та явилась, поручил ее заботам пленницу, все еще лежавшую в обмороке, и оставил ее наедине с миледи.

Но поскольку рана, вопреки его предположениям, могла все же оказаться серьезной, он тотчас послал верхового за врачом.

XXVIII. ПОБЕГ

Как и предполагал лорд Винтер, рана была не опасна: едва миледи осталась наедине с вызванной бароном женщиной, которая стала ее поспешно раздевать, она открыла глаза.

Однако надо было притворяться слабой и больной, что было нетрудно для такой искусной лицедейки, как миледи; бедная служанка была настолько одурачена пленницей, что, несмотря на ее настояния, упорно решила просидеть всю ночь у ее постели.

Но присутствие этой женщины не мешало миледи предаваться своим мыслям.

Вне всякого сомнения, Фельтон был убежден в правоте ее слов, Фельтон был в ее власти. Явись ему ангел небесный, который стал бы обвинять миледи, — в том состоянии духа, в коем он пребывал, он, наверное, принял бы этого ангела за посланца дьявола.

При этой мысли миледи улыбалась, поскольку отныне Фельтон был ее единственной надеждой, единственным средством спасения.

Но ведь лорд Винтер мог его заподозрить, и теперь за самим Фельтоном могли установить надзор.

Около четырех часов утра приехал врач, но рана миледи уже успела затянуться, и потому врач не мог выяснить ни ее направления, ни глубины, а только определил по пульсу, что состояние больной не внушает опасений.

Утром миледи отослала ухаживавшую за ней женщину под предлогом, что та не спала всю ночь и нуждается в отдыхе.

Она надеялась, что Фельтон придет, когда ей принесут завтрак, но он не явился.

Неужели ее опасения подтвердились? Неужели Фельтон, заподозренный бароном, не придет ей на помощь в решающую минуту? Ей оставался всего один день: лорд Винтер объявил, что отплытие назначено на двадцать четвертое число, а уже наступило утро двадцать второго.

Все же миледи довольно терпеливо прождала до обеда.

Хотя она утром ничего не ела, обед принесли в обычное время, и она с ужасом заметила, что у солдат, охранявших ее, уже другая форма. Тогда она отважилась спросить, где Фельтон. Ей ответили, что он час назад сел на коня и ускакал.

Она осведомилась, в замке ли еще барон. Солдат ответил утвердительно и добавил, что барон приказал известить его, если узница пожелает с ним говорить.

Миледи сказала, что она сейчас еще слишком слаба и что ее единственное желание — остаться одной.

Солдат поставил обед на стол и вышел.

Фельтона отстранили, солдат морской пехоты сменили — значит, Фельтону больше не доверяли!

Это был последний удар, нанесенный пленнице.

Оставшись одна в комнате, миледи встала: постель, в которой она из предосторожности пролежала все утро, чтобы ее считали тяжело раненной, жгла ее, как раскаленные угли. Она взглянула на дверь: окошечко — по распоряжению барона — было заколочено доской. Вероятно, лорд Винтер боялся, как бы она не ухитрилась каким-нибудь дьявольским способом обольстить через это отверстие стражу.

Миледи радостно улыбнулась: наконец-то она могла предаваться обуревавшим ее чувствам, не опасаясь того, что за ней наблюдают! Она стала метаться по комнате так, как мечется по больничной палате буйный сумасшедший или как разъяренная тигрица, запертая в клетке. Наверное, если бы у нее остался нож, она на этот раз захотела бы убить не себя, а барона.

В шесть часов пришел лорд Винтер; он был вооружен до зубов. Этот человек, о котором миледи до сих пор думала, что он всего лишь глуповатый придворный кавалер, оказался отменным тюремщиком: создавалось впечатление, что он все предвидел, обо всем догадывался, все предусмотрел.

Одного взгляда, брошенного на миледи, ему было достаточно, чтобы понять, какие чувства обуревают его невестку.

— Пусть так, — сказал он, — но сегодня вы меня еще не убьете: у вас нет больше оружия, и к тому же я начеку. Вы начали совращать беднягу Фельтона, и он уже стал поддаваться вашему дьявольскому влиянию, но я спасу его: он вас больше не увидит, все кончено. Соберите ваши вещи — завтра вы отправляетесь в путь. Сначала я решил, что вы отплывете двадцать четвертого числа, но потом подумал, что чем скорее это произойдет, тем будет лучше. Завтра в полдень у меня на руках будет приказ о вашей ссылке, подписанный Бекингэмом. Если вы, прежде чем сядете на корабль, скажете кому бы то ни было хоть одно слово, мой сержант пустит вам пулю в лоб — у него такой приказ. Если на корабле вы без разрешения капитана скажете кому бы то ни было хоть одно слово, капитан велит бросить вас в море — такое ему дано распоряжение. До свидания. Вот все, что я имел вам сегодня сообщить. Завтра я вас увижу — приду, чтобы распрощаться с вами.

С этими словами барон удалился.

Миледи выслушала всю эту грозную тираду с улыбкой презрения на губах, но с бешеной злобой в душе.

Подали ужин. Миледи решила, что ей нужно подкрепиться: неизвестно было, что могло произойти в эту ночь, которая уже надвигалась, мрачная и бурная: по небу неслись тяжелые тучи, а отдаленные вспышки молнии предвещали грозу.

Гроза началась около десяти часов вечера. Миледи в некоторой степени утешало то, что природа разделяет смятение, царящее в ее душе. Гром рокотал в воздухе, как гнев в ее сердце; ей казалось, что порывы ветра обдавали ее лицо подобно тому, как они налетали на деревья, ломая ветви и срывая с них листья; она выла как ураган, и голос ее сливался с могучим голосом природы, которая, казалось, тоже стенала и приходила в отчаяние.

Вдруг миледи услышала стук в окно и при очередной вспышке молнии увидела за решеткой лицо человека.

Она подбежала к окну и открыла его.

— Фельтон! — вскричала она. — Я спасена!

— Да, — отозвался Фельтон, — но говорите тише! Мне надо еще подпилить прутья решетки. Берегитесь только, чтобы они не увидели вас в окошечко двери.

— Вот доказательство тому, что Бог за нас, Фельтон, — сказала миледи, — они заколотили окошечко доской.

— Это хорошо... Господь лишил их разума! — ответил Фельтон.

— Что я должна делать? — спросила миледи.

— Ничего, ровным счетом ничего, закройте только окно. Ложитесь в постель или хотя бы прилягте не раздеваясь. Когда я закончу, я постучу. Но сможете ли вы следовать за мною?

— О да!

— А ваша рана?

— Причиняет мне боль, но не мешает ходить.

— Будьте готовы по первому сигналу.

Миледи закрыла окно, погасила лампу, легла, как посоветовал ей Фельтон, и забилась под одеяло. Среди завываний бури она слышала визг пилы, ходившей по решетке, и при каждой вспышке молнии различала тень Фельтона за оконными стеклами.

Целый час она лежала, едва переводя дыхание, покрываясь холодным потом и чувствуя, как, при малейшем звуке, доносившемся из коридора, сердце ее сжимается от невыразимого ужаса.

Иногда часы тянутся, как годы...

Через час Фельтон снова постучал в окно.

Миледи вскочила с постели и распахнула его. Два прута решетки были перепилены, и через образовавшееся отверстие мог пролезть человек.

— Вы готовы? — спросил Фельтон.

— Да. Нужно ли мне что-нибудь захватить с собой?

— Золото, если оно у вас есть.

— Да, к счастью, мне оставили то золото, которое я имела при себе.

— Тем лучше. Я истратил все свои деньги на то, чтобы нанять судно.

— Возьмите, — произнесла миледи, вручая Фельтону кошель с золотыми монетами.

Фельтон взял кошель и бросил его вниз, к подножию стены.

— А теперь, — сказал он, — пора спускаться.

— Хорошо.

Миледи встала на кресло и высунулась в окно. Она увидела, что молодой офицер висит над пропастью на веревочной лестнице.

Впервые охвативший ее страх напомнил ей, что она женщина. Ее пугала зияющая бездна.

— Этого я и боялся, — воскликнул Фельтон.

— Это пустяки... пустяки... — проговорила миледи. — Я спущусь с закрытыми глазами.

— Вы мне доверяете? — спросил Фельтон.

— И вы еще спрашиваете!

— Протяните мне ваши руки. Скрестите их. Вытяните. Вот так. Фельтон связал ей кисти рук своим платком и поверх платка — веревкой.

— Что вы делаете? — удивилась миледи.

— Положите мне руки на шею и не бойтесь ничего.

— Но из-за меня вы потеряете равновесие, и мы оба упадем и разобьемся.

— Не беспокойтесь, я моряк.

Нельзя было терять ни мгновения; миледи обвила руками шею Фельтона и с его помощью проскользнула в окно.

Фельтон начал медленно спускаться по ступенькам лестницы. Несмотря на тяжесть двух тел, она качалась в воздухе от резких порывов ветра.

Внезапно Фельтон остановился.

— Что случилось? — спросила миледи.

— Тише! — прошептал Фельтон. — Я слышу чьи-то шаги.

— Нас увидели!

Несколько мгновений они молча прислушивались.

— Нет, — заговорил Фельтон, — ничего страшного.

— Но чьи же это шаги?

— Это часовые обходят дозором замок.

— А где они должны пройти?

— Как раз под нами.

— Они нас заметят...

— Нет, если не сверкнет молния.

— Они заденут конец лестницы.

— К счастью, она на шесть футов не достает до земли.

— Вот они... Боже мой!

— Молчите!

Они продолжали висеть, не двигаясь и затаив дыхание на высоте двадцати футов над землей, а в то самое время под ними, смеясь и разговаривая, проходили солдаты.

Для беглецов настала страшная минута...

Патруль прошел. Слышен был шум удаляющихся шагов и замирающие вдали голоса.

— Теперь мы спасены, — сказал Фельтон.

Миледи вздохнула и лишилась чувств.

Фельтон стал опять спускаться. Добравшись до нижнего конца лестницы и не чувствуя дальше опоры для ног, он начал цепляться за ступеньки руками; ухватившись наконец за последнюю, он повис на ней, и ноги его коснулись земли. Он нагнулся, подобрал кошель с золотом и взял его в зубы.

Потом он подхватил миледи на руки и быстро пошел в сторону, противоположную той, куда удалился патруль. Вскоре он свернул с дозорного пути, спустился между скалами и, дойдя до самого берега, свистнул.

В ответ раздался такой же свист, и пять минут спустя на море показалась лодка с четырьмя гребцами.

Она подплыла так близко, насколько это было возможно: пристать к берегу помешала ей недостаточная глубина. Фельтон вошел по пояс в воду, не доверяя никому свою драгоценную ношу.

К счастью, буря начала затихать. Однако море еще бушевало: маленькую лодку подбрасывало на волнах, точно ореховую скорлупу.

— К шхуне! — приказал Фельтон. — И гребите быстрее!

Четыре матроса принялись грести, но волны были так высоки, что весла едва касались воды.

Тем не менее беглецы удалялись от замка, а это было самое важное. Вокруг царила кромешная тьма, и с лодки уже почти невозможно было различить берег, а тем более увидеть с берега лодку.

Какая-то черная точка покачивалась на море.

Это была шхуна.

Четыре матроса изо всех сил гребли к ней. Фельтон распутал сначала веревку, а потом и платок, которым были связаны руки миледи.

Высвободив ее руки, он зачерпнул морской воды и окропил ей лицо.

Миледи вздохнула и открыла глаза.

— Где я? — спросила она.

— Вы спасены! — ответил молодой офицер.

— О! Спасена! — воскликнула она. — Да, вот небо, вот море! Воздух, которым я дышу, — воздух свободы... Ах!.. Благодарю вас, Фельтон, благодарю!

Молодой человек прижал ее к своему сердцу.

— Но что с моими руками? — удивилась миледи. — Их словно вытащили из тисков!

Миледи подняла руки: кисти их действительно онемели и были покрыты синяками.

— Увы! — вздохнул Фельтон, глядя на эти красивые руки и грустно качая головой.

— Ах, это пустяки, пустяки! — заявила миледи. — Теперь я вспомнила!

Миледи что-то поискала глазами вокруг себя.

— Он тут, — успокоил ее Фельтон и ногой пододвинул к ней кошель с золотом.

Они подплыли к шхуне. Вахтенный окликнул сидевших в лодке, ему ответили.

— Что это за судно? — осведомилась миледи.

— Шхуна, которую я для вас нанял.

— Куда она меня доставит?

— Куда вам будет угодно, лишь бы вы меня высадили в Портсмуте.

— Что вы собираетесь делать в Портсмуте? — спросила миледи.

— Исполнить приказания лорда Винтера, — с мрачной усмешкой ответил Фельтон.

— Какие приказания?

— Неужели вы не понимаете?

— Нет. Объясните, прошу вас.

— Не доверяя мне больше, он решил сам стеречь вас, а меня послал отвезти на подпись Бекингэму приказ о вашей ссылке.

— Но если он вам не доверяет, как же он поручил вам доставить этот приказ?

— Разве мне полагается знать, что я везу?

— Это верно. И вы отправляетесь в Портсмут?

— Мне надо торопиться: завтра двадцать третье число, и Бекингэм отплывает с флотом.

— Он уезжает завтра? Куда?

— В Ла-Рошель.

— Он не должен уехать! — вскричала миледи, потеряв свое обычное самообладание.

— Будьте спокойны, — заверил Фельтон, — он не уедет.

Миледи затрепетала от радости — она прочитала в сокровенной глубине сердца молодого человека: там была написана смерть Бекингэма.

— Фельтон, ты велик, как Иуда Маккавей[80]! Если ты умрешь, я умру вместе с тобой, — вот все, что я могу тебе сказать!

— Тише! — напомнил ей Фельтон. — Мы подходим.

В самом деле, лодка уже подходила к шхуне.

Фельтон первый взобрался по трапу и подал миледи руку, а матросы поддержали ее, так как море было еще бурное.

Минуту спустя они стояли на палубе.

— Капитан, — произнес Фельтон, — вот особа, о которой я вам говорил и которую нужно целой и невредимой доставить во Францию.

— За тысячу пистолей, — отвечал капитан.

— Я уже дал вам пятьсот.

— Совершенно верно.

— А вот остальные, — вмешалась миледи, берясь за кошель с золотом.

— Нет, — возразил капитан, — я никогда не изменяю своему слову, а я дал слово этому молодому человеку: остальные пятьсот причитаются мне по прибытии в Булонь.

— А мы туда доберемся?

— Целыми и невредимыми, — подтвердил капитан. — Это так же верно, как то, что меня зовут Джек Батлер.

— Так вот: если вы сдержите слово, я дам вам не пятьсот, а тысячу пистолей.

— Браво, прекрасная дама! — воскликнул капитан. — И пошли мне Бог почаще таких пассажиров, как ваша милость!

— А пока что, — сказал Фельтон, — как мы и договаривались, доставьте нас в бухту Чичестер, недалеко от Портсмута.

В ответ капитан приказал взять нужный курс, и около семи часов утра небольшое судно бросило якорь в этой бухте.

Во время переезда Фельтон все рассказал миледи: как он, вместо того чтобы отправиться в Лондон, нанял это судно, как он вернулся, как вскарабкался на стену, втыкая, по мере того как поднимался, в расселины между камнями железные скобы и становясь на них, и как, наконец, добравшись до решетки окна, привязал веревочную лестницу. Остальное миледи было известно.

Слушая его, миледи решила укрепить Фельтона в его замысле. Но из первых же сказанных им слов она поняла, что молодого фанатика надо было скорее сдерживать, чем поощрять.

Они условились, что миледи будет ждать Фельтона до десяти часов, а если в десять часов он не вернется, она тронется в путь. Тогда, если он останется на свободе, они встретятся во Франции, в монастыре кармелиток в Бетюне.

XXIX. ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ПОРТСМУТЕ 23 АВГУСТА 1628 ГОДА

Фельтон простился с миледи, поцеловав ей руку, как прощается брат с сестрой, уходя на прогулку.

Держался он с присущим ему невозмутимым спокойствием, только глаза его сверкали необыкновенным, словно лихорадочным, блеском. Лицо его было бледнее обычного, зубы плотно сжаты, а речь звучала коротко и отрывисто, свидетельствуя о том, что его обуревают мрачные чувства.

Пока Фельтон находился в лодке, отвозившей его на берег, он не отрываясь смотрел на миледи, которая, стоя на палубе, провожала его взглядом. Оба они уже почти не опасались погони: в комнату миледи никогда не входили раньше девяти часов, а от замка до Лондона было три часа пути.

Фельтон сошел на берег, взобрался по гребню холма на вершину утеса, в последний раз взмахнул шляпой, прощаясь с миледи, и зашагал в сторону города.

Дорога шла под уклон, и когда Фельтон отошел шагов на сто, ему видна была уже только мачта шхуны.

Он устремился по направлению к Портсмуту, башни и дома которого, окутанные утренним туманом, вставали перед ним приблизительно на расстоянии полумили.

По ту сторону Портсмута море переполняли корабли; их мачты, похожие на лес тополей, оголенных дыханием зимы, покачивались на ветру.

Быстро шагая вперед, Фельтон перебирал в уме все обвинения, истинные или ложные, против Бекингэма, фаворита Якова I и Карла I, — обвинения, которые накопились у него в итоге долгих размышлений и длительного пребывания в кругу пуритан.

Сравнивая преступления этого министра, ставшие достоянием гласности, преступления нашумевшие и, если можно так выразиться, преступления европейского масштаба, с преступлениями частными и никому не ведомыми, в которых обвиняла его миледи, Фельтон находил, что из двух человек, которые уживались в Бекингэме, более виновным был тот, чья жизнь оставалась неизвестной для общественности. Дело в том, что любовь Фельтона, такая странная, внезапная и пылкая, в преувеличенных размерах рисовала ему низкие и вымышленные обвинения леди Винтер, подобно тому, как пылинки, на самом деле едва уловимые для глаза, даже по сравнению с муравьем, представляются нам сквозь увеличительное стекло страшными чудовищами.

Быстрая ходьба еще больше горячила его кровь: мысль о том, что там, позади него, оставалась, подвергаясь угрозе страшной мести, женщина, которую он любил, вернее, боготворил, как святую, недавно пережитое волнение, испытываемая усталость — все это приводило его в состояние величайшего душевного подъема.

Он вошел в Портсмут около восьми часов утра. Все население города было на ногах; на улицах и в гавани били барабаны, отъезжавшие войска направлялись к морю.

Фельтон подошел к адмиралтейству весь в пыли и поту; его лицо, обычно бледное, раскраснелось от жары и гнева. Часовой не хотел пропускать его, но Фельтон позвал начальника караула и, вынув из кармана приказ, который ему велено было доставить, заявил:

— Срочное донесение от лорда Винтера.

Услышав имя лорда Винтера, являвшегося, как было всем известно, одним из ближайших друзей его светлости, начальник караула приказал пропустить Фельтона, который к тому же был в мундире морского офицера.

Фельтон ринулся во дворец.

В ту минуту, когда он входил в вестибюль, туда же вошел какой-то запыхавшийся, весь покрытый пылью человек, оставивший у крыльца почтовую лошадь, которая, доскакав, рухнула на колени.

Фельтон и незнакомец одновременно обратились к Патрику, доверенному камердинеру герцога. Фельтон сказал, что он послан бароном Винтером; незнакомец отказался сказать, кем он послан, и заявил, что может назвать себя одному только герцогу. Каждый из них настаивал на том, чтобы пройти первым.

Патрик, знавший, что лорда Винтера связывают с герцогом и служебные дела, и дружеские отношения, отдал предпочтение тому, кто явился от его имени. Другому гонцу пришлось дожидаться, и видно было, как он проклинает эту задержку.

Камердинер прошел с Фельтоном через большой зал, в котором ждали приема посланцы от жителей Ла-Рошели во главе с принцем Субизом, и подвел его к дверям комнаты, где Бекингэм, только что принявший ванну, заканчивал свой туалет, уделяя ему, как всегда, очень большое внимание.

— Лейтенант Фельтон, — доложил Патрик. — Явился по поручению лорда Винтера.

— По поручению лорда Винтера? — повторил Бекингэм. — Впустите его.

Фельтон вошел. Бекингэм в эту минуту бросил на диван богатый халат, затканный золотом, и стал надевать камзол синего бархата, весь расшитый жемчугом.

— Почему барон не приехал сам? — спросил Бекингэм. — Я ждал его сегодня утром.

— Он поручил мне передать вашей светлости, — ответил Фельтон, — что он весьма сожалеет, что не может иметь этой чести, так как ему приходится самому быть на страже в замке.

— Да -да, — сказал Бекингэм, — я знаю. У него есть пленница.

— Об этой пленнице я и хотел поговорить с вашей светлостью.

— Ну, говорите!

— То, что мне нужно вам сказать, никто не должен слышать, кроме вас, милорд.

— Оставьте нас, Патрик, — приказал Бекингэм, — но будьте поблизости, чтобы тотчас явиться на мой звонок. Вы скоро мне понадобитесь.

Патрик вышел.

— Мы одни, сударь, — произнес Бекингэм. — Говорите.

— Милорд, несколько дней назад вы получили письмо от барона Винтера, в котором он просил вас подписать приказ о ссылке, касающейся одной молодой женщины, именуемой Шарлоттой Баксон.

— Да, сударь, я ему ответил, чтобы он привез сам или прислал мне этот приказ, и я подпишу его.

— Вот он, милорд.

— Давайте.

Герцог взял из рук Фельтона бумагу и бегло просмотрел ее. Убедившись, что это тот самый приказ, о котором ему сообщал лорд Винтер, он положил его на стол и взял перо, собираясь поставить свою подпись.

— Простите, милорд... — промолвил Фельтон, удерживая герцога. — Но известно ли вашей светлости, что Шарлотта Баксон — не настоящее имя этой молодой женщины?

— Да, сударь, это мне известно, — ответил герцог и обмакнул перо в чернила.

— Значит, ваша светлость знает ее настоящее имя?

— Я его знаю.

Герцог поднес перо к бумаге. Фельтон побледнел.

— И, зная это настоящее имя, вы все-таки подпишете, ваша светлость?

— Несомненно, и даже дважды.

— Я не могу поверить, — все более резким и отрывистым голосом продолжал Фельтон, — что вашей светлости известно, что дело идет о леди Винтер...

— Мне это отлично известно, хотя меня удивляет, откуда вы это знаете?

— И ваша светлость без угрызения совести подпишет этот приказ?

Бекингэм надменно посмотрел на молодого человека:

— Сударь, а вам не кажется, что вы задаете мне весьма странные вопросы, и скажите спасибо, что я на них отвечаю!

— Я жду ответа, ваша светлость! — сказал Фельтон. — Положение гораздо серьезнее, чем вы, быть может, думаете.

Бекингэм решил, что молодой человек, явившись по поручению лорда Винтера, говорит, конечно, от его имени, и смягчился.

— Я подписываю без всякого угрызения совести, — подтвердил он. — Барону, как и мне, известно, что леди Винтер виновна в тяжких преступлениях и что ограничить ее наказание ссылкой почти равносильно тому, что помиловать ее.

Перо герцога коснулось бумаги.

— Вы не подпишете этого приказа, милорд! — воскликнул Фельтон, делая шаг к герцогу.

— Я не подпишу этого приказа? — удивился Бекингэм. — А почему?

— Потому что вы заглянете в свою душу и воздадите миледи справедливость.

— Воздать справедливость миледи означало бы отправить ее в Тайберн. Миледи — презренное и гнусное создание.

— Ваша светлость, миледи — ангел, вы хорошо это знаете, и я прошу вас дать ей свободу!

— Ах вот как? Да вы, видно, с ума сошли, если позволяете себе так говорить со мной!

— Извините меня, милорд, я говорю, как умею, я стараюсь сдерживаться... Однако подумайте о том, милорд, что вы намерены сделать, и берегитесь, если вы превысите меру!

— Что вы сказали?.. Да простит меня Бог! — вскричал Бекингэм. — Он, кажется, угрожает мне!

— Нет, милорд, я все еще прошу и предупреждаю вас: одной капли довольно, чтобы чаша переполнилась, одна небольшая вина может навлечь кару на голову того, кого щадил еще Всевышний, несмотря на все его преступления!

— Господин Фельтон, — заявил Бекингэм, — извольте выйти отсюда и немедленно отправиться под арест!

