Аннотация

Александр Дюма-отец (1802—1870) — знаменитый французский писатель, автор около 1200 романов и драм, один из самых читаемых романистов в мире. Внук маркиза и чернокожей невольницы, сын генерала Республики и трактирщицы, он был блистательным рассказчиком, человеком, который прожил бурную жизнь, любил наслаждения и работал не покладая рук. «История — гвоздь, на который я вешаю свои романы», — говорил он, и подтверждение тому — его романы, и сегодня популярные во всем мире.

Молодой моряк Эдмон Дантес, герой приключенческого романа «Граф Монте-Кристо», считал себя счастливчиком: прибыльное дело, красавица-невеста. Но из-за доноса завистника он оказался на долгих 14 лет узником замка Иф. Пройдя через все испытания, возмужав, совершив дерзкий побег из тюрьмы, он решил отомстить тем, кто разрушил его жизнь. И вот в Париже появляется загадочный граф Монте-Кристо...

Александр Дюма

ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО. ТОМ 1

Часть первая

I. Марсель. Прибытие

Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего из Смирны, Триеста и Неаполя.

Как всегда, портовый лоцман тотчас же покинул гавань, миновал замок Иф и пристал к кораблю между мысом Моржион и островом Рион.

По обыкновению, площадка форта Св. Иоанна почти сразу наполнилась любопытными, поскольку в Марселе прибытие корабля всегда большое событие, особенно если этот корабль, как «Фараон», выстроен, оснащен и гружен на верфях древней Фокеи и принадлежит местному арматору[1].

Между тем корабль приближался; он благополучно прошел пролив, который из-за вулканического сотрясения возник между островами Каласарень и Жарос, обогнул Помег и плыл под тремя марселями, кливером и контрбизанью, но так медленно и скорбно, что любопытные, невольно чувствуя, что произошло нечто из ряда вон выходящее, спрашивали себя, в чем же дело. Однако сведущие люди видели, что если что-то и случилось, то не с самим кораблем, ибо он шел, как полагается хорошо управляемому судну: якорь был готов к отдаче, ватербакштаги отданы, а рядом с лоцманом, который готовился провести «Фараон» через узкий вход в марсельскую гавань, стоял молодой человек, внимательно наблюдавший за каждым движением корабля и повторявший каждую команду лоцмана.

Безотчетная тревога, витавшая над толпой, особенно сильно повлияла на одного из зрителей, так что он не стал ждать, пока корабль войдет в порт, а бросился в лодку, приказал грести навстречу «Фараону» и поравнялся с ним напротив бухты Резерв.

Увидев этого человека, молодой моряк отошел от лоцмана и, сняв шляпу, стал у борта.

Это был юноша лет восемнадцати-двадцати — высокий, стройный, с красивыми черными глазами и черными как смоль волосами; он излучал то спокойствие и решимость, которые свойственны людям, с детства привыкшим бороться с опасностью.

— А! Это вы, Дантес! — крикнул человек в лодке. — Что случилось? Почему у всех такие унылые лица?

— Большое несчастье, господин Моррель, — ответил юноша, — большое несчастье, особенно для меня: у Чивита-Веккии мы лишились нашего славного капитана Леклера.

— А груз? — живо спросил арматор.

— Прибыл в целости, господин Моррель, и думаю, в этом отношении вы будете довольны... Но бедный капитан Леклер...

— Что же с ним случилось? — с явным облегчением произнес арматор. — Что случилось с нашим славным капитаном?

— Он скончался.

— Упал за борт?

— Нет, умер от нервной горячки, в страшных мучениях, — пояснил Дантес.

Затем, обернувшись к экипажу, он крикнул:

— Эй! По местам стоять! На якорь становиться!

Экипаж повиновался. Тотчас же восемь или десять матросов бросились к шкотам, брасам, фалам, кливер-ниралам и гитовам.

Молодой моряк окинул их беглым взглядом и, видя, что команда выполняется, опять повернулся к собеседнику.

— А как же это произошло? — спросил арматор, возобновляя прерванный разговор.

— Очень неожиданно. После того как он поговорил с комендантом порта, капитан Леклер в сильном возбуждении покинул Неаполь; через сутки у него началась горячка; через три дня он был мертв... Мы похоронили его как полагается, и теперь он покоится, завернутый в холст с ядром в ногах и ядром в головах, у острова Дель Джильо. Мы привезли вдове его крест и шпагу. Стоило, — прибавил юноша с печальной улыбкой, — десять лет воевать с англичанами, чтобы умереть, как все, в постели!

— Что поделаешь, Эдмон! — вздохнул арматор, который, по-видимому, почти успокоился. — Все мы смертны, и надо, чтобы старые уступали место молодым, — иначе жизнь остановится. И так как вы говорите, что груз...

— ...в полной сохранности, господин Моррель, я вам ручаюсь. Думаю, что вы продешевите, если удовольствуетесь барышом в двадцать пять тысяч франков.

И видя, что «Фараон» уже миновал круглую башню, он крикнул:

— На марса-гитовы! Кливер-нирал! На бизань-шкот! Якорь к отдаче изготовить!

Пр иказ был выполнен почти с такой же быстротой, как на военном судне.

— Шкоты отдать! Паруса на гитовы!

При последней команде паруса упали, и корабль продолжал двигаться только по инерции.

— А теперь не угодно ли вам подняться, господин Моррель, — произнес Дантес, видя нетерпение арматора. — Вот и господин Данглар, ваш бухгалтер, выходит из каюты. Он расскажет вам обо всем, что вы только пожелаете узнать. А мне нужно стать на якорь и позаботиться о знаках траура.

Вторичного приглашения не понадобилось. Арматор схватился за канат, брошенный Дантесом, и с ловкостью, которая сделала бы честь любому моряку, взобрался по скобам, вбитым в выпуклый борт корабля. Молодой человек вернулся на свое прежнее место, уступая разговор тому, кого он назвал Дангларом, который действительно шел навстречу Моррелю.

Это был человек лет двадцати пяти, с довольно мрачным лицом, угодливый с начальниками и дерзкий с подчиненными. За это матросы, вообще неприязненно относившиеся к бухгалтерам, недолюбливали его настолько, насколько любили Дантеса.

— Итак, господин Моррель, — начал Данглар, — вы уже знаете о нашем несчастье?

— Да! Да! Бедный капитан Леклер! Это был славный и честный человек!

— А главное — превосходный моряк, состарившийся между небом и водой, каким и должен быть человек, которому доверены интересы такой крупной фирмы, как «Моррель и Сын», — ответил Данглар.

— Мне кажется, — заметил арматор, наблюдая за Дантесом, выбиравшим место для стоянки, — что вовсе не обязательно быть таким старым моряком, как вы говорите, чтобы знать свое дело. По-моему, наш друг Эдмон так хорошо справляется, что ему не нужны ничьи советы.

— Однако, — произнес Данглар, бросив на Дантеса косой взгляд, в котором блеснула ненависть, — он молод и самонадеян. Не успел капитан умереть, как он принял команду, не посоветовавшись ни с кем, и заставил нас потерять полтора дня у острова Эльба, вместо того чтобы идти прямо на Марсель.

— Приняв команду, — сказал арматор, — он исполнил свой долг как помощник капитана, но терять полтора дня у острова Эльба непростительно, если только корабль не нуждался в починке.

— Корабль был цел и невредим, господин Моррель, а эти полтора дня потеряны из-за чистого каприза, ради удовольствия сойти на берег, только и всего.

— Дантес! — окликнул арматор юношу. — Подойдите-ка сюда.

— Простите, сударь, — отозвался тот, — через минуту я буду к вашим услугам.

Потом, обращаясь к экипажу, скомандовал:

— Отдать якорь!

Матросы выполнили приказ, и цепь с грохотом обрушилась вниз. Дантес оставался на своем посту, несмотря на присутствие лоцмана, до тех пор, пока не закончился последний маневр.

Потом он крикнул:

— Вымпел приспустить до половины, флаг завязать узлом, реи скрестить!

— Вот видите, — заявил Данглар, — он уже воображает себя капитаном, даю вам слово.

— Да он и есть капитан, — возразил арматор.

— Да, только не утвержден еще ни вами, ни вашим компаньоном, господин Моррель.

— Отчего же нам не оставить его капитаном? — удивился арматор. — Правда, он молод, но, кажется, предан делу и очень опытен.

Лицо Данглара омрачилось.

— Извините, господин Моррель, — сказал Дантес, подходя к беседующим, — якорь отдан, и я к вашим услугам. Вы, кажется, звали меня?

Данглар отступил на шаг.

— Я хотел вас спросить, зачем вы заходили на остров Эльба?

— Сам не знаю. Я выполнял последнее распоряжение капитана Леклера. Умирая, он велел мне доставить пакет маршалу Бертрану.

— Так вы его видели, Эдмон?

— Кого?

— Маршала.

— Да.

Моррель оглянулся и отвел Дантеса в сторону.

— А что император? — спросил он с живостью.

— Здоров, насколько я мог судить.

— Так вы видели и самого императора?

— Он вошел к маршалу, когда я у него был.

— И вы говорили с ним?

— Скорее, он говорил со мной, — улыбнулся Дантес.

— Что же он вам сказал?

— Спрашивал о корабле, о времени отбытия в Марсель, о нашем курсе, о грузе. Думаю, что если бы корабль был пустой и принадлежал мне, он захотел бы купить его; но я объяснил ему, что только замещаю капитана и что корабль принадлежит торговому дому «Моррель и Сын». «А, знаю, — сказал он, — Мор-рели — потомственные арматоры, и один из них служил в нашем полку, когда я стоял в Валансе».

— Верно! — радостно воскликнул арматор. — Это был Поликар Моррель, мой дядя, который дослужился до капитана. Дантес, скажите моему дяде, что император вспомнил о нем, и вы увидите, как старый ворчун заплачет. Ну, ну, — продолжал он, дружески хлопая молодого моряка по плечу, — вы хорошо сделали, Дантес, что выполнили приказ капитана Ёек-лера и остановились у Эльбы; но, если узнают, что вы доставили пакет маршалу и говорили с императором, то это может вам повредить.

— Вот как?! — удивился молодой человек. — Я даже не знаю, что было в пакете, а император задавал мне вопросы, какие задал бы первому встречному. Но разрешите мне удалиться: едут карантинные и таможенные чиновники.

— Ступайте, ступайте, дорогой мой.

Дантес отошел, и в ту же минуту приблизился Данглар.

— Ну что? — спросил он. — По-видимому, Дантес объяснил вам, зачем заходил в Порто-Феррайо?

— Вполне, дорогой Данглар.

— А! Тем лучше, — заметил бухгалтер. — Тяжело видеть, когда товарищ не исполняет свой долг.

— Дантес свой долг исполнил, тут ничего не скажешь, — возразил арматор. — Это капитан Ёеклер приказал ему остановиться у Эльбы.

— Кстати, о капитане Ёеклере; он отдал вам его письмо?

— Кто?

— Дантес.

— Мне? Нет. Разве у него было письмо?

— Мне казалось, что, кроме пакета, капитан дал ему еще и письмо.

— О каком пакете вы говорите, Данглар?

— О том, который Дантес отвез в Порто-Феррайо.

— А откуда вы знаете, что Дантес отвозил пакет в Порто-Феррайо?

Бухгалтер покраснел.

— Я проходил мимо каюты капитана и видел, как он вручил Дантесу пакет и письмо.

— Он мне ничего не говорил, но если у него есть письмо, то он мне его передаст.

Данглар задумался.

— Если так, господин Моррель, то прошу вас, не говорите об этом Дантесу. Я, верно, ошибся.

В эту минуту возвратился молодой моряк. Данглар опять отошел.

— Ну что, дорогой Дантес, вы свободны? — спросил арматор.

— Да, господин Моррель.

— Как быстро вы управились!

— Да, я отдал таможенникам списки товаров, а из порта с лоцманом прислали человека, которому я передал наши бумаги.

— Значит, вам здесь больше нечего делать?

Дантес быстро осмотрелся.

— Выходит, нечего, все в порядке, — сказал он.

— Тогда приглашаю вас к нам на обед.

— Прошу прощения, господин Моррель, но прежде всего я должен повидаться с отцом. Благодарю вас за честь...

— Правильно, Дантес, правильно. Я знаю, что вы хороший сын.

— А мой отец, — нерешительно спросил молодой моряк, — не знаете ли вы, он здоров?

— Думаю, что здоров, дорогой Эдмон, хотя я его не видел.

— Да, он все сидит в своей комнатушке.

— По крайней мере, это доказывает, что он без вас ни в чем не нуждался.

Дантес улыбнулся.

— У моего отца такой характер, что даже если бы он нуждался в чем-нибудь, то ни у кого на свете, кроме Бога, не попросил бы помощи.

— Итак, навестив отца, вы, надеюсь, придете к нам?

— Еще раз извините, господин Моррель, но я должен побывать еще в одном месте. Это для меня очень важно.

— Да! Я и забыл, что в Каталанах кое-кто ждет вас с таким же нетерпением, как и ваш отец, — прекрасная Мерседес.

Дантес улыбнулся.

— Понятно, — продолжал Моррель. — Теперь я понимаю, почему она три раза приходила справляться, скоро ли прибудет «Фараон». Черт возьми, Эдмон, вы счастливец, подружка хоть куда!

— Она мне не подружка, — возразил моряк, — она моя невеста.

— Иногда это одно и то же, — засмеялся арматор.

— Только не для нас, — ответил Дантес.

— Хорошо, Эдмон, я вас не удерживаю. Вы так хорошо вели мои дела, что я должен предоставить вам время на устройство ваших. Не нужно ли вам денег?

— Нет, не нужно. У меня осталось все жалованье, полученное за время плавания, то есть почти за три месяца.

— Вы аккуратный человек, Эдмон.

— Не забудьте, господин Моррель, что мой отец беден.

— Да-да, я знаю, что вы хороший сын. Ступайте к отцу. У меня тоже есть сын, и я бы очень рассердился на того, кто после трехмесячной разлуки помешал бы ему повидаться со мной.

— Так вы разрешаете мне удалиться? — спросил молодой человек, кланяясь.

— Идите, если вам больше нечего мне сказать.

— Больше нечего.

— Капитан Леклер, умирая, не давал вам письма ко мне?

— Он не мог писать; но ваш вопрос напомнил мне, что я должен буду попросить у вас двухнедельный отпуск.

— Для свадьбы?

— И для свадьбы и для поездки в Париж.

— Пожалуйста. Мы будем разгружаться недель шесть и выйдем в море не раньше чем месяца через три. Именно тогда вы должны быть здесь, — продолжал арматор, хлопая молодого моряка по плечу. — «Фараон» не может идти в плавание без своего капитана.

— Без своего капитана! — воскликнул Дантес, и его глаза радостно заблестели. — Вы уверены, господин Моррель, неужели сбудется мое самое сокровенное желание? Вы хотите назначить меня капитаном «Фараона»?

— Будь я один, дорогой мой, я бы протянул вам руку и сказал: «Вы — капитан!» Но знаете итальянскую пословицу: «Chi ha compagno ha padrone»[2] Но половина дела сделана, потому что из двух голосов один уже принадлежит вам. А я постараюсь добыть для вас и второй.

—О господин Моррель! — вскричал юноша со слезами на глазах, пожимая руки своему благодетелю, — благодарю вас от имени отца и Мерседес.

— Ладно, ладно, Эдмон, есть же для честных людей Бог на небе, черт возьми! Повидайтесь с отцом, с Мерседес, а потом приходите ко мне.

— Вы не хотите, чтобы я отвез вас на берег?

— Нет, благодарю. Я останусь здесь и с Дангларом просмотрю счета. Вы были довольны им во время плавания?

— И доволен и нет. Как товарищем — нет. Мне кажется, он невзлюбил меня с тех пор, как однажды, повздорив с ним, я имел глупость предложить остановиться минут на десять у острова Монте-Кристо, чтобы разрешить наш спор; конечно, мне не следовало этого говорить, и он очень умно сделал, что отказался. Как о бухгалтере о нем нельзя сказать ничего плохого, и вы, вероятно, будете довольны им.

— Но скажите, Дантес, — спросил арматор, — если бы вы были капитаном «Фараона», вы бы оставили у себя Данглара?

— На посту капитана или его помощника, господин Мор-рель, я всегда с уважением буду относиться к тем лицам, которые пользуются доверием моих хозяев.

— Пр авильно, Дантес. Во всех отношениях вы славный малый. А теперь ступайте; я вижу, вы как на иголках.

— Так я свободен?

— Ступайте, говорят вам.

— Вы позволите взять вашу лодку?

— Конечно.

— До свидания, господин Моррель. Т ысячу раз благодарю вас.

— До свидания, Эдмон. Желаю удачи!

Молодой моряк спрыгнул в лодку, сел у руля и велел грести к улице Каннебьер. Два матроса налегли на весла, и лодка понеслась так быстро, как только позволяло множество других лодок, загромождающих узкий проход между двумя рядами кораблей, ведущий от входа в порт к Орлеанской набережной.

Моррель с улыбкой следил за ним до самого берега, видел, как он выпрыгнул на мостовую набережной и исчез в пестрой толпе, с пяти часов утра до девяти часов вечера наполняющей знаменитую улицу Каннебьер, которой современные фокейцы так гордятся, что говорят самым серьезным образом: «Будь в Париже улица Каннебьер, Париж стал бы маленьким Марселем».

Оглянувшись, арматор увидел за своей спиной Данглара, который, казалось, ожидал его приказаний, а на самом деле, как и он, провожал взглядом молодого моряка. Но какие различные чувства выражали их взгляды, следившие за одним и тем же человеком!

II. Отец и сын

Пока Данглар, вдохновляемый ненавистью, старается очернить своего товарища в глазах Морреля, последуем за Дантесом, который, пройдя всю улицу Каннебьер, миновал улицу Ноайль, вошел в небольшой дом по левой стороне Мельянских аллей, быстро поднялся по темной лестнице на пятый этаж и, держась одной рукой за перила, а другую прижимая к сильно бьющемуся сердцу, остановился перед приоткрытой дверью, через которую можно было разглядеть небольшую комнатку.

Здесь жил его отец.

Известие о прибытии «Фараона» еще не дошло до старика, который, взобравшись на стул, дрожащей рукой поправлял настурции и ломоносы, обвивавшие его окошко. Вдруг кто-то обхватил его сзади, и раздался знакомый голос:

— Отец!

Старик вскрикнул и обернулся. Увидев сына, он бросился в его объятия, бледный и дрожащий.

— Что с тобой, отец? — с беспокойством спросил юноша. — Ты болен?

— Нет-нет, милый Эдмон, сын мой, дитя мое, нет! Но я не ждал тебя... Ты застал меня врасплох... это от радости. Боже мой! Мне кажется, что я умру!

— Успокойся, отец, это же я. Говорят, что радость не может быть во вред, вот почему я пришел к тебе без предупреждения. Улыбнись, не смотри на меня испуганными глазами. Я вернулся домой, все будет хорошо.

— Тем лучше, дитя мое, — ответил старик. — Но разве все будет хорошо? Неужели мы больше не расстанемся? Расскажи же мне о своих делах. Ты счастлив?

— Да простит мне Господь, что я радуюсь счастью, построенному на горе целой семьи, но, видит Бог, я не желал этого счастья. Оно пришло само собой, и у меня нет сил отказаться от него. Капитан Леклер скончался, и весьма вероятно, что благодаря покровительству Морреля я получу его место. Понимаешь, отец? В двадцать лет я буду капитаном! Сто луидоров жалованья и доля в прибылях! Разве мог я, бедный матрос, мечтать об этом?

— Да, сын мой, ты прав, — сказал старик, — это большое счастье.

— И я хочу, чтобы на первые же деньги ты приобрел себе домик с садом для ломоносов, настурций и жимолости... Но что с тобой, отец? Тебе дурно?

— Ничего, ничего... сейчас пройдет!

Силы изменили старику, и он откинулся назад.

— Сейчас, отец! Выпей стакан вина, это тебя подкрепит. Где у тебя вино?

— Нет, спасибо, не ищи, не надо, — произнес старик, стараясь удержать сына.

— Как не надо!.. Где же вино?

Эдмон начал шарить в шкафу.

— Не ищи... — повторил старик. — Вина нет...

— Как нет? — вскричал Дантес. Он с испугом глядел то на впалые бледные щеки отца, то на пустые полки. — Как нет вина? Разве не хватило денег?

— У меня всего вдоволь, ведь ты со мной, — ответил старик.

— Но как же это, — прошептал Дантес, вытирая пот с лица, — ведь я оставил тебе двести франков три месяца тому назад, когда уезжал.

— Да, да, Эдмон, но ты забыл вернуть должок соседу Кад-руссу; он мне об этом напомнил и сказал, что если я не заплачу за тебя, то он пойдет к господину Моррелю. Я боялся, что это повредит тебе...

—И что же?

— Я и заплатил.

— Но ведь я был должен Кадруссу сто сорок франков! — вскричал Дантес.

— Да, — пролепетал старик.

—И ты их заплатил из двухсот франков, которые я оставил?

Старик кивнул головой.

—И жил целых три месяца на шестьдесят франков?

— Много ли мне надо, — проговорил старик.

— Господи! — простонал Эдмон, бросаясь на колени перед отцом.

— Что с тобой?

— Никогда себе этого не прощу.

— Брось, — улыбнулся старик, — ты вернулся, и все забыто. Ведь теперь все хорошо.

— Да, я вернулся, — сказал юноша, — с наилучшими надеждами и с кое-какими деньгами... Вот, отец, бери, бери и сейчас же пошли купить чего-нибудь.

И он высыпал на стол дюжину золотых, пять или шесть пятифранковых монет и мелочь.

Лицо старого Дантеса просияло.

— Чье это? — спросил он.

— Да мое... твое... наше! Бери, накупи провизии, не жалей денег, завтра я еще принесу.

— Постой, постой, — остановил его отец. — С твоего позволения я буду тратить деньги потихоньку; если я сразу много накуплю, то еще, пожалуй, люди подумают, что мне пришлось для этого ждать твоего возвращения.

— Делай как тебе угодно, но прежде всего найми служанку. Я не хочу, чтобы ты жил один. У меня в трюме припрятан контрабандный кофе и чудесный табак; завтра же ты их получишь. Тише! Кто-то идет.

— Это, должно быть, Кадрусс. Узнал о твоем приезде и спешит поздравить со счастливым возвращением.

— Вот еще человек, который говорит одно, а думает другое, — прошептал Эдмон. — Но все равно, он наш сосед и когда-то помог нам! Примем его ласково.

Не успел Эдмон договорить, как в дверях показалась черная бородатая голова Кадрусса. Это был человек лет двадцати пяти-двадцати шести; в руках он держал кусок сукна, который, согласно своему ремеслу портного, намеревался превратить в одежду.

— А! Пр иехал, Эдмон! — сказал он с сильным марсельским акцентом, широко улыбаясь, так что видны были все зубы, белые как слоновая кость.

— Как видите, сосед Кадрусс, я к вашим услугам, — ответил Дантес, с трудом скрывая холодность под любезным тоном.

— Очень рад. К счастью, мне ничего не нужно, чаще другие во мне нуждаются. (Дантес вздрогнул.) Я не про тебя говорю, Эдмон. Я дал тебе денег взаймы, ты мне их вернул; так водится между добрыми соседями, мы в расчете.

— Никогда не бываешь в расчете с теми, кто тебе помог, — сказал Дантес. — Когда денежный долг возвращен, остается долг благодарности.

— К чему вспоминать об этом? Что было, то прошло. Поговорим лучше о твоем счастливом возвращении. Я пошел в порт поискать коричневого сукна и встретил там своего приятеля Данглара.

«Как, ты в Марселе?» — говорю ему.

«Да, как видишь».

«А я думал, ты в Смирне».

«Мог бы быть и там, потому что только оттуда».

«А где же наш Эдмон?»

«Да, верно, у отца», — ответил мне Данглар. Вот я и пришел, — продолжал Кадрусс, — чтобы приветствовать друга.

— Славный Кадрусс, как он нас любит! — воскликнул старик.

— Разумеется, люблю и притом еще уважаю, потому что честные люди редки... Но ты никак разбогател, приятель? — произнес портной, искоса взглянув на кучку золота и серебра, выложенную на стол Дантесом.

Юноша заметил искру жадности, блеснувшую в черных глазах соседа.

— Это не мои деньги, — пояснил Эдмон небрежно. — Я сказал отцу, что боялся найти его в нужде, а он, чтобы успокоить меня, высыпал на стол все, что было у него в кошельке. Спрячь деньги, отец, если только они не нужны соседу.

— Нет, друг мой, — заявил Кадрусс, — мне ничего не нужно; слава богу, ремесло мастера кормит. Береги денежки, лишних никогда не бывает. Я благодарен тебе за это предложение не меньше, чем если бы воспользовался им.

— Я предложил от всего сердца, — заверил Дантес.

— Не сомневаюсь. Итак, ты в большой дружбе с Морре-лем, хитрец ты этакий?

— Господин Моррель всегда был добр ко мне, — ответил молодой человек.

— В таком случае ты напрасно отказался от обеда.

— Как отказался от обеда? — удивился старый Дантес. — Разве он звал тебя обедать?

— Да, отец, — произнес Дантес и улыбнулся, заметив, как поразила старика необычайная честь, оказанная его сыну.

— А почему же ты отказался, сын? — спросил старик.

— Чтобы пораньше прийти сюда, отец, — пояснил молодой человек. — Мне не терпелось увидеться с тобой.

— Моррель, должно быть, обиделся, — заметил Кадрусс, — а когда метишь в капитаны, не следует перечить арматору.

— Я объяснил ему причину отказа, и надеюсь, он понял меня.

— Чтобы стать капитаном, нужно уметь угодить хозяевам.

— Я надеюсь быть капитаном и без этого, — заметил Дантес.

— Тем лучше, тем лучше! Это порадует всех твоих друзей. А там, за фортом Святого Николая, я знаю кое-кого, кто будет особенно доволен.

— Мерседес? — спросил старик.

— Да, отец, — сказал Дантес. — И теперь, когда я увиделся с тобой и знаю, что ты здоров и у тебя есть все, что нужно, прошу позволения отправиться в Каталаны.

— Ступай, дитя мое, ступай, — ответил старый Дантес, — и да благословит тебя Господь женой, как благословил меня сыном.

— Женой! — воскликнул Кадрусс. — Как вы, однако, спешите; она еще не жена ему как будто!

— Нет еще, но, судя по всему, скоро будет, — произнес Эдмон.

— Как бы то ни было, — продолжал портной, — ты хорошо сделал, что поспешил с приездом.

— Почему?

— Потому что Мерседес — красавица, а у красавиц нет недостатка в поклонниках; у этой — особенно: они толпами ходят за ней.

— В самом деле? — проговорил Дантес с улыбкой, в которой заметна была легкая тень беспокойства.

— Да-да, — подтвердил Кадрусс, — и притом завидные женихи; но, сам понимаешь, ты скоро будешь капитаном и тебе едва ли откажут.

— Это значит, — подхватил Дантес с улыбкой, которая едва скрывала его беспокойство, — это значит, что если бы я не стал капитаном...

— Гм! Гм! — пробормотал Кадрусс.

— Ну, — сказал молодой человек, — я лучшего мнения, чем вы, о женщинах вообще и о Мерседес в особенности, и я убежден, что, буду я капитаном или нет, она останется мне верна.

— Тем лучше, — произнес портной. — Когда женишься, нужно уметь верить; но все равно, приятель, я тебе советую, не теряй времени, ступай, объяви ей о своем приезде и поделись надеждами.

— Иду, — ответил Эдмон.

Он поцеловал отца, кивнул Кадруссу и вышел.

Портной посидел у старика еще немного, потом, простившись с ним, тоже вышел и вернулся к Данглару, который ждал его на углу улицы Сенак.

— Ну, что? — спросил Данглар. — Ты его видел?

— Да, — ответил Кадрусс.

— И он говорил тебе, что надеется стать капитаном?

— Он говорит об этом так, как будто он уже капитан.

— Вот как! — воскликнул Данглар. — Уж больно он торопится!

— Но Моррель ему, как видно, обещал...

— Так он очень весел?

— Даже до дерзости; он уже предлагал мне свои услуги, как какая-нибудь важная особа; даже предлагал деньги, как банкир.

— И ты отказался?

— Отказался. А мог бы взять у него взаймы, потому что именно я одолжил ему первые деньги, которые он видел в своей жизни. Но теперь господин Дантес ни в ком не нуждается: он скоро будет капитаном!

— Ну, он еще не капитан!

— На самом деле было бы хорошо, если бы он им и не стал, — заявил Кадрусс, — а то к нему и обратиться нельзя будет.

— Если мы захотим, — произнес Данглар, — он будет тем же, что и теперь, а может быть, и того меньше.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, я говорю сам с собой. Кстати, он все еще влюблен в прекрасную каталанку?

— До безумия; он уже помчался к ней. Но или я очень ошибаюсь, или там его ждут неприятности.

— Выражайся яснее.

— Зачем?

— Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Ведь ты не любишь Дантеса?

— Я не люблю гордецов.

— Так расскажи мне, что знаешь о каталанке.

— Я ни в чем не уверен, но видел кое-что и думаю, что у будущего капитана могут быть неприятности на дороге у Старой Больницы.

— Что же ты видел? Ну, говори.

— Я видел, что каждый раз, как Мерседес приходит в город, ее сопровождает рослый детина, каталанец, черноглазый, краснолицый, темноволосый, сердитый. Она называет его двоюродным братом.

— В самом деле?! И ты думаешь, что этот братец за нею волочится?

— Предполагаю. Разве может быть иначе между двадцатилетним детиной и семнадцатилетней красавицей?

— И ты утверждаешь, что Дантес отправился в Каталаны?

— Да, только что.

— Если мы пойдем туда же, то сможем остановиться в «Резерве» и за стаканом мальгского вина подождать новостей.

— А кто нам их сообщит?

— Мы увидим Дантеса и по его лицу поймем, что произошло.