— А вы извольте выслушать меня до конца, милорд. Вы соблазнили эту молодую девушку, вы ее жестоко оскорбили, запятнали ее честь... Загладьте то зло, какое вы ей причинили, дайте ей беспрепятственно уехать, и я ничего больше не потребую от вас.

— Ничего не потребуете? — проговорил Бекингэм, с изумлением глядя на Фельтона и делая ударение на каждом произнесенном слове.

— Милорд... — продолжал Фельтон, все больше воодушевляясь по мере того, как он говорил. — Берегитесь, милорд, вся Англия устала от ваших беззаконий! Милорд, вы злоупотребили королевской властью, которую вы почти узурпировали. Милорд, вы внушаете отвращение и людям и Богу! Бог накажет вас впоследствии, я же накажу вас сегодня!

— Это уж слишком! — крикнул Бекингэм и сделал шаг к двери.

Фельтон преградил ему дорогу.

— Смиренно прошу вас, — сказал он, — подпишите приказ об освобождении леди Винтер. Вспомните, это женщина, которую вы обесчестили!

— Ступайте вон, сударь! Или я позову стражу и велю заковать вас в кандалы!

— Вы никого не позовете, — заявил Фельтон, встав между герцогом и колокольчиком, стоявшим на столике с серебряными инкрустациями. — Берегитесь, милорд, вы теперь в руках Божьих!

— В руках дьявола, хотите вы сказать! — вскричал Бекингэм, повышая голос, чтобы привлечь внимание людей в соседней комнате, но еще прямо не взывая о помощи.

— Подпишите, милорд, подпишите приказ об освобождении леди Винтер! — настаивал Фельтон, протягивая герцогу бумагу.

— Вы хотите меня принудить? Да вы смеетесь надо мной!.. Эй, Патрик!

— Подпишите, милорд!

— Никогда!

— Никогда?

— Ко мне! — позвал герцог и бросился к шпаге.

Но Фельтон не дал ему времени выхватить ее из ножен: на груди он держал наготове нож, которым ранила себя миледи, и, сделав один прыжок, он оказался рядом с герцогом.

В эту минуту в кабинет вошел Патрик и доложил:

— Милорд, письмо из Франции!

— Из Франции? — воскликнул Бекингэм, забывая обо всем на свете и думая только о том, от кого это письмо.

Фельтон воспользовался этим мгновением и всадил ему в бок нож по самую рукоятку.

— А, предатель! — крикнул Бекингэм. — Ты убил меня...

— Убийство!.. — завопил Патрик.

Фельтон, пытаясь скрыться, оглянулся по сторонам и, увидев, что дверь открыта, ринулся в соседний зал, где, как мы уже говорили, ждали приема посланцы Ла-Рошели, бегом пересек его и устремился к лестнице, но на первой же ступеньке столкнулся с лордом Винтером. Увидев мертвенную бледность Фельтона, его блуждающий взгляд и пятна крови на руках и лице, лорд Винтер схватил его за горло и закричал:

— Я это знал! Я догадался, но, увы, минутой позже, чем следовало! О я несчастный!

Фельтон не оказал ни малейшего сопротивления. Лорд Винтер передал его в руки стражников, которые, в ожидании дальнейших распоряжений, отвели его на небольшую террасу, выходившую на море, а сам бросился в кабинет Бекингэма.

На крик герцога, на зов Патрика человек, с которым Фельтон встретился в вестибюле, вбежал в кабинет.

Герцог лежал на диване и рукой судорожно зажимал рану.

— Ла Порт... — произнес герцог угасающим голосом, — Ла Порт, ты от нее?

— Да, ваша светлость, — ответил верный слуга Анны Австрийской, — но, кажется, я опоздал...

— Тише, Ла Порт, вас могут услышать... Патрик, не впускай никого... Ах, я так и не узнаю, что она велела мне передать! Боже мой, я умираю!

И герцог потерял сознание.

Между тем лорд Винтер, посланцы Ла-Рошели, начальники экспедиционных войск и офицеры свиты Бекингэма ворвались в комнату; повсюду раздавались крики отчаяния. Печальная новость, наполнившая дворец стенаниями и горестными воплями, вскоре перекинулась за его пределы и разнеслась по городу.

Пушечный выстрел возвестил, что произошло нечто важное и неожиданное.

Лорд Винтер рвал на себе волосы.

— Я опоздал на одну минуту! — восклицал он. — Одна минута! О боже, какое несчастье!

Действительно, в семь часов утра ему доложили, что у одного из окон замка висит веревочная лестница. Он тотчас бросился в комнату миледи и увидел, что она пуста, окно открыто, прутья решетки перепилены; он вспомнил словесное предостережение д’Артаньяна, переданное через его гонца, затрепетал от страха за герцога, бегом кинулся в конюшню и, не дожидаясь, пока оседлают его коня, вскочил на первого попавшегося, во весь опор примчался в адмиралтейство, спрыгнул во дворе наземь, взбежал по лестнице и, как мы уже говорили, столкнулся на верхней ступеньке с Фельтоном.

Однако герцог был еще жив: он пришел в себя, открыл глаза, и в сердца всех окружающих вселилась надежда.

— Господа, — сказал он, — оставьте меня одного с Ла Портом и Патриком... А, это вы, Винтер! Вы сегодня утром прислали ко мне какого-то странного безумца. Посмотрите, что он со мной сделал!

— О милорд, — вскричал барон, — я навсегда останусь неутешным!

— И будешь не прав, мой дорогой барон, — возразил Бекингэм, протягивая ему руку. — Я не знаю ни одного человека, который заслуживал бы того, чтобы другой человек оплакивал его всю свою жизнь... Но оставь нас, прошу тебя.

Барон, рыдая, вышел.

В комнате остались только раненый герцог, Ла Порт и Патрик.

Тем времен все сбились с ног в поисках врача, но его нигде не было.

— Вы будете жить, милорд, вы будете жить! — твердил, стоя на коленях перед диваном, посланник Анны Австрийской.

— Что она мне пишет? — слабым голосом спросил Бекингэм; истекая кровью, он пересиливал жестокую боль, чтобы говорить о той, кого любил. — Что она мне пишет? Пр очитай мне ее письмо.

— Но, милорд!.. — воскликнул Ла Порт.

— Повинуйся, Ла Порт. Разве ты не видишь, что мне нельзя терять времени?

Ла Порт сломал печать и поднес пергамент к глазам герцога, но Бекингэм тщетно пытался разобрать написанное.

— Читай же... — приказал он, — читай, я уже не вижу. Читай! Ведь скоро я, быть может, перестану слышать и умру, так и не узнав, что она мне написала...

Ла Порт не стал больше возражать и прочитал:

«Милорд!

Заклинаю вас всем, что я выстрадала из-за вас и ради вас с тех пор, как я вас знаю, — если вам дорог мой покой, приостановите ваши приготовления к войне с Францией и положите конец боевым действиям. Ведь даже вслух все говорят о том, что религия — только видимая ее причина, а втихомолку утверждают, что истинная причина — ваша любовь ко мне. Эта война может принести не только великие бедствия Франции и Англии, но и несчастья вам, милорд, что сделает меня неутешной.

Берегите свою жизнь, которой угрожает опасность и которая станет для меня драгоценной с той минуты, когда я не буду вынуждена видеть в вас врага.

Благосклонная к вам,

Анна».

Бекингэм собрал остаток сил, чтобы выслушать все до конца. Затем, когда письмо было прочитано, он спросил с оттенком горького разочарования в голосе:

— Неужели вам нечего передать мне на словах, Ла Порт?

— Да, как же, ваша светлость! Королева поручила мне сказать вам, чтобы вы были осторожны: ее предупредили, что вас хотят убить.

— И это все? Все? — нетерпеливо повторял Бекингэм.

— Она еще поручила мне сказать вам, что по-прежнему вас любит.

— Ах!.. Слава Богу! — воскликнул Бекингэм. — Значит, моя смерть не будет для нее просто смертью еще одного человека!

Ла Порт залился слезами.

— Патрик, — произнес герцог, — принесите мне ларец, в котором лежали бриллиантовые подвески.

Патрик принес его, и Ла Порт узнал ларец, принадлежавший королеве.

— А теперь белый атласный мешочек, на котором вышит жемчугом ее вензель.

Патрик исполнил и это приказание.

— Возьмите, Ла Порт, — сказал Бекингэм. — Вот единственные знаки ее расположения, которые я получил от нее: этот серебряный ларец и эти два письма. Отдайте их ее величеству, а как последнюю память обо мне... — он взглядом поискал вокруг себя какую-нибудь драгоценность, — присоедините к ним...

Он снова стал искать что-то взглядом, но его затуманенные близкой смертью глаза увидели только нож, который выпал из рук Фельтона и на котором еще дымилась алая кровь, расплывшаяся по лезвию.

— ...присоедините этот нож, — договорил герцог, сжимая руку Ла Порта.

У него еще хватило сил положить мешочек на дно ларца и опустить туда нож, знаком показывая Ла Порту, что не может больше говорить. А затем, сотрясаемый предсмертными судорогами, которые на этот раз он был уже не в силах побороть, соскользнул с дивана на паркет.

Патрик громко закричал.

Бекингэм хотел в последний раз улыбнуться, но смерть остановила его мысль, и она запечатлелась на его челе как последний поцелуй любви.

В эту минуту явился взволнованный врач герцога; он был уже на борту адмиральского судна, и пришлось послать за ним туда.

Врач подошел к герцогу, взял его руку, несколько мгновений подержал ее и опустил.

— Все бесполезно, — констатировал он, — герцог умер.

— Умер, умер! — закричал Патрик.

На его крик вся толпа хлынула в комнату, и всех охватила всеобщая растерянность и отчаяние.

Как только лорд Винтер увидел, что Бекингэм испустил дух, он кинулся к Фельтону, которого солдаты по-прежнему стерегли на террасе дворца.

— Мерзавец! — обратился он к молодому человеку, к которому после смерти Бекингэма вернулось спокойствие и хладнокровие, не оставлявшие его уже до самого конца. — Мерзавец! Что ты наделал!

— Я отомстил за себя, — ответил Фельтон.

— За себя! — повторил барон. — Скажи лучше, что ты послужил орудием этой проклятой женщины ! Но, клянусь тебе, это будет ее последним злодеянием!

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — спокойно проговорил Фельтон, — и я не знаю, о ком вы говорите, милорд. Я убил герцога Бекингэма за то, что он дважды отклонил вашу просьбу произвести меня в чин капитана. Я наказал его за несправедливость, вот и все.

Винтер, ошеломленный, смотрел на солдат, вязавших Фельтона, и поражался подобной бесчувственности.

Одна только мысль омрачала спокойное лицо Фельтона: когда до него доносился какой-нибудь шум, наивному пуританину казалось, что он слышит шаги и голос миледи, которая явилась кинуться в его объятия, признать себя виновной и погибнуть вместе с ним.

Вдруг он вздрогнул и устремил взор на какую-то точку в море, которое во всю ширь открывалось перед ним с террасы, где он находился.

Орлиным взором моряка он разглядел то, что другой человек принял бы на таком расстоянии за покачивающуюся на волнах чайку, — парус шхуны, отплывавшей к берегам Франции.

Он побледнел, схватился рукой за сердце, которое готово было разорваться, и понял, что его предали.

— Прошу вас о последней милости, милорд! — обратился он к барону.

— О какой? — спросил лорд Винтер.

— Скажите, который час?

Барон вынул часы.

— Без десяти минут девять, — ответил он.

Миледи на полтора часа ускорила свой отъезд: как только она услышала пушечный выстрел, возвестивший роковое событие, она приказала сняться с якоря.

Судно плыло под ясным небом, на большом расстоянии от берега.

— Так было угодно Господу, — заметил Фельтон со смирением фанатика, не в силах, однако, отвести глаза от крохотного суденышка, на палубе которого ему чудился белый призрак той, ради кого ему предстояло пожертвовать жизнью.

Лорд Винтер проследил за взглядом Фельтона, перевел вопрошающий взор на его страдальческое лицо и обо всем догадался.

— Сначала ты один понесешь наказание, негодяй, — сказал он Фельтону, который, неотступно глядя на море, покорно подчинялся уводившим его солдатам, — но, клянусь памятью моего брата, которого я горячо любил, твоей сообщнице не удастся спастись!

Фельтон опустил голову и не проронил ни слова.

А лорд Винтер быстро спустился с лестницы и поспешил в гавань.

XXX. ВО ФРАНЦИИ

Когда английский король Карл I узнал о смерти Бекингэма, первое, о чем он подумал — как бы при этом ужасном известии ларошельцы не пали духом и не сдались на милость французским войскам. И как рассказывает Ришелье в своих «Мемуарах», он предпринял все возможное, чтобы скрывать смерть своего фаворита от них как можно дольше. Он приказал закрыть все гавани своего королевства и строго следить за тем, чтобы ни один корабль не вышел в море до отплытия армии, которую снаряжал Бекингэм и за отправкой которой, после его смерти, король взялся надзирать сам.

В неукоснительном соблюдении этого запрета король дошел до того, что даже задержал в Англии посла Дании, после того как тот уже успел попрощаться с ним, и голландского посла, который должен был доставить во Флиссинген ост-индские корабли, возвращенные Карлом I Объединенным Провинциям[81].

Но, поскольку идея закрыть гавани пришла в голову Карлу I лишь спустя пять часов после убийства Бекингэма, то есть в два часа дня, два корабля успели выйти в море. Один из них, как мы знаем, увозил миледи, которая уже догадывалась о том, что произошло, и ее догадка подтвердилась окончательно, когда она увидела, как на мачте адмиральского корабля взвился черный флаг.

О том, кто находился на втором корабле и каковы были обстоятельства, предшествовашие его отплытию, мы расскажем позже.

За все это время обстановка в лагере под Ла-Рошелью особых изменений не претерпела; только король, как всегда томившийся от скуки, а в лагере, пожалуй, еще больше, чем в любом другом месте, решил уехать инкогнито в Сен-Жермен — провести там день Святого Людовика — и попросил кардинала снарядить ему конвой всего из двадцати мушкетеров. Вечно скучающий король иногда порядком раздражал кардинала, а потому он с превеликим удовольствием предоставил этот отпуск своему царственному помощнику, который пообещал, что вернется к 15 сентября.

Господин де Тревиль, уведомленный его высокопреосвященством, быстро собрал свой дорожный чемодан. Поскольку он знал, что его друзья, по неизвестной ему причине, испытывают сильное желание и даже настоятельную потребность вернуться в Париж, то, само собой разумеется, они также оказались в числе тех, кто должен был сопровождать короля.

О предстоящем отъезде короля четверо молодых людей узнали через четверть часа после г-на де Тревиля, так как эту новость он сообщил им первым. И д’Артаньян только сейчас по-настоящему оценил милость, которую оказал ему кардинал, наконец-то позволив стать мушкетером. Если бы не это обстоятельство, д’Артаньян вынужден был бы остаться в лагере, а его товарищи уехали бы без него.

Позже мы увидим, что причиной их желания поскорее вернуться в Париж была опасность, которая угрожала г-же Бонасье при встрече в Бетюнском монастыре с ее смертельным врагом — миледи. Поэтому, как мы уже сказали, Арамис немедленно написал Мари Мишон, той самой белошвейке из Тура, у которой были столь влиятельные знакомства, чтобы она испросила у королевы разрешение для г-жи Бонасье покинуть монастырь и удалиться в Лотарингию или Бельгию. Ответ не заставил себя долго ждать, и дней через десять Арамис получил следующее письмо:

«Мой дорогой кузен!

Посылаю вам разрешение моей сестры забрать нашу юную служанку из Бетюнского монастыря, воздух которого, по вашему мнению, может неблагоприятно сказаться на ее здоровье. Моя сестра с большим удовольствием посылает вам свое разрешение, так как она очень любит эту славную девушку и обещает быть ей полезной и в дальнейшем.

Целую вас.

Мари Мишон».

К этому письму было приложено разрешение, составленное в следующих выражениях:

«Настоятельнице Бетюнского монастыря надлежит передать на попечение того лица, которое вручит ей это письмо, послушницу, поступившую к ней в монастырь по моей рекомендации и находящуюся под моим покровительством.

Лувр, 10 августа 1628 года.

Анна».

Понятное дело, что эти родственные отношения Арамиса с белошвейкой, называвшей королеву своей сестрой, предоставили его друзьям отличный повод в очередной раз поупражняться в остроумии. Но Арамис, два-три раза покраснев до корней волос в ответ на грубоватые шутки Портоса, попросил своих приятелей больше не возвращаться к этой теме и категорически заявил, что, если они скажут ему по этому поводу хоть слово, он больше никогда не прибегнет к посредничеству своей кузины в такого рода делах.

На том и порешили: имя Мари Мишон было предано забвению. В конце концов, желаемый результат был достигнут: получено разрешение забрать г-жу Бонасье из Бетюнского монастыря кармелиток. Однако от этого разрешения им было мало пользы, пока они находились в лагере под Ла-Рошелью, иначе говоря — на другом конце Франции. Д’Артаньян уже собирался попросить у г-на де Тревиля отпуск и рассказать ему об истинных причинах своего стремления покинуть лагерь, и в этот момент г-н де Тревиль объвил ему и его трем товарищам, что король отправляется в Париж с конвоем из двадцати мушкетеров и что они входят в число этих двадцати счастливчиков.

Их радости не было предела. Слуги вместе с багажом были высланы вперед, а утром шестнадцатого числа они выехали сами.

Кардинал проводил его величество от Сюржера до Мозе, и там король и его министр простились с взаимными изъявлениями дружеских чувств.

Король, стремясь прибыть в Париж к двадцать третьему числу, всячески торопил продвижение своего небольшого отряда. Однако, не в силах устоять перед искушением, он время от времени останавливался для соколиной охоты, вкус к которой ему в свое время привил герцог де Люин и для которой Людовик XIII всегда находил время, невзирая ни на какие обстоятельства. Когда это случалось, шестнадцать мушкетеров из двадцати приходили в восторг от того, что представился случай поразвлечься, а остальные четверо проклинали эти остановки на чем свет стоит. У д’Артаньяна к тому же постоянно звенело в ушах, что Портос объяснял следующим образом:

— Как мне сказала одна очень знатная дама, это значит, что о вас где-то вспоминают.

Наконец в ночь на двадцать третье число конвой пересек Париж и въехал в Сен-Жерменское предместье. Король поблагодарил г-на де Тревиля и разрешил ему предоставить мушкетерам, в порядке очереди, отпуск на четыре дня, при условии, что они, под страхом заключения в Бастилию, будут избегать показываться в публичных местах.

Первыми мушкетерами, которые получили отпуск, как легко догадаться, были наши четверо друзей. Более того, Атос выпросил у г-на де Тревиля шесть дней вместо четырех и присоединил к ним еще две ночи — они уехали двадцать четвертого, в пять часов вечера, а г-н де Тревиль любезно пометил отпуск утром двадцать пятого числа.

— Черт возьми, господа, — сказал д’Артаньян, который, как известно, отличался юношеской самонадеянностью, — по-моему, мы слишком суетимся, а дело ведь совсем пустяшное! За два дня, загнав двух-трех лошадей, неважно, деньги у меня есть, я доберусь до Бетюна, вручу настоятельнице письмо королевы и увезу свое сокровище не в Лотарингию и не в Бельгию, а в Париж, где она будет в большей безопасности, особенно пока кардинал будет стоять под Ла-Рошелью. Затем, вернувшись из похода, мы постараемся добиться от королевы — отчасти благодаря ее кузине, отчасти за то, что мы сделали лично для нее, — всего, чего захотим. А потому оставайтесь здесь и не тратьте попусту сил! Меня и Планше вполне хватит для такого простого предприятия.

На это Атос спокойно заявил:

— У нас тоже есть деньги — я еще не пропил всей своей доли, полученной за перстень, а Портос и Арамис еще не всю ее проели. Стало быть, мы с таким же успехом можем загнать четырех лошадей, как и одну. Но подумайте о другом, д’Артаньян... — прибавил он таким мрачным голосом, что юноша невольно вздрогнул, — о том, что Бетюн — тот самый город, где кардинал назначил свидание женщине, которая повсюду, где бы она ни появилась, приносит с собой несчастья! Если бы вы имели дело только с четырьмя мужчинами, д’Артаньян, я отпустил бы вас одного. Но вы будете иметь дело с этой женщиной — так поедем вчетвером, и дай Бог, чтобы всех нас, да еще с четырьмя слугами в придачу, оказалось достаточно!

— Вы меня пугаете, Атос! — воскликнул д’Артаньян. — Да чего же вы опасаетесь, помилуй Бог?

— Всего! — ответил Атос.

Д’Артаньян внимательно посмотрел на своих спутников, лица которых, как и лицо Атоса, выражали глубокую тревогу; не промолвив ни слова, все пришпорили коней и продолжали свой путь.

Вечером двадцать пятого числа, когда они въехали в Аррас и д’Артаньян спешился у гостиницы «Золотой серп», чтобы зайти выпить стаканчик вина, какой-то всадник выехал с почтового двора, где он переменил лошадь, и на свежем скакуне галопом помчался в сторону Парижа. В тот самый момент, когда он уже выезжал из ворот на улицу, порыв ветра распахнул плащ, в который, несмотря на август месяц, он был закутан, и приподнял его шляпу, грозя сорвать ее с головы. Но путник успел вовремя придержать ее, и, поспешно водрузив на место, продолжил свой путь.

Д’Артаньян, который все это время не сводил глаз с неизвестного всадника, вдруг смертельно побледнел и выронил из рук стакан.

— Что с вами, сударь? — встревожился Планше. — Эй, господа, сюда! Моему господину плохо!

Трое друзей подбежали и увидели, что д’Артаньяну нисколько не плохо, наоборот, он уже бросился к своей лошади, намереваясь вскочить в седло и куда-то мчаться. Мушкетеры в последний момент успели остановить его.

— Куда это тебя несет, черт возьми?! — воскликнул Атос.

— Это он! — гневно вскричал д’Артаньян. — Отпустите меня! Я должен догнать его!

— Да кто «он»? — спросил Атос.

— Он, этот человек!

— Какой человек?

— Тот проклятый человек-мой злой гений, которого я встречаю всякий раз, когда со мной происходит какое-нибудь несчастье! Тот, кто сопровождал эту ужасную женщину, когда я в первый раз увидел ее, тот, кого я искал, когда вызвал на дуэль Атоса, тот, кого я видел утром того самого дня, когда похитили госпожу Бонасье! Тот самый человек из Менга! Это он! Я узнал его, когда ветер чуть не сорвал с его головы шляпу!

— Дьявол... — задумчиво протянул Атос.

— По коням, господа, по коням! Последуем за ним и догоним его.

— Дорогой мой, учтите тот факт, — остановил его порыв Арамис, — что он едет в сторону, противоположную той, куда направляемся мы; что у него лошадь свежая, а наши устали, и, следовательно, мы их загоним даже без всякой надежды настичь его. Оставим мужчину, д’Артаньян, спасем женщину!

— Эй, сударь! — закричал какой-то парнишка, выбегая из ворот конюшни и бросаясь вслед незнакомцу. — Эй, сударь! Из вашей шляпы выпала бумажка... Эй, сударь! Эй!

— Друг мой, — остановил его д’Артаньян, — полпистоля за эту бумажку. Пойдет?

— Вполне, сударь, и с большим удовольствием! Держите!

Паренек, в восторге от выпавшей на его долю удачи, вернулся на почтовый двор, а д’Артаньян развернул листок бумаги.

— Что там? — спросили обступившие его друзья.

— Всего одно слово! — ответил д’Артаньян.

— Да, — сказал Арамис, — но это слово — название города или деревни.

— «Армантьер», — прочитал Портос. — Армантьер... Это название мне не известно.

— И это название города или деревни написано ее рукой! — воскликнул Атос.

— Вот как! — заметил д’Артаньян. — Тогда я думаю, что нам стоит сохранить эту бумажку — может быть, я не зря потратил последние полпистоля. По коням, друзья, по коням!

И четверо приятелей галопом поскакали по дороге в Бетюн.

XXXI. МОНАСТЫРЬ КАРМЕЛИТОК В БЕТЮНЕ

У больших преступников есть в жизни некое предназначение, благодаря которому они преодолевают все препятствия и избегают всех опасностей вплоть до того момента, когда Провидение, уставшее взирать на их злодеяния, не воздвигает на их пути скалу, о которую вдребезги разбиваются нечестивые жизни.

Так было и с миледи: она незаметно проскользнула между сторожевыми судами обоих государств и прибыла в Булонь без всяких приключений.

Высаживаясь в Портсмуте, миледи выдала себя за англичанку, которую преследования французов заставили покинуть Ла-Рошель; высадившись после двухдневного перехода по морю в Булони, она уже оказалась француженкой, которую англичане из ненависти, испытываемой ко всему французскому, всячески притесняли в Портсмуте.

К тому же у миледи был самый надежный паспорт: красота, манеры знатной дамы, а еще она, не скупясь, разбрасывала золотые монеты, что, было пожалуй, главным. Благодаря лучезарной улыбке, которой она одарила уже немолодого, но все же чувствительного к женским прелестям, начальника порта, миледи была избавлена от соблюдения обычных формальностей. В Булони она задержалась ровно столько, сколько потребовалось для отправки по почте письма следующего содержания:

«Его высокопреосвященству монсиньору кардиналу де Ришелье, в его ставку при лагере под Ла-Рошелью.

Ваше высокопреосвященство, вы можете быть спокойны: его светлость герцог Бекингэм не поедет во Францию.

Булонь, вечер 25 августа.

Миледи***

Р.S. Следуя желанию вашего высокопреосвященства, я направляюсь в Бетюн, в монастырь кармелиток, где буду ждать ваших приказаний».

Действительно, в тот же вечер миледи отправилась в дорогу. На ночь она решила остановиться в гостинице, а затем, в пять часов утра отправилась дальше и три часа спустя уже въехала в Бетюн.

Попросив указать дорогу в монастырь кармелиток, миледи тотчас явилась туда.

Встречать ее вышла сама настоятельница. Миледи показала приказ кардинала; аббатиса велела отвести ей комнату и подать завтрак.

События недавнего прошлого уже изгладились из памяти миледи и, устремив взгляд в будущее, она видела перед собой лишь ожидавшие ее великие милости кардинала, поручение которого она столь удачно выполнила, при этом никоим образом не запятнав его имя кровавым злодеянием. Ее сердце было уже во власти новых страстей, и быстрая смена душевного состояния делала ее жизнь похожей на те облака, которые плывут по небу, отражая то лазурь водных просторов, то пламя бушующих пожаров, то зловещий блеск сверкающих во мраке молний, и которые оставляют на опустошенной земле лишь следы разрушения и смерти.

После завтрака к ней зашла аббатиса; в монастыре немного развлечений, и доброй настоятельнице не терпелось познакомиться со своей новой постоялицей.

Миледи хотела понравиться аббатисе, что было делом не трудным, учитывая ее абсолютное превосходство над этой женщиной. Она была сама любезность и буквально очаровала добрую настоятельницу занимательным разговором и изысканной прелестью, которой было исполнено все ее существо.

Аббатиса была родом из знатного семейства и очень любила придворные истории, так редко доходившие до отдаленных уголков королевства и с трудом проникавшие за стены монастырей — этих обителей, где смолкает мирская суета.

Миледи же, в отличие от настоятельницы, была прекрасно осведомлена обо всех аристократических интригах, среди которых она постоянно жила в продолжение пяти или шести лет; поэтому она стала занимать добрую аббатису рассказами о легкомысленных нравах французского двора, странным образом переплетавшихся с преувеличенной набожностью короля. Она поведала ей о скандальных похождениях придворных дам и вельмож, имена которых были хорошо известны аббатисе, вскользь упомянула о любви королевы и Бекингэма и наговорила кучу всяких вещей, чтобы заставить свою собеседницу разговориться.

Но аббатиса только слушала и улыбалась, не произнося ни слова в ответ. Тем не менее, видя, что настоятельница с удовольствием слушает ее, миледи решила продолжать, но тему слегка изменила: разговор зашел о кардинале.

Однако здесь она оказалась в затруднительном положении: миледи не знала, была аббатиса роялисткой или сторонницей кардинала, а потому старалась держаться золотой середины; но аббатиса по-прежнему ничем не выдавала себя и только низко склоняла голову всякий раз, когда ее собеседница произносила имя его высокопреосвященства.

Миледи уже начала подумывать о том, что пребывание в монастыре будет довольно скучным; поэтому она решилась на рискованный шаг, чтобы сразу выяснить, как ей вести себя в дальнейшем. Желая посмотреть, как далеко простирается сдержанность доброй аббатисы, она принялась сначала в общих чертах, а затем и более обстоятельно расписывать любовные похождения министра с г-жой д’Эгильон, Марион Делорм и другими куртизанками.

Аббатиса стала слушать внимательнее, понемногу оживилась и начала улыбаться.

«Хорошо, — подумала миледи, — она уже входит во вкус. Если она и сторонница кардинала, то уж во всяком случае не фанатичка».

Миледи перешла к преследованиям, которым кардинал подвергал своих врагов. Аббатиса только перекрестилась, не выражая ни одобрения, ни порицания.

Это утвердило миледи во мнении, что монахиня скорее всего с большей симпатией относится к королю, а не к его высокопреосвященству. Миледи продолжала свои рассказы, все больше сгущая краски.

— Я не очень разбираюсь во всех этих вещах, — сказала наконец аббатиса, — но, как мы ни далеки от двора и от всех мирских дел, у нас есть очень печальные примеры того, о чем вы рассказываете. Одна из наших послушниц немало пострадала от преследований кардинала.

— Одна из ваших послушниц? — повторила миледи. — Ах, боже мой, бедняжка, мне жаль ее!

— И вы правы: она достойна сожаления: тюрьма, угрозы, жестокое обхождение — она все это перенесла... Хотя, — продолжала аббатиса, — у господина кардинала, быть может, были веские основания так поступать. С виду она настоящий ангел, но не всегда можно судить о человеке по наружности.

«Хорошо! — подумала миледи. — Как знать... может быть, мне здесь удастся что-нибудь разузнать. Мне повезло!»

Она постаралась придать своему лицу самое искреннее выражение и произнесла:

— Увы, я тоже слышала об этом. Многие говорят, что лицу человека нельзя верить. Но чему же тогда верить, как не самому прекрасному творению Создателя! Что касается меня, то я, вероятно, всю жизнь буду обманываться, но я всегда доверюсь человеку, лицо которого внушает мне симпатию.

— Значит, вы склонны полагать, что эта молодая женщина невиновна? — спросила аббатиса.

— Господин кардинал наказывает не только за преступления, — ответила миледи, — есть добродетели, за которые он наказывает строже иных злодеяний.

— Разрешите мне, сударыня, выразить вам мое удивление! — сказала аббатиса.

— И по какому поводу? — наивно поинтересовалась миледи.

— По поводу того, что вы ведете такие речи.

— А что такого удивительного вы находите в моих речах? — улыбнулась миледи.

— Поскольку кардинал прислал вас сюда, значит, вы его друг, а между тем...

— ...а между тем я говорю о нем нелицеприятные вещи, — подхватила миледи, досказывая мысль настоятельницы.

— Во всяком случае — малоприятные.

— Дело в том, что я не друг его, — со вздохом заявила миледи. — Я его жертва.

— Но это письмо, в котором он поручает вас моему попечению...

— ...является для меня приказом оставаться здесь, как в тюрьме, до тех пор, пока он не пришлет кого-нибудь из своих приспешников забрать меня отсюда.

— Но почему вы не скрылись от него?

— И в каких краях? Вы полагаете, что на земле есть такое место, куда не достанет рука кардинала, стоит ему только протянуть ее? Будь я мужчиной, это еще было бы возможно, но женщине... что может сделать женщина!.. А эта послушница, которая живет у вас, разве пыталась бежать?

— Нет, не пыталась. Но здесь дело в другом. Мне кажется, что во Франции у нее есть возлюбленный.

— Если она любит, — вздохнула миледи, — значит, она не совсем несчастна.

— Итак, — заговорила аббатиса, с возрастающим интересом глядя на миледи, — я вижу перед собой еще одну несчастную, гонимую женщину?

— Увы! — подтвердила миледи.

Некоторое время аббатиса с тревогой смотрела на миледи, словно в ее голову пришла какая-то новая мысль.

— Вы ведь не враг нашей святой веры? — спросила она, запинаясь.

— Я? — воскликнула миледи. — Я — протестантка?! Нет, призываю в свидетели Господа, который слышит нас, что я, напротив, ревностная католичка!

— В таком случае, сударыня, — улыбаясь, сказала аббатиса. — можете быть покойны. Дом, где вы находитесь, не будет для вас суровой тюрьмой, и мы все сделаем, чтобы вам не в тягость было ваше заключение. Более того: вы увидите здесь эту молодую женщину, которую преследуют, вероятно, вследствие какой-нибудь придворной интриги. Она мила и приветлива.

— Как ее зовут?

— Мне ее представили как Кэтти. Дело в том, что она была рекомендована одной очень высокопоставленной особой, а потому я не стала разузнавать ее настоящего имени.

— Кэтти? — вскричала миледи. — Вы в этом уверены?

— Что она так называет себя? Да, сударыня. А разве вы ее знаете?

Миледи усмехнулась про себя: ей пришло в голову, что, может быть, эта молодая женщина — ее бывшая горничная. Миледи вспомнила о том, как та предала ее, и жажда мести исказила ее черты; впрочем, лицо ее почти тотчас вновь приняло спокойное и доброжелательное выражение, которое эта столикая женщина на миг позволила себе утратить.

— И когда я смогу увидеть эту молодую даму, к которой я уже чувствую большую симпатию? — спросила миледи.

— Да сегодня вечером, — ответила аббатиса, — даже, если угодно, днем. Но вы четыре дня провели в дороге, как вы сами мне сказали, сегодня вы встали в пять часов утра, и вам, наверное, хочется отдохнуть. Ложитесь и усните. К обеду мы вас разбудим.

Миледи отлично могла бы обойтись и без сна, поскольку ее жадное до интриг сердце было возбуждено сознанием того, что появилась возможность ввязаться в новую авантюру. Однако она все же последовала совету настоятельницы: за последние две недели она испытала столько различных треволнений, что, хотя ее железное тело еще могло противостоять усталости, зато душа нуждалась в покое.

Миледи простилась с аббатисой и легла, убаюкиваемая приятными мыслями о мщении, на которые невольно навело ее имя Кэтти. Она вспомнила обещание кардинала предоставить ей практически полную свободу действий в случае, если добьется успеха в своем предприятии. Успеха она добилась, а значит, она может отомстить д’Артаньяну.

Единственное, что приводило миледи в трепет — воспоминание о муже, о графе де Ла Фер. Она думала, что он умер или покинул Францию, и вдруг обнаруживается, что это Атос, лучший друг д’Артаньяна.

Но если он друг д’Артаньяна, он наверняка оказывал ему содействие во всех его интригах, с помощью которых королева расстроила замыслы его высокопреосвященства. Если он друг д’Артаньяна, значит, он враг кардинала, и она сумеет и на него набросить сети мщения, в которых она рассчитывала задушить молодого мушкетера.

Все эти надежды навевали отрадные мысли; убаюканная ими, миледи вскоре заснула.

Ее разбудил приятный голос, прозвучавший у самой постели. Она открыла глаза и увидела аббатису в сопровождении молодой женщины с белокурыми волосами и нежным цветом лица, которая смотрела на нее с доброжелательным любопытством.

Для миледи лицо молодой женщины было совершенно незнакомо. Обмениваясь обычными приветствиями, они самым тщательным образом изучали друг друга: обе были очень красивы, но совсем разной красотой. Однако миледи с улыбкой отметила про себя, что у нее самой гораздо более представительный вид и более аристократические манеры, чем у этой молодой женщины. Справедливости ради стоит сказать, что и платье послушницы, в которое была облачена последняя, мало способствовало победе в подобного рода состязании.

Аббатиса познакомила их; выполнив эту формальность, она вынуждена была оставить молодых женщин наедине, так как обязанности настоятельницы призывали ее в церковь.

Послушница, видя, что миледи лежит в постели, хотела уйти вслед за аббатисой, но миледи удержала ее.

— Как, сударыня, — заговорила она, — едва я вас увидела, вы уже хотите лишить меня вашего общества? Признаюсь вам, я немного рассчитываю на него, пока мне придется жить здесь.

— Нет, сударыня, — ответила послушница, — просто мне показалось, что я выбрала неудачное время для визита: вы спали, вы утомлены...

— Ну так что же? — возразила миледи. — Чего можно пожелать тем, кто спит? Хорошего пробуждения! Вы мне его доставили, так позвольте мне вполне им насладиться.

И, взяв молодую женщину за руку, миледи притянула ее к стоявшему возле кровати креслу.

Послушница села.

— Боже мой, как мне не везет! — сказала она. — Я уже полгода нахожусь здесь и ужасно скучаю, поскольку ни о каких развлечениях не может быть и речи. И вот, приезжаете вы, ваше присутствие сулит мне очаровательное общество, а я, по всей вероятности, с минуты на минуту покину монастырь!

— Как! — удивилась миледи. — Вы скоро уйдете из монастыря?

— По крайней мере, я на это надеюсь! — произнесла послушница с радостью, которую даже не пыталась скрыть.

— Насколько я поняла, вам пришлось перенести немало несчастий из-за кардинала. Если это так, то вот еще одна причина для нашей взаимной симпатии.

— Значит, наша матушка настоятельница сказала мне правду: вы также жертва этого злобного кардинала?

— Тише! Даже здесь не будем так говорить о нем. Все мои несчастья проистекают оттого, что я сказала примерно то же самое, что и вы сейчас, при женщине, которую я считала своим другом и которая предала меня. А вы? Вы тоже жертва предательства?

— Нет, — ответила послушница, — я жертва моей преданности женщине, которую я любила, за которую я отдала бы жизнь и готова отдать ее и впредь!

— И которая отвернулась от вас!

— Я была настолько несправедлива, что думала так, но три дня назад я получила доказательство того, что я ошибалась, и благодарю за это Бога: мне тяжело было бы думать, что она меня забыла... Но вы, сударыня... вы, кажется, свободны, и если бы вы захотели бежать, это зависит только от вашего желания.

— И куда же мне, по-вашему, бежать, не имея друзей, не имея денег, в незнакомых мне краях, в которых я прежде никогда не бывала?

— О! — воскликнула послушница. — Что касается друзей, вы их найдете везде, куда бы вы ни отправились! Вы кажетесь такой доброй, и вы такая красавица!

— И несмотря на это я одинока и гонима, — возразила миледи, придавая своей улыбке ангельское выражение.

— Поверьте мне, — сказала послушница, — надо надеяться на помощь Всевышнего. Всегда наступает такой момент, когда однажды сделанное нами добро становится нашим ходатаем перед Богом. И, быть может, как я ни бессильна, как ни ничтожна, — вам повезло, что вы меня встретили. Поскольку если мне удастся выбраться отсюда, то у меня найдутся влиятельные друзья, которые, выступив в мою защиту, смогут потом заступиться и за вас.

— Если я сказала, что я одинока, то это вовсе не означает, что у меня нет знакомых среди людей, занимающих высокое положение, — продолжала миледи в надежде, что, говоря о себе, она вызовет послушницу на откровенность. — Но эти знакомые сами трепещут перед кардиналом, сама королева не осмеливается никого поддержать против грозного министра. У меня есть доказательства того, что ее величество, несмотря на доброе сердце, не раз бывала вынуждена отдавать на растерзание его высокопреосвященству тех, кто верой и правдой служил ей долгие годы.

— Поверьте мне, сударыня, со стороны может показаться, что королева отступилась от этих людей, но это только кажется: чем больше они подвергаются гонениям, тем больше королева о них думает, и часто в ту минуту, когда человек уже и не помышляет о спасении, он получает доказательство того, что о нем сохранили добрую память.

— Я верю этому! — сказала миледи. — Ведь королева так добра!

— О! Так, значит, вы знаете нашу прекрасную и великодушную королеву, если вы о ней так отзываетесь! — восторженно произнесла послушница.

— Должна признаться, что я не имею чести быть лично знакомой с ней, — ответила миледи, спохватившись, что она зашла слишком далеко, — но я знакома со многими из ее ближайших друзей: я знаю господина де Пютанжа, в Англии я встречалась с господином Дюжаром, знакома с господином де Тревилем...

— С господином де Тревилем! — вскричала послушница. — Вы знаете господина де Тревиля?

— Да, и даже очень хорошо.

— Капитана королевских мушкетеров?

— Его самого, капитана королевских мушкетеров.

— Боже милосердный! — воскликнула молодая девушка. — В таком случае вы увидите, что очень скоро мы с вами станем близкими знакомыми, почти друзьями! Если вы знакомы с господином де Тревилем, вы, вероятно, бывали у него в доме?

— И притом не один раз, — подтвердила миледи. Ступив на этот путь и видя, что она лжет удачно, она решила идти до конца.

— Вы, должно быть, встречали у него кое-кого из мушкетеров?

— Всех, кого он обычно у себя принимает, — ответила миледи, которую этот разговор заинтересовал уже по-настоящему.

— Назовите мне кого-нибудь из тех, кого вы знаете, и вы увидите — они окажутся моими друзьями.

— Ну, например... — в замешательстве начала миледи, — я знаю господина де Лувиньи, господина де Куртиврона, господина де Ферюссака...

Послушница выслушала миледи, не перебивая ее, потом, видя, что миледи остановилась, спросила:

— Не знаете ли вы некоего дворянина по имени Атос?

Миледи побледнела, как полотно простыни, на которой она лежала, и, как бы хорошо она ни владела собой, невольно вскрикнула, схватив собеседницу за руку и впившись в нее взглядом.

— Что такое? Что с вами? — забеспокоилась бедняжка. — Ах, боже мой, не сказала ли я чего-нибудь такого, что оскорбило вас?

— Нет, но это имя поразило меня, так как я тоже знала этого господина, и мне немного странно встретить человека, который хорошо его знает.

— Да, хорошо, очень хорошо! И я знаю не только его, но и его друзей — господина Портоса и господина Арамиса.

— В самом деле? Их я тоже знаю! — воскликнула миледи, чувствуя, как холодок пробирается в ее сердце.

— Если вы их знаете, вам, должно быть, известно, что они славные и смелые люди. Почему бы вам не обратиться к ним, если вам нужна помощь?

— Дело в том... — запинаясь, ответила миледи, — что близко ни с кем из них я не знакома. Я знаю этих господ только потому, что о них мне много рассказывал их друг, господин д’Артаньян.

— Вы знаете господина д’Артаньяна? — вскричала послушница, в свою очередь схватив миледи за руку и пожирая ее глазами.

Заметив странное выражение во взгляде миледи, она спросила:

— Простите, сударыня, что вас связывает с господином д’Артаньяном?

— Он... — смутилась миледи, — он мой друг.

— Вы меня обманываете, сударыня, — сказала послушница. — Вы были его любовницей!

— Это вы были любовницей д’Артаньяна! — заявила в ответ миледи.

— Я? — воскликнула послушница.

— Да, вы. Теперь я знаю, кто вы: вы госпожа Бонасье.

Молодая женщина попятилась, вне себя от удивления, смешанного с ужасом.

— Только не лгите мне! Отвечайте же! — продолжала наступать миледи.

— Ну что ж! Да, сударыня! Я люблю его, — произнесла послушница. — Значит, мы соперницы?

Глаза миледи вспыхнули таким свирепым огнем, что при всяких иных обстоятельствах г-жа Бонасье в ужасе бросилась бы прочь, но в эту минуту она была во власти ревности.

— Признайтесь же, сударыня, — заговорила она с такой настойчивостью, какую нельзя было предположить в ней, — вы были его любовницей или, может быть, вы по-прежнему являетесь ею?

— О нет! — воскликнула миледи голосом, не допускавшим сомнения в ее правдивости. — Никогда в жизни!

— Я верю вам, — сказала г-жа Бонасье. — Но отчего же вы так вскрикнули?

— Как, вы не понимаете? — притворно удивилась миледи, уже придя в себя от охватившего ее волнения и вполне овладев собой.

— Как я могу понять? Я ничего не знаю.

— Вы не понимаете, что господин д’Артаньян, будучи моим другом, поверял мне все свои секреты?

— В самом деле?

— Вы разве не понимаете, что я знаю обо всем: о том, что вас похитили из домика в Сен-Клу, о том, в какое отчаяние пришел д’Артаньян, когда узнал об этом, и о том, что с того самого дня он с друзьями безуспешно пытается вас разыскать. И как же мне не удивляться, когда я вдруг неожиданно встречаюсь с вами? Ведь мы так часто беседовали с ним о вас! Ведь он вас любит всей душой и заставил меня полюбить вас заочно. Ах, милая Констанция, наконец-то я нашла вас, наконец-то я вас вижу!

Миледи протянула г-же Бонасье руки, и та, убежденная ее словами, видела теперь в этой женщине, которую она за минуту до того считала соперницей, своего искреннего и преданного друга.

— О, простите меня! Простите! — воскликнула она, прильнув к плечу миледи. — Я так люблю его!

Обе женщины с минуту держали друг друга в объятиях. Если бы в руках миледи было столько же силы, сколько было ненависти в ее душе, то г-жа Бонасье нашла бы в этих объятиях верную смерть. Но, будучи не в состоянии задушить ее, миледи решила доставить удовольствие своей собеседнице и одарила ее одной из самых своих очаровательных улыбок.

— Милая моя красавица, дорогая моя малютка, как я счастлива, что вижу вас! Позвольте мне на вас наглядеться! — произнесла она, пожирая ее глазами. — Да, конечно, это вы! Ах, как в точности он мне описал вас, я сейчас узнаю вас, отлично узнаю!

Бедная молодая женщина и не подозревала о той ужасающей жестокости, которая таилась за этим ясным челом, за этими лучезарными глазами, в которых она читала только участие и сострадание.

— Значит, вам известно, чего я натерпелась, если он рассказывал вам о моих злоключениях, — сказала г-жа Бонасье. — Но выносить муки ради него — это настоящее счастье!

Миледи машинально повторила:

— Да, настоящее счастье.

Мысли ее в это время были заняты другим.

— И к тому же, — продолжала г-жа Бонасье, — моим мучениям скоро наступит конец. Завтра или, быть может, сегодня вечером я его опять увижу, и прошлое перестанет существовать для меня.

— Сегодня вечером? Завтра? — воскликнула миледи, которую эти слова вывели из задумчивости. — Что вы хотите этим сказать? Вы ждете от него какого-нибудь известия?

— Я жду его самого.

— Его самого? Здесь будет д’Артаньян?

— Собственной персоной.

— Но это невозможно! Он же под Ла-Рошелью, вместе с кардиналом. Он вернется в Париж только после взятия города.

— Это вы так думаете. Но для моего д’Артаньяна, для этого благородного и честного кавалера, на свете нет ничего невозможного!

— О, я не верю вам!

— Ну что ж, тогда прочтите вот это! — предложила от избытка горделивой радости несчастная молодая женщина и протянула миледи письмо.

«Почерк госпожи де Шеврез! — отметила про себя миледи. — А, я была уверена, что у них есть осведомители в этом лагере!»

И она жадно прочитала следующие строки:

«Милое дитя, будьте наготове. Наш друг вскоре навестит вас, и навестит только затем, чтобы вызволить вас из тюрьмы, где вам пришлось укрыться ради вашей безопасности. Приготовьтесь же к отъезду и никогда не теряйте надежды на нашу помощь. Наш очаровательный гасконец недавно проявил себя, как всегда, человеком храбрым и преданным. Передайте ему, что некая особа очень ему признательна за предостережение».

— Да, в самом деле, — сказала миледи, — в письме все ясно сказано. А вы не знаете, о каком предостережении идет речь?

— Нет. Я лишь догадываюсь, что он, вероятно, предупредил королеву о каких-нибудь новых происках кардинала.

— Да, я думаю, что вы правы, — заметила миледи, возвращая г-же Бонасье письмо и в задумчивости снова опуская голову.

В эту минуту послышался топот скачущей лошади.

— О боже! — вскричала г-жа Бонасье, бросаясь к окну. — Неужели это он?

Миледи, застыв от удивления, осталась в постели: на нее сразу свалилось столько неожиданностей, что она впервые в жизни не могла сообразить, что же ей делать.

— Он! Неужели это он? — миледи невольно повторила последние слова г-жи Бонасье.

И она продолжала лежать в постели, глядя перед собой невидящими глазами.

— Увы, нет, — вздохнула г-жа Бонасье. — Этого человека я не знаю... Однако он, кажется, едет к нам... Да, он придерживает коня... останавливается у ворот... звонит...