— Идем, — сказал Кадрусс, — но только платишь ты.

— Разумеется, — согласился Данглар.

И оба быстрым шагом направились к «Резерву». Придя в трактир, они велели подать бутылку вина и два стакана.

У старика Памфила приятели узнали, что минут десять тому назад Эдмон прошел мимо трактира.

Удостоверившись, что Дантес в Каталанах, они сели под молодой листвой платанов и сикомор, в ветвях которых веселая стая птиц воспевала один из первых ясных дней весны.

III. Каталанцы

В ста шагах от того места, где Данглар и Кадрусс, внимательно поглядывая на дорогу, прихлебывали искрометное мальгское вино, за лысым пригорком, обглоданным солнцем и мистралями, лежало селение Каталаны.

Давным-давно таинственные переселенцы из Испании пристали к французскому берегу, к тому клочку земли, на котором живут до сих пор. Они появились неизвестно откуда и говорили на незнакомом языке. Один из их предводителей, понимавший провансальский язык, попросил у властей Марселя позволения заселить пустынный мыс, на который переселенцы, по примеру древних мореходов, вытащили свои суда. Просьбу удовлетворили, и три месяца спустя вокруг десятка судов, привезших этих морских цыган, выросло небольшое селение. В своеобразном и живописном поселке, полумавританском, полуиспанском, и поныне живут потомки этих людей, говорящие на языке своих дедов. В продолжение трех или четырех веков каталанцы остались верны мысу, на который когда-то высадились их предки; они предпочитают не смешиваться с марсельскими жителями, женятся только между собой и сохраняют нравы и одежду своей родины так же, как и ее язык.

Мы приглашаем читателя последовать за нами по единственной улице селения и зайти в один из домиков; снаружи солнце окрасило его стены в цвет опавших листьев, свойственный всем старинным постройкам этого края, а внутри кисть маляра придала им белизну, составляющую единственное украшение испанских роsadas[3].

Красивая молодая девушка, с черными как смоль волосами, с бархатными, как у газели, глазами, стояла, прислонившись к перегородке, и в тонких, словно выточенных античным ваятелем пальцах теребила ни в чем не повинную ветку вереска; оборванные цветы и листья уже усеяли пол; руки ее, обнаженные до локтя, покрытые загаром, но прекрасные, как у Венеры Арльской, дрожали от волнения, а легкой ножкой с высоким подъемом она нетерпеливо постукивала по полу, так что можно было видеть стройные, изящные икры, обтянутые красными чулками с серыми и синими стрелками. В трех шагах от нее, покачиваясь на стуле и опершись локтем на старый комод, сидел статный молодец лет двадцати-двадцати двух и смотрел на нее с беспокойством и досадой; в его глазах застыл вопрос, но суровый взгляд девушки укрощал собеседника.

— Послушай, Мерседес, — говорил молодой человек, — скоро Пасха, самое время сыграть свадьбу... Ответь же мне!

— Я уже сто раз отвечала, Фернан, и ты сам себе враг, если опять спрашиваешь меня.

— Ну, так повтори еще, умоляю тебя, повтори, чтобы я мог поверить. Скажи в сотый раз, что отвергаешь мою любовь, которую благословила твоя мать; заставь меня понять, что ты играешь моим счастьем, что моя жизнь или смерть для тебя — ничто! Боже мой! Десять лет мечтать о том, чтобы стать твоим мужем, Мерседес, и потерять надежду, которая была смыслом моей жизни!

— По крайней мере я не давала тебе эту надежду, — ответила Мерседес, — ты не можешь упрекнуть меня в том, что я что-либо обещала тебе. Я всегда говорила, что люблю тебя, как брата, и не требуй от меня ничего, кроме братской дружбы, потому что сердце мое отдано другому. Разве это не так, Фернан?

— Да, ты всегда была со мной до жестокости прямодушна, — прервал ее молодой человек. — Но ты забываешь, что для каталанцев возможен только брак между своими — это священный закон.

— Ты ошибаешься, Фернан, это не закон, а просто обычай, только и всего. И поверь, тебе не стоит ссылаться на него. Ты вытянул жребий, Фернан. Если ты еще на свободе, то это ненадолго; не сегодня так завтра тебя могут призвать на службу. А когда ты станешь солдатом, что ты будешь делать со мной, бедной сиротой, у которой нет ничего, кроме развалившейся хижины, где висят старые сети — жалкое наследство, оставленное моим отцом матери, а матерью — мне? Вот уже год, как она умерла, и подумай, Фернан, ведь я живу почти милостыней! Иногда ты притворяешься, будто я тебе помогаю, и все для того, чтобы иметь право разделить со мной улов; и я принимаю это, Фернан, потому что твой отец был братом моего отца, мы выросли вместе, да и мой отказ слишком огорчит тебя. Но ведь деньги, которые я выручаю за твою рыбу и на которые покупаю себе лен для пряжи, — просто милостыня.

— Не все ли мне равно, Мерседес! Бедная и одинокая, ты мне дороже, чем дочь самого гордого арматора или самого богатого банкира в Марселе! Что нужно нам, беднякам? Честную жену и хорошую хозяйку. Где я найду лучше тебя?

— Фернан, — ответила Мерседес, покачав головой, — можно стать плохой хозяйкой, и нельзя ручаться, что будешь честной женой, если любишь не мужа, а другого. Довольствуйся моей дружбой, потому что, повторяю, это все, что я могу тебе обещать, а ведь я обещаю только то, что могу выполнить.

— Понимаю, — сказал Фернан, — ты готова терпеть свою нищету, но боишься моей. Так знай же, Мерседес, если ты меня полюбишь, я добьюсь счастья. Ты принесешь мне удачу, и я разбогатею. Я не останусь рыбаком: постараюсь наняться конторщиком, могу и сам завести торговлю.

— Ничего у тебя не выйдет, Фернан; ты солдат, и если ты сейчас в Каталанах, то только потому, что нет войны. Оставайся рыбаком, не строй воздушных замков, потому что тогда действительность покажется тебе еще тягостней, и прими мою дружбу. Ничего другого я тебе дать не могу.

— Да, ты права, Мерседес, я буду моряком; надену вместо дедовской одежды, которую ты презираешь, лакированную шляпу, полосатую фуфайку и синюю куртку с якорями на пуговицах. Ведь так должен быть одет человек, чтобы тебе понравиться?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Мерседес, с гордым вызовом взглянув на него. — Я не понимаю тебя.

— Я хочу сказать, Мерседес, что ты так сурова и жестока со мной только потому, что ждешь человека, одетого, как моряк. Но тот, кого ты ждешь, может быть, и непостоянен, а если не он, так море непостоянно за него.

— Фернан! — воскликнула Мерседес. — Я думала, ты добрый, но ошиблась. Ты злой, если, ревнуя, призываешь Божий гнев! Да, я не скрываю: я жду и люблю того, о ком ты говоришь, и если он не вернется, то не стану упрекать его в непостоянстве, а скажу, что он умер, любя меня.

Каталанец яростно сжал кулаки.

— Я тебя поняла, Фернан: ты хочешь отомстить ему за то, что я не люблю тебя. Ты хочешь скрестить свой каталанский нож с его кинжалом! И что же? Если ты будешь побежден, то лишишься моей дружбы; а если победишь — дружба обернется ненавистью. Поверь мне, искать ссоры с человеком — плохое средство понравиться женщине, которая любит этого человека. Нет, Фернан, ты не поддашься дурным мыслям. Если я не могу быть твоей женой, привыкай смотреть на меня, как на друга, как на свою сестру. К тому же, — прибавила она, стараясь сдержать слезы, — не спеши, Фернан: ты сам только что сказал — море коварно, и вот уже четыре месяца как он уехал, а за это время я насчитала много бурь!

Фернан остался холоден; он даже не пытался вытереть слезы, бежавшие по щекам Мерседес; хотя за каждую ее слезинку расплатился бы своей кровью. Но эти слезы лились из-за другого!

Каталанец встал, прошелся по хижине и остановился перед Мерседес; его глаза сверкали, кулаки были сжаты.

— Послушай, Мерседес, — потребовал он, — отвечай еще раз: это решено?

— Я люблю Эдмона Дантеса, — спокойно заявила девушка, — и, кроме Эдмона, никто не будет моим мужем.

— И ты будешь всегда любить его?

— До самой смерти.

Фернан со стоном опустил голову, как человек, потерявший последнюю надежду; но потом снова посмотрел на Мерседес и, стиснув зубы, спросил:

— А если он умер?

— Тогда и я умру.

— А если он тебя забыл?

— Мерседес! — раздался веселый голос за дверью. — Мерседес!

— Ах!.. — воскликнула девушка, не помня себя от счастья и любви. — Вот видишь, он не забыл меня, он здесь!

Она бросилась к двери и отворила ее, крича:

— Сюда, Эдмон! Я здесь!

Фернан, бледный и дрожащий, попятился, как человек, внезапно увидевший змею, и, наткнувшись на стул, бессильно опустился на него.

Эдмон и Мерседес бросились друг к другу в объятия. Палящее марсельское солнце, врываясь в раскрытую дверь, обливало их потоками света. Сначала они не замечали, что происходит вокруг. Огромное счастье отделяло их от всего мира; они говорили друг другу какие-то нелепые слова, которые сопровождают порывы такой острой радости, что становятся похожи на выражение боли.

Вдруг Эдмон заметил бледное лицо Фернана, выступившее из полумрака; бессознательно молодой каталанец держал руку на ноже, висевшем на поясе.

— Простите, — произнес Дантес, хмуря брови, — я и не заметил, что нас здесь трое.

Затем, обращаясь к Мерседес, он спросил:

— Кто этот господин?

— Этот господин будет вашим лучшим другом, Дантес, потому что это мой друг, мой брат, Фернан, тот человек, которого после вас, Эдмон, я люблю больше всех на свете. Разве вы не узнали его?

— Да, узнал, — ответил Эдмон, и, не выпуская руки Мерседес, протянул другую руку каталанцу.

Но Фернан не ответил на это дружеское движение, замерев, словно статуя.

Тогда Эдмон испытующе посмотрел на дрожавшую Мерседес и на мрачного, грозного каталанца.

Один взгляд объяснил ему все. Юноша вспыхнул от гнева.

— Я не знал, когда спешил к тебе, Мерседес, что найду здесь врага.

— Врага! — вскричала Мерседес, гневно взглянув на двоюродного брата. — В моем доме! Если бы я так думала, то взяла бы тебя под руку и ушла в Марсель, оставив этот дом навсегда.

Глаза Фернана сверкнули.

— И если бы с тобой приключилась беда, мой Эдмон, — продолжала она с непоколебимым спокойствием, которое убедило Фернана, что Мерседес проникла в самую глубину его мрачных мыслей, — я поднялась бы на мыс Моржион и бросилась на скалы вниз головой.

Фернан побледнел как смерть.

— Но ты ошибся, Эдмон, — прибавила она, — здесь у тебя нет врагов; здесь только мой брат Фернан, и он сейчас пожмет тебе руку как преданному другу.

И Мерседес повелительно посмотрела на каталанца, который, как завороженный, медленно подошел к Эдмону и протянул ему руку.

Ненависть его, подобно бешеной, но бессильной волне, разбилась о неодолимую власть, которую эта девушка имела над ним.

Но едва Фернан дотронулся до руки Эдмона, как почувствовал, что сделал все, что мог, и выбежал на улицу.

— Горе мне! — стонал он, в отчаянии воздевая руки. — Кто избавит меня от этого человека?! Горе мне!

— Эй, каталанец! Эй, Фернан! Куда ты? — окликнул его чей-то голос.

Фернан круто остановился, озираясь по сторонам, и увидел Кадрусса, сидевшего с Дангларом за столом под деревьями.

— Что же ты не идешь к нам? — спросил Кадрусс. — Или ты так спешишь, что тебе некогда поздороваться с друзьями?

— Особенно, когда перед ними еще почти полная бутылка! — прибавил Данглар.

Фернан непонимающе посмотрел на приятелей и не произнес ни слова.

— Он совсем ошалел, — заметил Данглар, толкая Кадрусса ногой. — Что, если мы ошиблись, и, вопреки нашим ожиданиям, Дантес торжествует победу?

— Сейчас узнаем, — ответил портной и, повернувшись к молодому человеку, сказал:

— Ну, что же, каталанец, идешь или нет?

Фернан отер пот с лица и вошел в беседку; тень как будто немного успокоила его волнение, а прохлада освежила истомленное тело.

— Здравствуйте, — проговорил он, — вы, кажется, звали меня?

И молодой человек скорее упал, чем сел на один из стульев, стоявших вокруг стола.

— Я позвал тебя потому, что ты бежал как сумасшедший, и я боялся, что ты, чего доброго, бросишься в море, — засмеялся Кадрусс. — Черт возьми! Друзей не только угощают вином; иной раз им еще мешают наглотаться воды.

Фернан не то вздохнул, не то всхлипнул и уронил голову на руки.

— Знаешь, что я тебе скажу, Фернан, — продолжал Кадрусс с грубой откровенностью простых людей, которые от любопытства забывают все приличия. — Ты похож сейчас на отвергнутого воздыхателя!

И он громко захохотал.

— Нет, — возразил Данглар, — такой молодец не для того создан, чтобы быть несчастным в любви. Ты шутишь, Кадрусс.

— Вовсе не шучу, ты лучше послушай, как он вздыхает. Ну -ка, Фернан, подними нос и отвечай нам. Невежливо молчать, когда друзья спрашивают о здоровье.

— Я здоров, — прохрипел Фернан, сжимая кулаки, но не поднимая головы.

— А! Видишь ли, Данглар, — сказал Кадрусс, мигнув своему приятелю, — дело вот в чем: Фернан, которого ты здесь видишь, добрый и честный каталанец, один из лучших марсельских рыбаков, влюблен в красавицу по имени Мерседес, но, к несчастью, красавица, со своей стороны, по-видимому, предпочитает помощника капитана «Фараона», а так как «Фараон» сегодня вернулся в порт, то... понимаешь?

— Нет, не понимаю, — заявил Данглар.

— Бедняга Фернан получил отставку, — пояснил портной.

— Ну, так что ж? — поднял голову Фернан и поглядел на Кадрусса как человек, ищущий, на ком бы выместить досаду. — Мерседес ни от кого не зависит, не так ли? И может любить, кого хочет.

— Если ты так на это смотришь, тогда другое дело! — заметил Кадрусс. — Я-то думал, что ты каталанец; а мне рассказывали, что каталанцы не из тех людей, у которых можно отбивать возлюбленных; при этом даже говорили, что Фернан особенно страшен в гневе.

Молодой человек презрительно улыбнулся.

— Влюбленный никогда не страшен, — сказал он.

— Бедняга! — подхватил Данглар, притворяясь, что жалеет его от всего сердца. — Что ж делать ? Он не знал, что Дантес вернется так скоро. Он думал, что Дантес, быть может, умер или изменил Мерседес, — как знать? Такие удары особенно тяжелы, когда их не ждешь.

— Как бы там ни было, — заявил Кадрусс, который все время пил и потому уже порядочно захмелел, — но благополучное возвращение Дантеса мешает не одному Фернану: верно, Данглар?

— Верно, и я готов поручиться, что это для него плохо кончится.

— Тем не менее, — продолжал Кадрусс, наливая Фернану и наполняя в восьмой или десятый раз свой собственный стакан, между тем как Данглар едва пригубил свое вино, — он женится на красавице Мерседес; по крайней мере он для этого вернулся.

Все это время Данглар внимательно наблюдал за Фернаном и видел, что слова Кадрусса причиняют тому невыносимую боль.

— А когда свадьба? — спросил Данглар.

— О! До свадьбы еще дело не дошло! — прошептал Фернан.

— Да, но дойдет, — заверил Кадрусс. — Это так же верно, как то, что Дантес станет капитаном «Фараона». Не правда ли, Данглар?

Данглар вздрогнул при этом неожиданном выпаде, повернулся к Кадруссу и пристально посмотрел на него, чтобы узнать, с умыслом ли были сказаны эти слова, но не увидел на лице портного, уже поглупевшем от вина, ничего, кроме зависти.

— Итак, — произнес он, наполняя стаканы, — выпьем за капитана Эдмона Дантеса, супруга прелестной каталанки!

Кадрусс отяжелевшей рукой поднес стакан к губам и одним духом осушил его. Фернан схватил свой стакан и разбил вдребезги.

— Стойте! — воскликнул Кадрусс. — Что там такое на пригорке, по дороге из Каталан? Взгляни-ка, Фернан, у тебя зрение получше. У меня уже двоится в глазах. Ты знаешь, вино — это предатель. Смотрите, словно двое влюбленных идут рядышком рука об руку. Ах, боже ты мой! Они не подозревают, что мы их видим, и целуются!

Данглар следил за каждым движением Фернана, лицо которого исказила гримаса ненависти.

— Вы их знаете, Фернан? — спросил он.

— Да, — глухо ответил тот, — это Эдмон и Мерседес.

— А! Вот оно что! — воскликнул Кадрусс. — А я и не узнал их. Эй, Дантес! Эй, красавица! Подойдите-ка сюда и скажите нам, скоро ли свадьба. Фернан такой упрямец, не хочет нам сообщить.

— Да замолчишь ли ты? — прервал его Данглар, делая вид, будто останавливает приятеля, который с упрямством пьяницы высовывался из беседки. — Держись крепче на ногах и оставь влюбленных в покое. Бери пример с Фернана: он, по крайней мере, благоразумен.

Быть может, каталанец, выведенный из себя, подстрекаемый Дангларом, как бык на арене, не удержался бы, потому что он уже встал и, казалось, вот-вот бросится на соперника, но Мерседес, веселая и счастливая, подняла прелестную головку и окинула всех светлым взором. Он вспомнил ее угрозу — умереть, если умрет Эдмон, — и бессильно опустился на стул.

Данглар посмотрел на своих собеседников — на отупевшего от вина Кадрусса и сраженного любовью Фернана.

— От этих дураков я ничего не добьюсь, — прошептал он, — боюсь, что имею дело с пьяницей и с трусом. Вот завистник, который хлещет вино, между тем как ему следовало бы наливаться желчью; а вот болван, у которого из-под носа похищают возлюбленную, а он только и знает, что плачет и жалуется, как ребенок. А ведь у него пылают глаза, как у испанцев, сицилийцев и калабрийцев, умеющих искусно мстить за себя, и такие кулаки, что размозжат голову быку вернее всякого обуха. Что ж, счастье улыбается Эдмону; он женится на красавице, будет капитаном и посмеется над нами, если только... — мрачная улыбка искривила губы Данглара, — если только я не вмешаюсь.

— Эй! — продолжал кричать Кадрусс, привстав и опершись кулаком о стол. — Эй, Эдмон! Ты что, не видишь друзей или так загордился, что не хочешь и говорить с ними?

— Нет, дорогой Кадрусс, — отозвался Дантес, — я совсем не загордился, а счастлив, но счастье, видно, ослепляет еще больше, чем гордость.

— Вот это дело! — воскликнул портной. — Вот это объяснение! Здравствуйте, госпожа Дантес!

Мерседес чинно поклонилась.

— Меня так еще не зовут, — возразила она. — У нас считается, что можно накликать беду, если называть девушку по имени ее жениха, когда тот еще не стал ее мужем; поэтому зовите меня Мерседес, прошу вас.

— Сосед Кадрусс не так уж виноват, — заметил Дантес, — он не намного ошибся!

— Так, значит, скоро свадьба? — спросил Данглар, раскланиваясь с молодой парой.

— Надеемся. Сегодня сговор у моего отца, а завтра или послезавтра, никак не позже, обед в честь помолвки здесь, в «Резерве». Будут все наши друзья: это значит, что вы приглашены, господин Данглар; ждем и тебя, Кадрусс.

— А Фернан? — засмеялся Кадрусс. — Фернан тоже будет?

— Брат моей жены — мой брат, — заявил Эдмон, — и мы, Мерседес и я, были бы глубоко огорчены, если бы его не было с нами в такую минуту.

Фернан хотел ответить, но голос замер у него в горле, и он не смог выговорить ни слова.

— Сегодня помолвка... завтра или послезавтра обручение... черт возьми, вы очень спешите, капитан!

— Данглар, — заметил Эдмон с улыбкой, — я вам скажу то же, что Мерседес сказала Кадруссу: не наделяйте меня званием, которого я еще не удостоен; это накличет беду.

— Прошу прощения, — ответил Данглар. — Я только имел в виду, что вы очень спешите. Ведь времени у нас достаточно: «Фараон» выйдет в море не раньше чем через три месяца.

— Всегда спешишь быть счастливым, господин Данглар. Кто долго страдал, тот с трудом верит своему счастью. Но есть и другая причина торопиться — я должен ехать в Париж.

— Вот как! В Париж! И вы едете туда в первый раз?

— Да.

— У вас там дело?

— Не мое: надо исполнить последнее поручение нашего бедного капитана Леклера. Вы понимаете, Данглар, это святое. Впрочем, будьте спокойны, я туда и обратно.

— Да-да, понимаю, — вслух сказал тот.

Потом прибавил про себя:

«В Париж, доставить по назначению письмо, которое ему дал маршал. Черт возьми! Это обстоятельство наталкивает меня на прекрасную мысль! А, Дантес, друг мой! Ты еще не значишься в реестре «Фараона» под номером первым!»

И он крикнул вслед удалявшемуся Эдмону:

— Счастливого пути!

— Благодарю, — ответил Дантес, оглядываясь через плечо и дружески кивая головой.

И влюбленные продолжали путь, спокойные и счастливые, как два избранника небес.

IV. Заговор

Данглар наблюдал за Эдмоном и Мерседес, пока они не скрылись за фортом Св. Николая; потом он снова повернулся к своим собутыльникам. Фернан, бледный и дрожащий, сидел неподвижно, а Кадрусс бормотал слова какой-то застольной песни.

— Мне кажется, — сказал Данглар Фернану, — не все рады этой свадьбе.

— Меня она приводит в отчаяние, — ответил каталанец.

— Вы любите Мерседес?

— Я обожаю ее.

— Давно?

— С тех пор как мы знаем друг друга; я всю жизнь любил ее.

— И вы сидите тут и рвете на себе волосы, вместо того чтобы стараться помочь горю! Черт возьми! Я не думал, что каталанцы такие слабаки.

— Что же, по-вашему, мне делать? — спросил Фернан.

— Откуда я знаю? Разве это мое дело? Ведь, кажется, не я влюблен в мадемуазель Мерседес, а вы ищите и обрящете, сказано в Евангелии.

— Я уж нашел было.

— Что именно?

— Я хотел ударить его кинжалом, но она предупредила, что если с ним что-нибудь случится, она убьет себя.

— Бросьте! Такие вещи говорятся, да не делаются.

— Вы не знаете Мерседес. Если она пригрозила, так уж исполнит.

— Болван! — прошептал Данглар. — Пусть она убивает себя, мне какое дело, лишь бы Дантес не был капитаном.

— А прежде чем умрет Мерседес, — продолжал Фернан с твердой решимостью, — я умру.

— Вот любовь-то! — закричал Кадрусс пьяным голосом. — Вот это любовь так любовь, или я ничего не понимаю!

— Послушайте, — сказал Данглар, — вы, сдается мне, славный малый, и я бы хотел, черт меня побери, помочь вашему горю, но...

— Да, — подхватил Кадрусс, — говори.

— Любезный, — прервал его Данглар, — ты уже почти пьян; допьешь бутылку и будешь совсем готов. Прошу, не вмешивайся в наши дела, потому что для этого нужно иметь свежую голову.

— Я пьян? — возмутился Кадрусс. — Ты что! Я могу выпить еще четыре таких бутылки: это же пузырьки из-под одеколона! Папаша Памфил, вина!

И Кадрусс стукнул стаканом по столу.

— Так вы говорите... — обратился Фернан к Данглару, с жадностью ожидая окончания прерванной фразы.

— Я уж не помню, что говорил. Этот пьяница спутал все мои мысли.

— Ну и пусть пьяница; тем хуже для тех, кто боится вина; у них, верно, дурные мысли, и они боятся, как бы вино не вывело их наружу.

И Кадрусс затянул песенку, которая была в то время в моде:

Все злодеи — водопойцы,

Что доказано потопом.

— Вы говорили, — продолжал Фернан, — что хотели бы помочь моему горю, но, прибавили вы...

— Да. Но чтобы помочь вашему горю, надо помешать Дантесу жениться на той, которую вы любите. Свадьбу, по-моему, легко можно расстроить и не убивая Дантеса.

— Только смерть может разлучить их, — сказал каталанец.

— Вы рассуждаете, как устрица, друг мой, — прервал Кад-русс, — а Данглар у нас умник, хитрец, ученый, он докажет вам, что вы ошибаетесь. Докажи, Данглар. Я поручился за тебя. Докажи, что Дантесу не нужно умирать; притом жалко будет, если Дантес умрет. Он добрый малый, я люблю Дантеса. За твое здоровье, Дантес!

Фернан, досадливо махнув рукой, встал из-за стола.

— Послушай его, — сказал Данглар, удерживая каталан-ца, — он хоть пьян, а не так далек от истины. Разлука разделяет не хуже смерти; представьте себе, что между Дантесом и Мерседес выросла тюремная стена; она разлучит их точно так же, как могильный камень.

— Да, но из тюрьмы выходят, — произнес Кадрусс, который, пытаясь сохранить остатки здравомыслия, цеплялся за разговор, — а когда человек выходит из тюрьмы и когда он зовется Эдмон Дантес, то он мстит.

— Пусть! — прошептал Фернан.

— К тому же, — заметил Кадрусс, — за что сажать Дантеса в тюрьму? Он не украл, не убил, не зарезал...

— Замолчи! — прервал его Данглар.

— Не желаю молчать! — возмутился Кадрусс. — Я желаю, чтобы мне сказали, за что сажать Дантеса в тюрьму. Я люблю Дантеса. За твое здоровье, Дантес!

И он осушил еще один стакан вина.

Данглар посмотрел в окончательно посоловевшие глаза портного и, повернувшись к Фернану, произнес:

— Теперь вы понимаете, что нет нужды убивать его?

— Разумеется, не нужно, если только, как вы говорите, есть способ засадить Дантеса в тюрьму. Но как это сделать?

— Если очень захотеть, то все возможно, — сказал Данглар. — А впрочем, — продолжал он, — чего ради я путаюсь в это дело? Ведь меня оно не касается.

— Не знаю, касается ли оно вас, — вскричал Фернан, хватая его за руку, — но догадываюсь, что у вас есть причины ненавидеть Дантеса. Кто сам ненавидит, тот не ошибается и в чужом чувстве.

— У меня причины ненавидеть Дантеса? Никаких, даю вам слово. Я видел, что вы несчастны, и мне захотелось помочь вам, вот и все. Но если вы полагаете, что я думаю о собственной выгоде, тогда прощайте, любезный друг, выпутывайтесь из беды, как знаете.

Данглар сделал вид, что хочет встать.

— Нет, останьтесь! — воскликнул Фернан, удерживая его. — Не все ли мне равно, в конце концов, как вы относитесь к Дантесу. Я его ненавижу и не скрываю этого. Придумайте способ, и я все сделаю; только не смерть, потому что Мерседес сказала, что она умрет, если убьют Дантеса.

Кадрусс, опустивший голову на стол, поднял ее и посмотрел на Фернана и Данглара тяжелым, бессмысленным взглядом.

— Убьют Дантеса! — пробурчал он. — Кто собирается убить Дантеса ? Не желаю, чтобы его убивали. Он мне друг, еще сегодня утром он предлагал поделиться со мной деньгами, как я поделился с ним. Не желаю, чтобы убивали Дантеса!

— Да кто тебе говорит, что его хотят убить, дурак! — прервал Данглар. — Мы просто шутим. Выпей за его здоровье, — продолжал он, наполняя стакан Кадрусса, — и оставь нас в покое.

— Да-да, за здоровье Дантеса! — подхватил Кадрусс, выпивая вино. — За его здоровье!.. За его здоровье!.. Вот!..

— Но... как?.. как? — настаивал Фернан.

— Так вы еще не придумали?

— Нет, ведь вы взялись сами...

— Это правда, — сказал Данглар. — У французов перед испанцами то преимущество, что испанцы обдумывают, а французы придумывают.

— Ну, так придумайте! — нетерпеливо воскликнул каталанец.

— Человек! — крикнул Данглар. — Перо, чернил и бумаги!

— Перо, чернил и бумаги? — пробормотал Фернан.

— Да, я бухгалтер: они — мои орудия, без которых я ничего не могу сделать.

— Перо, чернил и бумаги! — крикнул в свою очередь Фернан.

— Они на том столе, — сказал трактирный слуга, указывая рукой.

— Так подайте сюда.

Слуга взял перо, чернила и бумагу и принес их в беседку.

— Как подумаешь, — произнес Кадрусс, ударяя рукой по бумаге, — что вот этим вернее можно убить человека, чем подкараулив его на опушке леса! Недаром я всегда боялся больше пера, чернил и бумаги, чем шпаги или пистолета.

— Этот шут не так пьян, как кажется, — заметил Данглар. — Подлейте ему еще, Фернан.

Каталанец наполнил стакан Кадрусса, и тот, как настоящий пьяница, убрал руку от бумаги и протянул ее к стакану.

Фернан подождал, пока портной, почти сраженный этим новым залпом, не поставил или, вернее, не уронил стакан на стол.

— Итак?.. — сказал он, видя, что остатки рассудка Кадрусса утонули в этом стакане.

— Итак, — продолжал Данглар, — если бы, например, после такого плавания, какое совершил Дантес, заходивший в Неаполь и на остров Эльба, кто-нибудь донес на него королевскому прокурору, что он бонапартистский агент...

— Я донесу! — живо вскричал каталанец.

— Да, но вам придется подписать донос, вам организуют очную ставку с тем, на кого вы донесли. Я, разумеется, обеспечу вас всем необходимым, чтобы поддерживать обвинение, но Дантес не вечно будет в тюрьме. Когда-нибудь он выйдет оттуда, и тогда горе тому, кто его засадил!