Миледи вскочила с постели.

— Вы точно уверены, что это не он? — спросила она.

— Это точно не он.

— Может быть, вы плохо разглядели?

— Ах, мне достаточно увидеть перо его шляпы, кончик плаща, и я его тотчас узнаю!

Миледи принялась одеваться.

— Сейчас это уже не важно. Вы говорите, этот человек идет сюда?

— Да, он уже вошел.

— Это или к вам, или ко мне.

— Боже мой, вы так взволнованы!

— Да, признаюсь, я не так доверчива, как вы, от кардинала можно ожидать чего угодно...

— Тише! — остановила ее г-жа Бонасье. — Сюда идут!

В самом деле, дверь открылась, и вошла настоятельница.

— Это вы приехали из Булони? — обратилась она к миледи.

— Да, я, — ответила миледи, пытаясь вернуть себе хладнокровие. — Кто меня спрашивает?

— Какой-то человек, который не желает назвать своего имени, но утверждает, что прибыл по поручению кардинала.

— И этот человек желает говорить со мной?

— Он желает говорить с дамой, приехавшей из Булони.

— В таком случае, сударыня, прошу вас, пригласите его сюда.

— Ах, боже мой, боже мой! — ужаснулась г-жа Бонасье. — Уж не привез ли он какое-нибудь плохое известие?

— Боюсь, что да.

— Я оставлю вас с этим незнакомцем, но, как только он уедет, я, если позволите, вернусь к вам.

— Ну разумеется.

Настоятельница и г-жа Бонасье вышли.

Миледи осталась одна и впилась глазами в дверь; минуту спустя на лестнице послышался звон шпор, затем шаги приблизились, дверь распахнулась, и на пороге появился человек.

Миледи радостно вскрикнула: перед ней стоял граф де Рошфор — человек, душой и телом преданный кардиналу.

XXXII. ДВЕ РАЗНОВИДНОСТИ ДЕМОНОВ

— Ах! — воскликнули одновременно миледи и Рошфор. — Это вы!

— Да, я.

— Откуда вы?.. — спросила миледи.

— Из-под Ла-Рошели. А вы?

— Из Англии.

— Бекингэм?

— Умер или смертельно ранен. Когда я уезжала, ничего не добившись от него, какой-то фанатик ударил его кинжалом.

— Ах вот как! — усмехнулся Рошфор. — Счастливая случайность! Его высокопреосвященство будет доволен. Вы уже известили его?

— Я написала ему из Булони. Но что вы здесь делаете?

— Его высокопреосвященство беспокоится и послал меня разыскать вас.

— Я приехала только вчера.

— И чем же вы занимались со вчерашнего дня?

— Даром я времени не теряла.

— О, в этом я не сомневаюсь!

— Знаете, кого я здесь встретила?

— Нет.

— Угадайте!

— Но как же я могу?..

— Ту молодую женщину, которую королева освободила из тюрьмы.

— Любовницу этого молокососа д’Артаньяна?

— Да, госпожу Бонасье, местопребывание которой было неизвестно кардиналу.

— И снова счастливая случайность, — заметил Рошфор. — Господину кардиналу чертовски везет!

— Вы представляете мое удивление, — продолжала миледи, — когда я очутилась лицом к лицу с этой женщиной!

— Она знает, кто вы?

— Нет.

— Значит, вы для нее чужая?

Миледи улыбнулась:

— Я ее лучшая подруга!

— Клянусь честью, — воскликнул Рошфор, — только вы, милая графиня, можете творить подобные чудеса!

— Мне сильно повезло, шевалье: знаете ли вы, что здесь происходит?

— Нет!

— Завтра или послезавтра за ней приедут с приказом королевы.

— В самом деле? И кто же?

— Д’Артаньян и его друзья.

— Честное слово, они доиграются до того, что мы будем вынуждены упрятать их в Бастилию.

— Почему же этого не сделано до сих пор?

— Это зависит не от меня. Господин кардинал питает к этим людям какую-то непонятную для меня слабость.

— Неу жели?

— Увы.

— Ну, так сообщите ему следующее, Рошфор: скажите ему, что наш разговор в гостинице «Красная голубятня» был подслушан этой четверкой; скажите ему, что после его отъезда один из них явился ко мне и силой отнял у меня охранную грамоту, которую кардинал дал мне; скажите ему, что это они предупредили лорда Винтера о моем приезде в Англию и снова чуть не помешали исполнить данное мне поручение, как уже помешали в деле с подвесками; скажите ему, что из этих четырех человек следует опасаться только двоих: д’Артаньяна и Атоса; скажите ему, что третий, Арамис, — любовник госпожи де Шеврез; его надо оставить в живых, тайна его нам известна, и он может быть нам полезен; а что касается четвертого, Портоса, то это дурак, фат и простофиля, и не стоит даже обращать на него внимания.

— Но эти четверо должны быть сейчас под Ла-Рошелью?

— Я сама так думала, но письмо, которое госпожа Бонасье получила от госпожи де Шеврез и имела неосторожность показать мне, заставляет меня предположить, что эти четверо, напротив, сейчас в дороге и явятся сюда, чтобы увезти ее.

— Вот дьявол! Что же делать?

— А что вы должны были сделать, разыскав меня?

— Получить ваши донесения, письменные или словесные, и вернуться на почтовых; а когда кардинал узнает обо всем, что вы сделали, он решит, каковы будут ваши дальнейшие действия.

— Значит, я должна оставаться здесь?

— Здесь или где-нибудь поблизости.

— Вы не можете увезти меня с собой?

— Нет, мне дано точное приказание. В окрестностях лагеря вас могут узнать, а ваше присутствие, сами понимаете, может скомпрометировать его высокопреосвященство, в особенности после всего, что произошло в Англии. Только скажите мне заранее, где вы будете ожидать известий от кардинала, чтобы я всегда знал, где вас найти.

— Здесь я, вероятно, не смогу остаться...

— Почему?

— Вы забываете, что с минуты на минуту сюда могут приехать мои враги.

— Да, действительно. Но в таком случае эта юная интриганка скроется от его высокопреосвященства?

— Не думаю, — ответила миледи с присущей только ей улыбкой. — Вы забываете, что я ее лучшая подруга.

— Ах да, в самом деле. Итак, я могу сказать кардиналу, что в отношении этой женщины...

— ...он может быть спокоен.

— И это все?

— Он поймет, что это означает.

— Он догадается. Ну а теперь мне что делать?

— Тотчас же уезжать. Я полагаю, что известия, которые вы доставите кардиналу, стоят того, чтобы поспешить.

— Моя коляска сломалась при въезде в Лилье.

— Прекрасно!

— Я вас не понимаю!

— Дело в том, что ваша коляска нужна мне.

— А мне на чем прикажете ехать?

— Поедете верхом.

— Вам легко говорить! Как-никак сто восемьдесят лье!

— У вас есть какие-то возражения?

— Нет-нет. А дальше?

— Дальше: когда вы будете проезжать через Лилье, вы отошлете мне коляску и скажете вашему слуге, что он переходит в мое распоряжение.

— Хорошо.

— У вас, вероятно, есть с собой какой-нибудь приказ кардинала?

— У меня есть распоряжение, согласно которому я волен поступать так, как сочту нужным.

— Вы предъявите его настоятельнице и скажете, что сегодня или завтра за мной приедут и что мне велено отправиться с тем лицом, которое явится от вашего имени.

— Хорошо.

— Да, вот еще, не забудьте резко отзываться обо мне в разговоре с настоятельницей.

— А это еще зачем?

— Я жертва кардинала. Мне необходимо внушить доверие этой Бонасье.

— Да, верно. А теперь, пожалуйста, не угодно ли вам будет составить донесение обо всем, что произошло.

— Но я уже и так все вам рассказала. У вас хорошая память: повторите все, что я вам говорила, ведь бумага может потеряться.

— Вы правы. Остается только договориться, где мне потом найти вас, чтобы я не рыскал напрасно по окрестностям...

— Верно. Подождите-ка...

— Вам нужна карта?

— О, я прекрасно знаю эти места!

— Неужели? А когда же вы бывали здесь?

— Я здесь воспитывалась.

— В самом деле?

— Как видите, даже то, что вы где-то получили воспитание, может иногда пригодиться.

— Итак, вы будете ждать меня...

— Дайте минутку подумать... Да вот где: в Армантьере.

— А что это такое — Армантьер?

— Небольшой городок на реке Лис. Мне стоит лишь переправиться через реку, и я уже в чужом государстве.

— Превосходно! Но, разумеется, вы переправитесь только в случае опасности?

— Безусловно.

— А если это случится, как я узнаю, где вы?

— Вам не нужен ваш лакей?

— Нет.

— Это надежный человек?

— Вполне.

— Отдайте его мне. Никто его не знает, я его оставлю в том месте, откуда уеду, и он проводит вас туда, где я буду.

— Так вы говорите, что будете ждать меня в Армантьере?

— Да, в Армантьере.

— Напишите мне это название на клочке бумаги, а то я боюсь, что забуду. Ведь в названии города нет ничего компрометирующего, не так ли?

— Как знать... Ну, так и быть, я готова бросить тень на свое доброе имя! — согласилась миледи и написала название на листке бумаги.

— Хорошо, — сказал Рошфор, взял листок из рук миледи, сложил его и засунул за подкладку своей шляпы. — Впрочем, будьте спокойны: если даже я потеряю эту бумагу, то поступлю, как делают дети — всю дорогу буду повторять это название. Это все?

— Кажется, да.

— Итак, подытожим: Бекингэм убит или тяжело ранен... ваш разговор с кардиналом подслушан четырьмя мушкетерами... лорд Винтер был предупрежден о вашем приезде в Портсмут... д’Артаньяна и Атоса — в Бастилию... Арамис — любовник госпожи де Шеврез... Портос — фат... госпожа Бонасье найдена... послать вам как можно скорее коляску... предоставить моего лакея в ваше распоряжение... представить вас жертвой кардинала, чтобы у настоятельницы не возникло никаких подозрений... Армантьер на берегу Лиса. Все точно?

— У вас и в самом деле прекрасная память, любезный шевалье! Да, и последнее...

— Что же?

— Я видела прелестную рощицу, которая, по-видимому, прилегает к монастырскому саду. Скажите настоятельнице, что мне позволено гулять в этом лесу. Как знать... может быть, мне придется уходить запасными путями.

— Вы все продумали!

— А вы кое-что забыли.

— Что же еще?

— Вы забыли спросить, нужны ли мне деньги.

— Да, вы правы. Сколько вам нужно?

— Все золото, что у вас есть.

— У меня около пятисот пистолей.

— И у меня столько же. Имея тысячу пистолей, можно выйти из любого положения. Выкладывайте все, что у вас в карманах.

— Извольте, графиня.

— Отлично, мой дорогой граф. Когда вы едете?

— Через час. Этого мне будет достаточно, чтобы подкрепиться, а тем временем кто-нибудь отправится за почтовой лошадью.

— Отлично! Прощайте, шевалье!

— Прощайте, графиня!

— Мое почтение кардиналу.

— Мое почтение сатане.

Миледи и Рошфор обменялись улыбками и расстались.

Через час Рошфор галопом мчался обратно; пять часов спустя он проехал через Аррас.

Наши читатели уже знают, каким образом д’Артаньян узнал его и как эта встреча, возбудив опасения четырех мушкетеров, заставила их пришпорить своих коней.

XXXIII. ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

Едва Рошфор вышел, г-жа Бонасье вернулась в комнату миледи и застала ее с сияющим от радости лицом.

— Ну вот, то, чего вы опасались, случилось, — заговорила молодая женщина, — сегодня вечером или завтра кардинал пришлет за вами.

— Кто вам это сказал, дитя мое? — спросила миледи.

— Я об этом слышала из уст самого гонца.

— Подойдите и сядьте возле меня, — предложила миледи.

— Извольте.

— Подождите, я посмотрю, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

— К чему все эти предосторожности?

— Вы сейчас узнаете.

Миледи встала, подошла к двери, открыла ее, выглянула в коридор, потом вернулась и снова села рядом с г-жой Бонасье.

— Значит, он хорошо сыграл свою роль? — спросила она.

— Кто — он?

— Человек, который представился аббатисе посланником кардинала.

— Так он только играл роль?

— Да, дитя мое.

— Так значит, этот человек не...

— Этот человек, — произнесла миледи, понизив голос, — мой брат.

— Ваш брат? — воскликнула г-жа Бонасье.

— Кр оме вас никто об этом не знает, дитя мое. Если вы расскажете об этом хоть одному человеку на свете, я погибла, а возможно, и вы тоже.

— О боже!

— Послушайте, что произошло. Мой брат, который спешил ко мне на помощь, с тем чтобы, если понадобится, силой освободить меня, по дороге встретил посланника кардинала, который также направлялся сюда, имея приказание увезти меня из монастыря. Мой брат последовал за ним. Добравшись до пустынного и уединенного места, он выхватил шпагу и потребовал, чтобы посланник отдал ему бумаги, которые он вез. Тот попытался защищаться, и брат убил его.

— Ах!.. — содрогнулась г-жа Бонасье.

— Это было единственное средство, поймите! Потом мой брат решил действовать не силой, а хитростью: он взял бумаги, явился сюда под видом посланника самого кардинала, и через час или два, по приказанию его высокопреосвященства, за мной должна приехать карета.

— Я понимаю: эту карету вам пришлет ваш брат.

— Совершенно верно. Но это еще не все: письмо, которое вы получили, как вы полагаете, от госпожи де Шеврез...

— Ну?

— ...подложное письмо.

— Как это?

— Очень просто: это ловушка, устроенная для того, чтобы вы не оказали сопротивления, когда за вами приедут.

— Но ведь приедет д’Артаньян!

— Перестаньте заблуждаться: д’Артаньян и его друзья сейчас под Ла-Рошелью.

— Но откуда вам это известно?

— Мой брат встретил людей кардинала, одетых в форму мушкетеров. Вас вызвали бы к воротам, — вы подумали бы, что приехали ваши друзья, — вас похитили бы и отвезли обратно в Париж.

— О боже, я теряю голову в этом хаосе преступлений! Я чувствую, что, если так будет продолжаться, — промолвила г-жа Бонасье, поднося ладони ко лбу, — я сойду с ума!

— Постойте!

— Что такое?

— Я слышу стук копыт... Это уезжает мой брат. Я хочу еще раз с ним проститься, пойдемте.

Миледи открыла окно и знаком попросила г-жу Бонасье подойти. Молодая женщина приблизилась к окну.

Как раз в этот момент лошадь Рошфора галопом промчалась под окном.

— До свидания, брат! — крикнула миледи.

Всадник поднял голову, увидел обеих молодых женщин и, не замедляя хода, дружески махнул миледи рукой.

— Мой славный Жорж! — закрывая окно, сказала она, придав своему лицу нежное и грустное выражение.

Она вернулась на прежнее место и сделала вид, что вспоминает о чем-то сугубо личном.

— Сударыня, — обратилась к ней г-жа Бонасье. — Простите, что прерываю ваши мысли! Что вы мне посоветуете делать? Боже мой! Вы опытнее меня в житейских делах, подскажите, как мне быть.

— Прежде всего, — ответила миледи, — я не исключаю, что ошибаюсь, и д’Артаньян и его друзья в самом деле приедут к вам на помощь.

— О, это было бы слишком хорошо! — воскликнула г-жа Бонасье. — Такое счастье не для меня!

— В таком случае, вы понимаете, это только вопрос времени, своего рода состязание — кто приедет первым. Если быстрее окажутся ваши друзья — вы спасены, а если приспешники кардинала — вы погибли.

— О, да, кардинал безжалостно расправится со мной! Что же делать?

— Есть, пожалуй, одно средство, очень простое и вполне естественное...

— Какое, скажите?

— Нужно ждать, укрывшись где-нибудь в окрестностях, и сначала удостовериться, кто эти люди, которые приедут за вами.

— Но где ждать?

— Об этом не беспокойтесь. Я сама остановлюсь в нескольких лье отсюда и буду скрываться там, пока брат не вернется за мной. Сделаем так: я увезу вас с собой, мы спрячемся и будем ждать вместе.

— Но мне не позволят уехать отсюда, ведь я здесь почти что пленница.

— Поскольку здесь считают, что я уезжаю по приказанию кардинала, то вряд ли вас заподозрят в том, что вы захотите отправиться вместе со мной.

— Я не совсем понимаю.

— Когда подадут карету, вы выйдете попрощаться со мной.

Желая в последний раз обнять меня, вы станете на подножку. Слуга моего брата, которого он пришлет за мной, будет обо всем предупрежден — он подаст знак кучеру, и мы унесемся прочь.

— Но д’Артаньян? А если приедет д’Артаньян?

— Мы об этом узнаем.

— Но каким образом?

— Нет ничего проще! Мы пошлем обратно в Бетюн слугу моего брата, на которого, как я вам уже сказала, мы вполне можем положиться. Он переоденется в какого-нибудь крестьянина и будет находиться поблизости от монастыря. Если приедут посланцы кардинала, он не двинется с места, а если д’Артаньян и его друзья — он проводит их к нам.

— Так значит, он их знает?

— Ну естественно! Ведь он не раз видел д’Артаньяна у меня в доме.

— Да -да, вы правы... Итак, все улаживается, все складывается как нельзя лучше... Но давайте не будем уезжать далеко отсюда.

— Самое большее за семь-восемь лье. Мы будем находиться у самой границы и при первой опасности уедем из Франции.

— А до тех пор что делать?

— Ждать.

— А если они приедут?

— Карета моего брата приедет раньше.

— А если меня не будет с вами, когда за вами приедут, — например, если в это время я буду обедать или ужинать?

— Сделайте одну вещь.

— Какую?

— Обратитесь к вашей настоятельнице и попросите ее разрешить вам обедать и ужинать вместе со мной, чтобы нам как можно меньше расставаться друг с другом.

— Но согласится ли она?

— Я думаю, что она не усмотрит в этом ничего предосудительного.

— О, это было бы замечательно! Таким образом, мы ни на секунду не будем расставаться!

— Итак, отправляйтесь к ней и попросите ее об этом. У меня что-то голова тяжелая, я пойду прогуляюсь по саду.

— А где я вас найду?

— Здесь, через час.

— Здесь, через час... Ах, благодарю вас, вы так добры!

— Как я могу не позаботиться о вас! Даже если бы вы сами по себе не были такой красивой и очаровательной, вы ведь подруга одного из моих лучших друзей!

— Милый д’Артаньян, как он будет вам благодарен!

— Надеюсь. Ну вот, мы обо всем и договорились. Пойдемте вниз.

— Вы идете в сад?

— Да.

— Пройдите по этому коридору и спуститесь по маленькой лестнице — она выведет вас прямо в сад.

— Чудесно! Благодарю вас.

И молодые женщины расстались, обменявшись на прощание приветливыми улыбками.

Миледи сказала правду — она действительно ощущала какую-то тяжесть в голове: еще не ясные замыслы беспорядочно метались в ее уме. Ей надо было побыть одной, чтобы навести порядок в своих мыслях. Она смутно представляла себе дальнейшее развитие событий, и ей нужны были тишина и покой, чтобы придать своим только-только вырисовывавшимся намерениям четкую форму и составить план действий.

Первым делом нужно было как можно скорее похитить г-жу Бонасье, спрятать ее в надежном месте и, в случае необходимости воспользоваться ею в качестве заложницы. Миледи начинала бояться исхода этой отчаянной борьбы, в которую ее враги вкладывали столько же упорства, сколько она вкладывала ожесточения.

К тому же она чувствовала, как иные люди чувствуют приближающуюся грозу, что исход этот близок и неминуемо будет ужасен.

Итак, главное для нее, как мы уже сказали, было заполучить г-жу Бонасье в свои руки. Г-жа Бонасье была для д’Артаньяна все; ее жизнь, жизнь любимой женщины, была для него дороже собственной. В случае неудачи г-жа Бонасье послужила бы миледи разменной монетой в переговорах с ее врагами, а в этих переговорах она, миледи, несомненно, добилась бы выгодных условий.

Эту часть ее замысла осуществить было не сложно: г-жа Бонасье, ни о чем не подозревая, последует за ней. Укрывшись в Армантьере, миледи легко будет убедить ее, что д’Артаньян не приезжал в Бетюн. Самое большее через две недели вернется Рошфор, а за это время миледи придумает, как отомстить четырем друзьям. Скучать она, слава богу, не будет — ей предстоит самое приятное времяпрепровождение, какое только могут доставить обстоятельства женщине с ее характером: довести до совершенства замысел своей мести.

Предаваясь сладостным размышлениям, миледи в то же время внимательно осматривала сад и старалась хорошо его изучить. Она действовала, как искусный полководец, который предусматривает сразу и победу и поражение и готовится — в зависимости от хода сражения — либо идти вперед, либо отступать.

Через час мидели услышала, как чей-то нежный голосок зовет ее. Это была г-жа Бонасье. Как и предполагала миледи, добрая настоятельница удовлетворила просьбу г-жи Бонасье, и для начала молодые женщины отправились вместе ужинать.

Войдя во двор, они услышали, как к воротам подъехала какая-то карета.

Миледи прислушалась.

— Вы слышите? — спросила она.

— Да, похоже, это карета.

— Та самая, которую прислал нам мой брат.

— О боже!

— Полно вам, мужайтесь!

Миледи оказалась права: у ворот монастыря раздался звонок.

— Поднимитесь в свою комнату, — сказала она г-же Бонасье, — у вас, наверное, есть кое-какие драгоценности, которые вам хотелось бы захватить с собой.

— У меня есть его письма, — ответила г-жа Бонасье.

— Тогда заберите их и приходите ко мне, мы наскоро поужинаем. Возможно, нам придется ехать и ночью, поэтому нелишне будет как следует подкрепиться.

— Боже милосердный! — проговорила г-жа Бонасье, хватаясь за грудь. — У меня перехватывает дыхание, я не могу идти...

— Мужайтесь! Осталось немного! Подумайте о том, что через четверть часа вы будете спасены. И помните: все, что вы собираетесь делать, вы делаете ради него.

— О да, все ради него! Одним-единственным словом вы придали мне мужества. Ступайте, я присоединюсь к вам.

Миледи поспешила подняться к себе в комнату. Там она застала слугу Рошфора и отдала ему необходимые приказания.

Слуга должен был ждать у ворот; в случае появления мушкетеров карета должна была умчаться прочь, обогнуть монастырь, направиться в небольшую деревню, расположенную по ту сторону леса, и поджидать там миледи. В это время миледи должна была перейти через сад и пешком добраться до деревни — мы уже говорили, что миледи отлично знала эти края.

Если же мушкетеры не появятся, все должно произойти так, как условлено: г-жа Бонасье садится в карету под тем предлогом, что хочет еще раз проститься с миледи, и та увозит ее.

Миледи уже заканчивала давать распоряжения, когда в комнату вошла г-жа Бонасье. Желая развеять все подозрения, какие могли бы у нее возникнуть, миледи в ее присутствии повторила слуге вторую часть своих приказаний.

Миледи задала слуге несколько вопросов относительно кареты. Выяснилось, что она запряжена тройкой лошадей, которыми правит почтарь, а слуга Рошфора будет сопровождать карету в качестве кучера.

Напрасно миледи опасалась, что г-жа Бонасье может что-то заподозрить: несчастная молодая женщина была слишком чиста душой, чтобы подозревать другую женщину в таком коварстве. К тому же имя графини Винтер, которое она слышала от настоятельницы, было ей совершенно незнакомо, и она даже не знала, что какая-то женщина принимала столь активное и роковое участие в обрушившихся на нее несчастьях.

— Как видите, все готово, — сказала миледи, когда слуга вышел. — Настоятельница ни о чем не догадывается и думает, что за мной приехали по распоряжению кардинала. Слуга пошел отдать последние указания. Съешьте хоть что-нибудь, выпейте глоток вина, и поедем.

— Да, — машинально повторила г-жа Бонасье, — поедем.

Миледи знаком пригласила ее сесть за стол, налила ей бокал испанского вина и положила на тарелку куриную грудку.

— Смотрите, как все нам благоприятствует! — заметила она. — Вот уже темнеет; на рассвете мы приедем в наше убежище, и никто не будет знать, где мы находимся... Ну полно, не отчаивайтесь, поешьте же немного...

Госпожа Бонасье безропотно проглотила несколько кусочков мяса и пригубила вино.

— Да выпейте же, выпейте! Берите пример с меня, — уговаривала миледи, поднося ко рту свой бокал.

Но в ту самую минуту, когда она готовилась прикоснуться к нему губами, рука ее застыла в воздухе: она услышала отдаленный топот скачущих коней; он все приближался, и почти тотчас послышалось ржание лошадей.

Этот шум сразу вывел миледи из состояния радости, подобно тому, как шум грозы будит нас и прерывает чудесный сон. Побледнев, она подбежала к окну, а г-жа Бонасье, дрожа всем телом, встала и оперлась о стул, чтобы не упасть.

Ничего еще не было видно, был слышен лишь приближающийся топот скачущих галопом лошадей.

— Ах, боже мой, что это за шум? — спросила г-жа Бонасье.

— Это едут или наши друзья, или наши враги, — ответила миледи со свойственным ей ужасающим хладнокровием. — Оставайтесь там. Сейчас я вам скажу, кто это.

Госпожа Бонасье стояла, не в силах пошевелиться, безмолвная и бледная, как мраморное изваяние.

Топот все усиливался, лошади были уже, вероятно, не дальше как за полтораста шагов от монастыря; если их еще не было видно, то лишь потому, что в этом месте дорога круто поворачивала. Тем временем топот слышался уже так явственно, что можно было бы определить число лошадей по отрывистому цокоту подков.

Зрение миледи было напряжено до предела; было еще достаточно светло, чтобы она смогла распознать тех, кто приближался к монастырю.

За миг до того, как всадники показались из-за поворота, она заметила блеск галунов на шляпах и развевающиеся по ветру перья. Миледи насчитала сначала двух, потом пять и, наконец, восемь всадников; один из них мчался на два корпуса впереди других.

Из груди ее вырвалось глухое рычание: в скачущем первом всаднике она узнала д’Артаньяна.

— Ах, боже мой, боже мой! — воскликнула г-жа Бонасье. — Что там такое?

— Это мундиры гвардейцев кардинала, нельзя терять ни минуты! — крикнула миледи. — Бежим, бежим!

— Да-да, бежим! — повторила г-жа Бонасье, но, скованная страхом, она не могла двинуться с места.

Слышно было, как всадники проскакали под окном.

— Идем! Да идем же! — звала миледи, схватив молодую женщину за руку и увлекая ее за собой. — Через сад мы еще успеем убежать, у меня есть ключ... Но нужно спешить! Еще пять минут — и будет поздно.

Госпожа Бонасье попыталась идти, сделала два шага, но здесь силы окончательно оставили ее и она опустилась на колени.

Миледи попробовала поднять ее и унести, но ей это не удалось.

В эту минуту послышался стук колес отъезжающей кареты: увидев мушкетеров, кучер погнал лошадь галопом. Потом раздались три-четыре выстрела.

— В последний раз спрашиваю: вы идете или нет? — крикнула миледи.

— О боже! Ведь вы же видите, у меня нет сил подняться, разве вы не видите, что я совсем не могу идти... Бегите одна!

— Бежать одной? Оставить вас здесь? Нет-нет, ни за что! — возмутилась миледи.

Вдруг она остановилась, и в ее глазах мелькнул зловещий огонь. Она подскочила к столу и высыпала в бокал г-жи Бонасье содержимое оправы перстня, которую она открыла с удивительной быстротой.

Это было красноватое зернышко, сразу же растворившееся в вине.

Потом она твердой рукой взяла бокал и сказала:

— Пейте, это вино придаст вам сил! Пейте!

И она поднесла бокал к губам молодой женщины, которая машинально выпила.

«Ах, не так мне хотелось отомстить! — сказала про себя миледи, с дьявольской улыбкой ставя бокал на стол. — Но приходится делать то, что возможно».

И она бросилась вон из комнаты.

Госпожа Бонасье лишь взглядом проводила убегающую миледи, но не смогла последовать за ней — она находилась в том состоянии, какое испытывает человек, когда ему снится, что кто-то гонится за ним, а он тщетно пытается убежать.

Так прошло несколько минут. Затем она услышала, как кто-то изо всех сил колотит в ворота монастыря; каждую минуту г-жа Бонасье ждала, что миледи вот-вот вернется, но она не появлялась.

Пылающий лоб молодой женщины — должно быть, от страха — то и дело покрывался холодным потом.

Наконец раздался скрежет отпираемых решеток, на лестницах загремели сапоги и зазвенели шпоры, поднялся гул голосов, звучавших все ближе и ближе, и среди этого гула она услышала свое имя.

Госпожа Бонасье радостно вскрикнула и бросилась к двери: она узнала голос д’Артаньяна.

— Д’Артаньян! Д’Артаньян! — закричала она. — Это вы? Сюда, сюда!

— Констанция! Констанция, где вы? — отвечал юноша. — Боже мой!

В тот же миг дверь распахнулась, едва не разлетевшись под обрушившимися на нее ударами, и несколько человек ворвались в комнату. Г-жа Бонасье упала в кресло, не в силах больше шевельнуться.

Д’Артаньян бросил еще дымившийся пистолет, который он держал в руке, и опустился на колени перед своей возлюбленной. Атос заткнул свой пистолет за пояс, а Портос и Арамис, державшие шпаги наголо, вложили их в ножны.

— О, д Артаньян, любимый мой! Наконец ты приехал, ты не обманул меня!.. Да, это ты...

— Да-да, Констанция, мы опять вместе!

— Она напрасно уверяла меня, что ты не приедешь, в глубине души я все-таки надеялась и не захотела бежать. Ах, как я хорошо сделала, как я счастлива!

Пр и слове «она» Атос, спокойно усевшийся было в кресло, резко встал.

— Она? Кто «она»? — спросил д’Артаньян.

— Моя приятельница, та самая, которая из дружбы ко мне хотела укрыть меня от моих гонителей, та, которая приняла вас за гвардейцев кардинала и только что убежала отсюда.

— Ваша приятельница? — вскричал д’Артаньян, становясь бледнее белого покрывала его возлюбленной. — О какой приятельнице вы говорите?

— О той, чья карета стояла у ворот, о женщине, которая называет себя вашим другом, д’Артаньян, и которой вы все рассказали.

— Ее имя, имя? — допытывался д’Артаньян. — Боже мой, неужели вы не знаете ее имени?

— Да нет же, его называли при мне... Погодите... вот странно... Ах, боже мой, у меня кружится голова... темнеет в глазах...

— Ко мне, друзья мои, помогите! — закричал д’Артаньян. — У нее холодеют руки, ей дурно... Великий Боже, она теряет сознание!

Пока Портос громко звал на помощь, Арамис подбежал к столу, чтобы налить стакан воды, но остановился, увидев, как страшно изменился в лице Атос: он стоял перед столом и неотрывно смотрел расширившимися от ужаса глазами на один из бокалов.

— О нет, это невозможно, этого не должно быть! — повторял он, терзаемый страшными подозрениями. — Бог не может допустить подобного злодейства!

— Воды, воды! — повторял д’Артаньян. — Воды!

— Бедная женщина! Бедная женщина! — хриплым голосом шептал Атос.

Страстные поцелуи, которыми д’Артаньян осыпал лицо своей возлюбленной, заставили г-жу Бонасье открыть глаза.

— Она приходит в себя! — воскликнул юноша. — Господи, благодарю тебя!

— Сударыня... — заговорил Атос, — сударыня, скажите, ради всего святого, чей этот пустой бокал?

— Мой, сударь... — ответила молодая женщина слабеющим голосом.

— А кто вам налил вино, которое было в этом бокале?

— Она.

— Да кто же это «она»?

— Ах, я вспомнила, — сказала г-жа Бонасье. — Графиня Винтер.

Четыре друга вскрикнули одновременно, но крик Атоса был громче остальных.

В этот момент лицо г-жи Бонасье покрылось мертвенной бледностью, острая боль пронзила ее тело, и она, задыхаясь, упала на руки Портоса и Арамиса.

Д’Артаньян с неописуемой тревогой схватил Атоса за руку.

— Неужели ты допускаешь?.. — Он не смог закончить фразу и разразился рыданиями.

— Я допускаю все, — до крови закусив губу, ответил Атос.

— Д’Артаньян, д’Артаньян, — позвала г-жа Бонасье, — где ты? Не оставляй меня, видишь — я умираю!

Д’Артаньян, все еще судорожно сжимавший руку Атоса, выпустил ее и кинулся к г-же Бонасье.

Ее прекрасное лицо исказилось, остекленевшие глаза уже ничего не видели, судорожная дрожь сотрясала тело, по лбу катился пот...

— Ради бога, бегите, позовите кого-нибудь... Портос, Арамис, просите помощи!

— Бесполезно, — произнес Атос. — Бесполезно: от яда, который подмешивает она, нет противоядия.

— Да -да, помогите! — прошептала г-жа Бонасье. — Помогите!

Потом, собрав последние силы, она взяла обеими руками голову юноши, какое-то мгновение смотрела на него так, словно хотела вложить в этот взгляд всю свою душу, и, не в силах сдержать горестный возглас, прижалась губами к его губам.

— Констанция! Констанция! — крикнул д’Артаньян.

Вздох вырвался из уст г-жи Бонасье и коснулся уст д’Артаньяна — то воспарила на небо ее непорочная и любящая душа.

И бездыханное тело повисло на руках д’Артаньяна.

Молодой человек вскрикнул и упал подле своей возлюбленной такой же бледный и похолодевший, как она.

Портос заплакал, Атос погрозил кулаком небу, Арамис перекрестился.

В эту минуту в дверях показался незнакомый человек, почти такой же бледный, как и все присутствующие; осмотревшись вокруг себя, он увидел мертвую г-жу Бонасье и лежавшего без признаков жизни д’Артаньяна.

Он явился в тот миг оцепенения, который обычно охватывает людей после какой-нибудь страшной трагедии, разыгравшейся у них на глазах.

— Я не ошибся, — сказал он. — Вот господин д’Артаньян, а вы — трое его друзей: господа Атос, Портос и Арамис.

Услышав свои имена, все трое с удивлением воззрились на незнакомца; у всех у них было такое впечатление, что когда-то они уже встречались с этим человеком.

— Господа, — проговорил вновь пришедший, — вы, так же как и я, разыскиваете женщину, которая, — прибавил он со зловещей улыбкой, — должно быть, уже побывала здесь, поскольку я вижу труп!

Три друга по-прежнему молчали; голос этого человека тоже казался им знакомым, но они не могли припомнить, при каких обстоятельствах могли его слышать.

— Господа, — продолжал незнакомец, — поскольку вы не хотите узнать человека, который дважды обязан вам жизнью, то мне, вероятно, следует представиться самому. Я лорд Винтер, деверь той женщины.

Трое друзей вскрикнули от удивления.

Атос встал и подал лорду Винтеру руку.

— Добро пожаловать, милорд, — сказал он. — Теперь вы один из нас.

— Я уехал пятью часами позже нее из Портсмута, — стал рассказывать лорд Винтер, — тремя часами позже нее прибыл в Булонь, всего на двадцать минут разминулся с ней в Сент-Омере и, наконец, в Лилье я и вовсе потерял ее. Я ехал наугад, расспрашивая всех, кто попадался мне на пути, как вдруг вы галопом проскакали мимо меня. Я узнал д’Артаньяна. Я окликнул вас, но вы не ответили; я хотел броситься за вами вдогонку, но моя лошадь уже готова была пасть и я бы не смог нагнать вас. Однако, несмотря на всю вашу поспешность, вы, кажется, явились слишком поздно!

— Как видите, — ответил Атос, указывая лорду Винтеру на бездыханную г-жу Бонасье и на д’Артаньяна, которого Портос и Арамис пытались привести в чувство.

— Так они оба умерли? — невозмутимо спросил лорд Винтер.

— К счастью, нет, — ответил Атос. — Господин д’Артаньян просто потерял сознание.

— Ну что ж, уже лучше! — сказал лорд Винтер.

Словно услыхав его слова, д’Артаньян открыл глаза.

Вырвавшись из рук Портоса и Арамиса, он, вне себя от горя, снова упал на мертвое тело своей возлюбленной.

Атос поднялся, медленно и торжественно подошел к своему другу, нежно обнял его и, когда д’Артаньян вновь залился слезами, сказал ему своим проникновенным голосом:

— Друг, будь мужчиной: женщины оплакивают мертвых, мужчины мстят за них!

— О, да! — произнес д’Артаньян. — Да! Чтобы отомстить за нее, я готов следовать за тобой!

Атос воспользовался минутным приливом сил, который в его несчастном друге вызвала надежда на мщение, и сделал знак Портосу и Арамису сходить за настоятельницей.

Они встретили ее в коридоре. Аббатиса все еще никак не могла прийти в себя от произошедших событий. По ее приказанию явилось нескольких монахинь, и они, вопреки всем монастырским обычаям, очутились в присутствии пяти мужчин.

— Сударыня, — обратился Атос к настоятельнице, беря д’Артаньяна под руку, — мы поручаем вашим благочестивым заботам тело этой несчастной женщины. До того, как она стала ангелом на небе, она была ангелом на земле. Похороните ее как монахиню вашего монастыря. Мы еще вернемся и помолимся на ее могиле.

Д’Артаньян уткнулся лицом в грудь Атоса и разразился рыданиями.

— Плачь, — сказал Атос, — плачь, сердце твое полно любви, молодости и жизни! Увы, я уже не способен так плакать!

И он увел своего друга, заботливо опекая его, как отец, утешая, как духовный наставник, и проявляя величие человека, который сам много выстрадал.

Все пятеро мушкетеров в сопровождении слуг, ведших за узду лошадей, направились к городу Бетюн, предместье которого виднелось вдали, и остановились перед первой же гостиницей, встретившейся им по дороге.

— А почему мы не бросились в погоню за этой женщиной? — спросил д’Артаньян.

— Мы еще успеем настигнуть ее, — ответил Атос. — Сначала я должен предпринять кое-какие меры.

— Она скроется от нас! — встревожился юноша. — Она скроется, Атос, и ты будешь в этом виноват!

— Я отвечаю за нее, — сказал Атос.

Д’Артаньян настолько доверял своему другу, что, опустив голову и ничего не ответив, вошел в гостиницу.

Портос и Арамис переглянулись, не понимая причин такой уверенности.

Лорд Винтер подумал, что Атос говорит это, желая утешить д’Артаньяна.

— Теперь, господа, удалимся каждый к себе, — предложил Атос, после того как удостоверился, что в гостинице есть пять свободных комнат. — Д’Артаньяну необходимо побыть одному, чтобы выплакаться и заснуть. Я все беру на себя, будьте спокойны.

— Однако, я полагаю, — заметил лорд Винтер, — что если речь идет о каких-либо мерах против графини, то это мое дело: она моя невестка.

— И мое, — добавил Атос, — она моя жена.

Д’Артаньян вздрогнул: он понял, что Атос уверен в том, что

миледи не уйдет от возмездия, раз он решился открыть свою тайну. Портос и Арамис побледнели и переглянулись. Лорд Винтер решил, что Атос повредился рассудком от пережитых волнений.

— Итак, ступайте каждый в свою комнату, — повторил Атос, — и предоставьте мне действовать. Вы сами понимаете: поскольку я ее муж, то это касается только меня. Да, вот еще, д’Артаньян, если вы его не потеряли, отдайте мне листок бумаги, который выпал из шляпы того человека и на котором написано название деревни.

— А, понимаю! — воскликнул д’Артаньян. — Это название написано ее рукой.

— Как видишь, — заметил Атос, — есть Бог на небесах!

XXXIV. ЧЕЛОВЕК В КРАСНОМ ПЛАЩЕ

Отчаяние, терзавшее Атоса в последнее время, сменилось острой душевной болью, которая побуждала блестящий ум этого человека проявиться во всей полноте.

Целиком поглощенный мыслью о данном им обещании и о принятой на себя ответственности, он последним ушел к себе в комнату, предварительно попросив хозяина гостиницы достать ему карту этой провинции. Расстелив карту на столе, Атос принялся изучать нанесенные на ней линии, и, выяснив, что из Бетюна в Армантьер ведут четыре разные дороги, велел позвать к себе слуг.

Планше, Гримо, Мушкетон и Базен явились к Атосу и получили от него ясные, точные и обдуманные приказания.

Они должны были на рассвете отправиться в Армантьер, каждый по своей дороге. Планше, как самому сообразительному из всех четверых, досталась дорога, по которой уехала карета, сопровождаемая слугой Рошфора, и в которую, как помнят читатели, стреляли четыре друга.

Атос решил прибегнуть к помощи слуг прежде всего потому, что за время их службы у него и у его друзей он подметил в каждом из них немаловажные достоинства. И потом, слуги, которые расспрашивают прохожих, внушают меньше подозрений, чем их господа, и вызывают больше симпатии у тех, к кому они обращаются. И наконец, миледи знала господ, но не знала слуг; слуги же, напротив, знали ее прекрасно.

Все четверо в одиннадцать часов следующего дня должны были собраться в условленном месте. В случае, если им удастся обнаружить, где скрывается миледи, трое останутся стеречь ее, а четвертый должен вернуться в Бетюн, чтобы сообщить об этом Атосу и служить проводником четырем друзьям.

Выслушав эти распоряжения, слуги удалились.

Атос встал со стула, опоясался шпагой, закутался в плащ и вышел из гостиницы. Было около десяти часов. В десять часов вечера, как известно, на улицах провинциальных городов немноголюдно; однако Атос явно искал кого-нибудь, к кому бы он мог обратиться с вопросом. Наконец он увидел запоздалого прохожего, подошел к нему и сказал несколько слов. Человек, к которому он обратился, в ужасе попятился, но все же в ответ на слова мушкетера куда-то указал рукой. Атос предложил этому человеку полпистоля за то, чтобы тот проводил его, но прохожий отказался.

Атос пошел по улице, на которую указал ему прохожий, но, дойдя до перекрестка, снова остановился, видимо затрудняясь, в какую сторону двигаться дальше. Он решил подождать, поскольку на перекрестке у него было больше шансов вновь кого-нибудь встретить. И в самом деле, вскоре прошел ночной сторож. Атос обратился к нему с тем же вопросом, который он уже задавал прохожему; реакция была та же: ужас, отразившийся на лице, и категоричный отказ выступить в качестве проводника. Сторож лишь махнул рукой в сторону дороги, по которой следовало идти мушкетеру.

Атос пошел в указанном направлении и добрался до предместья, расположенного на окраине, противоположной той, через которую он и его товарищи въехали в город. Здесь он, казалось, снова заколебался и в третий раз остановился.

К счастью, мимо проходил нищий; он подошел к Атосу попросить у него милостыню. Атос предложил экю за то, чтобы нищий довел его туда, куда он держал путь. Нищий некоторое время раздумывал, но при виде серебряной монеты, блеснувшей в темноте, решился и пошел впереди Атоса.

Дойдя до угла одной из улиц, он издали показал Атосу небольшой, стоящий особняком домик, уединенный и унылый. Атос направился к нему, а нищий, получив свое вознаграждение, со всех ног побежал прочь.

Атос обошел дом вокруг, прежде чем заметил дверь на фоне багровой краски, которой были выкрашены стены, сквозь щели рассохшихся ставен не пробивался наружу ни один луч света, не слышно было ни малейшего звука, который мог бы указать на то, что этот дом обитаем: он был мрачным и безмолвным, как заброшенный склеп.

Атос трижды постучал, но ответа не последовало. Однако после третьего раза за дверью послышался шум приближающихся шагов. Минуту спустя дверь приоткрылась, и на пороге возник высокий человек с бледным лицом, черными волосами и черной бородой.

Атос и незнакомец вполголоса обменялись несколькими словами, после чего хозяин знаком предложил мушкетеру войти. Атос незамедлительно воспользовался этим предложением, и дверь за ним закрылась.

Человек, разыскивая которого Атос так далеко забрался и найти которого стоило немалых трудов, ввел мушкетера в комнату, своей обстановкой походившую на некую лабораторию, где он занимался тем, что скреплял проволокой кости скелета. Скелет был практически готов, только череп еще лежал на столе.

Вся остальное убранство комнаты свидетельствовало о том, что ее хозяин занимается естественными науками: разные змеи плавали в банках, на которых были ярлыки с названием каждой породы; высушенные ящерицы сверкали, подобно изумрудам, вставленным в большие рамы черного дерева; пучки дикорастущих трав, душистых и, по всей видимости, обладающих свойствами, неизвестными несведущим людям, были подвязаны к потолку и свешивались по углам комнаты.

Ни слуг, ни домочадцев в доме не было: высокий человек жил один.

Атос окинул невозмутимым, равнодушным взглядом все описанные нами предметы и, по приглашению хозяина, сел возле него.

Затем он поведал о том, что его привело сюда, и рассказал, в чем состоит услуга, которой он него ждет. Но не успел Атос изложить свою просьбу, как незнакомец, стоявший перед мушкетером, в ужасе отпрянул и отказался. Тогда Атос вынул из кармана листок бумаги, на котором были написаны две строчки, скрепленные подписью и печатью, и показал их тому, кто так преждевременно проявил свое отвращение. Едва прочитав эти две строчки, увидев подпись и узнав печать, высокий человек тотчас поклонился в знак того, что у него нет больше возражений и что он повинуется.

Большего Атосу и не требовалось. Он встал, попрощался, вышел, зашагал обратно по той же дороге, по которой пришел, вернулся в гостиницу и заперся у себя в комнате.

На рассвете к нему зашел д’Артаньян и спросил, что он собирается делать.

— Ждать, — ответил Атос.

Спустя несколько минут настоятельница монастыря сообщила мушкетерам, что заупокойная месса состоится в полдень. Что же касается отравительницы, то о ней не было никаких сведений; единственное, что удалось выяснить, так это то, что она, вероятно, бежала через сад: на песке остались ее следы и садовая калитка оказалась запертой, а ключ от нее пропал.

В назначенное время лорд Винтер и четверо друзей явились в монастырь. Звонили во все колокола, двери часовни были открыты, но решетка клироса оставалась запертой. Посреди клироса стоял гроб с телом жертвы преступления, облаченным в одежду послушницы. По обеим сторонам клироса, позади решеток, куда вел вход прямо из монастыря, в полном сборе стояли монахини; оттуда, не видя мирян и сами невидимые для них, они слушали заупокойную службу, и их пение сливалось с песнопениями священников. Подойдя к дверям часовни, д’Артаньян почувствовал, что мужество вновь покидает его; словно ища поддержки, он обернулся в поисках Атоса, но того не было.

Верный возложенной на себя миссии мщения, Атос велел проводить себя в сад; не отрывая глаз от легких отпечатков ног, оставленных этой женщиной на песке, женщиной, за которой тянулся кровавый след повсюду, где она появлялась, он дошел до калитки, выходившей в лес, приказал отпереть ее и минуту спустя исчез среди деревьев.

Здесь все его догадки нашли подтверждение: дорога, на которую свернула карета, огибала лес. Какое-то время Атос шел по этой дороге, внимательно рассматривая следы на земле; время от времени ему на глаза попадались небольшие пятна крови, свидетельствовавшие о ране, нанесенной или человеку, верхом сопровождавшему карету, или одной из лошадей. А примерно в трех четвертях лье от монастыря, шагов за пятьдесят до Фестюбера, он наткнулся на пятно большего размера, вокруг которого земля была утоптана лошадьми. На всем пути между лесом и этим изобличающим местом, чуть в стороне от взрытой копытами земли, были видны те же небольшие следы, что и в саду; здесь карета, по-видимому, останавливалась.

В этом месте миледи вышла из леса и села в карету.

Обрадованный этим открытием и тем, что все его предположения оказались верными, Атос вернулся в гостиницу и застал там нетерпеливо ожидавшего его Планше.

Все обстояло так, как и предвидел Атос.

Двигаясь по дороге, Планше, так же как и Атос, обратил внимание на пятна крови и нашел то место, где карета останавливалась; но, в отличие от Атоса, Планше двинулся дальше и дошел до деревни Фестюбер. Там, сидя в трактире и попивая вино, он узнал, даже не утруждая себя расспросами, что накануне вечером, в половине девятого, раненый человек, сопровождавший даму, которая путешествовала в почтовой карете, вынужден был остановиться, так как не мог ехать дальше. Его рану объяснили нападением грабителей, якобы остановивших карету в лесу. Раненый остался в деревне; женщина переменила лошадей и двинулась дальше.

Планше отправился на поиски почтаря этой кареты и разыскал его. Тот рассказал, что довез даму до Фромеля, а из Фромеля она направилась в Армантьер. Планше пустился напрямик проселочной дорогой и в семь часов утра добрался до Армантьера.