— Мне только и нужно, чтобы он затеял со мной ссору.

— А Мерседес? Мерседес, которая возненавидит вас, если вы хоть пальцем тронете ее возлюбленного Эдмона!

— Это верно, — согласился Фернан.

— Нет, нет, — продолжал Данглар, — если уж решаться на такой поступок, то лучше всего просто взять перо, вот так, обмакнуть его в чернила и написать левой рукой, чтобы не узнали почерка, маленький доносец следующего содержания.

И Данглар, дополняя наставление примером, написал левой рукой косыми буквами, которые не имели ничего общего с его обычным почерком, следующий документ, который и передал Фернану.

Каталанец прочел вполголоса:

— «Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского прокурора о том, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле «Фараон», прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету в Париже.

Если он будет задержан, уличающее его письмо будет найдено при нем, или у его отца, или в его каюте на «Фараоне».

— Ну вот, — заявил Данглар, — это похоже на дело, потому что такой донос никак не мог бы обернуться против вас самих, и все пошло бы само собой. Оставалось бы только сложить бумагу вот так и надписать: «Господину королевскому прокурору». И все было бы кончено.

И Данглар, посмеиваясь, написал адрес.

— Да, все было бы кончено, — закричал Кадрусс, который, собрав остатки здравомыслия, следил за чтением письма и инстинктивно чувствовал, какие страшные последствия может иметь подобный донос, — но это было бы подло!

И он потянулся за письмом.

— Именно потому, — ответил Данглар, отодвигая от него письмо, — все, что я говорю, и все, что я делаю, это только шутка, и я первый был бы весьма огорчен, если бы что-нибудь случилось с нашим славным Дантесом. Посмотри!

Он взял письмо, скомкал его и бросил в угол беседки.

— Вот это дело! — воскликнул Кадрусс. — Дантес — мой друг, и я не хочу, чтобы ему вредили.

— Да кто же собирается ему вредить! Уж верно не я и не Фернан! — заявил Данглар, вставая и не спуская глаз с каталанца, который искоса поглядывал на бумагу, брошенную в угол.

— В таком случае, — продолжал Кадрусс, — еще вина! Я хочу выпить за здоровье Эдмона и прекрасной Мерседес.

— Ты и так уже слишком много пил, бражник, — заметил Данглар, — и если еще выпьешь, то тебе придется заночевать здесь, потому что ты не сможешь держаться на ногах.

— Я? — с пьяным хвастовством произнес Кадрусс, поднимаясь. — Я не могу держаться на ногах? Бьюсь об заклад, что взберусь на Аккульскую колокольню и даже не покачнусь!

— Хорошо, — прервал Данглар, — побьемся об заклад, но только завтра. А сегодня пора домой. Дай мне руку и пойдем.

— Пойдем, — согласился Кадрусс, — но мне не нужна твоя рука. А ты, Фернан, идешь с нами в Марсель?

— Нет, — отозвался Фернан, — мне пора домой, в Каталаны.

— Напрасно; пойдем с нами в Марсель, пойдем.

— Мне незачем в Марсель, я не хочу туда.

— Как ты сказал? Не хочешь?.. Ну, ладно, как хочешь! Вольному воля... Пойдем, Данглар, а этот господин пусть идет в Каталаны, если ему угодно.

Данглар воспользовался уступчивостью Кадрусса и повел его по марсельской дороге. Но, чтобы предоставить Фернану более короткий и удобный путь, он пошел не вдоль набережной Рив-Нев, а к воротам Сен-Виктор. Кадрусс, шатаясь, брел рядом, повиснув у него на руке.

Пройдя шагов двадцать, Данглар обернулся и увидел, как Фернан бросился к измятому письму, схватил его и, выскочив из беседки, побежал к городу.

— Что же он делает? — спросил Кадрусс. — Он соврал: сказал, что пойдет в Каталаны, а сам направляется в город. Эй, Фернан! Ты не туда идешь, приятель!

— Это у тебя в глазах мутится, — прервал Данглар, — он идет прямо к Старой Больнице.

— Правда? — удивился портной. — А я бы поклялся, что он свернул направо... Верно говорят, что вино — предатель.

— Дело как будто на мази, — прошептал Данглар, — теперь уж оно пойдет само собой.

V. Обручение

На следующий день утро выдалось теплое и ясное. Солнце встало яркое и сверкающее, и его первые пурпурные лучи расцветили рубинами пенистые гребни волн.

Пир был приготовлен на втором этаже того самого «Резерва», с беседкой которого мы уже знакомы. Это был большой зал, в шесть окон, и над каждым окном (бог весть почему) было написано имя одного из крупнейших французских городов.

Вдоль этих окон шла галерея, деревянная, как и все здание.

Хотя обед был назначен на полдень, однако уже с одиннадцати часов по галерее прогуливались нетерпеливые гости — моряки с «Фараона» и несколько солдат, приятелей Дантеса. Все они из уважения к жениху и невесте нарядились в парадное платье.

Среди гостей пронесся слух, что свадебный пир почтят своим присутствием хозяева «Фараона», но это была такая честь для Дантеса, что никто не решался верить.

Однако Данглар, появившийся вместе с Кадруссом, подтвердил это известие. Утром он сам видел г-на Морреля, и тот сказал ему, что будет обедать в «Резерве».

И в самом деле через несколько минут в зал вошел Моррель. Матросы встретили его дружными рукоплесканиями. Присутствие арматора служило для них подтверждением уже распространившегося слуха, что Дантес будет назначен капитаном. Они уважали Дантеса и выражали благодарность своему хозяину за то, что на этот раз его выбор совпал с их желаниями. Едва г-н Моррель вошел, как, по единодушному требованию, Дан-глара и Кадрусса послали к жениху с поручением известить его о прибытии арматора, появление которого вызвало всеобщую радость, и поторопить его.

Данглар и Кадрусс поспешили к Эдмону, но не прошли и ста шагов, как встретили жениха и невесту.

Четыре каталанки, подруги Мерседес, сопровождали невесту; Эдмон вел ее под руку. Рядом с невестой находился старик Дантес, а сзади — Фернан. Злобная улыбка кривила его губы.

Ни Мерседес, ни Эдмон не замечали этой улыбки. Они были так счастливы, что видели только друг друга и безоблачное небо, казалось, благословлявшее их.

Данглар и Кадрусс исполнили возложенное на них поручение; потом, крепко пожав руку Эдмону, заняли свои места — Данглар рядом с Фернаном, а Кадрусс около старика Дантеса, привлекавшего всеобщее внимание.

Отец Дантеса вырядился в шелковый кафтан с гранеными стальными пуговицами. Его худые, но мускулистые ноги красовались в великолепных бумажных чулках с мушками, которые за версту отдавали английской контрабандой. Треугольную шляпу украшали белые и голубые ленты. Он опирался на витую палку, загнутую наверху, как античный посох. Словом, ничем не отличался от щеголей 1796 года, прохаживавшихся во вновь открытых садах Люксембургского и Тюильрийского дворцов.

К нему, как мы уже сказали, присоединился Кадрусс. Надежда на хороший обед окончательно примирила его с Дантесами. Он смутно помнил о том, что происходило накануне, как бывает, когда, проснувшись утром, сохраняешь в памяти тень сна, виденного ночью.

Данглар, подойдя к Фернану, пристально взглянул на отвергнутого поклонника. Каталанец, шагая за будущими супругами, совершенно забытый Мерседес, переполненной любовью, никого не видевшей, кроме своего Эдмона, — то бледнел, то краснел. Время от времени он посматривал в сторону Марселя и при этом всякий раз невольно вздрагивал. Казалось, Фернан напряженно ожидал или, по крайней мере, предвидел какое-то важное событие.

Дантес был одет просто. Служа в торговом флоте, он носил форму, нечто среднее между военным мундиром и штатским платьем, и его открытое лицо, просветленное радостью, было очень красиво.

Мерседес с черными глазами и коралловыми губками была хороша, как кипрская или хиосская гречанка. Она шла спокойно и свободно, как ходят арлезианки и андалузки. Городская девушка, может быть, попыталась бы скрыть свою радость под вуалью или, по крайней мере, под бархатом ресниц, но каталанка смело улыбалась, глядя на окружающих, и ее улыбка и взгляд говорили так же откровенно, как могли бы сказать уста: «Если вы друзья мне, радуйтесь со мной, потому что я действительно очень счастлива!»

Когда жених, невеста и сопровождающие приблизились к «Резерву», г-н Моррель пошел к ним навстречу, окруженный матросами и солдатами, которым он повторил обещание, данное Дантесу, что он будет назначен капитаном вместо покойного Леклера. Увидев его, Дантес выпустил руку Мерседес и уступил место г-ну Моррелю. Арматор и невеста, подавая пример гостям, поднялись по лестнице в столовую, и еще добрых пять минут деревянные ступени скрипели под тяжелыми шагами гостей.

— Батюшка, — сказала Мерседес отцу Эдмона, остановившись у середины стола, — прошу вас, садитесь по правую руку от меня, а по левую я посажу того, кто заменил мне брата, — ласково прибавила она. Эти слова были для Фернана все равно, что нож в сердце. Его губы посинели, и, несмотря на загар, он стал мертвенно-бледен.

Дантес посадил возле себя г-на Морреля и Данглара: первого по правую, второго по левую сторону; потом сделал знак рукой, приглашая остальных рассаживаться, как им угодно.

Уже путешествовали вокруг стола румяные и пахучие аральские колбасы, лангусты в ослепительных латах, венерки с розоватой раковиной, морские ежи, напоминающие каштаны с их колючей оболочкой, кловиссы, с успехом заменяющие южным гастрономам северные устрицы; словом, все те изысканные лакомства, которые приносит море и которые благодарные рыбаки называют общим именем «морские дары».

— Какая тишина! — прервал молчание старик Дантес, прихлебывая желтое, как топаз, вино, принесенное и поставленное перед Мерседес самим хозяином. — Кто бы сказал, что здесь тридцать человек, которые только и ждут, чтобы побалагурить?

— Жених не всегда бывает весел, — заметил Кадрусс.

— Да, — подхватил Эдмон, — я слишком счастлив, чтобы веселиться. Если вы это хотели сказать, сосед, то совершенно правы. Радость производит иногда странное действие, она гнетет, как печаль.

Данглар взглянул на Фернана, на лице которого отражалось каждое движение его души.

— Ну, что вы! Неужели вы боитесь чего-нибудь? — спросил он. — Мне, напротив, кажется, что все ваши желания исполняются.

— Это-то и пугает меня, — ответил Дантес. — Мне кажется, что человек не создан для счастья, которое идет само в руки! Ведь оно похоже на сказочный дворец, двери которого стерегут драконы. Нужно бороться, чтобы завладеть им, а я, право, не знаю, чем я заслужил счастье быть мужем Мерседес.

— Мужем!.. — повторил Кадрусс со смехом. — Рано еще, капитан; только попробуй вообразить себя мужем, увидишь, как тебя примут!

Мерседес покраснела.

Фернан ерзал на стуле, вздрагивая при малейшем шуме, и то и дело вытирал пот, выступавший на его лбу, словно первые капли грозового дождя.

— Не стоит спорить из-за мелочей, сосед, — ответил Эдмон Кадруссу, — Мерседес еще не жена мне, это верно... — Он посмотрел на часы. — ...но через полтора часа будет ею!

Все вскрикнули от удивления, кроме старика Дантеса, который широко улыбнулся, показывая еще крепкие зубы. Мерседес тоже улыбнулась, но уже не покраснела. Фернан судорожно схватился за рукоять ножа.

— Через полтора часа! — переспросил Данглар, тоже побледнев. — Как так?

— Да, друзья мои, — подтвердил Дантес, — благодаря содействию господина Морреля, которому, после моего отца, я обязан больше всех на свете, все препятствия устранены. Мы сделали денежный взнос, чтобы обойтись без оглашения, и в половине третьего марсельский мэр ждет нас в ратуше. А так как уже пробило четверть второго, то едва ли я очень ошибусь, если скажу, что через час и тридцать минут Мерседес будет госпожой Дантес.

Фернан закрыл глаза: огненный туман обжег ему веки; он облокотился на стол, чтобы не упасть, и, несмотря на все свои усилия, не смог удержать стона, который потонул в хохоте и шумных возгласах гостей.

— Вот это дело, — как вы находите? — воскликнул старик Дантес. — Это называется не терять времени! Вчера утром приехал. Сегодня в три часа женат! Только моряки так умеют!

—А как же разные формальности, — нерешительно вставил Данглар, — контракт, бумаги?..

— Контракт! — рассмеялся Дантес. — Он готов. У Мерседес ничего нет, у меня тоже! Все у нас общее... Это недолго было составить, да и стоит недорого.

Эта шутка вызвала новый взрыв хохота и рукоплесканий.

— Значит, мы присутствуем не на обручении, — заметил Данглар, — а можно сказать, на свадьбе.

— Нет, — возразил Эдмон, — вы ничего не потеряете, будьте спокойны. Завтра утром я еду в Париж. Четыре дня туда, четыре дня обратно, один день на выполнение данного мне поручения, девятого марта я вернусь, а десятого числа будет настоящий свадебный пир.

Надежда на новое пиршество удвоила всеобщее веселье, так что старик Дантес, в начале обеда жаловавшийся на тишину, теперь, среди непрерывного шума, тщетно пытался предложить тост за счастье будущих супругов.

Дантес угадал мысль отца и ответил ему улыбкой, полной любви. Мерседес посмотрела на стенные часы и кивнула Эдмону.

В зале царило то шумное и непринужденное оживление, которое всегда сопровождает застолье у простых людей. Недовольные своими местами встали из-за стола и пересели на другие, к более приятным собеседникам. Все говорили одновременно, никто не отвечал на вопросы, каждый был занят только своими собственными мыслями.

Данглар был почти так же бледен, как Фернан; что же касается последнего, то он едва дышал и казался грешником, погруженным в огненное озеро. Он встал одним из первых и прохаживался по залу, напрягая слух среди гула голосов и стука стаканов.

Кадрусс подошел к каталанцу, и тотчас же к ним присоединился Данглар, которого Фернан, казалось, избегал.

— Что верно, то верно, — заявил Кадрусс, в котором радушие Эдмона и доброе вино старика Памфила окончательно заглушили зависть, зародившуюся было при виде неожиданного счастья Дантеса. — Дантес — славный малый; гляжу на него, как он сидит со своей невестой, и думаю: нехорошо было бы сыграть с ним ту скверную штуку, которую вы вчера задумали.

— Да ведь ты видел, что мы не дали ей ходу, — произнес Данглар. — Бедный Фернан был в таком отчаянии, что сначала мне стало жаль его; но если он примирился со своим горем, даже согласился быть шафером у своего соперника, так и вспоминать больше не о чем.

Кадрусс взглянул на Фернана. Тот был мертвенно-бледен.

— Жертва тем более велика, что невеста в самом деле красавица, — продолжал Данглар. — Черт возьми! Мой будущий капитан — счастливчик! Хотел бы я оказаться на его месте хоть один денек.

— Идем? — раздался нежный голос Мерседес. — Вот уже бьет два часа, а нас ждут в четверть третьего.

— Да-да, идем, — отозвался Дантес, быстро вставая.

— Идем! — хором подхватили гости.

В ту же минуту Данглар, который пристально следил за Фернаном, сидевшим на подоконнике, увидел, что тот дико вытаращил глаза, привскочил и снова сел на подоконник. Снаружи донесся неясный шум; стук тяжелых шагов, невнятные голоса и бряцание оружия заглушили веселый говор гостей, сразу сменившийся тревожным молчанием.

Шум приближался; в дверь три раза ударили. Гости удивленно переглянулись.

— Именем закона! — раздался громкий голос.

Никто не ответил.

Тотчас дверь отворилась, и полицейский комиссар, опоясанный шарфом, вошел в зал в сопровождении четырех вооруженных солдат и капрала.

Тревога присутствующих сменилась ужасом.

— В чем дело? — спросил арматор, подходя к комиссару, с которым был знаком. — Это, наверное, недоразумение.

— Если это недоразумение, господин Моррель, — ответил офицер, — то можете быть уверены, что оно быстро прояснится, а пока у меня есть приказ об аресте, и хотя я сожалею, что побеспокоил вас, но должен выполнить свой долг. Кто из вас, господа, Эдмон Дантес?

Все взгляды обратились на Эдмона, который в сильном волнении, но сохраняя достоинство, выступил вперед и сказал:

— Я. Что вам угодно?

— Эдмон Дантес, — произнес комиссар, — именем закона я вас арестую!

— Арестуете? — переспросил Эдмон, слегка побледнев. — Но почему?

— Не знаю, на первом допросе все разъяснится.

Моррель понял, что ничего не поделаешь: комиссар, при исполнении обязанностей, — не человек; это сам закон, холодный, глухой и безмолвный.

Но старик Дантес бросился к комиссару: есть вещи, которых сердце отца или матери понять не может. Он просил, умолял. Все были напрасно. Его отчаяние было так велико, что комиссар почувствовал сострадание.

— Успокойтесь, сударь! — сказал он. — Может быть, ваш сын не выполнил какие-нибудь карантинные или таможенные предписания, и когда он даст нужные показания, его, вероятно, тотчас же освободят.

— Что это значит? — спросил, нахмурив брови, Кадрусс у Данглара, который притворялся удивленным не менее других.

— Я почем знаю! — ответил тот. — Я, как и ты, вижу, что происходит, но ничего не понимаю.

Кадрусс поискал глазами Фернана, но каталанец исчез.

И тут вся вчерашняя сцена представилась ему с ужасающей ясностью: разыгравшаяся трагедия словно сдернула покров, наброшенный на его память вчерашним опьянением.

— Уж не последствия ли это шутки, о которой вы толковали вчера? — сказал он хрипло. — Â таком случае горе тому, кто ее затеял, — в ней веселого мало.

— Да нет же! — возразил Данглар. — Ведь ты знаешь, что я разорвал записку.

— Ты не разорвал ее, — заметил Кадрусс, — а бросил в угол, только и всего.

— Молчи, ты ничего не видел, ты был пьян.

— Где Фернан? — настаивал портной.

— Почем я знаю? — огрызнулся Данглар. — Верно, ушел по своим делам. Но чем заниматься пустяками, пойдем лучше поможем несчастному старику.

Дантес с улыбкой прощался с друзьями.

— Не волнуйтесь, ошибка объяснится, я, вероятно, не успею даже дойти до тюрьмы, — говорил он.

— О, разумеется, я готов поручиться! — подхватил подошедший Данглар.

Эдмон спустился с лестницы. Впереди него шел комиссар, по бокам — солдаты. Карета с раскрытой дверцей ждала у порога. Юноша сел в нее, рядом с ним разместились комиссар и двое солдат. Дверца захлопнулась, и карета покатила в Марсель.

— Прощай, Дантес! Прощай, Эдмон! — закричала Мерседес, выбегая на галерею.

Узник услышал этот последний крик, вырвавшийся, словно рыдание, из растерзанного сердца его невесты, выглянул в окно экипажа, крикнул: «До свидания, Мерседес!» — и карета исчезла за углом форта Св. Николая.

— Подождите меня здесь, — обратился к присутствующим арматор, — я сяду в первую карету, которая мне встретится, поеду в Марсель и вернусь к вам с известиями.

— Поезжайте, — закричали все в один голос, — и возвращайтесь поскорее!

После его отъезда среди оставшихся несколько минут царило мрачное уныние.

Отец Эдмона и Мерседес долго стояли врозь, погруженные каждый в свои мысли; наконец их глаза встретились. Связанные общим горем, они бросились в объятия друг другу.

В это время в зал вернулся Фернан, налил себе стакан воды, выпил и сел на стул.

Случайно на соседний стул опустилась Мерседес.

Фернан невольно отодвинулся от нее.

— Это он! — сказал Данглару Кадрусс, не спускавший глаз с каталанца.

— Не думаю, — ответил тот, — он слишком глуп; во всяком случае, грех на том, кто это сделал.

— Ты забываешь о том, кто подал ему эту мысль, — заметил портной.

— Ну, знаешь! — возмутился Данглар. — Если бы пришлось отвечать за все, что говоришь на ветер!

— Должен отвечать, когда то, что говоришь на ветер, падает другому на голову!

Между тем гости на все лады истолковывали арест Дантеса.

— А вы, Данглар, — раздался чей-то голос, — что думаете об этом?

— Я боюсь, — ответил Данглар, — не провез ли он каких-нибудь запрещенных товаров.

— Но вы, Данглар как бухгалтер должны бы знать об этом.

— Да, конечно, но бухгалтер отвечает только за то, что ему предъявляют. Я знаю, что мы привезли хлопчатую бумагу, вот и все; что мы взяли груз в Александрии у Пастре и в Смирне у Паскаля; больше у меня ничего не спрашивайте.

— О! Теперь я вспоминаю, — прошептал несчастный отец, цепляясь за последнюю надежду. — Он говорил мне вчера, что привез для меня ящик кофе и ящик табаку.

— Вот видите, — сказал Данглар, — так и есть! В наше отсутствие таможенники обыскали «Фараон» и нашли контрабанду.

Мерседес не верила этому. Долго сдерживаемое горе вдруг вырвалось наружу, и она разразилась рыданиями.

— Полно, успокойся, будем надеяться, — произнес старик, сам не зная, что говорит.

— Будем надеяться! — повторил Данглар.

«Будем надеяться!» — хотел сказать Фернан, но слова застряли у него в горле, только губы беззвучно шевелились.

— Господа! — закричал один из гостей, стороживший на галерее. — Господа, карета! Моррель! Он, наверное, везет нам добрые вести!

Мерседес и старик Дантес бросились навстречу арматору. Они столкнулись с ним в дверях. Моррель был очень бледен.

— Ну что? — спросили они в один голос.

— Друзья мои! — ответил арматор, качая головой. — Дело оказалось гораздо серьезнее, чем мы думали.

— О господин Моррель! — воскликнула Мерседес. — Он невиновен!

— Я в этом убежден, — заявил Моррель, — но его обвиняют...

— В чем же? — спросил старик Дантес.

— ...в том, что он бонапартистский агент.

Те из читателей, которые жили в эпоху, к которой относится мой рассказ, помнят, какое это было страшное обвинение.

Мерседес вскрикнула; старик упал на стул.

— Все-таки, — прошептал Кадрусс, — вы меня обманули, Данглар, и дело сделано. Но я не хочу, чтобы бедный старик и невеста Эдмона умерли с горя, я сейчас же им все расскажу.

— Молчи, несчастный! — прошипел Данглар, хватая его за руку. — Молчи, если тебе дорога жизнь. Кто тебе сказал, что Дантес не виновен? Корабль заходил на остров Эльба, Дантес сходил на берег, пробыл целый день в Порто-Феррайо. Что, если при нем найдут какое-нибудь уличающее письмо? Тогда всех, кто за него заступится, обвинят в сообщничестве.

Кадрусс, с присущим эгоизму чутьем, сразу понял всю весомость этих доводов; он посмотрел на Данглара растерянным взглядом и, вместо того чтобы сделать шаг вперед, отступил на два шага назад.

— Если так, подождем, — прошептал он.

— Да, подождем, — кивнул головой Данглар. — Если он невиновен, его освободят; если виновен, то не стоит подвергать себя опасности ради заговорщика.

— Тогда уйдем, я больше не в силах оставаться здесь.

— Пожалуй, пойдем, — согласился Данглар, обрадовавшись, что ему есть с кем уйти. — Пусть они поступают, как знают...

Все разошлись. Фернан, снова оказавшийся единственной опорой Мерседес, взял ее за руку и отвел в Каталаны. Друзья Эдмона, со своей стороны, проводили домой, на Мельянские аллеи, обессилевшего старика. Вскоре слух об аресте Дантеса как бонапартистского агента разнесся по всему городу.

— Кто бы мог подумать, Данглар? — сказал Моррель, нагнав своего бухгалтера и Кадрусса. Он спешил в город за новостями о Дантесе, надеясь на свое знакомство с помощником королевского прокурора, г-ном де Вильфором. — Кто бы мог подумать?

— Что вы хотите, сударь, — ответил Данглар. — Я же говорил вам, что Дантес зачем-то останавливался у острова Эльба; это еще тогда казалось мне подозрительным.

— А вы рассказывали о ваших подозрениях кому-нибудь, кроме меня?

— Как можно, — произнес Данглар вполголоса. — Вы сами знаете, что из-за вашего дядюшки, господина Поликара Морреля, который служил при том и не скрывает своих мыслей, и вас подозревают, что вы сторонник Наполеона... Я побоялся бы повредить Эдмону, а также и вам. Есть вещи, которые подчиненный обязан сообщать своему хозяину и строго хранить в тайне от всех других.

— Правильно, Данглар, вы честный малый! А ведь я уже позаботился о вас на случай, если бы бедняга Дантес занял место капитана на «Фараоне».

— Как так?

— Да, я поинтересовался у Дантеса, что он думает о вас и согласится ли оставить на прежнем месте; не знаю почему, но мне казалось, что между вами произошло какое-то недоразумение.

— И что же он вам ответил?

— Что был такой случай, — он не сказал, какой именно, — когда он действительно в чем-то провинился перед вами, но что он всегда готов доверять тому, кому верит его арматор.

— Притворщик! — прошептал Данглар.

— Бедный Дантес! — воскликнул Кадрусс. — Он был такой славный!

— Да, но пока что «Фараон» без капитана, — заметил Моррель.

— Поскольку мы выйдем в море не раньше, чем через три месяца, — сказал Данглар, — то можно надеяться, что за это время Эдмона освободят.

— Конечно, но до тех пор?

—А до тех пор, господин Моррель, я к вашим услугам, — заявил Данглар. — Вы знаете, что я умею управлять кораблем не хуже любого капитана дальнего плавания; вам даже выгодно будет взять меня, потому что, когда Эдмон выйдет из тюрьмы, вам некого будет увольнять. Он займет свое место, а я — свое, только и всего.

— Благодарю вас, Данглар, — сказал арматор, — это действительно выход. Итак, примите командование, я вас уполномочиваю, и наблюдайте за разгрузкой, дело не должно страдать, что бы ни случилось.

— Будьте спокойны, господин Моррель; но нельзя ли будет хоть навестить бедного Эдмона?

— Сейчас узнаю; я попытаюсь увидеться с господином де Вильфором и замолвить словечко за арестованного. Знаю, что он отъявленный роялист, но хоть он роялист и королевский прокурор, но все-таки человек, и притом, кажется, не злой.

— Нет, не злой, но я слышал, что он честолюбив, а это почти одно и то же.

— Словом, увидим, — вздохнул Моррель. — Ступайте на борт, я скоро буду.

И он направился к зданию суда.

— Видишь, какой оборот принимает дело? — обратился Данглар к Кадруссу. — Тебе все еще охота заступаться за Дантеса?

— Разумеется, нет, но все-таки ужасно, что шутка имеет такие последствия.

— Если кто и шутил, то не ты и не я, а Фернан. Ты же знаешь, что я бросил записку; кажется, даже разорвал ее.

— Нет-нет! — вскричал Кадрусс. — Я как сейчас вижу ее в углу беседки, помятую, скомканную, и очень хотел бы, чтобы она оставалась именно там, где я ее видел!

— Что ж делать? Верно, Фернан поднял ее, переписал или велел переписать, а то, может быть, даже и не потрудился сделать это... Боже мой! Что, если он послал мою же записку! Хорошо, что я изменил почерк.

— Так ты знал, что Дантес — заговорщик?

— Ничего я не знал. Я же говорил, что хотел пошутить, и только. По-видимому, я, как арлекин, шутя, сказал правду.

— Все равно, — продолжал Кадрусс, — я дорого бы дал, чтобы всего этого не было или, по крайней мере, чтобы я не был в это дело замешан. Вот увидишь, оно принесет нам несчастье, Данглар.

— Если оно должно принести кому-нибудь несчастье, так только настоящему виновнику — Фернану, а не нам. Что плохого может случиться с нами? Нужно только сидеть спокойно, помалкивая, и гроза пройдет мимо.

— Аминь, — сказал Кадрусс, кивнув Данглару, и направился к Мельянским аллеям, качая головой и бормоча себе под нос, как делают обыкновенно сильно озабоченные люди.

«Так, — подумал Данглар, — дело принимает желательный оборот, вот я и капитан, пока на время, а если этот дурак Кадрусс сумеет молчать, то и навсегда. Если только правосудие не выпустит Дантеса из своих когтей... Но правосудие есть правосудие, — улыбнулся он, — я вполне на него могу положиться».

Данглар прыгнул в лодку и велел грести к «Фараону», где арматор, как мы помним, назначил ему свидание.

VI. Помощник королевского прокурора

В тот же самый день, в тот же самый час на улице Гран-Кур, напротив фонтана Медуз, в одном из старинных аристократических домов, выстроенных архитектором Пюже, тоже праздновали обручение.

Но герои этого празднества были люди не простые, не матросы и солдаты, а принадлежали к высшему марсельскому обществу. Здесь собрались старые сановники, вышедшие в отставку при узурпаторе; военные, бежавшие из французской армии в армию Конде; молодые люди, которых родители — все еще не уверенные в безопасности сыновей, хотя уже поставили за них по четыре или по пять рекрутов, — воспитали в ненависти к тому, кого пять лет изгнания должны были превратить в мученика, а пятнадцать лет Реставрации — в бога.

Все сидели за столом, обсуждая важнейшие проблемы того времени, проблемы особенно серьезные и неразрешимые, потому что на юге Франции уже пятьсот лет политическая вражда усугубляется враждой религиозной.

Император, ставший королем острова Эльба, после того как он был властителем целого материка, и правящий населением в пять-шесть тысяч человек, после того как сто двадцать миллионов подданных на десяти языках кричали ему: «Да здравствует Наполеон!», казался всем участникам пира человеком, навсегда потерянным для Франции и престола. Сановники вспоминали его политические ошибки, военные рассуждали о Москве и Лейпциге, женщины судачили о разводе с Жозефиной. Этому роялистскому сборищу, которое радовалось — не падению человека, а уничтожению принципа, — казалось, что начинается новая жизнь, что наконец пришло время очнуться от мучительного кошмара.