Оказалось, что там только одна гостиница, при почтовой станции. Планше явился туда, выдавая себя за слугу, который лишился своего места и ищет службу. Ему хватило и десяти минут разговора с прислугой гостиницы, чтобы узнать, что какая-то женщина, никем не сопровождаемая, приехала накануне, в одиннадцать часов вечера, сняла комнату, велела позвать к себе хозяина гостиницы и сообщила ему, что она хочет какое-то время пожить в окрестностях Армантьера.

Планше узнал все, что было нужно. Он бегом отправился в назначенное для свидания место, встретился там, как было условлено, с остальными тремя слугами, велел им стеречь все выходы из гостиницы и поспешил явиться к Атосу.

Слуга уже заканчивал свой доклад, когда друзья Атоса вернулись с похорон и вошли к нему в комнату.

У всех троих был угрюмый и нахмуренный вид, даже лицо Арамиса утратило свое обычное выражение кротости и смирения.

— Что надо делать? — спросил д’Артаньян.

— Ждать, — ответил Атос.

Мушкетеры разошлись по своим комнатам.

В восемь часов вечера Атос приказал седлать лошадей и велел передать лорду Винтеру и своим друзьям, чтобы они готовились отправиться в дорогу. В мгновение ока все пятеро были готовы.

Каждый внимательно осмотрел свое вооружение и удостоверился в его надежности. Атос сошел вниз последним. Д’Артаньян уже сидел на коне и торопил с отъездом.

— Немного терпения, — произнес Атос, — нам недостает еще одного человека.

Четыре всадника с удивлением осмотрелись кругом; никто из них так и не смог припомнить, кого это им недостает.

Тем временем Планше привел лошадь Атоса; мушкетер легко вскочил в седло.

— Подождите меня, я скоро вернусь, — сказал он и ускакал.

И действительно, спустя четверть часа он вернулся в сопровождении человека в маске, закутанного в длинный красный плащ.

Лорд Винтер и три мушкетера вопросительно переглянулись. Ни один из них не мог просветить остальных, поскольку никто из них не знал этого человека. Но каждый про себя подумал, что так оно и должно быть, раз это исходило от Атоса.

В девять часов небольшой отряд, ведомый Планше, двинулся в путь по той самой дороге, по которой проехала карета.

Довольно грустное зрелище представляли собой эти шесть человек, ехавшие молча, погруженные в свои думы, печальные, как само отчаяние, грозные, как само возмездие.

XXXV. СУД

Ночь была темная и грозовая, по небу неслись тяжелые тучи, заслоняя своей тенью звезды; луна должна была взойти только в полночь.

Порой при вспышках молнии, сверкавшей на горизонте, показывалась из темноты белая лента пустынной дороги, а затем все снова погружалось во мрак.

Атос каждую минуту заставлял д’Артаньяна, постоянно опережавшего своих спутников, придержать лошадь, но в следующее мгновение д’Артаньян вновь вырывался вперед. Его снедала одна мысль: мчаться вперед — и он мчался.

Всадники, не обменявшись ни словом, миновали деревню Фес-тюбер, где остался раненый слуга Рошфора, потом обогнули Ришбургский лес. Когда они добрались до Эрлие, Планше, ехавший впереди отряда, свернул налево.

Несколько раз то лорд Винтер, то Портос, то Арамис пытались завязать разговор с человеком в красном плаще, но на все вопросы он отвечал безмолвным поклоном. Путники поняли, что у незнакомца были на то свои причины, и перестали пытаться с ним заговорить.

Тем временем приближалась гроза, вспышки молнии все чаще разрывали ночной мрак, гремели раскаты грома, и ветер, предвестник бури, со свистом носился по равнине и развевал перья на шляпах мушкетеров.

Всадники пустили лошадей крупной рысью.

Вскоре после того, как они проехали Фромель, наконец разразилась гроза. Всадники закутались в плащи; им оставалось еще три лье — они скакали под проливным дождем.

Д’Артаньян снял шляпу и распахнул плащ: он с наслаждением подставлял под ливень пылающий лоб и сотрясаемое лихорадочной дрожью тело.

Когда всадники, оставив позади себя Госкаль, приблизились к почтовой станции, какой-то человек, прятавшийся от дождя под деревом, отделился от ствола, на фоне которого его не было видно в темноте, вышел на середину дороги и приложил палец к губам.

Атос узнал Гримо.

— Что случилось? — крикнул д’Артаньян. — Неужели она уехала из Армантьера?

Гримо утвердительно кивнул головой. Д’Артаньян заскрежетал зубами.

— Молчи, д’Артаньян! — приказал Атос. — Я все взял на себя, так дай мне поговорить с Гримо.

— Где она? — задал вопрос Атос.

Гримо протянул руку по направлению к реке Лис.

— Далеко отсюда? — уточнил Атос.

Гримо показал своему господину согнутый указательный палец.

— Она одна? — спросил Атос.

Гримо утвердительно кивнул головой.

— Господа, — пояснил Атос, — она одна, в полулье отсюда, по направлению к реке.

— Хорошо, — отозвался д’Артаньян. — Веди нас, Гримо.

Гримо зашагал через поля, небольшой отряд последовал за ним.

Шагов через пятьдесят дорогу им преградил неглубокий ручей, и они перешли его вброд.

При очередной вспышке молнии они на миг увидели деревню Эркингем.

— Гримо, там? — спросил д’Артаньян.

Гримо отрицательно покачал головой.

— Тише, господа! — предупредил Атос.

Отряд снова двинулся вперед.

Сверкнула молния. Гримо протянул руку, и в голубоватом свете зигзага, похожего на змею, всадники увидели одинокий домик на берегу реки, шагах в ста от парома. В одном из окон этого домика горел свет.

— Вот мы и прибыли, — сказал Атос.

В ту же минуту какой-то человек, лежавший в канаве, подскочил. Это был Мушкетон. Он показал пальцем на окно, в котором горел свет, и сказал:

— Она там.

— А Базен? — спросил Атос.

— Я сторожил окно, а он сторожит дверь.

— Хорошо, — похвалил Атос. — Вы верные слуги.

Он соскочил с коня, отдал повод Гримо и, знаком велев всем остальным обогнуть дом и подъехать к двери, направился к окну.

Домик был окружен живой изгородью фута в три высотой. Перебравшись через нее, Атос приблизился к окну; ставен на нем не было, но закрывавшие его наполовину занавески были плотно сдвинуты.

Атос взобрался на каменный выступ и заглянул поверх занавесок в комнату. При свете лампы он увидел закутанную в темную шаль женщину; она сидела на табурете перед гаснущим огнем очага и, поставив локти на убогий стол, подпирала голову белыми, словно выточенными из слоновой кости, руками.

Атос не мог увидеть лица сидящей женщины, но на его губах мелькнула зловещая улыбка: он не ошибся — это была та самая женщина, которую он искал.

Внезапно заржала лошадь. Миледи подняла голову, увидела прильнувшее к стеклу бледное лицо Атоса и вскрикнула.

Атос понял, что она узнала его. Упершись коленом и рукой в раму окна, он изо всех сил нажал на нее, и стекла, не выдержав напора, разлетелись вдребезги.

Атос вскочил в комнату и явился миледи призраком мести. Она метнулась к двери, распахнула ее — на пороге стоял д’Артаньян, еще более бледный и грозный, чем Атос.

Миледи вскрикнула и попятилась. Д’Артаньян, полагая, что у нее есть еще возможность бежать, и опасаясь, что она снова ускользнет от них, выхватил из-за пояса пистолет, но Атос поднял руку.

— Оставь оружие в покое, д’Артаньян, — сказал он. — Эту женщину надо судить, а не просто убивать. Подожди еще немного, и ты будешь удовлетворен... Прошу вас, господа.

Д’Артаньян подчинился: голос Атоса звучал торжественно, жест его был жестом судьи, которого ниспослал сам Всевышний. Сразу за д’Артаньяном вошли Портос, Арамис, лорд Винтер и человек в красном плаще.

Слуги сторожили дверь и окно.

Миледи опустилась на стул и вскинула руки, словно заклиная это страшное видение. Увидев своего деверя, она страшно закричала.

— Что вам нужно? — спросила миледи.

— Нам нужна, — ответил Атос, — Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд.

— Это я, это я! — запинаясь от ужаса, произнесла она. — Чего вы хотите?

— Мы хотим судить вас за ваши преступления, — заявил Атос. — Вы можете защищаться; оправдывайтесь, если можете... Господин д’Артаньян, вы обвиняете первым.

Д’Артаньян вышел вперед.

— Перед Богом и людьми, — начал он, — я обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, которая умерла вчера вечером!

Он обернулся к Портосу и Арамису.

— Мы подтверждаем это, — сказали в один голос мушкетеры.

Д’Артаньян продолжал:

— Перед Богом и людьми я обвиняю эту женщину в том, что она хотела отравить меня самого, подмешав яд в вино, которое прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая уверить, что это вино — подарок моих друзей! Бог спас меня, но вместо меня умер другой человек, которого звали Бризмоном.

— Мы подтверждаем это, — в один голос произнесли Портос и Арамис.

— Перед Богом и людьми я обвиняю эту женщину в том, что она подбивала меня убить графа де Варда, а поскольку здесь нет никого, кто мог бы подтвердить правдивость этих слов, я сам их подтверждаю! Я закончил.

Д’Артаньян, Портос и Арамис перешли на другую сторону комнаты.

— Ваша очередь, милорд! — сказал Атос.

Барон выступил вперед.

— Перед Богом и людьми, — начал он, — я обвиняю эту женщину в том, что по ее наущению убит герцог Бекингэм!

— Герцог Бекингэм убит?! — одновременно воскликнули все присутствующие.

— Да, — ответил барон, — убит! Предупрежденный вашим письмом, я велел арестовать эту женщину и передал ее под охрану одного верного и преданного мне человека. Она совратила его, вложила в его руку кинжал, подговорила его убить герцога, и, быть может, как раз в эту минуту Фельтон расплачивается головой за преступление этого чудовища...

Судьи невольно вздрогнули, услышав об этих еще неведомых им злодеяниях.

— Это еще не все, — продолжал лорд Винтер. — Мой брат, сделавший вас своей наследницей, умер спустя всего лишь три часа после появления первых признаков странной болезни, от которой по всему телу идут лиловые пятна. Сестра, так от чего умер ваш муж?

— Какой ужас! — вскричали Портос и Арамис.

— Убийца Бекингэма, убийца Фельтона, убийца моего брата, я требую правосудия и объявляю, что если я не добьюсь его, то свершу его сам!

Лорд Винтер отошел и стал рядом с д’Артаньяном, уступая место следующему обвинителю.

Миледи уронила голову на руки и пыталась собраться с мыслями, путавшимися от смертельного страха.

— Теперь моя очередь... — сказал Атос и задрожал, как дрожит лев при виде змеи, — моя очередь. Я женился на этой женщине, когда она была совсем юной девушкой, женился, невзирая на то, что все мои родные были против этого брака. Я отдал ей свое богатство, дал ей свое имя, и однажды я обнаружил, что эта женщина заклеймена: она отмечена клеймом в виде лилии на левом плече.

— О! — воскликнула миледи и встала. — Где тот суд, который вынесет мне этот гнусный приговор? Где тот человек, который исполнит его!

— Замолчите! — произнес чей-то голос. — На этот вопрос отвечу я!

Человек в красном плаще вышел вперед.

— Кто это, кто это? — вскричала миледи, задыхаясь от страха; ее распущенные волосы, словно живые, зашевелились над смертельно бледным лицом.

Глаза всех присутствующих обратились на этого человека; никто, кроме Атоса, не знал его. Надо сказать, что и сам Атос глядел на него так же изумленно, как и все остальные, поскольку он понятия не имел, какое отношение имеет этот человек к ужасной драме, которая в эту минуту близилась к своей развязке.

Медленным, торжественным шагом подойдя к миледи на такое расстояние, что его отделял от нее только стол, незнакомец снял с себя маску.

Миледи некоторое время с возрастающим ужасом смотрела на бледное лицо, обрамленное черными волосами и бакенбардами и хранившее бесстрастное, ледяное спокойствие, потом вдруг вскочила и отпрянула к стене.

— Нет-нет! — вырвалось у нее. — Нет! Это адское видение! Это не он!.. Помогите! Помогите! — закричала она хриплым голосом и обернулась к стене, словно была в состоянии руками раздвинуть ее и скрыться от ужасного видения.

— Да кто же вы? — воскликнули все свидетели этой сцены.

— Спросите у этой женщины, — ответил человек в красном плаще. — Вы сами видите, она меня узнала.

— Лилльский палач! Лилльский палач! — выкрикивала миледи, обезумев от страха и цепляясь руками за стену, чтобы не упасть.

Все отступили, и человек в красном плаще остался один посреди комнаты.

— О, пощадите, пощадите, простите меня! — кричала презренная женщина, падая на колени.

Незнакомец подождал, пока воцарилось молчание.

— Я вам говорил, что она меня узнает! — произнес он. — Да, я палач города Лилля, и вот моя история.

Все, не отрываясь, смотрели на этого человека, с тревогой ожидая, что он скажет.

— Эта молодая женщина была когда-то столь же красивой молодой девушкой. Она была монахиней Тамплемарского монастыря бенедиктинок. Молодой священник был человеком простодушным и глубоко верующим; он отправлял службы в церкви этого монастыря. Она задумала совратить его, и это ей удалось: она могла бы совратить святого.

Принятые ими монашеские обеты были священны и нерушимы. А потому их связь не могла продолжаться долго, рано или поздно она должна была погубить их. Молодая монахиня уговорила своего любовника покинуть те края. Но для того чтобы уехать оттуда, чтобы скрыться вдвоем, перебраться в другую часть Франции, где они могли бы жить спокойно, поскольку никто бы их там не знал, требовались деньги, а они были без гроша. Священник украл священные сосуды и продал их; но в ту минуту, когда они готовились вместе уехать, их задержали.

Неделю спустя она обольстила сына тюремщика и бежала. Священник был приговорен к десяти годам заключения в кандалах и к клейму. Я был палачом города Лилля, как подтверждает эта женщина. В мои обязанности входило клеймить виновных, а на этот раз, господа, виновным был мой брат!

Тогда я поклялся, что эта женщина, которая его погубила, которая была больше чем его сообщницей, поскольку она толкнула его на преступление, по меньшей мере разделит с ним наказание. Я догадывался, где она скрывается, и решил выследить ее. Мне удалось застигнуть ее врасплох; я связал ее и поставил ей клеймо, какое поставил брату.

На другой день после моего возвращения в Лилль моему брату удалось бежать из тюрьмы. Меня обвинили в пособничестве и приговорили к тюремному заключению до тех пор, пока мой брат добровольно не вернется в тюрьму. Мой бедный брат не знал об этом приговоре. Он опять сошелся с этой женщиной: они вместе бежали в Берри, и там ему удалось получить небольшой приход. Эта женщина выдавала себя за его сестру.

Вельможа, во владениях которого была расположена приходская церковь, увидел эту мнимую сестру и полюбил ее, полюбил до такой степени, что предложил ей стать его женой. Тогда она бросила того, кого уже погубила, ради того, кого должна была погубить, и сделалась графиней де Ла Фер...

Все перевели взгляд на Атоса, поскольку это было его настоящее имя, и Атос кивком головы подтвердил, что все сказанное палачом — правда.

— Тогда, — продолжал палач, — мой бедный брат, обезумевший от отчаяния, решил покончить с жизнью, которую эта женщина лишила и чести и счастья, и вернулся в Лилль. Узнав о том, что я отбываю вместо него заключение, он явился в тюрьму и в тот же вечер повесился в своей камере.

Впрочем, надо отдать справедливость: осудившие меня власти сдержали слово. Как только личность самоубийцы была установлена, мене выпустили на свободу.

Вот преступление, в котором я ее обвиняю, вот за что я ее заклеймил!

— Господин д’Артаньян, — начал Атос, — какого наказания требуете вы для этой женщины?

— Смертной казни, — ответил д’Артаньян.

— Милорд Винтер, — продолжал Атос, — какого наказания требуете вы для этой женщины?

— Смертной казни, — ответил лорд Винтер.

— Господин Портос и господин Арамис, вы судьи этой женщины: к какому наказанию присуждаете вы ее?

— К смертной казни, — глухим голосом ответили оба мушкетера.

Миледи испустила леденящий душу вопль и на коленях проползла несколько шагов к своим судьям.

Атос протянул руку, словно приказывая ей оставаться на месте и выслушать заключительную часть приговора.

— Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер, — произнес он, — ваши злодеяния переполнили чашу терпения людей на земле и Бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочитайте ее, ибо вы осуждены и умрете.

При этих словах, не оставлявших ей ни малейшей надежды, миледи поднялась, выпрямилась во весь рост и хотела что-то сказать, но силы окончательно покинули ее: она была не в состоянии даже вымолвить слова; она почувствовала, что властная, неумолимая рука схватила ее за волосы и повлекла так же бесповоротно, как рок влечет человека. Она даже не пыталась сопротивляться и вышла из убогой лачуги.

Лорд Винтер, д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис вышли вслед за ней. Слуги последовали за своими господами. В опустевшей комнате с разбитым окном и распахнутой настежь дверью на столе печально догорала чадившая лампа.

XXXVI. КАЗНЬ

Близилась полночь; ущербная луна, казавшаяся окровавленным оком в последних отблесках грозы, всходила за городком Армантьер, и ее тусклый свет выхватывал из темноты силуэты домов и остов высокой ажурной колокольни. Впереди Лис катил свои воды, походившие на поток расплавленного олова, а на другом берегу реки, на фоне грозового неба, затянутого отливающими медью тучами, вырисовывался лес, создавая подобие сумерек посреди мрака ночи. Налево высилась старая, заброшенная мельница с неподвижными крыльями, в развалинах которой то и дело раздавался пронзительный, печальный крик совы. На равнине, справа и слева от дороги, по которой двигалась скорбная процессия, кое-где выступали из темноты низкие, приземистые деревья, казавшиеся обезображенными карликами, присевшими на корточки и подстерегающими людей в этот поздний час.

Время от времени яркая молния озаряла горизонт, змеилась над черной громадой леса и, словно гигантский ятаган, рассекала надвое небо и воду. В душном воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветра. Мертвое молчание нависло над природой, земля была влажная и скользкая от недавнего дождя, и освеженные травы с новой силой источали душистый аромат.

Гримо и Мушкетон увлекали вперед миледи, держа ее за руки; палач шел за ними, а лорд Винтер, д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис шли позади палача. Планше и Базен замыкали шествие.

Слуги вели миледи к реке. Уста ее были безмолвны, но взгляд ее, которым она по очереди обводила своих мучителей, был выразительно красноречив: он умолял о пощаде.

Воспользовавшись тем, что она оказалась на несколько шагов впереди остальных, она обратилась к слугам:

— Каждый из вас получит по тысяче пистолей, если вы поможете мне бежать! Но если вы предадите меня в руки ваших господ, то знайте: у меня есть здесь поблизости мстители, которые заставят вас дорого заплатить за мою жизнь!

Гримо колебался. Мушкетон дрожал всем телом.

Атос, услыхавший голос миледи, поспешно подошел к ним; следом за ним подбежал и лорд Винтер.

— Уберите этих слуг, — сказал он. — Она что-то говорила им — на них уже нельзя полагаться.

Атос подозвал Планше и Базена, и они сменили Гримо и Мушкетона.

Когда процессия оказалась на берегу реки, палач подошел к миледи и связал ей руки и ноги.

В этот момент она нарушила молчание и воскликнула:

— Вы трусы, вы гнусные убийцы! Вы собираетесь вдесятером, чтобы убить одну женщину! Берегитесь! Если мне не придут на помощь, то за меня отомстят!

— Вы не женщина, — холодно заметил Атос, — вы не имеете никакого отношения к роду людскому — вы демон, восставший из преисподней, и мы заставим вас туда вернуться!

— О, добродетельные господа, — проговорила миледи, — прошу не забывать, что тот, кто тронет хоть один волосок на моей голове, в свою очередь будет убийцей!

— Палач может убивать и не быть при этом убийцей, сударыня, — возразил человек в красном плаще, ударяя по своему широкому мечу. — Он последний судья, и только. Nachrichter, как говорят наши соседи немцы.

И так как, произнося эти слова, он связывал ее, из груди миледи вырвался ужасающий вопль, который зловеще прозвучал в ночной тишине и затерялся где-то в глубинах леса.

— Но если я виновна, если я совершила преступления, в которых вы меня обвиняете, — в отчаяньи кричала миледи, — то пусть я предстану перед судом! Вы ведь не судьи, чтобы судить меня и выносить мне приговор!

— Я предлагал вам Тайберн, — напомнил лорд Винтер, — отчего же вы отклонили мое любезное предложение?

— Потому что я не хочу умирать! — воскликнула миледи, пытаясь вырваться из рук палача. — Потому что я слишком молода, чтобы умереть!

— Женщина, которую вы отравили в Бетюне, была еще моложе вас, сударыня, и, однако, она умерла, — сказал д’Артаньян.

— Я уйду монастырь, я постригусь в монахини... — продолжала миледи.

— Вы уже были в монастыре, — возразил палач, — и ушли оттуда, чтобы погубить моего брата.

Миледи в ужасе вскрикнула и упала на колени.

Палач приподнял ее под руки и хотел отнести к лодке.

— Ах, боже мой! — закричала она. — Боже мой! Неужели вы меня утопите?..

Эти крики были столь душераздирающими, что д’Артаньян, который до самого последнего момента был самым рьяным преследователем миледи, опустился на ближайший пень, наклонил голову и заткнул ладонями уши; но, несмотря на это, он все-таки слышал ее угрозы и вопли.

Д’Артаньян был самым молодым из всех присутствующих, и он не выдержал:

— Я не могу видеть это ужасное зрелище! Я не могу допустить, чтобы эта женщина умерла таким образом!

Миледи услышала его слова, и она ухватилась за них, как утопающий хватается за проплывающую мимо него соломинку.

— Д’Артаньян! Д’Артаньян! — воскликнула она. — Вспомни, что я любила тебя!

Словно подхваченный невидимой силой, молодой человек рванулся к ней.

Но Атос выхватил шпагу и встал у него на пути.

— Если вы сделаете еще один шаг, д’Артаньян, — предупредил он, — мы скрестим шпаги!

Д’Артаньян упал на колени и стал читать молитву.

— Палач, делай свое дело, — проговорил Атос.

— Охотно, ваша милость, — заявил палач, — ибо я добрый католик и я считаю, что поступаю абсолютно справедливо, исполняя мою обязанность по отношению к этой женщине.

— Хорошо.

Атос подошел к миледи.

— Я прощаю вам, — произнес он, — все зло, которое вы мне причинили. Я прощаю вам мои разбитые мечты, прощаю вам мою поруганную честь, мою любовь, которую вы осквернили, и мою душу, навеки погубленную тем отчаянием, в которое вы меня повергли! Умрите с миром!

Лорд Винтер тоже подошел к ней.

— Я вам прощаю, — сказал он, — отравление моего брата и

убийство его светлости лорда Бекингэма, я вам прощаю смерть бедного Фельтона, я вам прощаю ваши покушения на мою жизнь! Умрите с миром!

— А я, — заговорил д’Артаньян, — прошу простить меня, сударыня, за то, что я недостойным дворянина обманом вызвал ваш гнев. Вам я прощаю вам убийство моей несчастной возлюбленной и

вашу жестокую месть, я вас прощаю и оплакиваю вашу участь! Умрите с миром!

— I am lost! — прошептала по-английски миледи. — I must die![82] После этого она встала и окинула все вокруг себя одним из тех пронзительных взглядов, которые, казалось, могли воспламенять все, на чем останавливался этот взгляд. Она ничего не увидела.

Она прислушалась, но ничего не услышала.

Вокруг нее не было никого, кроме ее врагов.

— Где я умру? — спросила она.

— На том берегу, — ответил палач.

Он посадил ее в лодку, и, когда сам уже собирался сесть туда, Атос вручил ему туго набитый кошелек.

— Возьмите, — сказал он, — вот вам плата за исполнение приговора. Пусть все знают, что мы действуем как судьи.

— Хорошо, — произнес палач. — А теперь пусть эта женщина тоже знает, что я исполняю не свое ремесло, а свой долг.

И он швырнул деньги в реку.

Лодка отчалила и поплыла к левому берегу, увозя преступницу и палача. Все прочие остались на правом берегу и опустились на колени.

Лодка медленно скользила вдоль каната для парома, озаряемая отражением бледного облака, нависавшего над водой. Видно было, как она пристала к противоположному берегу; фигуры палача и миледи черными силуэтами вырисовывались на фоне багрового неба.

Во время переправы миледи удалось распутать веревку, которой были связаны ее ноги, и когда лодка коснулась земли, миледи легким движением выпрыгнула на берег и пустилась бежать.

Но земля была сырая; поднявшись на откос, миледи поскользнулась и упала на колени.

В этот момент ей показалось, что это знак свыше; она поняла, что даже небо отказывает ей в помощи; миледи застыла в том положении, в каком была, склонив голову и сложив руки.

Тогда с другого берега увидели, как палач медленно поднял обе руки; в лунном свете блеснуло лезвие его широкого меча, и руки опустились; послышался свист меча и крик жертвы, затем обезглавленное тело повалилось под ударом.

Палач отстегнул свой красный плащ, разостлал его на земле, положил на него тело, туда же бросил голову, связал плащ концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.

Выехав на середину реки, он остановил лодку и, подняв над водой свою ношу, крикнул громким голосом:

— Да свершится правосудие Божие!

С этими словами он бросил труп в реку, воды которой навсегда сомкнулись над ним...

XXXVII. ПОСЛАННИК КАРДИНАЛА

Три дня спустя четыре мушкетера вернулись в Париж; они уложились в отведенное для отпуска время и в тот же вечер, по обыкновению, нанесли визит г-ну де Тревилю.

— Ну что, господа, — спросил их доблестный капитан, — я надеюсь, вы хорошо провели время?

— Просто великолепно, — ответил Атос.

Шестого числа следующего месяца король, исполняя данное им кардиналу обещание вернуться в Ла-Рошель, выехал из столицы, все еще находясь под впечатлением потрясшего всех известия, что Бекингэм убит.

Хотя королева была предупреждена, что человеку, которого она так любила, угрожает опасность, тем не менее, когда ей сообщили о его смерти, она не хотела этому верить; она даже имела неосторожность воскликнуть:

— Это неправда! Он совсем недавно прислал мне письмо.

Но на следующий день ей все же пришлось поверить роковому известию: Ла Порт, который, как и все отъезжающие, был задержан в Англии по приказу короля Карла I, приехал и привез последний, предсмертный подарок, посланный Бекингэ-мом королеве.

Радость короля была очень велика, он и не старался скрыть ее и даже намеренно дал ей волю в присутствии королевы: Людовик XIII, как все слабохарактерные люди, не отличался великодушием.

Но вскоре король вновь помрачнел и почувствовал недомогание: чело его было не из тех, что надолго проясняются; он знал, что, вернувшись в лагерь, снова попадет в рабство. И все-таки он возвращался туда.

Кардинал был для него гипнотизирующей змеей, а сам он — птицей, которая порхает с ветки на ветку, но не может ускользнуть от змеи.

Поэтому возвращение в Ла-Рошель было печальным. Но больше всего удивление товарищей вызывали наши четыре друга: они ехали понурившись, мрачные и угрюмые. Только Атос время от времени величаво вскидывал голову, в глазах его сверкала молния, на губах мелькала горькая усмешка, а затем он снова, подобно своим товарищам, впадал в задумчивость.

Остановившись в очередной раз в каком-нибудь городе и сопроводив короля до отведенного ему для ночлега помещения, друзья тотчас удалялись к себе или шли в какой-нибудь полупустой кабачок, где они не играли в кости и не пили, а только шепотом разговаривали между собой, внимательно следя за тем, чтобы их никто не подслушивал.

Однажды, когда король сделал в пути привал, желая поохотиться, а четыре друга, вместо того чтобы примкнуть к охотникам, удалились, по своему обыкновению, в трактир на проезжей дороге, какой-то человек, прискакавший во весь опор из Ла-Рошели, остановил коня у дверей этого трактира, пожелав выпить стакан вина, заглянул в комнату, где сидели за столом четыре мушкетера, и закричал:

— Эй, господин д’Артаньян! Не вас ли я вижу?

Д’Артаньян поднял голову и радостно вскрикнул. Это был тот

самый человек, которого он называл своим злым гением, это был незнакомец из Менга, с улицы Могильщиков и из Арраса.

Д’Артаньян выхватил шпагу и бросился к двери.

Но на этот раз незнакомец, вместо того, чтобы убегать, соскочил с коня и пошел навстречу д’Артаньяну.

— А, наконец-то я вас нашел, милостивый государь! — воскликнул юноша. — На этот раз вы от меня не скроетесь.

— А я и не собираюсь этого делать — на этот раз я сам искал вас. Именем короля, вы арестованы! Соблаговолите отдать мне вашу шпагу, милостивый государь, и не вздумайте сопротивляться: предупреждаю вас, вы рискуете головой.

— Кто же вы такой? — спросил д’Артаньян, опуская шпагу, но еще не отдавая ее.

— Я шевалье де Рошфор, — ответил незнакомец, — конюший господина кардинала де Ришелье. Я получил приказание доставить вас к его высокопреосвященству.

— Мы возвращаемся к его высокопреосвященству, господин шевалье, — вмешался Атос и подошел поближе, — и, я думаю, вам достаточно будет слова господина д’Артаньяна, что он отправится прямо в Ла-Рошель.

— Я должен передать его в руки стражи, которая доставит его в лагерь.

— Мы будем служить ему стражей, сударь, даю вам слово дворянина. Но даю вам также мое слово, — прибавил Атос, нахмурив брови, — что господин д’Артаньян не уедет без нас.

Шевалье де Рошфор оглянулся и увидел, что Портос и Арамис стали между ним и дверью; он понял, что он всецело во власти этих четырех человек.

— Господа, — обратился он к ним, — если господин д’Артаньян изволит отдать мне шпагу и даст, как и вы, слово, я удовлетворюсь вашим обещанием отвезти господина д’Артаньяна в ставку господина кардинала.

— Даю вам слово, сударь, — заявил д’Артаньян, — и вот вам моя шпага.

— Так даже лучше, — сказал Рошфор, — поскольку мне нужно ехать дальше.

— Если вы спешите к миледи, — холодно заметил Атос, — то напрасно: вы не сможете встретиться с ней.

— Это почему же? — с удивлением спросил Рошфор.

— Возвращайтесь в лагерь, там вы обо всем узнаете.

Рошфор какое-то время размышлял, а затем, так как они находились на расстоянии всего одного дня пути от Сюржера, куда кардинал должен был выехать навстречу королю, он решил последовать совету Атоса и вернуться вместе с мушкетерами. К тому же его возвращение давало ему то преимущество, что он мог сам надзирать за арестованным.

Все снова тронулись в путь.

На следующий день, в три часа пополудни, они приехали в Сюржер. Кардинал уже был на месте и ожидал прибытия Людовика XIII. Министр и король обменялись многочисленными любезностями и поздравили друг друга со счастливым случаем, благодаря которому Франция избавилась от опаснейшего врага, восстанавливавшего против нее всю Европу. После этого кардинал, предупрежденный Рошфором о том, что д’Артаньян арестован, и желавший поскорее увидеть его, простился с королем и пригласил его на следующий день осмотреть дамбу, работы по возведению которой наконец были завершены.

Вернувшись вечером в свою ставку у Каменного моста, кардинал увидел у дверей дома, где он временно обитал, д’Артаньяна без шпаги и с ним трех вооруженных мушкетеров.

На этот раз, так как сила была на его стороне, он сурово посмотрел на них и движением руки и взглядом приказал д’Артаньяну следовать за ним.

Д’Артаньян повиновался.

— Мы подождем тебя, д’Артаньян, — сказал Атос достаточно громко, чтобы кардинал услышал его.

Его высокопреосвященство нахмурил брови и приостановился, но затем, не сказав ни слова, зашел в дом.

Д’Артаньян вошел за кардиналом, за ним проследовал Рошфор, а мушкетеры остались на страже.

Кардинал отправился прямо в комнату, служившую ему кабинетом, и подал знак Рошфору ввести к нему молодого мушкетера.

Рошфор исполнил его приказание и удалился.

Д’Артаньян остался наедине с кардиналом; это было его второе свидание с Ришелье, и, как впоследствии говорил сам д’Артаньян, в тот момент он был твердо убежден, что оно окажется последним.

Ришелье остался стоять, прислонясь к камину; находившийся в комнате стол отделял его от д’Артаньяна.

— Сударь, — начал кардинал, — вы арестованы по моему приказанию.

— Мне сообщили об этом, ваша светлость.

— А знаете ли вы, за что?

— Нет, ваша светлость. Поскольку есть только одно обстоятельство, которое могло бы послужить поводом для моего ареста, но это обстоятельство еще не известно вашему высокопреосвященству.

Ришелье пристально посмотрел на юношу:

— Вот как! Что вы имеете в виду?

— Если ваша светлость соблаговолит мне прежде сказать, какие преступления вменяются мне в вину, тогда я поведаю о том, что я совершил на самом деле.

— Вам вменяются в вину преступления, за которые лишались головы люди познатнее вас, сударь! — ответил Ришелье.

— И что же это за преступления, ваша светлость? — задал вопрос д’Артаньян со спокойствием, удивившим самого кардинала.

— Вас обвиняют в том, что вы состояли в переписке с врагами государства, в том, что вы выведали государственные тайны, в том, что вы пытались помешать осуществлению планов вашего военачальника.

— А кто меня обвиняет в этом, ваша светлость? — спросил д’Артаньян, догадываясь, что это дело рук миледи. — Женщина, заклейменная государственным правосудием, женщина, вышедшая замуж за одного человека во Франции и за другого в Англии, женщина, отравившая своего второго мужа и покушавшаяся отравить меня!

— О чем вы говорите, милостивый государь! — с удивлением воскликнул кардинал. — Какую женщину вы имеете в виду?

— Я говорю о леди Винтер, — ответил д’Артаньян. — Да, о леди Винтер, обо всех преступлениях которой, по всей вероятности, ваше высокопреосвященство не знали, когда оказали ей честь и сделали своим доверенным лицом.

— Если леди Винтер совершила те преступления, о которых вы рассказываете, сударь, она понесет наказание.

— Она уже его понесла, ваша светлость.

— И кто же наказал ее?

— Мы.

— Она в тюрьме?

— Она умерла.

— Умерла? — повторил кардинал, не веря своим ушам. — Умерла? Вы сказали: она умерла?

— Три раза пыталась она убить меня, и я простил ей, но она убила женщину, которую я любил. Тогда мои друзья и я схватили ее, судили и приговорили к смерти.

Д’Артаньян рассказал про отравление г-жи Бонасье в Бетюнском монастыре кармелиток, про суд в уединенном домике, про казнь на берегу Лиса. По телу кардинала пробежала дрожь — а ему редко случалось дрожать.

Но вдруг, словно под влиянием какой-то невысказанной мысли, лицо кардинала, до сих пор сохранявшее мрачное выражение, мало-помалу прояснилось и приняло наконец совершенно безмятежное выражение.

— Итак, — заговорил он мягким голосом, который явно не соответствовал его суровым словам, — вы присвоили себе права судей, не подумав о том, что те, кто не уполномочен наказывать и тем не менее наказывает, являются убийцами.

— Ваша светлость, клянусь вам, что у меня ни на миг не возникало и мысли оправдываться перед вами! Я готов понести то наказание, какое ваше высокопреосвященство изволит мне определить. Я слишком мало дорожу жизнью, чтобы бояться смерти.

— Да, я знаю, вы храбрый человек, — заметил кардинал почти ласково. — Могу вам поэтому заранее сказать, что вас будут судить и даже приговорят к наказанию.

— Любой другой человек на моем месте мог бы ответить вашему высокопреосвященству, что приказ о его помиловании у него в кармане, а я только скажу вам: приказывайте, ваша светлость, я готов.

— Приказ о вашем помиловании? — удивился Ришелье.

— Да, ваша светлость, — ответил д’Артаньян.

— И кем он подписан? Королем?

Кардинал произнес эти слова подчеркнуто презрительно.

— Нет, вашим высокопреосвященством.

— Мною? Сударь, вы, верно, сошли с ума?

— Я думаю, вы, конечно, узнаете свой почерк, ваша светлость.

Д’Артаньян подал его высокопреосвященству драгоценную бумагу, которую Атос вырвал из рук миледи и отдал д’Артаньяну, чтобы она служила ему охранной грамотой.

Кардинал взял бумагу и медленно, делая ударение на каждом слове, прочитал:

«Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.

Лагерь под Ла-Рошелью. 5 августа 1628 года.

Ришелье».

Прочитав эти две строчки, кардинал погрузился в глубокую задумчивость, но бумагу д’Артаньяну не вернул.

«Он обдумывает, как лучше казнить меня, — решил про себя д’Артаньян. — Но, клянусь, он увидит, как умирает дворянин!»

Молодой мушкетер был в отличном расположении духа и готовился мужественно перейти в иной мир.

Ришелье в раздумье сворачивал и снова разворачивал в руках бумагу. Наконец он поднял голову, устремил свой орлиный взгляд на честное, открытое и благородное лицо д’Артаньяна, прочел на этом лице, еще хранившем следы слез, все страдания, перенесенные им за последний месяц, и уже в третий или четвертый раз подумал о том, какое блестящее будущее ожидает этого юношу, которому всего двадцать один год, и как успешно мог бы воспользоваться его энергией, его умом и мужеством мудрый повелитель.

С другой стороны, преступления, могущество и адский гений миледи не раз его самого приводили в ужас. Он испытывал какую-то затаенную радость при мысли, что навсегда избавился от этой опасной сообщницы.

Кардинал медленно разорвал бумагу, так великодушно возвращенную д’Артаньяном.

«Я погиб!» — подумал д’Артаньян.

Он низко склонился перед кардиналом, как бы говоря:

«Господи, да свершится воля Твоя!»

Кардинал подошел к столу, не присаживаясь, написал несколько строк на пергаменте, две трети которого были уже заполнены, и приложил свою печать.

«Это мой приговор, — подумал д’Артаньян. — Кардинал избавляет меня от скучного заточения в Бастилии и от медлительности судебного разбирательства. Это еще очень любезно с его стороны».

— Держите! — сказал кардинал юноше. — Я взял у вас один открытый лист и взамен даю другой. На этой грамоте не проставлено имя, впишите его сами.

Д’Артаньян нерешительно взял бумагу и взглянул на нее. Это был приказ о производстве в чин лейтенанта мушкетеров. Д’Артаньян бросился к ногам кардинала.

— Ваша светлость, — заявил он, — моя жизнь принадлежит вам, располагайте ею отныне! Но эта милость, которую вы мне оказываете, я не заслуживаю ее: у меня есть три друга, имеющие больше заслуг и более достойные...

— Вы славный юноша, д’Артаньян, — перебил его кардинал и дружески похлопал по плечу, довольный тем, что ему удалось покорить эту строптивую натуру. — Поступайте, как вы сочтеты нужным. Только помните, что, хотя имя в этой грамоте и не вписано, я даю ее вам.

— Я этого не забуду никогда! — ответил д’Артаньян. — Ваше высокопреосвященство может быть в этом уверены.

Кардинал обернулся и громко произнес:

— Рошфор!

Шевалье, который явно поджидал за дверью, тотчас вошел.

— Рошфор, — сказал кардинал, — перед вами господин д’Артаньян. Я принимаю его в число моих друзей, а потому поцелуйтесь оба и ведите себя благоразумно, если дорожите своими головами.

Рошфор и д’Артаньян, едва прикасаясь губами, поцеловались; кардинал стоял тут же и не спускал с них бдительных глаз.

Они вместе вышли из комнаты.

— Мы еще увидимся, не так ли, сударь?

— Когда вам будет угодно, — подтвердил д’Артаньян.

— Я думаю в самое ближайшее время, — ответил Рошфор.

— Что такое? — спросил Ришелье, открывая дверь.

Молодые люди тотчас улыбнулись друг другу, обменялись рукопожатиями и поклонились его высокопреосвященству.

— Мы уже стали терять терпение, — сказал Атос.

— Вот и я, друзья мои! — ответил д’Артаньян. — Я не только свободен, но и попал в милость.

— Вы нам расскажете все?

— Сегодня же вечером.

Действительно, в тот же вечер д’Артаньян отправился к Атосу и застал его в момент, когда он вливал в себя очередную бутылку испанского вина — занятие, которому Атос с достойной лучшего применения регулярностью предавался каждый день.

Д’Артаньян поведал ему все, что произошло между ним и кардиналом, и, вынув из кармана грамоту, сказал:

— Возьмите, любезный Атос, она принадлежит вам по праву.

Атос улыбнулся своей ласковой и очаровательной улыбкой.

— Друг мой, для Атоса это слишком много, для графа де Ла Фер — слишком мало, — ответил он. — Оставьте себе эту бумагу, она ваша. Вы купили ее, увы, дорогой ценой!

Д’Артаньян вышел от Атоса и вошел в комнату Портоса.

Он застал его облаченным в великолепный, богато расшитый камзол. Портос любовался собой в зеркале.

— А, это вы, любезный друг! — приветствовал он д’Артаньяна. — Как вы находите, идет ли мне это платье?

— Да вы просто созданы друг для друга, — воскликнул д’Артаньян. — Но я пришел предложить вам другое платье, которое пойдет вам еще больше.

— Какое же это?

— Мундир лейтенанта мушкетеров.

Д’Артаньян рассказал Портосу о своем свидании с кардиналом и, вынув из кармана приказ о производстве в лейтенанты, сказал:

— Возьмите, любезный друг, впишите ваше имя и будьте мне хорошим начальником.

Портос взглянул на грамоту и, к великому удивлению д’Артаньяна, отдал ее обратно.

— Да, это было бы для меня очень лестно, — заметил он, — но мне недолго пришлось бы пользоваться этой милостью. Во время нашей поездки в Бетюн почил в бозе супруг моей герцогини, а поскольку сундук усопшего так и просится ко мне в руки, то я, любезный друг, женюсь на вдове. Кстати, я как раз примеряю мой свадебный наряд. Оставьте чин лейтенанта себе, друг мой, оставьте.

И он возвратил грамоту д’Артаньяну.

Молодой человек отправился к Арамису.

Он застал его перед аналоем; Арамис стоял на коленях, низко склонив голову над раскрытым молитвенником.

Д’Артаньян поведал ему о своем свидании с кардиналом и, в третий раз вынув из кармана грамоту, проговорил:

— Вы наш друг, наш светоч, наш незримый покровитель! Примите эту грамоту. Вы, как никто другой, заслужили ее вашей мудростью и вашими советами, неизменно приводившими нас к удаче.

— Увы, любезный друг! — вздохнул Арамис. — Наши последние похождения окончательно отвратили меня от военного ремесла. На этот раз мое решение окончательно и бесповоротно: по завершении осады я вступаю в братство лазаристов. Оставьте себе эту грамоту, д’Артаньян: военная служба как нельзя более подходит вам. Вы станете блестящим военачальником.

Д’Артаньян, сияя от радости и со слезами признательности на глазах, вернулся к Атосу и по-прежнему застал его за столом; Атос рассматривал на свет лампы последний стакан малаги.

— Ну вот, и они тоже отказались! — сказал д’Артаньян.

— Дело в том, дорогой друг, что никто не заслуживает этого больше вас.

Он взял перо, вписал в грамоту имя д’Артаньяна и вернул ее молодому человеку.

— Итак, у меня не будет больше друзей, — произнес юноша, — и, увы, не останется ничего, кроме горьких воспоминаний!

Он поник головой, и две крупные слезы скатились по его щекам.

— Вы молоды, — ответил Атос, — и ваши горькие воспоминания еще успеют смениться сладостными.

ЭПИЛОГ

Ла-Рошель, не получив обещанной Бекингэмом помощи, сдалась после годичной осады. 28 октября 1628 года была подписана капитуляция.

Король совершил свой въезд в Париж 23 декабря того же года. Ему устроили торжественную встречу, точно он возвращался после победы над врагом, а не над французами. Он въехал через увитую цветами и зеленью аркаду, сооруженную в предместье Сен-Жак.

Д’Артаньян принял пожалованный ему чин лейтенанта. Портос оставил службу и на следующий год женился на г-же Кокнар: в вожделенном сундуке оказалось восемьсот тысяч ливров.

Мушкетон стал щеголять в великолепной ливрее и достиг величайшего удовлетворения, о каком он мечтал всю жизнь: начал ездить на запятках раззолоченной кареты.

Арамис, совершив поездку в Лотарингию, внезапно исчез и перестал писать своим друзьям. Впоследствии стало известно через г-жу де Шеврез, рассказавшую об этом двум-трем своим любовникам, что он принял монашество в одном из монастырей Нанси.

Базен стал послушником.

Атос служил мушкетером под начальством д’Артаньяна до 1633 года, когда, после поездки в Турен, он подал в отставку, ссылаясь на то, что получил небольшое наследство в Русильоне.

Гримо последовал за Атосом.

Д’Артаньян три раза дрался на дуэли с Рошфором и все три раза его ранил.

— В четвертый раз я, вероятно, убью вас, — сказал он, протягивая Рошфору руку, чтобы помочь ему встать.

— В таком случае, будет лучше для вас и для меня, если мы на этом остановимся, — ответил раненый. — Черт бы вас побрал, я к вам отношусь с гораздо большей симпатией, чем вы думаете! Ведь еще после нашей первой встречи я бы мог, лишь замолвив словечко кардиналу, добиться того, чтобы вам отрубили голову.

Они поцеловались, но на этот раз уже от чистого сердца и без всяких задних мыслей.

Планше получил при содействии Рошфора чин сержанта гвардии.

Господин Бонасье жил довольно безмятежно, ничего не ведая о том, что сталось с его женой, и нисколько о ней не беспокоясь. Однажды он имел неосторожность напомнить о себе кардиналу; кардинал велел ему ответить, что он позаботится о том, чтобы отныне г-н Бонасье никогда ни в чем не нуждался.

Действительно, г-н Бонасье на следующий день в семь часов вечера вышел из дому с намерением отправиться в Лувр, и с тех пор на улице Могильщиков его уже никто не видел; по мнению людей, по всей видимости осведомленных лучше остальных, он получил от щедрот его высокопреосвященства стол и квартиру в одном из королевских замков.

Однажды у Дюма спросили, как он себе представляет жизнь. Он ответил: победным шествием от юности к могиле. Именно так — победно шествуя — знаменитый французский писатель и прожил свою жизнь, настолько богатую событиями, что о ней впору писать роман.

Александр Дюма — французский драматург и писатель, приключенческие романы которого сделали его одним из самых читаемых французских авторов в мире.

Он родился 24 июля 1802 года в небольшом городке Вилле-Коттре. Его отец — Тома-Александр Дюма Дави де ля Пайетри — был сыном маркиза с древней дворянской родословной и чернокожей рабыни с острова Сан-Доминго. Несмотря на экзотическую внешность, Тома-Александр был принят в свете, пользовался необычайным успехом у женщин и поражал окружающих своей силой. На склоне лет его отец стал болезненно скуп, и Тома-Александр, доведенный безденежьем до крайности, решил завербоваться в гвардию простым солдатом. Старого маркиза привела в негодование сама мысль о том, что его имя будут трепать среди «всякого армейского сброда», поэтому Тома-Александр, оставив от пышной отцовской фамилии лишь начало — Дюма, поступил рядовым в драгунский полк.

На постое в Вилле-Коттре красавец мулат познакомился с Мари-Луизой Лабуре, дочерью хозяина гостиницы, и через несколько лет, в 1792 году, молодые люди поженились. Французская революция 1789—1794 годов немало способствовала стремительному карьерному росту: в двадцать пять Тома-Александр стал дивизионным генералом. После революции его приблизил к себе Наполеон Бонапарт, а в Египетском походе он поручил генералу Дюма командование кавалерией. В 1801 году генерала взяли в плен в Неаполе, а потом обменяли на знаменитого австрийского генерала Мака. Тома-Александр вернулся к жене и дочери, а спустя год с небольшим у них родился сын Александр. От отца Александр унаследовал большую физическую силу, высокий рост, бесстрашие и авантюризм. Он был белокожим и голубоглазым, однако некоторые черты лица выдавали, что его предками были африканцы. Когда один из знакомых Дюма позволил себе высказаться на эту тему, то услышал следующее: «Мой отец был мулатом, моя бабушка была негритянка, а мои прадедушки и прабабушки вообще были обезьянами. Моя родословная начинается там, где ваша заканчивается».