Осанистый старик с орденом Св. Людовика на груди встал и предложил гостям выпить за короля Людовика XVIII. Это был маркиз де Сен-Меран.

Тост в честь гартвельского изгнанника и короля — умиротворителя Франции — был встречен громкими криками; по английскому обычаю, все подняли бокалы; женщины откололи свои букетики и усеяли ими скатерть. В этом едином порыве было нечто поэтическое.

— Они признали бы, — заявила маркиза де Сен-Меран, женщина с сухим взглядом, тонкими губами, аристократическими манерами, еще изящная, несмотря на свои пятьдесят лет, — что будь они здесь, все эти революционеры, которые нас изгнали и теперь спокойно строят планы против нас в наших же старинных замках, купленных ими за кусок хлеба во времена Террора, — они признали бы, что именно мы проявили самоотверженность, потому что остались верны рушившейся монархии, а они, напротив, приветствовали восходившее солнце и наживали состояния, в то время как мы разорялись. Они признали бы, что наш король поистине был Людовик Возлюбленный, а их узурпатор всегда оставался Наполеоном Проклятым; не так ли, де Вильфор?

— Что прикажете, маркиза?.. Простите, я не слушал.

— Оставьте детей в покое, маркиза, — сказал старик, предложивший тост. — Сегодня их помолвка, и им, конечно, не до политики.

— Простите, мама, — произнесла молодая и красивая девушка, белокурая, с бархатными глазами, подернутыми влагой, — это я завладела господином де Вильфором. Господин де Виль-фор, мама хочет говорить с вами.

— Я готов отвечать маркизе, если ей будет угодно повторить вопрос, которого я, к сожалению, не расслышал, — отозвался г-н де Вильфор.

— Я прощаю тебя, Рене, — промолвила маркиза с нежной улыбкой, которую странно было видеть на этом холодном лице; но сердце женщины так уж создано, что, как бы оно ни было иссушено предрассудками и требованиями этикета, в нем всегда остается живой уголок, — тот, в который Бог заключил материнскую любовь. — Я говорила, Вильфор, что у бонапартистов нет ни нашей веры, ни нашей преданности, ни нашего самоотвержения.

— Сударыня, но у них есть одно качество, заменяющее все наши, — фанатизм. Наполеон — Магомет Запада; для всех этих людей низкого происхождения, но необыкновенно честолюбивых, он не только законодатель и владыка, но еще и символ равенства.

— Равенства?! — воскликнула маркиза. — Наполеон — символ равенства? А как же тогда господин де Робеспьер? Мне кажется, вы отдаете его место корсиканцу; казалось бы, довольно и одной узурпации.

— Нет, сударыня, — возразил Вильфор, — я оставляю каждого на его пьедестале: Робеспьера — на площади Людовика Пятнадцатого, на эшафоте; Наполеона — на Вандомской площади, на его колонне. Но только один вводил равенство, которое принижает, а другой — равенство, которое возвышает; один низвел королей до уровня гильотины, другой возвысил народ до уровня трона. Но при всем этом, — прибавил Вильфор, смеясь, — оба они — гнусные революционеры и девятое термидора и четвертое апреля тысяча восемьсот четырнадцатого года — два счастливых дня для Франции, которые одинаково должны праздновать друзья порядка и монархии; этим объясняется также, почему Наполеон, даже поверженный — и надеюсь, навсегда, — сохранил ревностных сторонников. Что вы хотите, маркиза? Кромвель был только слабой тенью Наполеона, а и то имел их!

— Знаете, Вильфор, все это за версту отдает революцией. Но я вас прощаю, — ведь нельзя же быть сыном жирондиста и не сохранить революционный душок.

Краска выступила на лице Вильфора.

— Мой отец был жирондист, это правда; но он не голосовал за смерть короля, подвергался гонениям в дни Террора, как и вы, и чуть не сложил голову на том самом эшафоте, на котором вашего отца лишили головы.

— Да, — ответила маркиза, на лице которой никак не отразилось это трагическое воспоминание, — только они взошли бы на эшафот ради диаметрально противоположных принципов, и вот вам доказательство: наше семейство сохранило верность изгнанным Бурбонам, а ваш отец тотчас же примкнул к новому правительству; гражданин Нуартье был жирондистом, а граф Нуартье стал сенатором.

— Мама, — заметила Рене, — вы помните наше условие: никогда не возвращаться к этим мрачным воспоминаниям?

— Сударыня, — сказал Вильфор, — я присоединяюсь к мадемуазель де Сен-Меран и вместе с ней покорнейше прошу вас забыть о прошлом. К чему осуждать то, перед чем даже Божья воля бессильна? Бог властен преобразить будущее; но в прошлом он ничего не может изменить. Нам следует если не отречься от прошлого, то хотя бы набросить на него покров. Я, например, отказался не только от убеждений моего отца, но даже от его имени. Мой отец был или, может статься, и теперь еще бонапартист и зовется Нуартье; я — роялист и зовусь де Вильфор. Пусть в старом дубе высыхают революционные соки; вы смотрите только на ветвь, которая отделилась от него и не может, да, пожалуй, и не хочет оторваться совсем.

— Браво, Вильфор! — воскликнул маркиз. — Браво! Хорошо сказано! Я тоже всегда убеждал маркизу забыть о прошлом, но без успеха; надеюсь, удача будет на вашей стороне.

— Хорошо, — согласилась маркиза, — забудем о прошлом, я сама этого хочу; но зато в будущем Вильфор должен быть непреклонен. Не забудьте, Вильфор, что мы поручились за вас перед его величеством и его величество согласился забыть, по нашему ручательству (она протянула ему руку), как и я забываю, по вашей просьбе. Но если вам попадет в руки какой-нибудь заговорщик, помните: за вами следят очень строго, потому что вы принадлежите к семье, которая, быть может, сама связана с заговорщиками.

— Увы, сударыня, — заметил Вильфор, — моя должность и особенно время, в которое мы живем, обязывают меня быть строгим. И я буду строг. Мне уже несколько раз случалось поддерживать обвинение по политическим делам, и в этом отношении я себя зарекомендовал с положительной стороны. К сожалению, это еще не конец.

— Вы думаете? — спросила маркиза.

— Я этого опасаюсь. Остров Эльба расположен слишком близко к Франции. Присутствие Наполеона почти у наших берегов поддерживает надежду в его сторонниках. Марсель кишит военными, состоящими на половинном жалованье; они беспрестанно ищут повода для ссоры с роялистами. Отсюда — дуэли между светскими людьми, а среди простонародья — поножовщина.

— Да, — сказал граф де Сальвьё, старый друг маркиза де Сен-Меран и камергер графа д’Артуа. — Но вы разве не знаете, что Священный Союз хочет переселить его?

— Да, об этом шла речь, когда мы уезжали из Парижа, — ответил маркиз. — Но куда же его пошлют?

— На Святую Елену.

— На Святую Елену?! Что это такое? — спросила маркиза.

— Остров, в двух тысячах миль отсюда, по ту сторону экватора, — пояснил граф.

— В добрый час! Вильфор прав, безумие оставлять такого человека между Корсикой, где он родился, Неаполем, где еще царствует его зять, и Италией, из которой он хотел сделать королевство для своего сына.

— К сожалению, — заметил Вильфор, — имеются договоры тысяча восемьсот четырнадцатого года, и нельзя тронуть Наполеона, не нарушив их.

— Так их нарушат! — заявил граф де Сальвьё. — Он не был особенно щепетилен, когда приказал расстрелять несчастного герцога Энгиенского.

— Отлично, — сказала маркиза, — решено: Священный Союз избавит Европу от Наполеона, а Вильфор — Марсель от его сторонников. Либо король царствует, либо нет; если он царствует, правительство должно быть сильно и его исполнители — непоколебимы; только таким образом можно предотвратить зло.

— К сожалению, сударыня, — произнес Вильфор с улыбкой, — помощник королевского прокурора всегда видит зло, когда оно уже совершилось.

— Так он должен его исправить.

— Скорее, сударыня, мы не исправляем зло, а мстим за него, и только.

— Ах, господин де Вильфор, — сказала молоденькая и хорошенькая девица, дочь графа де Сальвьё, подруга мадемуазель де Сен-Меран, — постарайтесь устроить какой-нибудь интересный процесс, пока мы еще в Марселе. Я никогда не видела суда присяжных, а это, говорят, очень любопытно.

— Да, в самом деле, очень любопытно, — согласился помощник королевского прокурора. — Это уже не искусственная трагедия, а подлинная драма; не притворные страдания, а страдания подлинные. Человек, которого вы видите, по окончании спектакля идет не домой, ужинать со своим семейством и спокойно лечь спать, чтобы завтра начать все сначала, а в тюрьму, где его ждет палач. Так что для нервных особ, ищущих сильных ощущений, не может быть лучшего зрелища. Будьте спокойны — если случай представится, я не премину воспользоваться им.

— От его слов нас бросает в дрожь... а он смеется! — сказала Рене, побледнев.

— Что прикажете?.. Это поединок... Я уже пять или шесть раз требовал смертной казни для подсудимых, политических и других... Кто знает, сколько сейчас точится кинжалов или сколько их уже обращено на меня!

— Боже мой! — вскричала Рене. — Неужели вы говорите серьезно, господин де Вильфор?

— Совершенно серьезно, — улыбнулся Вильфор. — И эти занимательные процессы, которых графиня жаждет из любопытства, а я из честолюбия, подвергают меня еще большей опасности. Разве эти наполеоновские солдаты, привыкшие слепо идти на врага, рассуждают, когда надо выпустить пулю или ударить штыком? Неужели у них дрогнет рука убить человека, которого они считают своим личным врагом, когда они, не задумываясь, убивают русского, австрийца или венгра, которого и в глаза не видели? К тому же опасность необходима; иначе наше ремесло не имело бы оправдания. Я сам воодушевляюсь, когда вижу в глазах обвиняемого вспышку ярости: это придает мне силы. Тут уже не тяжба, а битва; я борюсь с ним, он защищается, я наношу новый удар, и битва кончается, как всегда, победой или поражением. Вот что значит выступать в суде! Опасность рождает красноречие. Если бы обвиняемый улыбнулся после моей речи, то я решил бы, что говорил плохо, что слова бледны, слабы, невыразительны. Представьте себе, какая гордость наполняет душу прокурора, убежденного в виновности подсудимого, когда он видит, что преступник бледнеет и склоняет голову под тяжестью улик и под разящими ударами его красноречия! Голова преступника склоняется и падает!

Рене тихо вскрикнула.

— Как говорит! — заметил один из гостей.

— Вот такие люди и нужны в наше время, — заявил другой.

— В последнем процессе, — подхватил третий, — вы были великолепны, Вильфор. Помните — негодяй, который зарезал своего отца? Вы буквально сразили его, прежде чем до него дотронулся палач.

— О, отцеубийцы — этих мне не жаль. Для таких людей нет достаточно тяжкого наказания, — сказала Рене. — Но несчастные политические преступники...

— Они еще хуже, Рене, потому что король — отец народа, и желать свержения или убийства короля — значит хотеть убийства, лишить отца тридцати двух миллионов людей.

— Все равно, господин де Вильфор, — произнесла Рене. — Обещайте мне, что будете снисходительны к тем, за кого я буду просить вас...

— Не волнуйтесь, — ответил Вильфор с очаровательной улыбкой, — мы будем вместе писать обвинительные акты.

— Дорогая моя, — сказала маркиза, — занимайтесь своими колибри, собачками и нарядами и предоставьте будущему мужу делать свое дело. Теперь оружие отдыхает и тога в почете; об этом есть прекрасное латинское изречение.

— Cedant arma togae[4], — произнес Вильфор.

— Я не решилась сказать по-латыни, — ответила маркиза.

— Мне кажется, что мне было бы приятнее видеть вас врачом, — продолжала Рене. — Карающий ангел, хоть он и ангел, всегда страшил меня.

— Добрая моя Рене! — прошептал Вильфор, бросив на молодую девушку взгляд, полный любви.

— Господин де Вильфор, — сказал маркиз, — будет нравственным и политическим врачом нашей провинции; поверь мне, дочка, это почетная роль.

— И это поможет забыть роль, которую играл его отец, — вставила неисправимая маркиза.

— Сударыня, — Вильфор грустно улыбнулся, — я уже имел честь докладывать вам, что мой отец, как я по крайней мере надеюсь, отрекся от своих былых заблуждений, что он стал ревностным сторонником религии и порядка, лучшим роялистом, чем я, ибо он роялист по раскаянию, а я — только по страсти.

И он окинул взглядом присутствующих, как это обычно делал в суде после какой-нибудь великолепной тирады, проверяя действие своего красноречия на публику.

— Пр авильно, Вильфор, — заметил граф де Сальвьё, — эти же слова я сказал третьего дня в Тюильри министру двора, который выразил удивление по поводу брака между сыном жирондиста и дочерью офицера, служившего в армии Конде, и министр отлично понял меня. Сам король покровительствует этому союзу. Мы и не подозревали, что он слушает нас, а он вдруг вмешался в разговор и говорит: «Вильфор (заметьте, король не сказал Нуар-тье, а подчеркнул имя Вильфор) пойдет далеко; это уже вполне сформировавшийся молодой человек, принадлежащий к моему миру. Я удовлетворен, что маркиз и маркиза де Сен-Меран выдают за него свою дочь, и сам посоветовал бы им этот брак, если бы они не опередили меня и не явились просить моего позволения».

— Неужели король это сказал, граф? — воскликнул восхищенный Вильфор.

— Да, это его слова; и если маркиз захочет быть откровенным, то сознается, что то же самое король говорил ему, когда он полгода назад сообщил королю о своем намерении выдать за вас свою дочь.

— Это верно, — подтвердил маркиз.

— Так, значит, я всем обязан королю! Я все сделаю, чтобы доказать ему свою верность!

— Таким вы мне нравитесь, — заявила маркиза. — Пусть теперь явится заговорщик, — добро пожаловать!

— А я, мама, — произнесла Рене, — молю Бога, чтобы он вас не услышал и посылал господину де Вильфору только мелких воришек, несчастных банкротов и робких жуликов; тогда я буду спать спокойно.

— Это все равно, что желать врачу одних мигреней, веснушек, осиных укусов и тому подобное, — заметил Вильфор со смехом. — Если вы хотите видеть меня королевским прокурором, пожелайте мне, напротив, страшных болезней, исцеление которых делает честь врачу.

В эту минуту, словно судьба только того и ждала, вошел лакей и что-то прошептал ему на ухо.

Вильфор, извинившись, вышел из-за стола и вернулся через несколько минут с довольной улыбкой на губах.

Рене посмотрела на своего жениха с восхищением: его голубые глаза сверкали на бледном лице, окаймленном черными бакенбардами; в эту минуту он и в самом деле был очень красив. Девушка с нетерпением ждала, чтобы он объяснил причину своего внезапного исчезновения.

— Вы только что выразили желание иметь мужем доктора, — обратился к ней Вильфор, — так вот у меня с учениками Эскулапа (так еще говорили в тысяча восемьсот пятнадцатом году) есть некоторое сходство: я не могу распоряжаться собственным временем. Меня нашли даже здесь, возле вас, в день нашего обручения.

— А почему вас вызвали? — спросила молодая девушка с легким беспокойством.

— Увы, из-за больного, который, если верить тому, что мне сообщили, очень плох. Случай весьма серьезный, и болезнь грозит эшафотом.

— Боже! — вскричала Рене, побледнев.

— Что вы говорите?! — воскликнули гости в один голос.

— По-видимому, речь идет не более и не менее как о бонапартистском заговоре.

— Неужели! — произнесла маркиза.

— Вот что сказано в доносе.

И Вильфор прочел:

— «Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского прокурора о том, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле «Фараон», прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету в Париже.

Если он будет задержан, уличающее его письмо будет найдено при нем, или у его отца, или в его каюте на „Фараоне”».

— Позвольте, — промолвила Рене, — но ведь письмо не подписано и адресовано не вам, а королевскому прокурору.

— Да, но королевский прокурор в отъезде; письмо передали секретарю, которому поручено распечатывать почту; он вскрыл его, послал за мной и, не застав меня дома, сам отдал приказ об аресте.

— Так виновный арестован? — спросила маркиза.

— То есть обвиняемый, — поправила Рене.

— Да, арестован, — подтвердил Вильфор, — и, как я уже говорил мадемуазель Рене, если у него найдут письмо, то мой пациент опасно болен.

— А где этот несчастный? — спросила Рене.

— Ждет у меня.

— Идите, друг мой, — сказал маркиз, — не пренебрегайте своими обязанностями. Королевская служба требует вашего личного присутствия; ступайте же туда, куда вас призывает королевская служба.

— Ах, господин де Вильфор! — воскликнула Рене, умоляюще сложив руки. — Будьте снисходительны, сегодня день нашего обручения.

Вильфор обошел вокруг стола и, облокотившись на спинку стула, на котором сидела его невеста, сказал:

— Ради вашего спокойствия обещаю вам сделать все, что можно. Но если улики бесспорны, если обвинение справедливо, придется скосить эту бонапартистскую сорную траву.

Рене вздрогнула при слове «скосить», ибо у этой сорной травы, как выразился Вильфор, была голова.

— Не слушайте ее, Вильфор, — заявила маркиза, — это ребячество; она привыкнет.

И она протянула Вильфору свою сухую руку, которую он поцеловал, глядя на Рене; его глаза словно говорили: «Я целую вашу руку или по крайней мере хотел бы поцеловать».

— Печальное предзнаменование! — прошептала Рене.

— Перестань, Рене, — прервала дочь маркиза. — Ты выводишь меня из терпения своими детскими выходками. Желала бы я знать, что важнее — судьба государства или твои чувствительные фантазии?

— Ах, мама, — вздохнула девушка.

— Маркиза, простите нашу плохую роялистку, — сказал де Вильфор, — обещаю вам, что выполню долг помощника королевского прокурора со всем усердием, то есть буду беспощаден.

Но в то время как помощник прокурора говорил эти слова маркизе, жених украдкой посылал взгляд невесте, и этот взгляд убеждал: «Будьте спокойны, Рене; ради вас я буду снисходителен».

Девушка ответила ему нежной улыбкой, и Вильфор удалился, чувствуя себя счастливым.

VII. Допрос

Выйдя из столовой, Вильфор тотчас же перестал улыбаться и принял торжественный вид, подобающий человеку, на которого возложен высший долг — решать участь своего ближнего. Однако, несмотря на то что он был прекрасным актером и очень хорошо владел собой, на этот раз ему трудно было сохранить строгое выражение лица. И в самом деле, если не считать политического прошлого его отца, которое могло повредить карьере, если от него решительно не отмежеваться, Жерар де Вильфор был в эту минуту так счастлив, как только может быть счастлив человек: располагая солидным состоянием, он занимал в двадцать семь лет видное место в судебном мире; был женихом молодой и красивой девушки, которую любил не страстно, но разумно, как следует любить помощнику королевского прокурора. Мадемуазель де Сен-Меран была не только красива, но вдобавок принадлежала к семейству, бывшему в большой милости при дворе. Кроме связей родителей, которые, не имея других детей, могли целиком воспользоваться ими в интересах своего зятя, невеста приносила ему пятьдесят тысяч экю приданого, к которому, ввиду надежд (ужасное слово, выдуманное свахами), могло со временем прибавиться полумиллионное наследство. Все это вместе взятое было до того ослепительно, что Вильфор находил пятна даже на солнце, если перед тем долго смотрел в свою душу.

У дверей его ждал полицейский комиссар. Вид этой мрачной фигуры заставил помощника прокурора спуститься с небес на землю; он придал своему лицу подобающее выражение и подошел к полицейскому.

— Я готов! — сказал он. — Я прочел письмо, вы хорошо сделали, что арестовали этого человека; теперь расскажите о нем и о заговоре все, что знаете.

— О заговоре мы еще ничего не знаем; все бумаги, найденные при нем, сложены в одну пачку и лежат на вашем столе. Что же касается самого обвиняемого, то его зовут, как вы изволили видеть из доноса, Эдмон Дантес, он служит помощником капитана на трехмачтовом корабле «Фараон», который возит хлопок из Александрии и Смирны и принадлежит марсельскому торговому дому «Моррель и Сын».

— До поступления на торговое судно он служил во флоте?

— О нет! Это совсем молодой человек.

— Сколько ему?

— Лет девятнадцать-двадцать, не больше.

Когда Вильфор, пройдя улицу Гранрю, уже подходил к своему дому, к нему приблизился человек, по-видимому, поджидавший его. То был г-н Моррель.

— Господин де Вильфор! — воскликнул он. — Как хорошо, что я застал вас! Подумайте только, произошла страшная ошибка, арестовали моего помощника капитана, Эдмона Дантеса.

— Знаю, — ответил Вильфор, — я как раз иду допрашивать его.

— Господин де Вильфор, — продолжал Моррель с жаром, — вы не знаете обвиняемого, а я его знаю. Представьте себе человека самого тихого, честного и, я готов сказать, самого лучшего знатока своего дела во всем торговом флоте... Господин де Вильфор! Прошу вас за него от всей души.

Вильфор, как мы уже видели, принадлежал к аристократическому лагерю, а Моррель — к плебейскому; первый был крайний роялист, второго подозревали в тайном бонапартизме. Вильфор свысока посмотрел на Морреля и холодно произнес:

— Вы знаете, сударь, что можно казаться тихим в домашнем кругу, честным в торговых отношениях и знатоком своего дела и, тем не менее, быть политическим преступником. Вам это известно, не так ли, сударь?

Вильфор сделал ударение на последних словах, как бы намекая на самого Морреля; его испытующий взгляд старался проникнуть в самое сердце человека, который осмеливался просить за другого, хотя не мог не знать, что сам нуждается в снисхождении.

Моррель покраснел, потому что совесть его была не совсем чиста в отношении политических убеждений, притом же тайна, доверенная ему Дантесом о свидании с маршалом и о словах, которые ему сказал император, очень смущала его. Однако он продолжал с искренним участием:

— Умоляю вас, господин де Вильфор, будьте справедливы, как предписывает вам закон, и великодушны, и поскорее верните нам бедного Дантеса!

В этом «верните нам» помощнику королевского прокурора почудилась революционная нотка.

«Да! — подумал он. — «Верните нам»... Уже не принадлежит ли этот Дантес к какой-нибудь секте карбонариев, если его покровитель так неосторожно говорит во множественном числе? Помнится, комиссар упоминал, что его взяли в кабаке, и притом в многолюдной компании, — это какая-нибудь тайная ложа». А вслух он сказал:

— Вы можете быть совершенно спокойны, сударь, если обвиняемый не виновен; но мы живем в трудное время, когда безнаказанность может послужить пагубным примером, поэтому, если он виновен, я буду вынужден исполнить свой долг.

Он поклонился с ледяной учтивостью и величественно вошел в свой дом, примыкающий к зданию суда, а бедный арматор, словно окаменев, остался стоять на улице.

Передняя была заполнена жандармами и полицейскими; среди них, окруженный пылающими ненавистью взглядами, спокойно и неподвижно стоял арестант.

Вильфор искоса взглянул на Дантеса и, взяв из рук полицейского пачку бумаг, исчез за дверью кабинета, бросив на ходу:

— Введите арестанта.

Как ни был мимолетен взгляд, брошенный Вильфором на обвиняемого, он все же успел составить себе мнение о человеке, которого ему предстояло допросить. Он прочел ум на его открытом лице, мужество в упорном взгляде и нахмуренных бровях и прямодушие в полных полуоткрытых губах, за которыми блестели два ряда зубов, белых как слоновая кость.

Первое впечатление было благоприятно для Дантеса; но Виль-фору часто говорили, что политическая мудрость повелевает не поддаваться первому порыву, потому что это всегда голос сердца; и он применив это правило, решил не придавать значения первому впечатлению, забыв о разнице между впечатлением и порывом.

Он задушил добрые чувства, которые пытались ворваться к нему в сердце, чтобы оттуда завладеть умом, принял перед зеркалом торжественный вид и сел, мрачный и грозный, за свой письменный стол.

Через минуту вошел Дантес.

Молодой человек был все так же бледен, но спокоен и приветлив; он с непринужденной учтивостью поклонился судье, потом поискал глазами стул, словно находился в гостиной арматора Морреля.

Но тут он заметил тусклый взгляд Вильфора — взгляд, свойственный блюстителям правосудия, которые не хотят, чтобы кто-нибудь читал их мысли, и потому превращают свои глаза в матовое стекло. Этот взгляд дал почувствовать Дантесу, что он стоит перед судом.

— Кто вы и как ваше имя? — спросил Вильфор, перебирая бумаги, поданные ему в передней; за какой-нибудь час дело уже успело вырасти в довольно объемистую тетрадь: так быстро язва шпионства разъедает несчастное тело, именуемое обвиняемым.

— Меня зовут Эдмон Дантес, — ровным и звучным голосом ответил юноша, — я помощник капитана на корабле «Фараон», принадлежащем фирме «Моррель и Сын».

— Сколько вам лет? — продолжал Вильфор.

— Девятнадцать.

— Что вы делали, когда вас арестовали?

— Я обедал с друзьями по случаю моего обручения, — произнес молодой человек слегка дрогнувшим голосом, настолько мучителен был контраст между радостным празднеством и мрачной церемонией, которая совершалась в эту минуту, между лучезарным личиком Мерседес и хмурым лицом Вильфора.

— По случаю вашего обручения? — повторил помощник прокурора, невольно вздрогнув.

— Да, я женюсь на девушке, которую люблю уже три года.

Вильфор, вопреки своему обычному бесстрастию, был все же поражен таким совпадением, и взволнованный голос юноши пробудил сочувственный отзвук в его душе. Он тоже любил свою невесту, тоже был счастлив, и вот его радости помешали, для того чтобы он разрушил счастье человека, который, подобно ему, был так близок к блаженству.

«Такое философское сопоставление, — подумал он, — будет иметь большой успех в гостиной маркиза де Сен-Меран»; и, пока Дантес ожидал дальнейших вопросов, он начал подбирать в уме антитезы, из которых ораторы строят блестящие фразы, рассчитанные на аплодисменты и подчас принимаемые за истинное красноречие.

Сочинив в уме изящный спич, Вильфор улыбнулся и сказал, обращаясь к Дантесу:

— Продолжайте.

— О чем же мне говорить?

— Сообщите правосудию факты.

— Пусть правосудие укажет мне, о чем именно оно желает быть осведомлено, и я ему скажу все, что знаю. Только, — прибавил он с улыбкой, — предупреждаю: я знаю мало.

— Вы служили при узурпаторе?

— Меня должны были зачислить в военный флот, когда он пал.

— Говорят, вы человек весьма крайних политических убеждений, — сказал Вильфор, которому об этом никто ничего не говорил, но он решил на всякий случай предложить такой вопрос в виде обвинения.

— Мои политические убеждения!.. Увы, мне стыдно признаться, но у меня никогда не было того, что называется убеждениями, мне только девятнадцать лет, как я уже имел честь доложить вам; я ничего не знаю, никакого видного положения в обществе занять не могу; всем, что я есть и чем стану, если мне дадут то место, о котором я мечтаю, буду обязан только господину Моррелю. Поэтому все мои убеждения, и то не политические, а частные, сводятся к трем чувствам: я люблю отца, уважаю господина Морреля и обожаю Мерседес. Вот, милостивый государь, все, что я могу сообщить правосудию; как видите, все это для него малоинтересно.

Пока Дантес говорил, Вильфор смотрел на его честное, открытое лицо и невольно вспомнил слова Рене, которая, не зная обвиняемого, просила о снисхождении к нему. Привыкнув иметь дело с преступлением и преступниками, помощник прокурора в каждом слове Дантеса видел новое доказательство его невиновности. В самом деле, этот юноша, почти мальчик, простодушный, откровенный, красноречивый, как бывают красноречивы искренние люди, полный любви ко всем и готовый со всеми поделиться своим счастьем, — он даже на своего судью изливал нежность и доброту, переполнявшие его душу. Вильфор был с ним суров и строг, а у Эдмона во взгляде, в голосе, в движениях не было ничего, кроме симпатии и доброжелательности к тому, кто его допрашивал.

«Честное слово, — подумал Вильфор, — вот славный малый, и, надеюсь, мне нетрудно будет угодить Рене, исполнив ее первую просьбу; этим я заслужу сердечное рукопожатие при всех, а в уголке, тайком, нежный поцелуй».

От этой сладостной надежды лицо Вильфора прояснилось, и когда, оторвавшись от своих мыслей, он перевел взгляд на Дантеса, тот, следивший за всеми изменениями его лица, тоже улыбнулся.

— У вас есть враги? — спросил Вильфор.

— Враги? — повторил Дантес. — Я, к счастью, еще так мало значу, что не успел нажить их. Может быть, я немного вспыльчив, но всегда старался держать себя в руках в отношениях с подчиненными. У меня под началом человек десять-двенадцать матросов. Спросите их, милостивый государь, и они вам скажут, что любят и уважают меня не как отца — я еще слишком молод для этого, — а как старшего брата.

— Если у вас нет врагов, то, может быть, есть завистники. Вам только девятнадцать лет, а вас назначают капитаном, это высокая должность для людей вашего круга; вы женитесь на красивой девушке, которая вас любит, а это редкое счастье для любого человека. Вот две веские причины, чтобы иметь завистников.

— Да, вы правы. Вы, верно, лучше меня знаете людей, а может быть, это и так. Но если эти завистники из числа моих друзей, то я предпочитаю не знать, кто они, чтобы мне не пришлось их ненавидеть.

— Это неверно. Лучше иметь точное представление о своем окружении. И сказать по правде, вы кажетесь мне таким достойным молодым человеком, что для вас я решаюсь отступить от обычных правил и помочь раскрыть истину... Вот донос, из-за которого вы арестованы. Узнаете почерк?

Вильфор вынул из кармана письмо и протянул его Дантесу. Молодой человек посмотрел, прочел, нахмурил лоб и сказал:

— Нет, я не знаю, кто это написал; почерк искажен, но довольно тверд. Во всяком случае это писала искусная рука. Я очень рад, — прибавил он, глядя на Вильфора с благодарностью, — что имею дело с таким человеком, как вы, потому что, судя по всему, этот завистник — настоящий враг!

По молнии, блеснувшей в глазах юноши при этих словах, Вильфор понял, сколько душевной силы скрывается под его наружной кротостью.

— А теперь, — произнес Вильфор, — отвечайте мне откровенно, не как обвиняемый судье, а как человек, попавший в беду, отвечает тому, кто принимает в нем участие: есть ли правда в этом доносе?

И Вильфор с отвращением бросил на стол письмо, которое ему вернул Дантес.

— Все правда, и в то же время ни слова правды; я сейчас все объясню, клянусь честью моряка, моей любовью к Мерседес и жизнью моего отца!

— Говорите, — велел Вильфор.

И прибавил про себя:

«Если бы Рене могла меня видеть, надеюсь, она была бы довольна мной и не называла бы палачом».

— Так вот: когда мы вышли из Неаполя, капитан Леклер заболел нервной горячкой; на корабле не было врача, а он не хотел приставать к берегу, потому что очень спешил на остров Эльба, и потому состояние его так ухудшилось, что на третий день, почувствовав приближение смерти, он позвал меня к себе.

«Дантес, — сказал он, — поклянитесь мне честью, что исполните поручение, которое я вам дам; дело чрезвычайно важное».

«Клянусь, капитан», — ответил я.

«Так как после моей смерти командование переходит к вам как помощнику капитана, вы примете командование, возьмете курс на остров Эльба, остановитесь в Порто-Феррайо, пойдете к маршалу и отдадите ему это письмо; может быть, там вам дадут другое письмо или еще какое-нибудь поручение. Это поручение должен был выполнить я; но вам, Дантес, придется сделать это вместо меня, и вся заслуга будет ваша».

«Я все сделаю, капитан, но, может быть, не так-то легко добраться до маршала?»

«Вот кольцо, которое вы попросите ему передать, — сказал капитан, — это устранит все препятствия».

И с этими словами он дал мне перстень. Через два часа он впал в беспамятство, а на следующий день скончался.

— И что же вы сделали?

— То, что я должен был сделать, как и всякий другой на моем месте. Просьба умирающего всегда священна; но у нас, моряков, просьба начальника — это приказ, который нельзя не выполнить. Итак, я взял курс на Эльбу и прибыл туда на следующий день; я всех оставил на борту, а сам сошел на берег. Как я и думал, меня не хотели пропустить к маршалу; но я послал ему перстень, который явился условным знаком: все двери раскрылись передо мной. Он принял меня, расспросил о смерти бедного Леклера и, как тот и предвидел, дал мне письмо, приказав лично доставить его в Париж. Я обещал, потому что такова была последняя воля капитана Леклера. Прибыв сюда, я устроил все дела на корабле и отправился к своей невесте, которая показалась мне еще прекрасней и милей чем прежде. Благодаря господину Моррелю мы уладили все церковные формальности; и вот, как я уже говорил вам, я сидел за обедом, готовился через час вступить в брак и думал завтра же ехать в Париж, как вдруг из-за этого доноса, который вы, по-видимому, теперь так же презираете, как и я, меня арестовали.

— Да-да, — проговорил Вильфор, — мне кажется, что все это правда, и если вы в чем виновны, так только в неосторожности; да и неосторожность ваша оправдывается приказаниями капитана. Отдайте нам письмо, полученное вами на острове Эльба, дайте честное слово, что явитесь по первому требованию, и возвращайтесь к вашим друзьям.

— Так я свободен! — вскричал Дантес вне себя от радости.

— Да, только отдайте мне письмо.

— Оно должно быть у вас, его изъяли вместе с другими моими бумагами, я узнаю некоторые из них в этой связке.

— Постойте, — сказал Вильфор Дантесу, который взялся уже было за шляпу и перчатки, — постойте! Кому адресовано письмо?

— Господину Нуартье, улица Кок-Эрон, в Париже.

Если бы гром обрушился на Вильфора, он не поразил бы его так быстро и внезапно; он упал в кресло, с которого привстал, чтобы взять связку с бумагами, отобранными у Дантеса, и, лихорадочно порывшись в них, вытащил роковое письмо, устремив на него взгляд, полный невыразимого ужаса.

— Господину Нуартье, улица Кок-Эрон, номер тринадцать, — прошептал помощник прокурора, побледнев еще сильнее.

— Да, все верно, — подтвердил изумленный Дантес. — Разве вы его знаете?

— Нет, — быстро ответил Вильфор, — верный слуга короля не знается с заговорщиками.

— Стало быть, речь идет о заговоре? — произнес Дантес, который, после того как уже считал себя свободным, почувствовал, что дело принимает иной оборот. — Во всяком случае я уже сказал вам, что ничего не знаю о содержании этого письма.

— Да, — пробормотал Вильфор глухим голосом, — но вы знаете имя того, кому оно адресовано!

— Чтобы отдать письмо лично ему, я должен знать его имя.

— И вы никому его не показывали? — спросил Вильфор, читая письмо и все больше бледнея.

— Никому, клянусь честью!

— Никто не знает, что вы везли письмо с острова Эльба к господину Нуартье?

— Никто, кроме того, кто вручил мне его.

— Это уже много, слишком много! — прошептал Вильфор.

Лицо его становилось все мрачнее, по мере того как он читал; его бледные губы, дрожащие руки, пылающие глаза внушали Дантесу самые дурные предчувствия.

Прочитав письмо, Вильфор обхватил голову руками и замер.

— Что с вами, сударь? — робко произнес Дантес.

Вильфор не отвечал, потом поднял бледное, искаженное лицо и еще раз перечел письмо.

— И вы уверяете, что ничего не знаете о содержании этого письма? — уточнил Вильфор.

— Повторяю и клянусь честью, ничего не знаю. Но что с вами? Вам дурно? Хотите, я позвоню? Позову кого-нибудь?

— Нет, — возразил Вильфор, быстро вставая, — стойте на месте и молчите; здесь я приказываю, а не вы.

— Простите, — с обидой сказал Дантес, — я только хотел помочь вам.

— Мне ничего не нужно. Минутная слабость — только и всего. Думайте о себе, а не обо мне. Отвечайте.

Дантес ждал вопроса, но тщетно; Вильфор опустился в кресло, нетвердой рукой вытер пот с лица и в третий раз принялся перечитывать письмо.

— Если он знает, что тут написано, — прошептал он, — или когда-нибудь догадается, что Нуартье — мой отец, я погиб, погиб безвозвратно!

И он время от времени поглядывал на Эдмона, как будто мог проникнуть в чужие мысли и прочитать то, о чем молчат уста.

— Нечего сомневаться! — вдруг воскликнул он.

— Ради самого неба, — воскликнул несчастный юноша, — если вы сомневаетесь во мне, если вы подозреваете меня, допрашивайте! Я готов отвечать вам.

Вильфор сделал над собой усилие и, стараясь придать голосу уверенность, сказал:

— Вследствие ваших показаний на вас ложатся самые тяжкие обвинения; поэтому я не могу тотчас же отпустить вас, как надеялся. Прежде чем решиться на такой шаг, я должен поговорить со следователем. А пока вы видели, как я отнесся к вам.

— О да, и я благодарю вас! — вскричал Дантес. — Вы обошлись со мною не как судья, а как друг.

— Ну, так вот, я задержу вас еще на некоторое время, надеюсь ненадолго, главная улика против вас — это письмо, и вы видите... — Вильфор подошел к камину, бросил письмо в огонь и подождал, пока оно сгорело, — ...я уничтожил его, — продолжал он.

— Вы больше, чем правосудие, — воскликнул Дантес, — вы само милосердие!

— Но выслушайте меня, — произнес Вильфор. — После такого поступка вы, конечно, понимаете, что можете довериться мне.

— Приказывайте, я сделаю все, что вы скажете.

— Нет, — сказал Вильфор, подходя к Дантесу, — нет, я не собираюсь вам приказывать; я хочу только дать совет, понимаете?

— Говорите, я исполню ваш совет, как приказание.

— Я оставлю вас здесь, в здании суда, до вечера. Может быть, кто-нибудь другой будет вас допрашивать. Говорите все, что вы мне рассказывали, но ни полслова о письме!

— Обещаю, сударь.

Теперь Вильфор, казалось, умолял, а обвиняемый успокаивал судью.

— Вы понимаете, — продолжал помощник прокурора, посматривая на пепел, еще сохранявший форму письма, — теперь письмо уничтожено. Только вы и я знаем, что оно существовало; вам его не предъявят; а если будут говорить о нем, отрицайте, смело отрицайте, и вы спасены.

— Я буду отрицать, не беспокойтесь, — заверил Дантес.

— Хорошо, — произнес Вильфор и взялся за звонок; потом помедлил немного и спросил: — У вас было только это письмо?

— Да.

— Поклянитесь!

Дантес поднял руку.

— Клянусь! — сказал он.

Вильфор позвонил.

Появился полицейский комиссар.

Вильфор сказал ему на ухо несколько слов; тот ответил кивком головы.

— Ступайте за комиссаром, — приказал Вильфор Дантесу.

Дантес поклонился, еще раз бросил на помощника прокурора благодарный взгляд и вышел.

Едва дверь затворилась, как силы изменили Вильфору, и он упал в кресло почти без чувств.

Через минуту он прошептал:

— Боже мой! От чего иногда зависит жизнь и счастье!.. Если бы королевский прокурор был в Марселе, если бы вместо меня вызвали следователя, я бы погиб... И это письмо, это проклятое письмо, столкнуло бы меня в пропасть!.. Ах, отец, отец! Неужели ты всегда будешь мешать моему счастью? Неужели я должен вечно бороться с твоим прошлым?

Но вдруг его словно осенило: на искривленных губах появилась улыбка; рассеянный взгляд стал сосредоточенным и, казалось, остановился на какой-то мысли.

— Да-да, — воскликнул он, — это письмо, которое должно было погубить меня, может принести мне пользу... Ну, Виль-фор, за дело!

И, удостоверившись, что обвиняемого уже нет в передней, помощник королевского прокурора вышел на улицу и быстрыми шагами направился к дому своей невесты.

VIII. Замок Иф

Полицейский комиссар, выйдя в переднюю, сделал знак двум жандармам. Один стал по правую руку от Дантеса, другой по левую. Отворилась дверь, которая выходила в здание суда, и арестованного повели по одному из тех длинных и мрачных коридоров, где страх охватывает даже тех, у кого нет никаких причин бояться.

Как квартира Вильфора примыкала к зданию суда, так здание суда примыкало к тюрьме, угрюмому сооружению, на которое с любопытством смотрит всеми своими зияющими отверстиями возвышающаяся перед ним Аккульская колокольня.

Сделав несколько поворотов по коридору, Дантес увидел дверь с решетчатым окошком. Комиссар ударил три раза железным молотком, и Дантесу показалось, что молоток бьет по его сердцу. Дверь отворилась, жандармы слегка подтолкнули арестанта, который все еще стоял в нерешимости. Дантес переступил через порог, и дверь с шумом захлопнулась за ним. Он дышал уже другим воздухом, спертым и тяжелым; он был в тюрьме.

Его отвели в камеру, довольно опрятную, но с тяжелыми засовами и решетками на окнах. Вид нового жилища не вселил в него особого страха; притом же слова, сказанные помощником королевского прокурора с таким явным участием, раздавались у него в ушах как обнадеживающее утешение.

Было четыре часа пополудни, когда Дантеса привели в камеру. Все это происходило, как мы уже сказали, 28 февраля; поэтому арестант скоро очутился в темноте.

Тотчас же слух его обострился вдвое. При малейшем шуме, доносившемся до него, он вскакивал и бросался к двери, думая, что за ним идут, чтобы возвратить ему свободу; но шум исчезал в другом направлении, и Дантес снова опускался на скамью.

Наконец, часов в десять вечера, когда Дантес начинал терять надежду, послышался новый шум, который на этот раз несомненно приближался к его камере. Потом в коридоре раздались шаги и остановились у двери; ключ повернулся в замке, засовы заскрипели, и плотная дубовая дверь отворилась, впустив в темную камеру ослепительный свет двух факелов.

При свете их Дантес увидел, как блеснули ружья и палаши четырех жандармов.

Он бросился было вперед, но тут же остановился при виде этой усиленной охраны.

— Вы за мной? — спросил Дантес.

— Да, — отвечал один из жандармов.

— По приказу помощника королевского прокурора?

— Разумеется.

— Хорошо, — сказал Дантес, — я готов следовать за вами.

Уверенность, что за ним пришли от имени де Вильфора, рассеяла все опасения бедного юноши; спокойно и непринужденно он вышел и сам занял место посреди жандармов.

У дверей тюрьмы стояла карета; на козлах сидел кучер, рядом с кучером — пристав.

— Эта карета для меня? — спросил Дантес.

— Для вас, — ответил один из жандармов, — садитесь.

Дантес хотел возразить, но дверца отворились, и его втолкнули в карету. Он не мог, да и не хотел сопротивляться; в одно мгновение он очутился на заднем сиденье, между двумя жандармами; двое других сели напротив, и тяжелый экипаж покатил со зловещим грохотом.

Узник посмотрел на окна; они были заделаны железными решетками. Он только переменил тюрьму; новая тюрьма была на колесах и катилась к неизвестной цели. Сквозь частые прутья, между которыми едва можно было просунуть руку, Дантес все же разглядел, что его провезли по улице Кессари, а затем по улицам Сен-Лоран и Тарамис спустились к набережной.

Немного погодя сквозь решетку окна и сквозь ограду памятника, мимо которого они ехали, он увидел огни портового Управления.

Карета остановилась, пристав сошел с козел и подошел к кордегардии; оттуда вышли с десяток солдат и стало в две шеренги. Их ружья блестели в свете фонарей, горевших на набережной.

«Неужели все это ради меня?» — подумал арестант.

Когда пристав отпер дверцу ключом, Дантес понял, что так оно и есть, потому что увидел между двумя рядами солдат оставленный для него узкий проход от кареты до набережной.

Два жандарма, сидевшие на переднем сиденье, вышли из кареты первыми, за ними вышел арестант, а за тем и те двое, что сидели возле него. Все направились к лодке, которую таможенный служитель удерживал у берега за цепь. Солдаты смотрели на Дантеса с тупым любопытством. Его тотчас же посадили к рулю, между четырьмя жандармами, а пристав сел на носу. Сильный толчок отделил лодку от берега; четыре гребца принялись быстро грести по направлению к Пилону. Услышав окрик с лодки, цепь, заграждающая порт, опустили, и Дантес очутился в так называемом Фриуле, то есть вне порта.

Первое ощущение арестанта, когда он выехал на свежий воздух, было ощущение радости. Воздух — почти свобода. Дантес полной грудью вдыхал живительный ветер, впитавший таинственные запахи ночи и моря. Скоро, однако, юноша горестно вздохнул: лодка проплывала мимо «Резерва», где он был так счастлив еще утром, за минуту до ареста; сквозь ярко освещенные окна до него доносились веселые звуки музыки.

Дантес сложил руки, поднял глаза к небу и стал молиться.

Лодка продолжала свой путь; она миновала Мертвую Голову, поравнялась с бухтой Фаро и начала огибать батарею; Дантес ничего не понимал.

— Куда же меня везут? — спросил он одного из жандармов.

— Сейчас узнаете.

— Однако...

— Нам запрещено говорить с вами.

Дантес был наполовину солдат; расспрашивать жандармов, которым запрещено отвечать, показалось ему нелепым, и он замолчал.

Тогда самые странные мысли закружились в его голове; в утлой лодке нельзя было далеко уехать, кругом не было ни одного корабля на якоре; он подумал, что его довезут до отдаленного места на побережье и там объявят, что он свободен. Его не связывали, не пытались надевать наручники; все это казалось ему добрым предзнаменованием; и разве не сказал ему помощник прокурора, такой добрый и ласковый, что если только он не произнесет рокового имени Нуартье, то ему нечего бояться? Ведь на его глазах Вильфор сжег опасное письмо, единственную улику, которая имелась против него.

Он молча ждал, чем все это кончится, привычным взглядом моряка, привыкшим в темноте измерять пространство, стараясь рассмотреть окрестность.

Остров Ратонно, на котором горел маяк, остался справа, и лодка, держась возле берега, подошла к Каталанской бухте. Дантес напряженно вглядывался в темноту: здесь была Мерседес, и ему ежеминутно казалось, что на темном берегу вырисовывается неясный женский силуэт.

Как предчувствие не шепнуло Мерседес, что ее возлюбленный в трехстах шагах от нее?

Во всех Каталанах только в одном окне горел огонь. Приглядевшись, Дантес убедился, что это комната его невесты. Только одна Мерседес не спала во всем селении. Если бы он громко закричал, она бы услышала его. Ложный стыд удержал Дантеса. Что сказали бы жандармы, если бы он начал кричать, как исступленный? Поэтому юноша не раскрыл рта и проплыл мимо, не отрывая глаз от огонька.

Между тем лодка двигалась вперед; но арестант думал только о Мерседес. Наконец, освещенное окошко скрылось за выступом скалы. Дантес обернулся и увидел, что лодка удаляется от берега.

Пока он был поглощен своими мыслями, весла заменили парусами, и лодка шла по ветру.

Хотя Дантесу не хотелось снова расспрашивать жандарма, но он придвинулся к нему и, взяв его за руку, сказал:

— Товарищи! Именем вашей совести и вашим званием солдата заклинаю: сжальтесь и ответьте мне. Я капитан Дантес, добрый и честный француз, хоть меня и обвиняют в какой-то измене. Куда вы меня везете? Скажите, я даю вам честное слово моряка, что я исполню свой долг и покорюсь судьбе.

Жандарм почесал затылок и посмотрел на товарища. Тот сделал движение, которое должно было означать: «Теперь уж, кажется, можно сказать», и жандарм повернулся к Дантесу:

— Вы уроженец Марселя и моряк, и еще спрашиваете, куда мы едем?

— Да, честью уверяю, что не знаю.

— Вы не догадываетесь?

— Нет.

— Не может быть.

— Клянусь всем святым для меня! Скажите, ради бога!

— А приказ?

— Приказ не запрещает вам сказать мне то, что я все равно узнаю через десять минут, через полчаса или, быть может, через час. Вы только избавите меня от целой вечности сомнений. Я прошу вас, как друга. Смотрите, я не собираюсь ни сопротивляться, ни бежать. Да это и невозможно. Куда мы едем?

— Либо вы ослепли, либо никогда не выходили из марсельского порта; иначе вы не можете не угадать, куда вас везут.

— Не могу.

— Так посмотрите вокруг.

Дантес встал, посмотрел в ту сторону, куда направлялась лодка, и увидел в ста саженях перед собой черную отвесную скалу, на которой высился мрачный замок Иф.

Это странное сооружение, эта тюрьма, которая вызывает такой беспредельный ужас, эта крепость, которая уже триста лет питает Марсель своими жуткими преданиями, возникнув внезапно перед Дантесом, и не думавшим о ней, произвела на него такое же впечатление, какое производит эшафот на приговоренного к смерти.

— Боже мой! — воскликнул он. — Замок Иф? Зачем мы туда едем?

Жандарм улыбнулся.

— Но меня же не могут заключить туда! — продолжал Дантес. — Замок Иф — государственная тюрьма, предназначенная только для важных политических преступников. Я никакого преступления не совершил. Разве в замке Иф есть какие-нибудь следователи, какие-нибудь судьи?

— Насколько я знаю, — сказал жандарм, — там имеется только комендант, тюремщики, гарнизон да крепкие стены. Полно, полно, приятель, не разыгрывайте удивление, не то я, право, подумаю, что вы платите мне насмешкой за мою доброту.

Дантес сжал руку жандарма так, что чуть не сломал ее.

— Так вы говорите, что меня везут в замок Иф и там оставят?

— Вероятно, — сказал жандарм, — но во всяком случае незачем жать мне руку так крепко.

— Без всякого следствия? Без всяких формальностей?

— Все формальности выполнены, следствие закончено.

— И несмотря на обещание господина де Вильфор?

— Я не знаю, что вам обещал господин де Вильфор, — произнес жандарм, — знаю только, что мы едем в замок Иф. Эге! Да что вы делаете? Ко мне, товарищи! Держите!

Быстрым как молния движением, не ускользнувшим от опытного глаза жандарма, Дантес хотел броситься в море, но четыре сильные руки схватили его в ту самую минуту, когда ноги уже отделились от днища.

Он упал в лодку, рыча от ярости.

— Эге, брат! — сказал жандарм, упираясь ему коленом в грудь. — Так-то ты держишь честное слово моряка! Вот и полагайся на тихонь! Ну, теперь, любезный, только шевельнись, и я влеплю тебе пулю в лоб! Я ослушался первого пункта приказа, но не беспокойся, второй будет выполнен в точности.

И он действительно приставил дуло ружья к виску Дантеса. Сначала молодой человек хотел сделать роковое движение и покончить с неожиданным бедствием, которое обрушилось на него и схватило в свои ястребиные когти. Но именно потому, что это бедствие было столь неожиданным, Дантес подумал, что оно не может быть продолжительным; потом он вспомнил обещание Вильфора; к тому же надо признаться, смерть на дне лодки от руки жандарма показалась ему гадкой и жалкой.

Он опустился на доски и в бессильном бешенстве впился зубами в свою руку.

Лодка покачнулась от сильного толчка. Один из гребцов выпрыгнул на утес, о который легкое суденышко ударилось носом, заскрипела веревка, разматываясь вокруг ворота, и Дантес понял, что они причаливают.

Жандармы, державшие арестанта за руки и за шиворот, заставили его подняться, сойти на берег и потащили к ступенькам, которые вели к крепостным воротам; сзади шел пристав, вооруженный ружьем со штыком.

Впрочем, Дантес и не пытался оказывать сопротивление. Его медлительность была следствием не противодействия, а апатии. У него кружилась голова, и он шатался, как пьяный. Эдмон опять увидел два ряда солдат, выстроившихся на крутом откосе, почувствовал, что ступеньки принуждают его поднимать ноги, заметил, что вошел в ворота и что эти ворота закрылись за ним, но все это бессознательно, словно сквозь туман, он не мог и не хотел понимать, что происходит. Он даже не видел моря, источника мучений для заключенных, которые смотрят на морской простор и с ужасом сознают, что бессильны преодолеть его.

Во время минутной остановки Дантес немного пришел в себя и огляделся. Он стоял на четырехугольном дворе, между четырьмя высокими стенами; слышался размеренный шаг часовых, и всякий раз, когда они проходили мимо двух-трех освещенных окон, их ружья поблескивали.

Они простояли минут десять. Зная, что Дантесу уже не убежать, жандармы отпустили его. Видимо, ждали приказаний; наконец, раздался чей-то голос:

— Где арестант?

— Здесь, — ответили жандармы.

— Пусть идет за мной, я проведу его в камеру.

— Ступайте, — сказали жандармы, подталкивая Дантеса.

Он пошел за проводником, который действительно привел его в полуподземную камеру; из голых и мокрых стен, казалось, сочились слезы. Поставленная на табурет плошка, фитиль которой плавал в каком-то вонючем жире, осветила лоснящиеся стены этого страшного жилища и позволяла разглядеть проводника; это был плохо одетый человек, с грубым лицом — по всей вероятности, из низших служителей тюрьмы.

— Вот вам камера на нынешнюю ночь, — сказал он. — Теперь уже поздно, и господин комендант лег спать. Завтра, когда он встанет и прочтет распоряжения, присланные на ваш счет, может быть, он назначит вам другую. А пока вот вам хлеб; тут, в этой кружке, вода; там, в углу, солома. Это все, чего может пожелать арестант. Спокойной ночи.

И прежде чем Дантес успел ответить ему, прежде чем он заметил, куда тюремщик положил хлеб, и взглянул, где стоит кружка с водой, прежде чем он повернулся к углу, где лежала солома — его будущая постель, — тюремщик взял плошку и, закрыв дверь, лишил арестанта и того тусклого света, который показал ему, словно при вспышке зарницы, мокрые стены его тюрьмы.

Он остался один, среди тишины, мрака и мертвящего холода.

Когда первые лучи солнца едва осветили этот вертеп, тюремщик возвратился с приказом оставить арестанта в той же камере. Дантес стоял на том самом месте, где остановился накануне. Казалось, железная рука пригвоздила его там, только глаза опухли от невыплаканных слез. Он не шевелился и смотрел в землю.

Юноша провел всю ночь стоя и ни на минуту не забылся сном.

Тюремщик обошел вокруг него, но Дантес, казалось, его не видел.

Он тронул его за плечо. Дантес вздрогнул и покачал головой.

— Вы не спали? — спросил тюремщик.

— Не знаю, — ответил молодой человек.

Тюремщик посмотрел на него с удивлением.

— Вы не голодны? — продолжал он.

— Не знаю, — повторил Дантес.

— Вам ничего не нужно?

— Я хочу видеть коменданта.

Тюремщик пожал плечами и вышел.

Дантес проводил его взглядом, протянул руки к полуоткрытой двери, но она захлопнулась.

Тогда громкое рыдание вырвалось из его груди. Накопившиеся слезы хлынули в два ручья. Юноша бросился на колени, прижал голову к полу и долго молился, припоминая в уме всю свою жизнь и спрашивая себя, какое преступление он совершил, чтобы заслужить такую жестокую кару.

Так прошел день. Дантес едва проглотил несколько крошек хлеба и выпил несколько глотков воды. Он то сидел, погруженный в мысли, то кружил вдоль стен, как дикий зверь в железной клетке.

Одна мысль не давала ему покоя, приводя в неистовство: во время переезда, когда он, не зная, куда его везут, сидел так спокойно и беспечно, он мог бы десять раз броситься в воду и, умея прекрасно плавать, умея нырять, как едва ли кто другой в Марселе, мог бы скрыться под водой, обмануть охрану, добраться до берега, бежать, спрятаться в какой-нибудь пустынной бухте, дождаться генуэзского или каталанского корабля, перебраться в Италию или Испанию и оттуда написать Мерседес, чтобы она приехала к нему. О своем пропитании он не беспокоился: в какую бы страну ни забросила его судьба — хорошие моряки везде редкость; он говорил по-итальянски, как тосканец, по-испански, как настоящий сын Кастильи. Он жил бы свободным и счастливым, с Мерседес, с отцом, потому что выписал бы и отца. А вместо этого он арестант, запертый в замке Иф, в этой тюрьме, откуда нет возврата, и не знает, что случилось с отцом, и с Мерседес; и все это из-за того, что он поверил слову Вильфора. Было от чего сойти с ума, и Дантес в бешенстве катался по свежей соломе, которую принес тюремщик.

На другой день в тот же час явился тюремщик.

— Ну, что, — спросил он, — поумнели немного?

Дантес не ответил.

— Да бросьте унывать! Скажите, чего бы вам хотелось. говорите!

— Я хочу видеть коменданта.

— Я уже сказал, что это невозможно, — ответил тюремщик с досадой.

— Почему невозможно?

— Потому что тюремным уставом арестантам запрещено к нему обращаться.

— А что же здесь позволено? — спросил Дантес.

— Пища получше — за деньги, прогулка, иногда книги.

— Книг мне не нужно; гулять я не хочу, а пищей доволен. Я хочу только одного — видеть коменданта.

— Если вы будете приставать ко мне с этим, я перестану носить вам еду.

— Ну, что ж? — произнес молодой человек. — Если ты перестанешь носить мне еду, я умру с голоду, вот и все!

Выражение, с которым Дантес произнес эти слова, показало тюремщику, что узник был бы рад умереть; а так как всякий арестант приносил ему десять су дохода в день, то тюремщик тотчас высчитал убыток, который могла принести эта смерть, и сказал уже более ласково:

— Послушайте: то, о чем вы просите, невозможно; стало быть и не просите больше; не было примера, чтобы комендант по просьбе арестанта являлся к нему в камеру; поэтому ведите себя смирно, вам разрешат гулять, а на прогулке, может статься, вы как-нибудь встретите коменданта. Тогда и обратитесь к нему, и если ему угодно будет ответить вам, так это уж его дело.

— А сколько мне придется ждать этой встречи?

— Кто знает? — сказал тюремщик. — Месяц, три месяца, полгода, может быть год.

— Это слишком долго, — прервал Дантес, — я хочу видеть его сейчас же!

— Не просите о том, что нельзя сделать, или через две недели сойдете с ума.

— Ты думаешь? — сказал Дантес.

— Да, сойдете с ума; сумасшествие всегда так начинается. У нас уже есть такой случай; здесь до вас жил аббат, который постоянно предлагал коменданту миллион за свое освобождение и в конце концов сошел с ума.

— А давно он здесь не живет?

— Два года.

— Его выпустили на свободу?

— Нет, посадили в карцер.

— Послушай, — сказал Дантес, — я не аббат и не сумасшедший; может быть, я и сойду с ума, но пока, к сожалению, в полном рассудке; я предложу тебе другое.

— Что же?

— Я не стану предлагать тебе миллион, потому что у меня его нет, но предложу тебе сто экю, если ты согласишься, когда поедешь в Марсель заглянуть в Каталаны и передать письмо девушке, которую зовут Мерседес... даже не письмо, а только две строчки.

— Если я передам эти две строчки и меня поймают, я потеряю место, которое приносит тысячу ливров в год, не считая дохода и стола; вы видите, я был бы дураком, если бы вздумал рисковать тысячей ливров, чтобы получить триста.

— Хорошо! — сказал Дантес. — Так слушай и запомни хорошенько: если ты не отнесешь записку Мерседес или по крайней мере не дашь ей знать, что я здесь, то когда-нибудь я подкараулю тебя за дверью и, когда ты войдешь, размозжу голову табуретом!

— Ага, угрозы! — закричал тюремщик, отступая на шаг и готовясь защищаться. — Положительно у вас голова не в порядке; аббат начал, как вы, и через три дня вы будете буйствовать, как он; хорошо, что в замке Иф есть карцеры.