Когда мальчику еще не было четырех лет, отец, который был для него кумиром, ушел из жизни. Мать предлагала ему взять фамилию маркиза — Дави де ля Пайетри, на которую он имел право и которая могла открыть перед ним многие двери. Однако молодой человек заявил: «...что сказал бы мой отец, если б я отрекся от него и стал носить фамилию деда, которого я не знал?»

После смерти генерала Дюма семья осталась практически без средств. Поэтому, проучившись несколько лет в местной школе, юный Дюма стал работать младшим клерком в конторе нотариуса. Однако молодой человек строил несравненно более честолюбивые планы. Окончательное решение было принято после того, как он открыл для себя театр и Шекспира. «Вообразите слепца, которому вернули зрение, вообразите Адама, пробуждающегося после сотворения», — писал Александр, объясняя, как решил стать драматургом. Сочинив вместе со своим другом Адольфом де Левеном несколько пьес в стихах, он объявил матери, что едет в Париж. Взяв два луидора и ружье, чтобы охотиться по дороге, Дюма отправился навстречу своей мечте.

Знакомые отца помогли молодому человеку устроиться писцом в секретариат герцога Орлеанского (будущего короля Луи Филиппа). Очень быстро Дюма понял, что ему необходимо учиться, поскольку успел осознать, что его невежество поражает всех знакомых. Молодой человек начал очень много заниматься литературой, общаться с уже известными писателями, драматургами.

Две первые пьесы Дюма («Охота и любовь», «Кристиана») не были поставлены, однако следующая — драма «Генрих III и его двор» (1829) — принесла автору успех. Пьеса выдержала тридцать восемь представлений и делала отличные сборы. О ее значении Андре Моруа писал: «Была ли его пьеса исторической? Не больше и не меньше, чем романы Вальтера Скотта. История полна тайн. У Дюма все оказалось ясным и определенным. Екатерина Медичи держала в руках нити всех интриг. Генрих III расстраивал планы герцога Гиза. Впрочем, Дюма и сам отлично понимал, что в действительности все эти приключения были куда более сложными. Но какое это имело для него значение? Он хотел лишь одного — бурного действия. Эпоха Генриха III с ее дуэлями, заговорами, оргиями, с разгулом политических страстей напоминала ему наполеоновскую эпоху. История в обработке Дюма была такой, какой ее хотели видеть французы: веселой, красочной, построенной на контрастах, где Добро было по одну сторону, Зло — по другую. Публика 1829 года, наполнявшая партер, состояла из тех самых людей, которые совершили великую революцию и сражались в войсках империи. Ей нравилось, когда королей и их дела представляли в картинках героических, полных драматизма и поэтому хорошо им знакомых».

Толчком для создания следующей нашумевшей пьесы — «Антони» — стала встреча Дюма с поэтессой Мелани Вальдор. Бурный роман закончился мучительным разрывом в 1831 году. Мелани писала умоляющие письма, угрожала покончить жизнь самоубийством и даже срочно составила завещание: «Я хочу, чтобы его часы и наш перстень положили мне на сердце... В ногах пусть положат его стихи и нашу переписку...» На своей могильной плите она попросила высечь слова: «Либо — ты, либо — смерть». Однако Мелани пережила не только разрыв, но и своего возлюбленного. Писатель, в свою очередь, обессмертил любимую женщину в своей самой прославленной драме. Он говорил о том, что в «Антони» перенес на сцену свой бурный роман с Мелани. Теофиль Готье писал по поводу «Антони»: «Публика неистовствовала — в зале аплодировали, плакали, рыдали, кричали. Жгучая страсть пьесы воспламенила все сердца. Молодые женщины поголовно влюбились в Антони, юноши готовы были всадить себе пулю в лоб ради Адель д’Эрве. Эта пара великолепно воплотила современную любовь... »

Последующие пьесы Дюма («Кин, гений и беспутство», «Тайны Нельской башни» и другие) пользовались у современников громкой славой и заставили говорить об их авторе как о выдающемся драматурге. Его произведения не отличались художественным совершенством, зато обладали динамичным сюжетом и держали внимание публики с первого до последнего акта. Имя Дюма на театральной афише гарантировало прекрасные сборы.

В июле 1830 года во Франции произошла Июльская революция, свергнувшая Карла X и утвердившая буржуазное королевство. На престол вступил герцог Орлеанский под именем Луи Филиппа. С первых же дней революции Александр Дюма принял деятельное участие в общественной жизни и выполнил несколько важных поручений генерала Лафайета, стоявшего тогда во главе национальной гвардии.

Несмотря на громкий успех пьес, в 1830-х годах у Дюма созрел новый замысел: он решил написать серию романов об истории Франции. В это же время у нескольких популярных газет стал падать тираж и для увеличения числа подписчиков потребовались произведения с динамичным захватывающим сюжетом, которые можно было бы печатать из номера в номер. Для привлечения читателей роман под фамилией популярного Дюма подходил как нельзя лучше. В это же время писатель познакомился с Огюстом Маке, который стал его соавтором.

Вместе они сочинили роман «Шевалье д’Арманталь», однако против того, чтобы произведение было подписано обоими авторами, выступил издатель. По его мнению, это снизило бы читательский интерес. Маке получил весьма солидные отступные и продолжил сотрудничество. Писатели создали «Трех мушкетеров», «Графа Монте-Кристо», «Королеву Марго», «Женскую войну». Причем, как видно из переписки соавторов, вклад Маке в романы был существенным. Некоторые исследователи в связи с этим даже предлагают в качестве автора называть Дюма-Маке. Однако, например, Андре Моруа придерживается несколько иного мнения: «Маке выступал лишь в роли мраморщика, а скульптором был Дюма... Соавтор писал сценарий. Дюма прочитывал его «в один присест» и затем использовал как черновик. Он переписывал текст, добавлял тысячи деталей, придававших ему живость, переделывал диалог, в котором не имел себе равных, тщательно отшлифовывал концы глав и увеличивал общий объем, чтобы удовлетворить требованиям, предъявляемым к роману-фельетону, который должен был тянуться долгие месяцы и держать читателей в постоянном напряжении». Подобную точку зрения высказывает и Д. Григорович, сблизившийся с Дюма во время его пребывания в Петербурге и навещавший его в Париже: «...познакомился я также с довольно курьезным французом г. Ипполитом Оже... Г-н Оже принадлежал к группе сотрудников Дюма: гг. маркизу де Шервиль, Бенедикту Ревуаль, Маке и другим, доказывавшим только размер таланта их патрона, умевшего придать их рукописям огонь, живость, интерес; работая уже от себя собственно, сотрудники эти оказывались крайне бесцветными и не имели никакого успеха».

В 1845 году вышел памфлет Эжена де Мерикура «Фабрика романов “Торговый дом Александр Дюма и Ко”», в котором автор, помимо всего прочего, обвинял Дюма в том, что он эксплуатирует других писателей. Дюма подал на Мерикура в суд и выиграл процесс. А вот что писал по этому поводу сам Маке: «Доброй дружбы и честного слова нам всегда было достаточно; так что мы, написав почти полмиллиона строк о делах других людей, ни разу не подумали о том, чтобы написать хоть одну строчку о наших делах...» Однако позже Маке утверждал, что написал письмо под нажимом, и подал в суд на Дюма, требуя признать свое соавторство при создании восемнадцати романов. Все процессы, связанные с этим делом, он проиграл. Что характерно, сообщая Маке о смерти отца, Дюма-сын спрашивал, не было ли у соавторов особого соглашения, на что тот ответил: «В самом деле, дорогой Александр, вы лучше кого бы то ни было знаете, сколько труда, таланта и преданности предоставил я в распоряжение вашего отца за долгие годы нашего сотрудничества, поглотившего мое состояние и мое имя. Знайте также, что еще больше вложил я в это дело деликатности и великодушия. Знайте также, что между вашим отцом и мною никогда не было денежных недоразумений...»

Надо сказать, что во времена Дюма помощь литературных сотрудников не считалась чем-то из ряда вон выходящим. Ею пользовались многие известные писатели. Однако плодовитость Александра Дюма была беспрецедентна: исследователи подсчитали, что под его именем вышло более тысячи двухсот произведений. «Мечты мои не имеют границ, — говорил сам Дюма, — я всегда желаю невозможного. Как я осуществляю свои стремления? Работая, как никто никогда не работал, отказывая себе во всем, часто даже во сне...» Действительно, биографы и исследователи творчества Дюма пишут об огромном трудолюбии писателя, его умении работать при любых условиях. Так, французский литературовед д’Альмера отмечает: «Дюма чрезвычайно гордился быстротой своей работы, да и имел на то право. И вместе с тем у него совсем не было обычного прилежания, регулярности в работе, свойственной тем чиновникам от литературы, которые каждый день выполняют свою положенную задачу. Бывало так, что он по целым дням не прикасался к перу, а затем, подгоняемый необходимостью, стремясь возместить потерянное время, писал по двенадцати или по пятнадцати часов подряд и даже больше. В одном жилете, летом и зимой, утром и вечером, потный, задыхающийся, дымящий, как вулкан во время извержения, он работал ночь и день на краешке стола, среди шума, без конца прерываемый гостями, никогда не отказывая им в приеме, разговаривая с ними, а затем, когда они уходили, снова принимаясь за начатую страницу, сцену пьесы или главу романа».

Вскоре Дюма становится популярным и признанным романистом. В 1840-х годах были созданы его наиболее известные произведения: «Три мушкетера» с двумя продолжениями — «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя», «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Шевалье де Мезон-Руж», «Мадам де Монсоро», «Две Дианы», «Сорок пять». В 1850-е годы Дюма пишет ряд исторических романов («Исаак Лакедем», «Анж Питу», «Графиня де Шарки», «Парижские могикане»).

«Три мушкетера» — один из самых известных романов Дюма. Основой для его написания стала книга Куртиля де Сандра «Мемуары господина д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в царствование Людовика Великого», написанная в 1701 году. Главный герой романа д’Артаньян, равно как и его верные друзья Атос, Портос и Арамис, — реальные исторические лица. Однако события, действительно имевшие место, в «Мемуарах» щедро сдобрены художественным вымыслом. Именно из книги Сандра Дюма почерпнул многочисленные подробности нравов XVII века, взял имена своих героев, эпизод путешествия д’Артаньяна в Париж, интригу с миледи, похищение рекомендательного письма к Тревилю, образы гвардейцев кардинала, вступление д’Артаньяна в полк Дезэссара и другие. Из книги Редерера «Политические и любовные интриги французского двора» он заимствовал историю с алмазами, посланными Анной Австрийской герцогу Бекингэму. При этом следует отметить, что Дюма очень вольно использовал эти источники и создал глубоко своеобразное произведение, что подтверждает его немеркнущая слава.

В «Трех мушкетерах» ярко воплотились самые характерные творческие принципы Дюма: динамичная интрига с огромным количеством заговоров и поединков, яркая любовная линия, развивающаяся на фоне исторических событий, легкий и простой язык. Композиция «Трех мушкетеров» определена жанром фельетонного романа, который требовал от писателя, чтобы каждая глава роман была, с одной стороны, целостной и завершенной, а с другой — служила завязкой эпизода, излагаемого в следующей главе.

С этим романом связан один интересный факт. Поскольку в газете, в которой печатались «Три мушкетера», Дюма платили построчно, он изобрел Гримо — слугу Атоса, который был исключительно немногословен. А строка, на которой стояло одно слово «да» или «нет», оплачивалась точно так же, как и всякая другая. Когда Дюма писал «Двадцать лет спустя», издатели решили платить Дюма пословно, и Гримо сразу стал чуть более разговорчивым.

Роман «Граф Монте-Кристо» принес Дюма небывалую славу и деньги. Разбогатевший писатель построил под Парижем замок Монте-Кристо, над парадным входом которого красовалась надпись: «Я люблю тех, кто любит меня». Дюма был очень гостеприимен и добр: «Он требовал лишь одного — уважения к своему труду, — пишет Моруа. — Во всем остальном он был добр до слабости. С тех пор как у него завелись деньги, он стал кормить своих нынешних любовниц, бывших любовниц, их семьи, своих детей, друзей, соавторов, льстецов. Это составляло целую орду нахлебников, часто неблагодарных. Когда не знали, где пообедать, говорили: “Пойдем к Дюма”».

О любовных похождениях Дюма ходили легенды и слагались анекдоты, однако женат писатель был лишь однажды, на актрисе Иде Ферьер. Существует несколько версий того, как это произошло. Согласно одной из них, в 1839 году на балу писатель познакомил Иду с герцогом Орлеанским, сыном короля Луи Филиппа. «Разумеется, мой дорогой Дюма, представить мне вы могли только вашу жену», — любезно заметил герцог. После этого Дюма ничего не оставалось, кроме как жениться. По другой версии, женитьба была результатом шантажа — Ида скупила все долговые расписки писателя и предоставила ему выбор: жениться на ней или отправиться в тюрьму за неуплату долгов.

В России произведения Александра Дюма начали переводиться сразу же после их появления во Франции, а пьесы с успехом шли на петербургских сценах. В 1840 году писатель выпустил свой роман «Учитель фехтования, или Восемнадцать месяцев в Санкт-Петербурге», повествующий о конце царствования Александра I, восшествии на престол Николая и восстании декабристов. В 1858 году Дюма сам побывал России, результатом чего стали семь томов «От Парижа до Астрахани» (1859) и «Кавказ» (1860).

В 1860 году писатель, которому было почти шестьдесят, принял участие в борьбе за независимость Италии. Даже разменяв седьмой десяток, он был полон энергии и творческих замыслов. Однако годы постепенно брали свое. Незадолго до смерти уже серьезно больной Дюма поселился в доме сына, тот говорил о нем: «Мой отец — это большое дитя, которым я обзавелся, когда был еще совсем маленьким». Действительно, письма сына к отцу полны советов вести более благоразумный и упорядоченный образ жизни. Последней книгой Дюма, который, помимо всего прочего, прекрасно и с большим удовольствием готовил, стала «Большая кулинарная энциклопедия». Все биографы отмечают, что последние годы жизни писатель провел в крайней бедности. От нищеты его спасали дети — дочь-писательница и сын Александр Дюма, известный драматург.

По словам сына, расставался с жизнью Дюма легко, до последнего часа не теряя чувства юмора. Прославленный писатель ушел из жизни 5 декабря 1870 года. В некрологе Жорж Санд писала: «Он был гением жизни, он не почувствовал смерти».

Т. В. Надозирная

Примечания

[1] Людовик XIII (1601—1643) — сын Генриха VI и Марии Медичи, французский король с 1610 года.

[2] Анна Австрийская (1601—1666) — французская королева, жена Людовика XIII с 1615 года.

[3] Ришелье (1585—1642) — Армак Жан дю Плесси, кардинал; будучи с 1624 г. первым министром Людовика XIII, фактически управлял Францией.

[4] Мазарини Джулио (1602—1661) — кардинал, преемник Ришелье на посту первого министра Франции.

[5] Аббат Анкетиль (1723—1806) — аббат, автор многотомной истории Франции.

[6] Полен Парис (1800—1881) — французский ученый, занимавшийся исследованиями в области средневековой литературы Франции.

[7] «Роман о розе» — знаменитая средневековая поэма (XIII век). Поэма начата Гильомом де Лоррисом, а вторая часть написана Жаном Клопинелем, который был родом из Менга.

[8] Гугеноты — сторонники кальвинистской (протестантской) религии во Франции.

[9] Ла-Рошель — город на берегу Атлантического океана, оплот гугенотов.

[10] Гасконь — область на юге Франции.

[11] Беарн — область на юге Франции.

[12] Генрих [V (1553—1610) — король Франции с 1589 по 1610 гг., родился в Беарне.

[13] Отец Жозеф (1577—1638) — Жозеф дю Трамбле. Известен как «отец Жозеф», или «серый кардинал». Был доверенным лицом кардинала Ришелье и пользовался большим влиянием и властью, не занимая никакого официального поста.

[14] Верный и сильный (лат.).

[15] Бассомпьер Франсуа (1579—1646) — маршал Франции и дипломат.

[16] Многим не равное (лат.).

[17] Бекингэм Джордж Вилльерс, лорд (1592—1628) — английский политический деятель, фаворит королей Якова I и Карла I.

[18] Нарцисс — персонаж древнегреческих мифов, который влюбился в собственное отражение в воде и, не в силах оторвать от него взгляд, бросился в воду и погиб. Этим именем называют самовлюбленного и самонадеянного человека.

[19] Помпей Гней (106—48 гг. до Р.Х.) — римский политический деятель и полководец. Был разбит Цезарем во время битвы близ города Фарсала в Фессалии и бежал в Египет, где погиб от руки приближенного египетского царя.

[20] Франциск I (1494—1547) — король Франции с 1515 по 1547 гг. В 1525 году в битве при городе Павия (Италия) был захвачен испанцами в плен, после чего написал в письме ставшую знаменитой фразу: «Все потеряно, кроме чести».

[21] Карл Великий (742—814) — франкский король с 768 года, завоевания которого привели к образованию империи, которую он возглавил в 800 году.

[22] Августин Аврелий (354—430) — один из важнейших отцов Церкви, родоначальник христианской философии истории, свои взгляды изложил в сочинениях «О граде Божьем», «Исповедь» и др.

[23] Речь идет о столкновении, произошедшем в 1620 году между армией французского короля и сторонниками мятежных феодалов, окопавшихся в Анжере. Из политических соображений успех королевских войск был преподнесен как блистательная победа.

[24] Бонифаций — «делающий добро» (лат.).

[25] Ахилл, или Ахиллес, Аякс — в древнегреческой мифологии герои Тро янской войны, отличавшиеся недюжинной силой и храбростью.

[26] Иосиф — библейский персонаж, кроткий и смиренный юноша.

[27] Саул — царь иудеев (XI в. до Р.Х.), согласно библейской легенде попросил колдунью вызвать тень пророка Самуила, чтобы узнать о своем будущем.

[28] Речь идет о скульптурном изображении эпизода из Евангелия: «Христос и Самаритянка у колодца».

[29] Ариадна — согласно древнегреческому мифу, помогла греческому герою Тезею выбраться из лабиринта, где свирепствовал полубык-получеловек Минотавр.

[30] Самсон — библейский персонаж. Был знаменит своей силой и отвагой, особо отличился в сражениях иудеев с филистимлянами.

[31] Мария Медичи (1573—1642) — французская королева, жена Генриха IV и мать Людовика XIII.

[32] Лафема Исаак (ок. 1587—1657) — ревностный сторонник Ришелье, который с особой жестокостью подавлял дворянские мятежи.

[33] Дионисий Старший (405—367 гг. до Р. Х.) — правитель Сиракуз. Отличался крайней подозрительностью и держал своих пленников в помещениях, спланированных так, что малейший звук доходил до тайника в форме уха, где Дионисий подслушивал их разговоры.

[34] Иоанн Златоуст (ок. 347—407) — видный деятель восточно-христианской церкви. Обладал выдающимся ораторским талантом.

[35] Далила — библейский персонаж. Коварно обманув иудейского героя Сам -сона, выдала его на растерзание своим соотечественникам — филистимлянам.

[36] Армида — одна из героинь поэмы итальянского поэта XVI века Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». В своих заколдованных садах она удерживала вдали от армии крестоносцев воина Рено.

[37] Просто замечательная (лат.).

[38] Легче плавающему (лат.).

[39] Подобно тому, как в необъятности небес (лат.).

[40] Низшие чины (лат.).

[41] Доказательство, лишенное всякого украшения (лат.).

[42] Сожалеешь о дьяволе (лат.).

[43] Силлогизм — умозаключение.

[44] Вуатюр Венсан (1597—1648) — французский поэт, пользовавшийся особой популярностью в литературно-аристократических салонах.

[45] Патрю Оливье (1604—1681) — французский адвокат.

[46] Самым громким голосом (лат.).

[47] Юдифь — библейская героиня. Проникнув в стан врагов, она убила их командира и тем самым спасла город Ветулию.

[48] Суета сует (лат.).

[49] Некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву Господу (лат.).

[50] Брут Марк Юний (ок. 85—42 до Р.Х.) — римский аристократ, участник заговора против Юлия Цезаря и его убийства.

[51] Имеется в виду эпизод из французской средневековой поэмы и рыцарского романа «Четыре сына Эймона» (или «Рено де Монтобан»), повествующих о четырех братьях, непокорных вассалах Карла Великого.

[52] Было, есть, будет (лат.).

[53] Моя вина (лат.).

[54] Названия карточных игр.

[55] Лукулл (ок. 106 — ок. 57 гг. до Р. X.) — римский военачальник, обладавший огромным богатством и прославившийся роскошью и пирами.

[56] Гарпагон — главное действующее лицо пьесы Мольера «Скупой».

[57] Пуритане — члены религиозного движения, возникшего в XVI веке в Англии. Отличались религиозным фанатизмом и строгой нравственностью.

[58] Вуатюр Венсан де (1597—1648) — французский поэт, почитаемый в литературно-аристократических салонах своего времени.

[59] Бенсерад Исаак де (1613—1691?) — французский писатель, один из соперников Вуатюра по литературному цеху.

[60] Цирцея — персонаж «Одиссеи» Гомера. Ее имя стало синонимом коварной обольстительницы.

[61] Поликрат (умер ок. 522 г. до Р.Х.) — правитель острова Самос в Эгейском море. Вел роскошную жизнь, но, опасаясь за свое будущее, решил откупиться от судьбы и бросил в море драгоценное кольцо. Однако вскоре ему подали рыбу, в брюхе которой обнаружилось то самое кольцо. Некоторое время спустя Самос был захвачен врагами, а Поликрат убит.

[62] Драгонада (от фр. слова dragon — драгун) — такое название было дано кампании, организованной Людовиком XIV против протестантов в 1681—1685 гг.; непосредственными исполнителями королевских указов были драгунские полки. Особо суровым преследованиям протестанты подверглись в г. Севенн.

[63] Нантский эдикт — указ, изданный в 1598 г. Генрихом IV, согласно которому протестантам была предоставлена свобода вероисповедания и некото -рая политическая независимость. Отменен в 1685 г. Людовиком XIV.

[64] Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626—1696 гг.), приобрела широкую известность после публикации в 1726 г. ее писем к дочери, замечательных по стилю и содержащих немало интересных деталей о нравах того времени.

[65] Равальяк (1578—1610) — фанатический приверженец католицизма. Совершил в 1610 г. убийство французского короля Генриха IV.

[66] Клеман Жак (1567—1589) — монах-доминиканец, в 1589 г. убивший

[67] Монпансье — Катрин-Мари де Лоренн, герцогиня де Монпансье (1552— 1596) — принимала активное участие в войнах Лиги. Ее подозревали в подстрекательстве Жака Клемана к убийству Г енриха III.

[68] Их замечают в пустыне (лат.).

[69] Будьте любезны, сэр, указать мне дорогу в Лондон (англ.).

[70] Мой господин лорд д’Артаньян (англ.).

[71] Тайберн — квартал старого Лондона, где совершались публичные экзе куции.

[72] Варфоломеевская ночь — речь идет об избиении гугенотов, организованном католиками в ночь на 24 августа 1572 г. (день Святого Варфоломея).

[73] Мессалина — жена римского императора Клавдия, известная своей сексуальной необузданностью.

[74] Леди Макбет — шекспировский персонаж, символ жестокой и коварной женщины.

[75] Речь идет об эпизоде из Ветхого Завета, повествующем о том, как вавилонский правитель Навуходоносор повелел бросить в раскаленную печь еврейских юношей — Седраха, Мисаха и Авденаго, не пожелавших поклоняться языческим божествам. Бог же послал ангела, который спас их от огня.

[76] Велиал — имя, которым в Ветхом Завете наделен глава демонов.

[77] Сарданапал — легендарный ассирийский правитель, воплощение жестокости и разврата.

[78] Сивиллы — античные женщины-прорицательницы.

[79] Лукрецией звали римлянку, лишившую себя жизни после того, как она была обесчещена Секстом, сыном царя Тарквиния Гордого.

[80] Иуда Маккавей — вождь иудейского восстания против сирийского царя Антиоха I, одержал несколько побед над сирийскими войсками и погиб в бою (160 г. до Р.Х.)

[81] Так назывались северные провинции Нидерландов с 1579 по 1795 гг.

[82] Я должна умереть (англ.).