Дантес поднял табурет и повертел им над головой.

— Ладно, ладно, — согласился тюремщик, — если уж вы непременно хотите, я уведомлю коменданта.

— Давно бы так, — ответил Дантес, ставя табурет и окидывая собеседника блуждающим взглядом, словно он действительно начинал сходить с ума.

Тюремщик вышел и через несколько минут вернулся с четырьмя солдатами и капралом.

— По приказу коменданта, — сказал он, — переведите арестанта этажом ниже.

— В темную, значит, — уточнил капрал.

— В темную; сумасшедших надо сажать с сумасшедшими.

Четверо солдат схватили Дантеса, который впал в какое-то

забытье и последовал за ними без всякого сопротивления.

Они спустились вниз на пятнадцать ступеней; открылась дверь темной камеры, в которую он вошел, бормоча:

— Он прав, сумасшедших надо сажать с сумасшедшими.

Дверь закрылась, и Дантес пошел вперед, вытянув руки,

пока не дошел до стены; тогда он сел в угол и долго не двигался с места, между тем как его глаза, постепенно привыкнув к темноте, начали различать предметы.

Тюремщик не ошибся: Дантес был на волосок от безумия.

IX. Вечер дня обручения

Вильфор, как мы уже сказали, вернулся на улицу Гран-Кур и, войдя в дом г-жи де Сен-Меран, застал гостей уже не в столовой, а в гостиной, за кофе.

Рене ждала его с нетерпением, которое разделяли и остальные гости. Поэтому его встретили радостными восклицаниями.

— Ну, головорез, оплот государства, роялистский Брут! — крикнул один из гостей. — Что случилось? Говорите!

— Уж не готовится ли новый Террор? — спросил другой.

— Уж не вылез ли из своего логова корсиканский людоед? — осведомился третий.

— Маркиза, — произнес Вильфор, подходя к своей будущей теще, — простите меня, но я вынужден просить у вас разрешения удалиться... Маркиз, разрешите сказать вам два слова наедине?

— Значит, это и вправду серьезное дело? — сказала маркиза, заметив нахмуренное лицо Вильфора.

— Очень серьезное, и я должен на несколько дней покинуть вас. Надеюсь, вы понимаете, — прибавил Вильфор, обращаясь к Рене, — насколько это важно.

— Вы уезжаете? — вскричала Рене, не умея скрыть своего огорчения.

— Увы! — ответил Вильфор. — Это необходимо.

— А куда? — спросила маркиза.

— Это — судебная тайна. Однако, если у кого-нибудь есть поручения в Париж, то один мой приятель едет туда сегодня, и охотно выполнит их.

Все переглянулись.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил маркиз.

— Да, если позволите, пройдемте к вам в кабинет.

Маркиз взял Вильфора под руку, и они вместе вышли.

— Что случилось? — произнес маркиз, входя в кабинет. — Говорите.

— Нечто весьма важное, требующее моего немедленного отъезда в Париж. Теперь, маркиз, простите мне нескромный и бестактный вопрос: у вас есть государственные облигации?

— В них все мое состояние; на шестьсот или семьсот тысяч франков.

— Так продайте, маркиз, продайте, или вы разорены.

— Как я могу продать их отсюда?

— У вас есть маклер в Париже?

— Есть.

— Дайте мне письмо к нему: пусть продает, не теряя ни минуты, ни секунды; может быть, даже я приеду слишком поздно.

— Черт возьми! — воскликнул маркиз. — Не будем терять времени!

Он сел к столу и написал своему агенту распоряжение о продаже всех облигаций по любой цене.

— Одно письмо есть, — сказал Вильфор, бережно пряча его в бумажник, — теперь мне нужно еще одно.

— К кому?

— К королю.

— К королю?

— Да.

— Но не могу же я так прямо писать его величеству.

— Да я и не прошу письма от вас, а только хочу, чтобы вы попросили его у графа де Сальвьё. Чтобы не терять драгоценного времени, мне нужно такое письмо, с которым я мог бы явиться прямо к королю, не соблюдая всякие формальности, связанные с получением аудиенции.

— А министр юстиции? Он же имеет право входа в Тюильри, и через него вы в любое время можете получить доступ к королю.

— Разумеется. Но зачем мне делиться с другими той важной новостью, которую я везу. Вы понимаете? Министр юстиции, естественно, отодвинет меня на второй план и воспользуется этой новостью в своих интересах. Скажу вам одно, маркиз: если я первый явлюсь в Тюильри, моя карьера обеспечена, потому что я окажу королю услугу, которой он никогда не забудет.

— Если так, друг мой, ступайте, собирайтесь в дорогу; я вызову Сальвьё, и он напишет письмо, которое послужит вам пропуском.

— Хорошо, но не теряйте времени; через четверть часа я должен быть в почтовой карете.

— Велите остановиться у нашего дома.

— Вы, конечно, извинитесь за меня перед маркизой и мадемуазель де Сен-Меран, с которой мне сегодня особенно тяжело расставаться.

— Они будут ждать вас в моем кабинете, и вы проститесь с ними.

— Тысяча благодарностей. Так приготовьте письмо.

Маркиз позвонил.

Вошел лакей.

— Попросите сюда графа де Сальвьё... А вы идите, — сказал маркиз, обращаясь к Вильфору.

— Я сейчас же буду обратно.

И Вильфор быстро вышел; но в дверях он решил, что вид помощника королевского прокурора, торопливо идущего куда-то, может возмутить спокойствие целого города; поэтому он пошел своей обычной внушительной походкой.

Дойдя до своего дома, он заметил в темноте какой-то белый призрак, терпеливо ждавший его.

Это была Мерседес, которая, не получив вестей об Эдмоне, решила сама разузнать, почему арестовали ее жениха.

Увидев Вильфора, она отделилась от стены и загородила ему дорогу. Дантес говорил Вильфору о своей невесте, и Мерседес незачем было называть себя; помощник прокурора и без того узнал ее. Его поразили красота и благородная осанка девушки, и когда она спросила его о своем женихе, то ему показалось, что обвиняемый — это он, а она — судья.

— Тот, о ком вы говорите, совершил ужасное преступление, — ответил Вильфор, — и я ничего не могу сделать для него.

Мерседес зарыдала; Вильфор хотел пройти мимо, но она остановила его.

— Скажите по крайней мере, где он, — проговорила девушка, — чтобы я могла узнать, жив он или умер?

— Не знаю. Он больше не в моем распоряжении, — произнес Вильфор.

Ее проницательный взгляд и умоляющий тон тяготили его; он оттолкнул Мерседес, вошел в дом и быстро захлопнул за собой дверь, как бы желая отгородиться от горя этой девушки.

Но горе не так легко отогнать. Тот, кого оно коснулось, уносит его с собой, как смертельную стрелу, о которой говорит Вергилий. Вильфор запер дверь, поднялся в гостиную, но тут ноги его подкосились, из груди вырвался вздох, похожий на рыдание, и он упал в кресло.

Тогда-то в этой больной душе обнаружились первые признаки смертельного недуга. Тот, кого он принес в жертву своему честолюбию, ни в чем не виноватый юноша, который пострадал за вину его отца, предстал перед ним, бледный и грозный, под руку со своей невестой, такой же бледной, вызывая угрызения совести, — не те угрызения, которые не дают успокоиться и забыться, а то глухое, мучительное постукивание, которое время от времени терзает сердце и до гробовой доски разъедает совесть.

Вильфор пережил еще одну — последнюю — минуту колебания. Уже не раз, не испытывая ничего, кроме волнения борьбы, он требовал смертной казни для подсудимых; и эти казни, совершившиеся благодаря его красноречию, увлекшему присяжных или судей, ни разу не омрачали его спокойствия, потому что эти подсудимые были виновны, или по крайней мере Вильфор считал их таковыми.

Но на этот раз все было совсем по-другому: он приговорил к пожизненному заключению невинного — невинного, которому предстояло счастье: он отнял у него не только свободу, но и счастье; на этот раз он был уже не судья, а палач.

И, думая об этом, он почувствовал те глухие мучительные удары, о которых до сих пор не знал; они отдавались в его груди и наполняли сердце безотчетным страхом. Так нестерпимая боль предостерегает раненого, и он никогда без содрогания не коснется пальцем открытой и кровоточащей раны, пока она не зажила.

Но рана Вильфора была из тех, которые не заживают или заживают только затем, чтобы снова открыться, причиняя еще большие муки, чем прежде.

Если бы в эту минуту раздался нежный голос Рене, моля его о пощаде, если бы прелестная Мерседес вошла и сказала ему: «Именем Бога, который нас видит и судит, заклинаю вас, отдайте мне моего жениха», — Вильфор, уже почти побежденный совестью, покорился бы ей окончательно и оледенелой рукой, невзирая на все, чем это ему грозило, наверное подписал бы приказ об освобождении Дантеса; но ничей голос не прозвучал в тишине, и вошел только камердинер, который пришел доложить, что почтовые лошади запряжены в дорожную коляску.

Вильфор встал или, вернее, вскочил, как человек, одержавший победу над самим собой, подбежал к бюро, сунул в карман все золото, которое хранилось в одном из ящиков, прошелся по комнате, растерянно потирая рукой лоб и бормоча бессвязные слова; наконец, почувствовав, что камердинер набросил ему на плечи плащ, он вышел, вскочил в карету и отрывисто приказал заехать на улицу Гран-Кур, к маркизу де Сен-Меран.

Участь Дантеса была решена.

Как обещал маркиз де Сен-Меран, Вильфор застал в кабинете его жену и дочь. При виде Рене молодой человек вздрогнул: он боялся, что она опять станет просить за Дантеса. Но, увы! Надо сознаться, что молодая девушка была занята только одним: отъездом своего жениха.

Она любила Вильфора, а он уезжал накануне их свадьбы и сам точно не знал, когда вернется, и Рене, вместо того чтобы жалеть Дантеса, проклинала человека, преступление которого разлучало ее с женихом.

Каково же было Мерседес!

На углу улицы де-ла-Лож ее ждал Фернан, который вышел за ней следом; она вернулась в Каталаны и в отчаянии бросилась на постель. Фернан стал перед ней на колени и, взяв холодную руку Мерседес, покрывал ее жаркими поцелуями, но девушка даже не чувствовала их.

Так прошла ночь. Когда все масло выгорело, ночник погас, но Мерседес не заметила темноты, как не замечала света; и когда забрезжило утро, она и этого не заметила.

Горе пеленой застлало ей глаза, и она видела одного Эдмона.

— Ты здесь! — сказала она, наконец, оборачиваясь к Фернану.

— Со вчерашнего дня я не отходил от тебя, — ответил каталанец с горестным вздохом.

Моррель не считал себя побежденным. Он знал, что после допроса Эдмона отвели в тюрьму; тогда он обегал всех своих друзей, перебывал у всех, кто мог иметь влияние, но повсюду уже распространился слух, что Дантес арестован как бонапартистский агент, и так как в то время даже смельчаки считали безумием любую попытку Наполеона вернуть себе престол, то Моррель встречал только холодность, страх или отказ. Он вернулся домой в отчаянии, понимая, что дело очень плохо и никто не может помочь.

Со своей стороны, Кадрусс тоже был в большом беспокойстве. Вместо того чтобы бегать по всему городу, как Моррель, и пытаться чем-нибудь помочь Дантесу, что, впрочем, ни к чему бы не привело, он засел дома с двумя бутылками наливки и старался утопить свою тревогу в вине. Но для того чтобы одурманить его возбужденный ум, двух бутылок было мало. Поэтому он остался сидеть, облокотясь на хромоногий стол, между двумя пустыми бутылками, не имея сил ни выйти из дому за вином, ни забыть о случившемся, и смотрел, как при свете коптящей свечи перед ним кружились и плясали все призраки, которые Гофман черной фантастической пылью рассеял по своим влажным от пунша страницам.

Только Данглар не беспокоился и не терзался. Данглар даже радовался; он отомстил врагу и обеспечил себе на «Фараоне» должность, которой боялся лишиться. Данглар был одним из тех расчетливых людей, которые родятся с пером за ухом и с чернильницей вместо сердца; все, что есть в мире, сводилось для него к вычитанию или к умножению, и цифра значила гораздо больше, чем человек, если эта цифра увеличивала итог, который мог быть уменьшен этим человеком.

Поэтому Данглар лег спать в обычное время и спал спокойно.

Вильфор, получив от графа де Сальвьё рекомендательное письмо, поцеловал Рене в обе щеки, прильнул губами к руке маркизы де Сен-Меран, пожал руку маркизу и помчался на почтовых по дороге в Экс.

Старик Дантес, убитый горем, не находил себе места.

Что же касается Эдмона, то мы знаем, что с ним произошло.

X. Малый покой в Тюильри

Оставим Вильфора на парижской дороге, где, платя тройные прогоны, он мчался во весь опор, и заглянем, миновав две-три гостиных, в малый тюильрийский покой, с полуциркульным окном, знаменитый тем, что это был любимый кабинет Наполеона и Людовика XVIII, а ныне Луи-Филиппа.

В этом кабинете, сидя за столом из орехового дерева, который король вывез из Г артвеля и который, в силу одной из причуд, свойственных выдающимся личностям, он особенно любил, Людовик XVIII рассеянно слушал изысканно одетого человека лет пятидесяти, с седыми волосами и аристократическим лицом. В то же время он делал пометки на полях Горация, издания Грифиуса, издания довольно неточного, хотя почитаемого и дававшего его величеству обильную пищу для хитроумных филологических наблюдений.

— Так вы говорите, сударь... — сказал король.

— Что я чрезвычайно обеспокоен, ваше величество.

— В самом деле? Уж не приснились ли вам семь коров тучных и семь тощих?

— Нет, ваше величество. Это означало бы только, что нас ждут семь лет обильных и семь голодных; а при таком предусмотрительном государе, как ваше величество, нечего бояться голода.

— Так что же вас беспокоит, милейший Блакас?

— Ваше величество, мне кажется, есть основания думать, что на юге собирается гроза.

— В таком случае, дорогой герцог, — ответил Людовик XVIII, — мне кажется, вы плохо осведомлены. Я, напротив, уверен, что там прекрасная погода.

Людовик XVIII, хоть и был просвещенным человеком, любил нехитрую шутку.

— Сир, — произнес де Блакас, — хотя бы для того, чтобы успокоить верного слугу, соблаговолите послать в Лангедок, Пр ованс и Дофине надежных людей, которые доставили бы точные сведения о настроении умов в этих трех провинциях.

— Canimus surdis[5], — ответил король, продолжая делать пометки на полях Горация.

— Ваше величество, — продолжал царедворец, усмехнувшись, чтобы показать, будто он понял полустишие венузинского поэта, — ваше величество, быть может, совершенно правы, надеясь на преданность Франции; но, мне кажется, что я не так уж неправ, опасаясь какой-нибудь отчаянной попытки...

— С чьей стороны?

— Со стороны Бонапарта или хотя бы его партии.

— Дорогой Блакас, — заметил король, — ваш страх не дает мне работать.

— А ваше спокойствие, сир, мешает мне спать.

— Постойте, дорогой мой, погодите: мне пришло на ум пресчастливое замечание о Pastor quum traheret[6]; погодите, потом скажете.

Наступило молчание, и король мелким почерком написал несколько строк на полях Горация.

— Продолжайте, дорогой герцог, — сказал он с самодовольством человека, считающего, что ему в голову пришла хорошая мысль, когда он истолковал мысль другого. — Продолжайте, я вас слушаю.

— Ваше величество, — начал Блакас, который сначала надеялся один воспользоваться вестями Вильфора, — я должен сообщить вам, что не пустые слухи и не голословные предостережения беспокоят меня. Человек, заслуживающий полного доверия, которому я поручил наблюдать за югом Франции (герцог слегка замялся, произнося эти слова), прискакал ко мне на почтовых, чтобы сказать: королю угрожает страшная опасность. Вот почему я и поспешил к вашему величеству.

— Mala ducis avi domum,[7] — продолжал король, делая пометки.

— Может быть, вашему величеству угодно, чтобы я оставил этот предмет?

— Нет, нет, дорогой герцог, но протяните руку...

— Которую?

— Какую угодно; вон там, слева...

— Здесь, ваше величество?

— Я говорю слева, а вы ищете справа; я хочу сказать — слева от меня; да, тут; тут должно быть донесение министра полиции от вчерашнего числа... Да вот и сам Дандре... Ведь вы сказали: господин Дандре? — спросил король, обращаясь к камердинеру, который вошел доложить о приезде министра полиции.

— Да, сир, барон Дандре, — ответил камердинер.

— Да, барон, — сказал Людовик XVIII с едва заметной улыбкой, — войдите, барон, и расскажите герцогу все последние новости о господине Бонапарте. Не скрывайте ничего, как бы серьезно ни было положение. Правда ли, что остров Эльба — вулкан, и он извергает войну, ощетинившуюся и огненную: bella, horrida bella[8]?

Дандре, изящно опираясь обеими руками на спинку стула, сказал:

— Вашему величеству угодно было удостоить взглядом мое вчерашнее донесение?

— Читал, читал; но расскажите герцогу, который никак не может его найти, что там написано; расскажите ему подробно, чем занимается узурпатор на своем острове.

— Все верные слуги его величества, — обратился барон к герцогу, — должны радоваться последним новостям, полученным с острова Эльба. Бонапарт...

Дандре посмотрел на Людовика XVIII, который, увлекшись каким-то примечанием, даже не поднял головы.

— Бонапарт, — продолжал барон, — смертельно скучает; он целыми днями созерцает работы минеров в Порто-Лангоне.

— И почесывается для развлечения, — прибавил король.

— Почесывается? — сказал герцог. — Что вы хотите сказать, ваше величество?

— Разве вы забыли, что этот великий человек, этот герой, этот полубог страдает накожной болезнью?

— Мало того, герцог, — заявил министр полиции, — мы почти уверены, что в ближайшее время узурпатор сойдет с ума.

— Сойдет с ума?

— Несомненно; ум его мутится, он то плачет горькими слезами, то хохочет во все горло; иной раз сидит целыми часами на берегу и бросает камешки в воду, и если камень сделает пять или шесть рикошетов, то он радуется, точно снова выиграл битву при Маренго или Аустерлице. Согласитесь сами, это явные признаки сумасшествия.

— Или мудрости, господин барон, — рассмеялся Людовик XVIII, — великие полководцы древности в часы досуга забавлялись тем, что бросали камешки в воду; разверните Плутарха и загляните в жизнь Сципиона Африканского.

Де Блакас задумался, видя, как спокойны министр и король. Вильфор рассказал герцогу далеко не все, чтобы он не воспользовался этим, но все же сказал достаточно, чтобы поселить в нем немалые опасения.

— Продолжайте, Дандре, — сказал король, — Блакас еще не убежден; расскажите, как узурпатор обратился на путь истинный.

Министр полиции поклонился.

— На путь истинный, — прошептал герцог, глядя на короля и на Дандре, которые говорили по очереди, как вергилиевские пастухи. — Узурпатор обратился на путь истинный?

— Безусловно, любезный герцог.

— На какой же?

— На путь добра. Объясните, барон.

— Дело в том, герцог, — вполне серьезно начал министр, — что недавно Наполеон принимал смотр; двое или трое из его старых ворчунов, как он их называет, изъявили желание возвратиться во Францию; он их отпустил, настойчиво советуя послужить доброму королю; это его собственные слова, герцог, могу вас уверить.

— Ну, как, Блакас? Что вы на это скажете? — спросил король с торжествующим видом, отрываясь от огромной книги, которую он изучал.

— Я скажу, ваше величество, что один из нас ошибается, или господин министр полиции, или я; но так как невозможно, чтобы ошибался господин министр полиции, ибо он охраняет благополучие и честь вашего величества, то, вероятно, ошибаюсь я. Однако, на месте вашего величества, я все же расспросил бы то лицо, о котором я имел честь докладывать; я даже настаиваю, чтобы ваше величество удостоили его этой чести.

— Извольте, герцог; по вашему указанию я приму, кого хотите, но я хочу принять его с оружием в руках. Господин министр, нет ли у вас донесения посвежее? На этом проставлено двадцатое февраля, а ведь сегодня уже третье марта.

— Нет, ваше величество, но я жду нового донесения с минуты на минуту. Я выехал из дому еще утром, и может быть, оно получено без меня.

— Поезжайте в префектуру, и если оно еще не получено, то... — Людовик засмеялся, — то сочините сами; ведь так это делается?

— Хвала богу, сир, нам не нужно ничего выдумывать, — ответил министр, — нас ежедневно заваливают самыми подробными доносами; их пишут всякие горемыки в надежде получить что-нибудь за услуги, которых они не оказывают, но хотели бы оказать. Они рассчитывают на счастливый случай и надеются, что какое-нибудь неожиданное событие оправдает их предсказания.

— Хорошо, ступайте, — сказал король, — и не забудьте, что я вас жду.

— Ваше величество, через десять минут я здесь...

— А я, ваше величество, — произнес де Блакас, — пойду приведу моего вестника.

— Постойте, постойте, — остановил его король. — Знаете, Блакас, мне придется изменить ваш герб; я дам вам орла с распущенными крыльями, держащего в когтях добычу, которая тщетно силится вырваться, и с девизом: Теnаx[9].

— Я вас слушаю, ваше величество, — ответил герцог, кусая ногти от нетерпения.

— Я хотел посоветоваться с вами об этом стихе: Molli fugiens anhelitu...[10] Помните, речь идет об олене, которого преследует волк. Ведь вы же охотник и оберегермейстер; как вам нравится это Molli anhelitu?

— Превосходно, ваше величество. Но мой вестник похож на того оленя, о котором вы говорите, потому что он проехал двести двадцать лье на почтовых, и к тому же меньше чем за три дня.

— Это лишний труд и беспокойство, когда у нас есть телеграф, который сделал бы то же самое за три или четыре часа, и притом без всякой одышки.

— Ваше величество, вы плохо вознаграждаете рвение бедного молодого человека, который примчался издалека, чтобы предостеречь ваше величество. Хотя бы ради графа Сальвьё, который мне его рекомендует, примите его милостиво, прошу вас.

— Граф Сальвьё? Камергер моего брата?

— Он самый.

— Но ведь он в Марселе.

— Он оттуда мне и пишет.

— Так и он сообщает об этом заговоре?

— Нет, но рекомендует господина де Вильфора и поручает мне представить его вашему величеству.

— Вильфор! — вскричал король. — Так его зовут Вильфор?

— Да, сир.

— Это он и приехал из Марселя?

— Он самый.

— Что же вы сразу не сказали мне его имени? — сказал король, и на его лице показалась легкая тень беспокойства.

— Сир, я думал, что его имя неизвестно вашему величеству.

— Нет, нет, Блакас; это человек дельный, благородного образа мыслей, главное — честолюбивый. Да вы же знаете его отца, хотя бы по имени...

— Его отца?

— Ну да, Нуартье.

— Жирондист? Сенатор?

— Вот именно.

— И ваше величество доверили государственную должность сыну такого человека?

— Блакас, мой друг, вы ничего не понимаете; я вам сказал, что Вильфор честолюбив; чтобы выслужиться, он пожертвует всем, даже родным отцом.

— Так прикажете привести его?

— Сию же минуту; где он?

— Ждет внизу, в моей карете.

— Ступайте за ним.

— Бегу.

И герцог побежал с живостью молодого человека; его искренний роялистский пыл придавал ему силы двадцатилетнего юноши.

Людовик XVIII, оставшись один, снова устремил взгляд на раскрытого Горация и прошептал: «Justum et tenacem propositi virum...»[11].

Де Блакас возвратился так же поспешно, как вышел, но в приемной ему пришлось сослаться на приказ короля: пыльное платье Вильфора, его наряд, отнюдь не отвечающий придворному этикету, возбудили неудовольствие маркиза де Брезе, который изумился дерзости молодого человека, решившегося в таком виде явиться к королю. Но герцог одной фразой: «По велению его величества» — устранил все препятствия, и, несмотря на возражения, которые порядка ради продолжал бормотать церемониймейстер, Вильфор вошел в кабинет.

Король сидел на том же месте, где его оставил герцог. Отворив дверь, Вильфор оказался прямо напротив него; молодой человек невольно остановился.

— Войдите, господин де Вильфор, — сказал король, — войдите!

Вильфор поклонился и сделал несколько шагов по направлению к королю.

— Господин де Вильфор, — начал Людовик XVIII, — герцог Блакас говорит, что вы имеете сообщить нам нечто важное.

— Сир, герцог говорит правду, и я надеюсь, что и вашему величеству угодно будет согласиться с ним.

— Прежде всего так ли велика опасность, как меня хотят уверить?

— Я полагаю, что да, ваше величество, но надеюсь, что благодаря моей поспешности все можно исправить.

— Говорите подробно, не стесняйтесь, — велел король, которому передалось волнение герцога и Вильфора, — говорите, но начните сначала, я во всем и везде люблю порядок.

— Я представлю вашему величеству точный отчет; но прошу извинить, если мое смущение несколько затемнит смысл моих слов.

Взгляд, брошенный на короля после этого вкрадчивого вступления, сказал Вильфору, что августейший собеседник слушает его с благосклонностью; и он продолжал:

— Ваше величество, я так спешил в Париж, чтобы уведомить ваше величество о том, что по долгу службы открыл не какое-нибудь обыденное и пустое сообщничество, какие каждый день затеваются в низших слоях населения и войсках, но подлинный заговор, который угрожает трону вашего величества. Сир, узурпатор снаряжает три корабля; он замышляет какое-то дело, может быть безумное, но тем не менее опасное, несмотря на все его безумие. В настоящую минуту он уже, должно быть, покинул остров Эльба и направился — куда? — не знаю. Наверняка он попытается высадиться либо в Неаполе, либо на берегах Тосканы, а может быть, даже и во Франции. Вашему величеству известно о том, что властитель острова Эльба сохранил отношения и с Италией и с Францией.

— Да, — взволнованно ответил король, — совсем недавно мы узнали, что бонапартисты собираются на улице Сен-Жак; но продолжайте, прошу вас; как вы получили все эти сведения?

— Ваше величество, я почерпнул их из допроса, одного марсельского моряка. Я давно начал следить за ним и в день моего отъезда отдал приказ об его аресте. Этот человек, несомненный бонапартист, тайно ездил на остров Эльба; там он виделся с маршалом, и тот дал ему устное поручение к одному парижскому бонапартисту, имени которого я от него так и не добился; но поручение состояло в том, чтобы подготовить людей к возвращению (прошу помнить, ваше величество, что я передаю слова подсудимого), к возвращению, которое должно произойти в самое ближайшее время.

— А где этот человек? — спросил король.

— В тюрьме, ваше величество.

— И дело показалось вам серьезным?

— Настолько серьезным, что, узнав о нем на семейном торжестве, в день моего обручения, я тотчас все бросил, и невесту и друзей, все отложил до другого времени и явился, чтобы сообщить вашему величеству о моих опасениях и заверить в моей преданности.

— Да, — сказал Людовик, — ведь вы должны были жениться на мадемуазель де Сен-Меран.

— На дочери одного из ваших преданнейших слуг.

— Да, да; но вернемся к этому сообщничеству, господин де Вильфор.

— Ваше величество, боюсь, что это нечто большее, чем сообщничество, боюсь, что это заговор.

— В наше время, — улыбнулся Людовик, — легко затеять заговор, но трудно привести в исполнение уже потому, что мы, недавно возвратясь на престол наших предков, обращаем взгляд одновременно на прошлое, на настоящее и на будущее. Вот уже десять месяцев, как мои министры зорко следят за тем, чтобы берега Средиземного моря бдительно охранялись. Если Бонапарт высадится в Неаполе, то вся коалиция поднимется против него, прежде чем он успеет дойти до Пьомбино; если он высадится в Тоскане, то ступит на вражескую землю; если он высадится во Франции, то лишь с горсточкой людей, и мы справимся с ним без труда, потому что население ненавидит его. Поэтому успокойтесь, но будьте уверены в нашей королевской признательности.

— А! Вот и господин Дандре, — воскликнул герцог Блакас.

На пороге кабинета стоял министр полиции, бледный, взволнованный, с блуждающим взглядом, казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Вильфор хотел удалиться, но де Блакас удержал его за руку.

XI. Корсиканский людоед

Людовик XVIII, увидев отчаянное лицо министра полиции, быстро встал из-за стола.

— Что с вами, барон? — воскликнул он. — Почему вы в таком смятении? Неужели из-за догадок герцога Блакаса, которые подтверждает господин де Вильфор?

Герцог тоже подошел к барону, но страх придворного пересилил злорадство государственного деятеля; в самом деле, положение было таково, что несравненно лучше было самому оказаться посрамленным, чем видеть посрамленным министра полиции.

— Ваше величество... — пролепетал барон.

— Говорите! — приказал король.

Тогда министр полиции в отчаянии бросился на колени перед Людовиком XVIII, который отступил назад и нахмурил брови.

— Заговорите вы или нет? — спросил он.

— Ах, ваше величество! Какое несчастье! Что мне делать? Я безутешен!

— Милостивый государь, — сказал Людовик XVIII, — я вам приказываю говорить.

— Ваше величество, узурпатор покинул остров Эльба двадцать восьмого февраля и пристал к берегу первого марта.

— Где? — быстро спросил король.

— Во Франции, ваше величество, в маленькой гавани близ Антиб, в заливе Жуан.

— Первого марта узурпатор высадился во Франции близ Антиб, в заливе Жуан, в двухстах пятидесяти лье от Парижа, а вы узнали об этом только сейчас, третьего марта!.. Нет, милостивый государь, этого не может быть; либо вас обманули, либо вы сошли с ума.

— Увы, ваше величество, это совершенная правда!

Король задрожал от гнева и страха и порывисто вскочил, не в силах оставаться на месте.

— Во Франции! — закричал он. — Узурпатор во Франции! Стало быть, за этим человеком не следили? Или, кто знает, были с ним заодно?

— Сир, — воскликнул герцог Блакас, — такого человека, как барон Дандре, нельзя обвинять в измене! Ваше величество, все мы были слепы, и министр полиции поддался общему ослеплению, вот и все!

— Однако... — начал Вильфор, но вдруг осекся, — простите великодушно, ваше величество, — сказал он с поклоном. — Мое усердие увлекло меня; прошу ваше величество простить меня.

— Говорите, сударь, говорите смело, — разрешил король. — Вы один предупредили нас о несчастье; помогите нам найти средство отразить его.

— Ваше величество, узурпатора на юге ненавидят; полагаю, что если он решится идти через юг, то легко будет поднять против него Прованс и Лангедок.

— Верно, — сказал министр, — но он идет через Гап и Систерон.

— Идет! — прервал король. — Стало быть, он идет на Париж?

Министр полиции ничего не ответил, что было равносильно признанию.

— А Дофине? — спросил король, обращаясь к Вильфору. — Можно ли, по-вашему, и эту провинцию поднять, как Прованс?

— Мне горько говорить вашему величеству жестокую правду, но дела обстоят в Дофине намного хуже, чем в Провансе и в Лангедоке. Горцы — бонапартисты, ваше величество.

— Он был хорошо осведомлен, — прошептал король. — А сколько у него войска?

— Не знаю, ваше величество, — ответил министр полиции.

— Как не знаете? Вы забыли справиться об этом? Правда, это не столь важно, — прибавил король с убийственной улыбкой.

— Ваше величество, я не мог об этом справиться; депеша сообщает только о высадке узурпатора и о пути, по которому он идет.

— А как вы получили депешу? — спросил король.

Министр опустил голову и покраснел как рак.

— По телеграфу, ваше величество.

Людовик XVIII сделал шаг вперед и скрестил руки на груди, как Наполеон.

— Итак, — сказал он, побледнев от гнева, — семь союзных армий свергли этого человека; я чудом возвратился на престол своих предков после двадцатипятилетнего изгнания; все эти двадцать пять лет я изучал, обдумывал, узнавал людей и положение той Франции, которая была мне обещана, — и для чего? Для того чтобы в ту минуту, когда я достиг своей цели, сила, которую я держал в руках, разразилась громом и разбила меня!

— Ваше величество, это рок, — пробормотал министр, чувствуя всю тяжесть своего положения.

— Стало быть, то, что говорили про нас наши враги, справедливо: мы ничему не научились, ничего не забыли! Если бы меня предали, как его, я мог бы еще утешиться. Но быть среди людей, которых я осыпал почестями, которые должны бы беречь меня больше, чем самих себя, ибо мое счастье — их счастье: до меня они были ничем, после меня опять будут ничем — и погибнуть из-за их беспомощности и глупости! Да, милостивый государь, вы правы, это — рок!

Министр, не смея поднять голову, слушал эту грозную отповедь. Блакас вытирал пот с лица; Вильфор внутренне улыбался, чувствуя, что его значение возрастает.

— Пасть, — продолжал Людовик XVIII, который с первого взгляда измерил глубину пропасти, разверзшейся перед монархией, — пасть и узнать о своем падении по телеграфу! Мне было бы легче взойти на эшафот, как мой брат, Людовик XVI, чем спускаться по тюильрийской лестнице под бичом насмешек... Вы не знаете, милостивый государь, что значит во Франции стать посмешищем, а между тем вам следовало это знать.

— Ваше величество, — бормотал министр, — пощадите!..

— Подойдите, господин де Вильфор, — произнес король, обращаясь к молодому человеку, который неподвижно стоял поодаль, следя за разговором, в котором решались судьбы целого государства, — подойдите и скажите ему, что можно было знать наперед все то, чего он не знал.

— Ваше величество, физически невозможно было предугадать замыслы, которые узурпатор скрывал решительно от всех.

— Физически невозможно! Какой веский довод! К сожалению, веские доводы то же, что и люди с весом, я узнаю им цену. Министр, имеющий в своем распоряжении целое управление, департаменты, агентов, сыщиков, шпионов и секретный фонд в полтора миллиона франков, не может узнать, что происходит в шестидесяти милях от берегов Франции? Вот молодой человек, у которого не было ни одного из этих средств, и он, простой судейский чиновник, знал больше, чем вы со всей вашей полицией, и он спас бы мою корону, если бы имел право, как вы, распоряжаться телеграфом.

Министр полиции с досадой посмотрел на Вильфора, который склонил голову со скромностью победителя.

— Про вас я не говорю, Блакас, — продолжал король, — если вы ничего и не знали, то по крайней мере были настолько умны, что упорствовали в своих подозрениях; другой, может быть, отнесся бы к сообщению господина де Вильфора, как к пустякам, или подумал бы, что оно внушено корыстным честолюбием.

Это был намек на те слова, которые министр полиции с такой уверенностью произнес час тому назад.

Вильфор понял игру короля. Может быть, кто-то другой, упоенный успехом, дал бы увлечь себя похвалами; но он боялся нажить смертельного врага в министре полиции, хотя и чувствовал, что тот безвозвратно погиб. Однако министр, не сумевший, несмотря на свою власть, предугадать замыслы Наполеона, мог, в самый последний момент узнать о тайне Вильфора: для этого ему стоило только допросить Дантеса. Поэтому, вместо того чтобы добить министра, он пришел ему на помощь.

— Ваше величество, — сказал Вильфор, — стремительность событий доказывает, что только Бог, послав бурю, мог остановить их. То, что вашему величеству угодно приписывать моей проницательности, всего-навсего дело случая; я только воспользовался этим случаем как преданный слуга. Не цените меня выше, чем я заслуживаю, сир, чтобы потом не разочароваться в вашем первом впечатлении.

Министр полиции поблагодарил Вильфора красноречивым взглядом, и тот понял, что поступил правильно: не утратив благодарности короля, он приобрел друга, на которого в случае нужды мог надеяться.

— Пусть будет так, — согласился король. — А теперь, господа, — продолжал он, обращаясь к де Блакасу и министру полиции, — вы мне больше не нужны, можете идти... Все остальное — это дело военного министра.

— К счастью, — сказал герцог, — мы можем надеяться на армию: вашему величеству известно, что все донесения свидетельствуют об ее преданности вашей короне.

— Не говорите мне о донесениях; теперь я знаю, как им можно верить. Да, кстати о донесениях, барон: какие новости об улице Сен-Жак?

— Об улице Сен-Жак! — невольно воскликнул Вильфор, но тотчас спохватился: — Простите, сир, преданность вашему величеству то и дело заставляет меня забывать, — не о моем уважении, оно слишком глубоко запечатлено в моем сердце, — но о правилах этикета.

— Прошу вас, — ответил король, — сегодня вы приобрели право спрашивать.

— Сир, — начал министр полиции, — я как раз хотел доложить вашему величеству о новых сведениях, собранных по этому делу, но внимание вашего величества было отвлечено событием в заливе Жуан; теперь эти сведения уже не могут представлять для вашего величества никакого интереса.

— Напротив, — возразил король, — мне кажется, это дело имеет прямую связь с тем, которое теперь занимает нас, и смерть генерала Кенель, может быть, наведет нас на след большого заговора.

Услышав имя Кенеля, Вильфор вздрогнул.

— Действительно, ваше величество, — продолжал министр полиции, — судя по всему, это не самоубийство, как полагали сначала, а убийство. Генерал Кенель, по-видимому, исчез сразу же после того, как вышел из бонапартистского клуба. Какой-то неизвестный приходил к нему в то утро и назначил ему свидание на улице Сен-Жак. К сожалению, камердинер, который причесывал генерала, когда незнакомца ввели в кабинет, хотя и слышал, как он назначил свидание на улице Сен-Жак, но не запомнил номера дома.

Пока министр полиции сообщал королю эти сведения, Вильфор, ловивший каждое слово, то краснел, то бледнел.

Король повернулся к нему:

— Не думаете ли вы, господин де Вильфор, что генерал Кенель, которого считали приверженцем узурпатора, между тем как на самом деле он был всецело предан мне, мог погибнуть от руки бонапартистов?

— Это возможно, ваше величество; но неужели больше ничего не известно?

— Уже напали на след человека, назначившего свидание.

— Напали на след? — повторил Вильфор.

— Да, камердинер сообщил его приметы: это человек лет пятидесяти или пятидесяти двух, черноволосый, глаза черные, брови густые, с усами, носит синий сюртук, застегнутый доверху; в петлице — ленточка Почетного легиона. Вчера выследили человека, который в точности отвечает приметам, но он скрылся на углу улиц Ла-Жюсьен и Кок-Эрон.

Первые же слова министра заставили Вильфора опереться на спинку кресла, ноги у него подкашивались, но когда он услышал, что незнакомец ушел от полиции, то облегченно вздохнул.

— Найдите этого человека, — сказал король Дандре, — потому что, если генерал Кенель, который был бы нам сейчас так нужен, пал от руки убийц, будь то бонапартисты или кто другой, я хочу, чтобы его убийцы были жестоко наказаны.

Вильфору понадобилось все его хладнокровие, чтобы скрыть ужас, который он почувствовал, услышав последние слова короля.

— Странное дело! — продолжал король с досадой. — Полиция считает, что все сказано, когда она говорит: совершено убийство, и что все сделано, когда она прибавляет: напали на след виновных.

— В этом случае, я надеюсь, ваше величество останетесь довольны.

— Хорошо, увидим; не задерживаю вас, барон. Господин де Вильфор, вы устали после долгого пути, ступайте, отдохните. Вы, верно, остановились у вашего отца?

У Вильфора потемнело в глазах.

— Нет, ваше величество, я остановился на улице Турнон, в гостинице «Мадрид».

— Но вы его видели?

— Ваше величество, я сразу же поехал к герцогу Блакасу.

— Но вы его увидите?

— Не думаю, ваше величество!

— Да, правда, — сказал король, и по его улыбке было видно, что все эти вопросы заданы не без умысла. — Я забыл, что вы не очень дружны с господином Нуартье и что это также жертва, принесенная моему трону, за которую я должен вас вознаградить.

— Милость ко мне вашего величества — награда, настолько превышающая все мои желания, что мне больше нечего просить у короля.

— Все равно, мы вас не забудем, будьте спокойны; а пока (король снял с груди крест Почетного легиона, который он всегда носил на своем синем фраке, возле креста Св. Людовика, над звездой Кармильской Богоматери и Св. Лазаря, и подал Вильфору), пока возьмите этот крест.

— Ваше величество ошибается, — сказал Вильфор, — этот крест офицерский.

— Неважно, возьмите его; у меня нет времени потребовать другой. Блакас, позаботьтесь о том, чтобы господину де Вильфо-ру была выдана грамота.

На глазах Вильфора блеснули слезы горделивой радости; он принял крест и поцеловал его.

— Какие еще приказания вашему величеству угодно дать мне? — спросил Вильфор.

— Отдохните, а потом не забывайте, что если в Париже вы не в силах служить мне, то в Марселе можете оказать большие услуги.

— Ваше величество, — ответил Вильфор, кланяясь, — через час я покину Париж.

— Ступайте, — произнес король, — и если я забуду о вас (у королей короткая память), то не бойтесь напомнить о себе... Барон, прикажите позвать ко мне военного министра. Блакас, останьтесь.

— Да, сударь, — сказал министр полиции Вильфору, выходя из Т юильри. — Вы не ошиблись дверью, ваша карьера обеспечена.

— Надолго ли? — прошептал Вильфор, раскланиваясь с министром, карьера которого была кончена, и стал искать глазами карету.

По набережной проезжал фиакр, Вильфор подозвал его, назвал адрес, сел в карету и предался честолюбивым мечтам. Через десять минут он уже был у себя, велел подать лошадей через два часа и заказал завтрак.

Он уже садился за стол, когда чья-то уверенная и сильная рука дернула звонок. Слуга пошел открывать, и Вильфор услышал голос, называвший его имя.

«Кто может знать, что я в Париже?» — подумал помощник королевского прокурора.

Слуга вернулся.

— Что там такое? — спросил Вильфор. — Кто звонил? Кто меня спрашивает?

— Незнакомый господин, который не хочет назвать своего имени.

— Как не хочет назвать своего имени? А что ему нужно от меня?

— Он хочет переговорить с вами.

— Со мной?

— Да.

— Он назвал меня по имени?

— Да.

— А каков он собой?

— Да человек лет пятидесяти.

— Маленький? Высокий?

— С вас ростом.

— Бр юнет или блондин?

— Брюнет, темный брюнет; черные волосы, черные глаза, черные брови.

— А одет? — с живостью спросил Вильфор. — Как он одет?

— В синем сюртуке, застегнутом доверху, с лентой Почетного легиона.

— Это он! — прошептал Вильфор, бледнея.

— Черт возьми! — сказал, появляясь в дверях, человек, приметы которого мы описывали уже дважды. — Сколько церемоний! Или в Марселе сыновья имеют обыкновение заставлять отцов дожидаться в передней?

— Отец! — вскричал Вильфор. — Так я не ошибся... Я так и думал, что это вы...

— А если ты думал, что это я, — продолжал гость, ставя в угол палку и кладя шляпу на стул, — то позволь тебе сказать, милый Жерар, что с твоей стороны не очень-то любезно заставлять меня дожидаться.

— Идите, Жермен, — приказал Вильфор.

Слуга удалился с выражением явного удивления.

XII. Отец и сын

Господин Нуартье — а это был он — следил глазами за слугой, пока за ним не закрылась дверь; потом, вероятно, опасаясь, чтобы слуга не стал подслушивать из передней, он снова приотворил дверь: предосторожность оказалась не лишней, и проворство, с которым Жермен удалился, не оставляло сомнений, что и он не чужд пороку, погубившему наших праотцев. После этого г-н Ну⁻артье собственноручно закрыл дверь в передней, потом запер на задвижку дверь в спальню и, наконец, подал руку Вильфору, глядевшему на него с изумлением.

— Знаешь, Жерар, — сказал он сыну с улыбкой, истинный смысл которой трудно было определить, — нельзя утверждать, чтобы ты был в восторге от встречи со мной.

— Что вы, отец, я чрезвычайно рад; но я, признаться, так мало рассчитывал на ваше посещение, что оно меня несколько озадачило.

— Но, мой друг, — продолжал г-н Нуартье, садясь в кресло, — я мог бы сказать тебе то же самое. Как? Ты мне пишешь, что ваша помолвка назначена в Марселе на двадцать восьмое февраля, а третьего марта ты в Париже?

— Да, я здесь, — произнес Жерар, придвигаясь к г-ну Нуартье, — но не упрекайте меня; я приехал сюда ради вас, и быть может, мой приезд спасет вас.

— Вот как! — ответил г-н Нуартье, небрежно развалившись в кресле. — Расскажите же мне, господин прокурор, в чем дело; это очень любопытно.

— Вы слышали о некоем бонапартистском клубе на улице Сен-Жак?

— В номере пятьдесят третьем? Да; я его вице-президент.

— Отец, ваше хладнокровие меня ужасает.

— Что делать, милый? Человек, который был приговорен к смерти монтаньярами, бежал из Парижа в возе сена, прятался в бордоских равнинах от ищеек Робеспьера, успел привыкнуть ко многому. Итак, продолжай. Что же случилось в этом клубе на улице Сен-Жак?

— Случилось то, что туда пригласили генерала Кенеля и что генерал Кенель, выйдя из дому в девять часов вечера, через двое суток был найден в Сене.

— И кто тебе рассказал об этом занятном случае?

— Сам король.

— Ну, а я, — произнес Нуартье, — в ответ на твой рассказ сообщу тебе новость.

— Мне кажется, что я уже знаю ее.

— Так ты знаешь о высадке его величества императора?

— Молчите, отец, умоляю вас; во-первых, ради себя самого, а потом и ради меня. Да, я знал эту новость, и знал даже раньше, чем вы, потому что я три дня скакал из Марселя в Париж и рвал на себе волосы, что не могу передать через двести лье ту мысль, которая не давала мне покоя.

— Три дня ? Ты с ума сошел? Три дня тому назад император еще не высаживался.

— Да, но я уже знал о его намерении.

— Каким образом?

— Из письма с острова Эльба, адресованного вам.

— Мне?

— Да, вам; я перехватил его у гонца. Если бы это письмо попало в руки другого, быть может, вы были бы уже расстреляны.

Г-н Нуартье рассмеялся.

— По-видимому, — сказал он, — Бурбоны научились у императора действовать без проволочек... Расстрелян! Друг мой, как ты спешишь! А где это письмо? Зная тебя, я уверен, что ты его тщательно припрятал.

— Я сжег его до последнего клочка, ибо это письмо — ваш смертный приговор.

— И конец твоей карьеры, — холодно ответил Нуартье. — Да, ты прав, но мне нечего бояться, ведь ты мне покровительствуешь.

— Мало того: я вас спасаю.

— Вот как? Это становится интересно! Объясни.

— Вернемся к клубу на улице Сен-Жак.

— Видно, этот клуб не на шутку волнует господ полицейских. Что же они так плохо ищут его? Давно бы нашли!

— Они его не нашли, но напали на след.

— Это сакраментальные слова, я знаю; когда полиция бессильна, она говорит, что напала на след, и правительство спокойно ждет, пока она не явится с виноватым видом и не доложит, что след утерян.

— Да, но найден труп; генерал Кенель мертв, и совершенно очевидно, что совершено убийство.

— Убийство? Но нет никаких доказательств, что генерал стал жертвой убийства. В Сене каждый день находят людей, которые бросились в воду с отчаяния или утонули, потому что не умели плавать.

— Вы очень хорошо знаете, что генерал не утопился с отчаяния и что в январе месяце в Сене не купаются. Нет, нет, не обольщайтесь: эту смерть называют убийством.

— А кто ее так называет?

— Сам король.

— Король? Я думал, он философ и понимает, что в политике нет убийств. В политике, мой милый, — тебе это известно, как и мне, — нет людей, а есть идеи; нет чувств, а есть интересы. В политике не убивают человека, а устраняют препятствие, только и всего. Хочешь знать, как все это произошло? Я тебе расскажу. Мы думали, что на генерала Кенеля можно положиться, нам рекомендовали его с острова Эльба. Один из нас отправился к нему и пригласил на собрание на улицу Сен-Жак; он приходит, ему открывают весь план, отъезд с острова Эльба и высадку на французский берег; потом, всё выслушав, всё узнав, он заявляет, что он роялист; все переглядываются; с него берут клятву, он ее дает, но с такой неохотой, что поистине уж лучше бы он не искушал Господа Бога; и все же генералу дали спокойно уйти. Он не вернулся домой. Что ж ты хочешь? Верно, сбился с дороги, когда вышел от нас, только и всего. Убийство! Ты меня удивляешь, Вильфор; помощник королевского прокурора хочет построить обвинение на таких шатких уликах. Разве мне когда-нибудь придет в голову сказать тебе, когда ты как преданный роялист отправляешь на тот свет одного из наших: «Сын мой, ты совершил убийство!» Нет, я скажу: «Отлично, милостивый государь, вы победили; очередь за нами».

— Берегитесь, отец; когда придет наша очередь, мы будем безжалостны.

— Я не понимаю.

— Вы рассчитываете на возвращение узурпатора?

— Не скрою.

— Вы ошибаетесь: он не сделает и десяти лье в глубь Франции — его выследят, догонят и затравят, как дикого зверя.

— Дорогой друг, император сейчас на пути в Гренобль; десятого или двенадцатого он будет в Лионе, а двадцатого или двадцать пятого в Париже.

— Население поднимется...

— ...чтобы приветствовать его.

— У него горсточка людей, а против него вышлют целые армии.

— ...которые с радостными криками проводят его до столицы; поверь мне, Жерар, ты еще ребенок; вам кажется, что вы все знаете, когда телеграф, через три дня после высадки, сообщает вам: «Узурпатор высадился в Каннах с горстью людей, за ним выслана погоня». Но где он? Что он делает? Вы ничего не знаете. Вы только знаете, что выслана погоня. И так за ним будут гнаться до самого Парижа без единого выстрела.

— Гренобль и Лион — роялистские города, они не дадут ему пройти.

— Гренобль с радостью распахнет перед ним ворота; весь Лион выйдет ему навстречу. Поверь мне, мы осведомлены не хуже вас, и наша полиция стоит вашей. Вот тебе доказательство: ты хотел скрыть от меня свой приезд, а я узнал о нем через полчаса после того, как ты миновал заставу. Ты дал свой адрес только кучеру почтовой кареты, а мне он известен, поскольку я явился к тебе в ту самую минуту, когда ты садился за стол. Поэтому позвони и попроси еще прибор; мы пообедаем вместе.

— В самом деле, — ответил Вильфор, глядя на отца с удивлением, — вы располагаете самыми точными сведениями.

— Да это очень просто; вы, стоящие у власти, владеете только теми средствами, которые можно купить за деньги; а мы, ожидающие власти, располагаем всеми средствами, которые дает нам в руки преданность и самоотверженность.

— Преданность? — повторил Вильфор с улыбкой.

— Да, преданность; так для приличия называют честолюбие, питающее надежды на будущее.

И г-н Нуартье, видя, что сын не зовет слугу, сам протянул руку к звонку.

Вильфор удержал его.

— Подождите, отец, еще одно слово.

— Говори.

— Как наша полиция ни плоха, она знает одну страшную тайну.

— Какую?

— Приметы того человека, который приходил за генералом Кенелем в тот день, когда он исчез.

— Вот как! Она их знает? Да неужели? И какие же это приметы?

— Смуглая кожа, волосы, бакенбарды и глаза черные, синий сюртук, застегнутый доверху, ленточка ордена Почетного легиона в петлице, широкополая шляпа и камышовая трость.

— Полиция это знает? — сказал Нуартье. — Почему же в таком случае она не задержала этого человека?

— Потому что он ускользнул от нее вчера или третьего дня на углу улицы Кок-Эрон.

— Недаром я тебе говорил, что ваша полиция — дура.

— Да, но она в любую минуту может найти его.

— Разумеется, — произнес Нуартье, беспечно поглядывая кругом, — если этот человек не будет предупрежден, но его предупредили. Поэтому, — прибавил он с улыбкой, — он изменит лицо и платье.

При этих словах он встал, снял сюртук и галстук, подошел к столу, на котором лежали вещи из дорожного несессера Вильфора, взял бритву, намылил себе щеки и твердой рукой сбрил уличающие его бакенбарды, имевшие столь важное значение для полиции.

Вильфор смотрел на него с ужасом, не лишенным восхищения.

Сбрив бакенбарды, Нуартье изменил прическу; вместо черного галстука повязал цветной, взяв его из раскрытого чемодана; снял свой синий двубортный сюртук и надел коричневый однобортный Вильфора; примерил перед зеркалом его шляпу с загнутыми полями и, видимо, остался ею доволен; свою палку он оставил в углу за камином, а вместо нее в его руке оказалась легкая бамбуковая тросточка, сообщавшая походке изящного помощника королевского прокурора непринужденность, явившуюся ее главным достоинством.

— Ну что? — спросил он, оборачиваясь к ошеломленному Вильфору. — Как ты думаешь, опознает меня теперь полиция?

— Нет, отец, — пробормотал Вильфор, — по крайней мере надеюсь.

— А что касается вещей, которые я оставляю у тебя, то я полагаюсь на твою осмотрительность. Ты сумеешь припрятать их.

— Будьте спокойны! — заверил Вильфор.

— и еще скажу, что ты, пожалуй, прав; может быть, ты и в самом деле спас мне жизнь, но не беспокойся, мы скоро поквитаемся.

Вильфор покачал головой.

— Не веришь?

— По крайней мере надеюсь, что вы ошибаетесь.

— Ты еще увидишь короля?

— Может быть.

— Хочешь прослыть у него пророком?

— Пророков, предсказывающих несчастье, плохо принимают при дворе.

— Да, но рано или поздно им отдают должное; допустим, что будет вторичная Реставрация; тогда ты прослывешь великим человеком.

— Что же я должен сказать королю?

— Скажи ему вот что: «Ваше величество, вас обманывают относительно состояния Франции, настроения городов, духа армии; тот, кого в Париже вы называете корсиканским людоедом, кого еще зовут узурпатором в Невере, уже именуется Бонапартом в Лионе и императором в Гренобле. Вы считаете, что его преследуют, гонят, что он бежит; а он летит, как орел, которого он нам возвращает. Вы считаете, что его войско умирает с голоду, истощено походом, готово разбежаться; оно растет как снежный ком. Ваше величество, уезжайте, оставьте Францию ее настоящему владыке, тому, кто не купил ее, а завоевал; уезжайте, не потому, что вам грозит опасность: ваш противник достаточно силен, чтобы проявить милость, а потому, что потомку Людовика Святого унизительно быть обязанным жизнью победителю Ар-коли, Маренго и Аустерлица». Скажи все это королю, Жерар, или, лучше, не говори ему ничего, скрой от всех, что ты был в Париже, не говори, зачем сюда ездил и что здесь делал; найми лошадей, и если сюда ты скакал, то обратно лети; вернись в Марсель ночью; войди в свой дом с заднего крыльца и сиди там, тихо, скромно, никуда не показываясь, а главное — сиди смирно, потому что на этот раз, клянусь тебе мы будем действовать, как люди сильные, знающие своих врагов. Уезжай, сын мой, уезжай, и в награду за послушание отцу, или, если тебе угодно, за уважение к советам друга, мы сохраним за тобой твое место.

Это позволит тебе, — добавил Нуартье с улыбкой, — спасти меня еще раз, если когда-нибудь на политических качелях ты окажетешься наверху, а я внизу. Прощай, Жерар; в следующий приезд остановись у меня.

И Нуартье вышел, сохраняя спокойствие, которое ни на минуту не покидало его на протяжении этого нелегкого разговора.

Вильфор, бледный и встревоженный, подбежал к окну и, раздвинув занавески, увидел, как его отец невозмутимо прошел мимо нескольких подозрительных личностей, стоявших на улице, вероятно, для того чтобы задержать человека с черными бакенбардами, в синем сюртуке и широкополой шляпе.

Вильфор, весь дрожа, не отходил от окна, пока Нуартье не исчез за углом. Потом он схватил оставленные отцом вещи, засунул на самое дно чемодана черный галстук и синий сюртук, скомкал шляпу и бросил ее в нижний ящик шкафа, поломал трость и швырнул ее в камин, надел дорожный картуз, позвал слугу, взглядом пресек все вопросы, расплатился, вскочил в ожидавшую его карету, узнал в Лионе, что Бонапарт уже вступил в Гренобль, и приехал в Марсель, терзаемый всеми муками, какие проникают в сердце человека вместе с честолюбием и первыми успехами.

XIII. «Сто дней»

Нуартье оказался хорошим пророком, и все произошло именно так, как он предсказывал. Всем известно возвращение с острова Эльба, возвращение странное, чудесное: ничего подобного не было в прошлом и, вероятно, не будет в будущем.

Людовик XVIII сделал лишь слабую попытку отразить жестокий удар. Только что восстановленная и еще неокрепшая королевская или, вернее, монархическая власть, состоящая из старых предрассудков и новых идей рухнула под настойчивым натиском императора. Поэтому награда, которую Вильфор получил от короля, была не только бесполезна, но и опасна, и он никому не показал свой орден Почетного легиона, хотя герцог Блакас, выполняя приказ короля, позаботился о том, чтобы выслать ему грамоту.

Наполеон непременно отправил бы Вильфора в отставку, если бы не покровительство Нуартье, который стал очень влиятельным человеком при императорском дворе в награду за оказанные им услуги. Жирондист 1793 и сенатор 1806 года сдержал свое слово и помог тому, кто протянул ему руку помощи накануне.

Во время восстановления Империи, чье вторичное падение, впрочем, легко было предвидеть, Вильфор всеми силами старался скрыть ту тайну, которую чуть было не разгласил Дантес.

Королевский прокурор был отстранен от должности по подозрению в недостаточном бонапартизме.

Едва императорская власть была восстановлена, то есть как только Наполеон поселился в Тюильрийском дворце, только что покинутом Людовиком XVIII, и стал рассылать свои многочисленные и разнообразные приказы из того самого кабинета, куда мы вслед за Вильфором ввели наших читателей и где на столе из орехового дерева император нашел еще раскрытую и почти полную табакерку Людовика XVIII, — как в Марселе, вопреки усилиям местного начальства, начала разгораться междоусобная распря, всегда тлеющая на юге; судя по всему, граждане не собирались ограничиваться осадой домов роялистов, отсиживающихся дома, и публичными оскорблениями тех, кто решался выйти на улицу.

Вследствие изменившихся обстоятельств почтенный арматор, принадлежавший к плебейскому лагерю, если и не стал всемогущ, — поскольку г-н Моррель был человеком осторожным и несколько робким, как все те, кто прошел медленную и трудную коммерческую карьеру, — но все же, хоть его и опережали рьяные бонапартисты, укорявшие арматора за умеренность, приобрел достаточный вес, чтобы возвысить голос и подать жалобу. Жалоба эта, как легко догадаться, касалась Дантеса.

Вильфор устоял, несмотря на падение своего начальника. Его свадьба не расстроилась, но была отложена до более благоприятных времен. Если бы император удержался на престоле, то Жерару следовало бы искать другую партию, и Нуартье нашел бы ему невесту; если бы Людовик XVIII вторично возвратился, то влияние маркиза де Сен-Меран удвоилось бы, как и влияние самого Вильфора, — и этот брак стал бы особенно желателен.

Таким образом, помощник королевского прокурора занимал первое место в марсельском судебном мире, когда однажды утром ему доложили о приходе г-на Морреля.

Другой поспешил бы навстречу арматору и тем самым показал свою слабость; но Вильфор был умным человеком и обладал если не опытом, то превосходным чутьем. Он заставил Морреля дожидаться в передней, как сделал бы при Реставрации, не потому, что был занят, а просто потому, что принято, чтобы помощник прокурора заставлял ждать в передней. Через четверть часа, просмотрев несколько газет различных направлений, он велел позвать арматора.

Моррель думал, что увидит Вильфора удрученным, а нашел его точно таким, каким он был полтора месяца тому назад, то есть спокойным, твердым и полным холодной учтивости, которая является самой непреодолимой из преград, отделяющих человека с положением от простого человека. Арматор шел в кабинет Вильфора в убеждении, что тот задрожит, увидев его, а вместо этого сам смутился и разволновался при виде помощника прокурора, который ждал его, сидя за письменным столом.

Моррель остановился в дверях. Вильфор посмотрел на него, словно не узнавая. Наконец, после некоторого молчания, во время которого почтенный арматор вертел в руках шляпу, он проговорил:

— Господин Моррель, если не ошибаюсь?

— Да, сударь, это я, — ответил арматор.

— Пожалуйста, войдите, — сказал Вильфор, сделав покровительственный жест, — и скажите, чему я обязан вашим посещением?

— Разве вы не догадываетесь? — спросил Моррель.

— Нет, нисколько не догадываюсь; но тем не менее я готов быть вам полезным, если это в моей власти.

— Это всецело в вашей власти, — уверил его Моррель.

— Так объясните, в чем дело.

— Сударь, — начал Моррель, понемногу успокаиваясь, черпая твердость в справедливости своей просьбы и в ясности своего положения, — вы помните, что за несколько дней до того, как стало известно о возвращении его величества императора, я приходил к вам просить о снисхождении к одному молодому человеку, моряку, помощнику капитана на моем судне; его обвиняли, если вы помните, в связях с островом Эльба; подобные связи, считавшиеся тогда преступлением, сейчас дают право на награду. Тогда вы служили Людовику XVIII и не пощадили обвиняемого; это был ваш долг. Теперь вы служите Наполеону и обязаны защитить невинного; это тоже ваш долг. Поэтому я пришел спросить у вас, что с ним произошло?

Вильфор сделал над собой огромное усилие.

— Как его имя? — спросил он. — Будьте добры, назовите его имя.

— Эдмон Дантес.

Надо думать, Вильфору было бы приятнее подставить лоб под пистолет противника на дуэли на расстоянии двадцати пяти шагов, чем услышать это имя, брошенное ему в лицо; однако он и глазом не моргнул.

«Никто не может обвинить меня в том, что я арестовал этого молодого человека по личным соображениям», — подумал Вильфор.

— Дантес? — повторил он. — Вы говорите — Эдмон Дантес?

— Да, сударь.

Вильфор открыл огромный реестр, помещавшийся в стоявшей рядом конторке, потом пошел к другому столу, от стола перешел к полкам с папками дел и, обернувшись к арматору, спросил самым естественным голосом:

— А вы не ошибаетесь, милостивый государь?

Если бы Моррель был более догадливым или лучше осве-домленым об обстоятельствах дела, то он нашел бы странным, что помощник прокурора удостаивает его ответа по делу, которое его не касается; он задал бы себе вопрос: почему Вильфор не отсылает его к арестантским спискам, к начальникам тюрем, к префекту департамента? Но Моррель не видел никаких признаков страха, а только готовность помочь: Вильфор рассчитал верно.

— Нет, — ответил Моррель, — я не ошибаюсь; я знаю беднягу десять лет, он служил у меня четыре года. Полтора месяца тому назад — помните? — я просил вас быть великодушным, как теперь прошу быть справедливым; тогда вы приняли меня довольно холодно и отвечали с неудовольствием. В то время роялисты были неласковы к бонапартистам!

— Милостивый государь, — произнес Вильфор, парируя удар со свойственным ему хладнокровием и проворством, — я был роялистом, когда думал, что Бурбоны не только законные наследники престола, но и избранники народа; но чудесное возвращение, свидетелями которого мы являемся, доказало мне, что я ошибался. Гений Наполеона победил: только любимый монарх — законный монарх.

— В добрый час, — воскликнул Моррель с грубоватой откровенностью. — Приятно слушать, когда вы так говорите, и я вижу в этом хороший знак для бедного Эдмона.

— Погодите, — сказал Вильфор, перелистывая новый реестр, — я припоминаю: моряк, так, кажется? Он еще собирался жениться на каталанке? Да, да, теперь я вспоминаю; это было очень серьезное дело.

— Разве?

— Вы ведь знаете, что от меня его повели прямо в тюрьму при здании суда.

— Да, а потом?

— Потом я послал донесение в Париж и приложил бумаги, которые были найдены при нем. Я был обязан это сделать... Через неделю арестанта увезли.

— Увезли? — вскричал Моррель. — Но что же сделали с бедным малым?

— Не пугайтесь! Его, вероятно, отправили в Фенестрель, в Пиньероль или на острова Святой Маргариты, то есть — сослали; и в одно прекрасное утро он вернется и примет командование на своем корабле.

— Пусть возвращается когда угодно: место за ним. Но почему он до сих пор не возвратился? Казалось бы, наполеоновская юстиция первым делом должна освободить тех, кого засадила в тюрьму роялистская юстиция.

— Не спешите обвинять, господин Моррель, — ответил Вильфор, — во всяком деле требуется законность. Предписание о заключении в тюрьму было получено от высшего начальства; поэтому надо от высшего же начальства получить приказ об освобождении. Наполеон возвратился всего две недели тому назад; предписания об освобождении заключенных еще только пишут.

— Но разве нельзя, — спросил Моррель, — ускорить все эти формальности? Ведь мы победили. У меня есть друзья, есть связи; я могу добиться отмены приговора.

— Приговора не было.

— Так постановления об аресте.

— В политических делах нет арестантских списков; иногда правительство заинтересовано в том, чтобы человек исчез бесследно; списки могли бы помочь розыскам.

— Так, возможно, было при Бурбонах, но теперь...

— Так бывает во все времена, дорогой господин Моррель; правительства сменяют друг друга и похожи друг на друга; карательная машина, заведенная при Людовике Четырнадцатом, действует по сей день; нет только Бастилии. В соблюдении тюремного устава император всегда был строже, чем даже Людовик Четырнадцатый, и количество арестантов, не внесенных в списки, огромно.

Такая откровенность обезоружила бы любую уверенность, а у Морреля не было даже подозрений.

— Но скажите, господин де Вильфор, что вы мне посоветуете сделать, чтобы ускорить возвращение бедного Дантеса?

— Могу посоветовать одно: подайте прошение министру юстиции.

— Ах, господин де Вильфор! Мы же знаем, что значат прошения: министр получает их по двести в день, а не прочитывает и четырех.

— Да, — подтвердил Вильфор, — но он прочтет прошение, посланное мной и снабженное моей припиской.

— И вы возьметесь подать ему это прошение?

— С величайшим удовольствием. Раньше Дантес мог быть виновен, но теперь он невиновен; и я обязан возвратить ему свободу, так же как был обязан заключить его в тюрьму.

Таким образом Вильфор предотвращал опасное для него следствие, маловероятное, но все-таки возможное, — следствие, которое поставило бы крест на всей его жизни.

— А как нужно писать министру?

— Садитесь сюда, господин Моррель, — сказал Вильфор, уступая ему свое место. — Я вам продиктую.

— Вы будете так добры?

— Помилуйте! Но не будем терять времени, и так уж довольно потеряно.

— Да, да! Вспомним, что бедняга ждет, страдает, может быть, отчаивается.

Вильфор вздрогнул при мысли об узнике, проклинающем его в мрачной камере; но он зашел слишком далеко и отступать уже нельзя было: Дантес должен был быть раздавлен жерновами его честолюбия.

— Я готов, — произнес Моррель, сев в кресло Вильфора и взявшись за перо.

И помощник прокурора продиктовал прошение, в котором, несомненно с наилучшими намерениями, преувеличивал патриотизм Дантеса и услуги, оказанные им делу бонапартистов. В этом прошении юноша представал как один из главных пособников возвращения Наполеона. Очевидно, что министр, прочитав такую бумагу, должен был тотчас же восстановить справедливость, если это еще не было сделано.

Когда прошение было написано, Вильфор прочел его вслух.

— Хорошо, — сказал он, — теперь положитесь на меня.

— А когда вы его отправите?

— Сегодня же.

— С вашей припиской?

— Лучше всего будет, если я удостоверю, что все сказанное в прошении — правда.

Вильфор сел в кресло и сделал нужную надпись в углу бумаги.

— Что же мне дальше делать? — спросил Моррель.

— Ждать, — ответил Вильфор. — Я все беру на себя.

Эти слова вернули Моррелю надежду; он покинул здание суда очень довольный помощником королевского прокурора и отправился известить старика Дантеса, что тот скоро увидит своего сына.

Между тем Вильфор, вместо того чтобы послать прошение в Париж, надежно спрятал его; спасительное для Дантеса в настоящую минуту, оно могло стать для него гибельным впоследствии, если бы случилось то, о чем уже сейчас можно было догадываться по положению в Европе, — то есть вторичная Реставрация.

Итак, Дантес остался узником; забытый во мраке своего подземелья, он не слышал громоподобного падения Людовика XVIII и еще более страшного грохота, с которым рухнула Империя.

Но Вильфор зорко следил за всем и внимательно прислушивался. Два раза, за время короткого возвращения Наполеона, которое называется «Сто дней», Моррель возобновлял атаку, настаивая на освобождении Дантеса, и оба раза Вильфор успокаивал его обещаниями и надеждами. Наконец, наступило Ватерлоо. Моррель уже больше не являлся к Вильфору: он сделал для своего юного друга все, что мог; при вторичной Реставрации новые попытки помочь Дантесу могли только понапрасну его скомпрометировать.

Людовик XVIII вернулся на престол. Вильфор, которому Марсель напоминал о том, что он хотел забыть, добился должности королевского прокурора в Тулузе; через две недели после переезда он женился на маркизе Рене де Сен-Меран, отец которой был теперь в особой милости при дворе.

Вот почему Дантес во время «Ста дней» и после Ватерлоо оставался в тюрьме, забытый если не людьми, то во всяком случае Богом.

Данглар понял, какой удар он нанес Дантесу, когда узнал о возвращении Наполеона во Францию; его донос попал в цель, и, как все люди, обладающие известной склонностью к преступлению и умеренными способностями в обыденной жизни, он назвал это странное совпадение «волей провидения».

Но когда Наполеон вступил в Париж и снова раздался его повелительный и мощный голос, Данглар испугался. С минуты на минуту он ждал, что появится Дантес, и тогда ему придется расплачиваться за то, что он сделал. Тогда Данглар сообщил г-ну Моррель о своем желании оставить морскую службу и просил рекомендовать его одному испанскому негоцианту, к которому и поступил конторщиком в конце марта, то есть через десять или двенадцать дней после возвращения Наполеона в Тюильри; он уехал в Мадрид, и больше о нем не слышали.

Фернан вообще ничего не понял. Дантес исчез — это все, что ему было нужно. Что случилось с Дантесом ? Он даже не старался узнать об этом. Все его усилия были направлены на то, чтобы придумывать для Мерседес причины невозвращения ее жениха или же размышлять над тем, как бы уехать и увезти ее; иногда он садился на вершине мыса Фаро, откуда видны и Марсель и Каталаны, и мрачно наблюдал за обеими дорогами, не покажется ли вдали красавец моряк, возвращающийся, чтобы отомстить за себя. Фернан твердо решил застрелить Дантеса, а потом убить и себя, чтобы оправдать убийство. Но он обманывался; он никогда бы не наложил на себя руки, потому что все еще надеялся.

В то время как происходили все эти события, император призвал под ружье последний разряд рекрутов, и все, кто мог носить оружие, выступили за пределы Франции.

Вместе со всеми отправился в поход и Фернан, покинув свою хижину и Мерседес и терзаясь мыслью, что в его отсутствие, быть может, возвратится соперник и женится на той, кого он любит.

Если бы Фернан был способен на самоубийство, он застрелился бы в минуту разлуки с любимой девушкой.

Его внимание к Мерседес, притворное сочувствие ее горю, усердие, с которым он предупреждал малейшее ее желание, произвели действие, какое всегда производит преданность на великодушные сердца; Мерседес всегда любила Фернана как друга; теперь к этой дружеской привязанности прибавилось чувство благодарности.

— Брат мой, — сказала она, привязывая ранец к плечам каталанца, — мой единственный друг, береги себя, не оставляй меня одну на этом свете, где у меня нет никого, кроме тебя.

Эти слова, сказанные в минуту расставания, обнадежили Фернана. Если Дантес не вернется, может быть, наступит день, когда Мерседес станет его женой.

Мерседес осталась одна, на голой скале, которая никогда еще не казалась ей такой одинокой, перед безграничной далью моря. Вся в слезах, как та безумная, чью печальную повесть рассказывают в этом краю, она постоянно бродила вокруг Каталан; иногда останавливалась под жгучим южным солнцем, неподвижная, немая, как статуя, и смотрела на Марсель; иногда сидела на берегу и слушала стенание волн, вечное, как ее горе, и спрашивала себя: не лучше ли наклониться вперед, упасть, броситься в море, чем выносить жестокую муку безнадежного ожидания? Не страх удержал Мерседес от самоубийства — она нашла утешение в религии, и это спасло ее.

Кадрусса, как и Фернана, призвали в армию, но он был восемью годами старше каталанца и притом женат, и потому его оставили в третьем разряде, охраняющем побережье.

Старик Дантес, который жил только надеждой, с падением императора лишился ее.

Ровно через пять месяцев после разлуки с сыном, почти в тот же час, когда был арестован Эдмон, он умер на руках Мерседес.

Моррель взял на себя расходы на похороны и заплатил мелкие долги, сделанные стариком за время болезни.

Это был не только человеколюбивый, но и смелый поступок. Весь юг пылал пожаром междоусобиц, и помочь, даже на смертном одре, отцу такого опасного бонапартиста, как Дантес, было преступлением.

XIV. Арестант помешанный и арестант неистовый

Приблизительно через год после возвращения Людовика XVIII главный инспектор тюрем производил ревизию.

Дантес в своей подземной камере слышал стук и скрип, весьма громкие наверху, но внизу различимые только для уха заключенного, привыкшего подслушивать в ночной тишине паука, прядущего свою паутину, и мерное падение водяной капли, которой нужен целый час, чтобы скопиться на потолке подземелья.

Он понял, что у живых что-то происходит; он так долго жил в могиле, что имел право считать себя мертвецом.

Инспектор посещал поочередно комнаты, камеры, казематы. Некоторые заключенные удостоились расспросов; они принадлежали к числу тех, которые из-за своей скромности или тупости заслужили благосклонность начальства. Инспектор спрашивал у них, хорошо ли их кормят и нет ли у них каких-либо просьб. Все отвечали в один голос, что кормят их отвратительно и что они просят свободы. Тогда инспектор спросил, не скажут ли они еще чего-нибудь. Они покачали головой. Чего могут просить узники, кроме свободы?

Инспектор, улыбаясь, обратился к коменданту и сказал:

— Не понимаю, кому нужны эти бесполезные ревизии? Кто видел одну тюрьму, видел сто; кто выслушал одного заключенного, выслушал тысячу; везде одно и то же: их плохо кормят и они невинны. Других у вас нет?

— Есть еще опасные или сумасшедшие, которых мы держим в подземельях.

— Что ж, — произнес инспектор с видом глубокой усталости, — исполним наш долг до конца — спустимся в подземелья.

— Позвольте, — заметил комендант, — надо взять с собой хотя бы двух солдат; иногда заключенные решаются на отчаянные поступки, потому что чувствуют отвращение к жизни и хотят, чтобы их приговорили к смерти. Вы можете стать жертвой покушения.

— Так примите меры предосторожности, — сказал инспектор.

Явились двое солдат, и все начали спускаться по такой вонючей, грязной и сырой лестнице, что уже один спуск по ней был тягостен для всех пяти чувств.

— Черт возьми! — воскликнул инспектор, останавливаясь. — Кто же здесь может жить?

— Чрезвычайно опасный заговорщик; нас предупредили, что это человек, способный на все.

— Он один?

— Разумеется.

— Давно он здесь?

— Около года.

— И его сразу посадили в подземелье?

— Нет, после того как он пытался убить сторожа, который носил ему пищу.

— Он хотел убить сторожа?

— Да, того самого, который нам сейчас светит. Верно, Антуан? — спросил комендант.

— Да, верно, он хотел меня убить, — ответил сторож.

— Да это сумасшедший!

— Хуже, — заявил сторож, — это просто дьявол!

— Если хотите, можно на него пожаловаться, — сказал инспектор коменданту.

— Не стоит; он и так достаточно наказан; к тому же он близок к сумасшествию, и мы знаем по опыту, что не пройдет и года, как он совсем сойдет с ума.

— Тем лучше для него, — заметил инспектор, — когда он сойдет с ума, будет меньше страдать.

Как видите, инспектор был человеколюбив и вполне достоин своей филантропической должности.

— Вы совершенно правы, — согласился комендант, — и ваши слова доказывают, что вы хорошо знаете заключенных.

У нас здесь, тоже в подземной камере, куда ведет другая лестница, сидит старик аббат, бывший глава какой-то партии в Италии; он здесь с тысяча восемьсот одиннадцатого года, и помешался в конце тысяча восемьсот тринадцатого года; с тех пор его узнать нельзя; прежде он все плакал, а теперь смеется; прежде худел, теперь толстеет. Не угодно ли вам посмотреть его вместо этого? Это веселое сумасшествие и оно никак не опечалит вас.

— Я посмотрю и того и другого, — ответил инспектор, — надо добросовестно выполнять служебный долг.

Инспектор в первый раз осматривал тюрьмы и хотел, чтобы начальство осталось им довольно.

— Пойдем прежде к этому, — добавил он.

— Извольте, — ответил комендант и сделал знак сторожу.

Сторож отпер дверь.

Услышав лязг тяжелых засовов и скрежет заржавелых петель, поворачивающихся на крюках, Дантес, который сидел в углу и с неизъяснимым наслаждением ловил тоненький луч света, проникавший в узкую решетчатую щель, приподнял голову.

При виде незнакомого человека, двух сторожей с факелами, двух солдат и коменданта с шляпой в руках Дантес понял, в чем дело, и видя, наконец, случай обратиться к высшему начальству, бросился вперед, умоляюще сложив руки.

Солдаты тотчас скрестили штыки, вообразив, что заключенный бросился к инспектору с дурным умыслом.

Инспектор невольно отступил на шаг.

Дантес понял, что его выдали за опасного человека.

Тогда он придал своему взгляду столько кротости, сколько может вместить человеческое сердце, и смиренной мольбой, удивившей присутствующих, попытался тронуть сердце своего высокого посетителя.

Инспектор выслушал Дантеса до конца; потом повернулся к коменданту.

— Он закончит благочестием, — сказал он вполголоса, — он уже и сейчас склоняется к кротости и умиротворению. Видите, ему знаком страх; он отступил, увидев штыки, а ведь сумасшедший ни перед чем не отступает. Я по этому вопросу сделал очень любопытные наблюдения в Шарантоне.

Потом он обратился к заключенному:

— Короче говоря, о чем вы просите?

— Я прошу сказать мне, в чем мое преступление: прошу суда, прошу следствия, прошу, наконец, чтобы меня расстреляли, если я виновен, и чтобы меня выпустили на свободу, если я невиновен.

— Хорошо ли вас кормят? — спросил инспектор.

— Да. Вероятно. Не знаю. Но это не важно. Важно, и не только для меня, несчастного узника, но и для властей, творящих правосудие, и для короля, который нами правит, чтобы невиновный не стал жертвой подлого доноса и не умирал под замком, проклиная своих палачей.

— Вы сегодня очень смиренны, — сказал комендант, — вы не всегда были таким. Вы говорили совсем иначе, когда хотели убить сторожа.

— Это правда, — признался Дантес, — и я от души прошу прощения у этого человека, который очень добр ко мне... Но что вы хотите? Я тогда был сумасшедший, бешеный.

— А теперь нет?

— Нет, тюрьма меня сломила, уничтожила. Я здесь уже так давно!

— Так давно?.. Когда же вас арестовали? — спросил инспектор.

— Двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года, в два часа пополудни.

Инспектор принялся считать.

— Сегодня у нас тридцатое июля тысяча восемьсот шестнадцатого года. Что же вы говорите? Вы сидите в тюрьме всего семнадцать месяцев.

— Только семнадцать месяцев! — повторил Дантес. — Вы не знаете, что такое семнадцать месяцев тюрьмы, — это семнадцать лет, семнадцать веков! Особенно для того, кто, как я, был так близок к счастью, собирался жениться на любимой девушке, видел перед собой почетное поприще, — и лишился всего; для кого лучезарный день сменился непроглядной ночью, кто видит, что будущность его погибла, кто не знает, любит ли его та, которую он любил, не ведает, жив ли его старик отец! Семнадцать месяцев тюрьмы для того, кто привык к морскому воздуху, к вольному простору, к необозримости, к бесконечности! Семнадцать месяцев тюрьмы! Это слишком много даже за те преступления, которые человеческий язык называет самыми гнусными именами. Так сжальтесь надо мной и добейтесь для меня — не снисхождения, а строгости, не милости, а суда; судей, прошу я судей; а в этом нельзя отказать обвиняемому.

— Хорошо, — сказал инспектор, — увидим.

Затем, обращаясь к коменданту, он произнес:

— В самом деле мне жаль этого беднягу. Когда вернемся наверх, вы покажете мне его дело.

— Разумеется, — ответил комендант, — но боюсь, что вы там найдете самые неблагоприятные сведения о нем.

— Я знаю, — продолжал Дантес, — я знаю, что вы не можете освободить меня; но можете передать мою просьбу высшему начальству, вы можете произвести следствие, вы можете, наконец, отдать меня под суд. Суд! Вот все, чего я прошу; пусть мне скажут, какое я совершил преступление и какое должен понести наказание. Ведь неизвестность хуже всех казней в мире!

— Я наведу справки, — сказал инспектор.

— Я по голосу вашему слышу, что вы тронуты! — воскликнул Дантес. — Скажите мне, что я могу надеяться!

— Я не могу вам этого сказать, — ответил инспектор, — я могу только обещать, что рассмотрю ваше дело.

— В таком случае я свободен, я спасен!

— Кто приказал арестовать вас? — спросил инспектор.

— Господин де Вильфор, — ответил Дантес. — Поговорите с ним.

— Господина де Вильфор уже нет в Марселе; вот уже год, как он в Тулузе.

— Тогда нечему удивляться! — прошептал Дантес. — Моего единственного покровителя здесь нет!

— Не имел ли господин де Вильфор каких-либо причин ненавидеть вас? — спросил инспектор.

— Никаких; напротив, он был ко мне очень милостив.

— Так я могу доверять тем сведениям, которые он дал о вас или которые он мне сообщит?

— Вполне.

— Хорошо. Ждите.

Дантес упал на колени, поднял руки к небу и стал шептать молитву, в которой молил Бога за этого человека, спустившегося к нему в темницу, подобно Спасителю, пришедшему вывести души из ада.

Дверь за инспектором закрылась, но надежда, которую он принес, осталась в камере Дантеса.

— Угодно вам сейчас просмотреть арестантские списки? — спросил комендант. — Или вы желаете зайти в подземелье к аббату?

— Прежде закончим осмотр, — ответил инспектор. — Если я поднимусь наверх, то у меня, быть может, не хватит духу еще раз спуститься.

— О, аббат не похож на этого, он веселый, не то что его сосед.

— А на чем он помешался?

— На очень странной мысли: он вообразил себя владельцем несметных сокровищ. В первый год он предложил правительству миллион, если его выпустят, на второй — два миллиона, на третий — три и так далее. Теперь он уже пять лет в тюрьме; он попросит позволения переговорить с вами наедине и предложит вам пять миллионов.

— Это в самом деле любопытно, — заметил инспектор. — А как зовут этого миллионера?

— Аббат Фариа.

— Номер двадцать седьмой! — сказал инспектор.

— Да, он здесь. Отоприте, Антуан.

Сторож повиновался, и инспектор с любопытством заглянул в подземелье «сумасшедшего аббата», как все называли этого заключенного.

Посреди камеры, в кругу, нацарапанном куском известки, отбитой от стены, лежал человек, почти нагой, — его платье превратилось в лохмотья. Он чертил в этом кругу отчетливые геометрические линии и был так же поглощен решением задачи, как Архимед в ту минуту, когда его убил солдат Марцелла. Поэтому арестант даже не пошевелился при скрипе двери и очнулся только тогда, когда пламя факелов осветило необычным светом влажный пол, на котором он работал. Тут аббат обернулся и с изумлением посмотрел на многочисленных гостей, спустившихся в его подземелье.

Он быстро вскочил, схватил одеяло, лежавшее в ногах его жалкой постели, и поспешно накинул его на себя, чтобы выглядеть более пристойно в глазах посетителей.

— О чем вы просите? — спросил инспектор, не изменяя своей обычной формулы.

—О чем я прошу? — переспросил аббат с удивлением. — Я ни о чем не прошу.

— Вы не понимаете меня, — продолжал инспектор, — я прислан правительством для осмотра тюрем и принимаю жалобы заключенных.

— А! Это другое дело, — живо воскликнул аббат, — и я надеюсь, мы поймем друг друга.

— Вот видите, — сказал комендант, — все так, как я вам говорил.

— Милостивый государь, — продолжал заключенный, — я аббат Фариа, родился в Риме, двадцать лет был секретарем кардинала Роспильози; меня арестовали, сам не знаю за что, в начале тысяча восемьсот одиннадцатого года, и с тех пор я тщетно требую освобождения от итальянского и французского правительств.

— Почему от французского? — спросил комендант.

— Потому, что меня схватили в Пьомбино, и я полагаю, что Пьомбино, подобно Милану и Флоренции, стал главным городом какого-нибудь французского департамента.

Инспектор и комендант с улыбкой переглянулись.

— Ну, дорогой мой, — заметил инспектор, — ваши сведения об Италии не отличаются свежестью.

— Они относятся к тому дню, когда меня арестовали, — ответил аббат Фариа, — а так как в то время его величество император создал Римское королевство для дарованного ему небом сына, то я полагал, что, продолжая пожинать лавры победы, он воплотил мечту Макиавелли и Цезаря Борджиа в жизнь, объединив всю Италию в единое и неделимое государство.

— К счастью, — возразил инспектор, — провидение несколько изменило этот грандиозный план, который, видимо, встречает ваше живое сочувствие.

— Это единственный способ превратить Италию в сильное, независимое и счастливое государство, — сказал аббат.

— Может быть, — ответил инспектор, — но я пришел сюда не затем, чтобы рассматривать с вами курс итальянской политики, а для того, чтобы спросить у вас, что я и сделал, довольны ли вы помещением и пищей.

— Пища здесь такая же, как и во всех тюрьмах, то есть очень плохая, — заявил аббат, — а помещение, как видите, сырое и нездоровое, но в общем довольно приличное для подземной тюрьмы. Дело не в этом, а в чрезвычайно важной тайне, которую я должен сообщить правительству.

— Начинается, — сказал комендант на ухо инспектору.

— Вот почему я очень рад вас видеть, — продолжал аббат, — хоть вы и помешали мне в очень важном вычислении, которое, быть может, изменит всю систему Ньютона. Могу я попросить у вас разрешения поговорить с вами наедине?

— Что я вам говорил? — шепнул комендант инспектору.

— Вы хорошо знаете своих постояльцев, — ответил инспектор улыбаясь, затем обратился к аббату: — Я не могу исполнить вашу просьбу.

— Однако, если бы речь шла о том, чтобы дать правительству возможность получить огромную сумму, пять миллионов, например?

— Удивительно, — сказал инспектор, обращаясь к коменданту, — вы предсказали даже сумму.

— Хорошо, — продолжал аббат, видя, что инспектор хочет уйти, — мы можем говорить и не наедине; господин комендант может присутствовать при нашей беседе.

— Дорогой мой, — перебил его комендант, — к сожалению, мы знаем наперед и наизусть все, что вы нам скажете. Речь идет о ваших сокровищах, да?

Фариа взглянул на насмешника глазами, в которых непредубежденный наблюдатель несомненно увидел бы трезвый ум и чистосердечие.

— Разумеется, — сказал аббат, — о чем же другом я могу говорить?

— Господин инспектор, — продолжал комендант, — я могу рассказать вам эту историю не хуже аббата; вот уже пять лет, как я постоянно слышу ее.

— Это доказывает, господин комендант, — проговорил аббат, — что вы принадлежите к тем людям, о которых в Писании сказано, что они имеют глаза и не видят, имеют уши и не слышат.

— Милостивый государь, — сказал инспектор, — государство богато и, слава богу, не нуждается в ваших деньгах; приберегите их до того времени, когда вас выпустят из тюрьмы.

Глаза аббата расширились; он схватил инспектора за руку.

— А если я не выйду из тюрьмы, — произнес он, — если меня, вопреки справедливости, оставят в этом подземелье, если я здесь умру, не завещав никому моей тайны, — значит, эти сокровища пропадут даром ? Не лучше ли, чтобы ими воспользовалось правительство и я вместе с ним? Я согласен на шесть миллионов; да, я уступлю шесть миллионов и удовольствуюсь остальным, если меня выпустят на свободу.

— Честное слово, — сказал инспектор вполголоса, — если не знать, что это сумасшедший, можно подумать, что все это правда: он говорит с таким убеждением.

— Я не сумасшедший и говорю сущую правду, — ответил Фариа, который, как и все узники, обладал тонким слухом и слышал все, что сказал инспектор. — Клад, о котором я говорю, действительно существует, и я предлагаю вам заключить со мной договор. Вы поведете меня на место, которое я укажу, при нас произведут раскопки, и если я солгал, если ничего не найдут, если я сумасшедший, как вы говорите, тогда отведете меня опять сюда, в это подземелье, и я останусь здесь навсегда и здесь умру, не утруждая ни вас, ни кого бы то ни было своими просьбами.

Комендант засмеялся.

— А далеко отсюда ваш клад? — спросил он.

— Милях в ста отсюда, — сказал Фариа.

— Недурно придумано, — заметил комендант. — Если бы все заключенные вздумали занимать тюремщиков прогулкой за сто миль и если бы тюремщики на это согласились, то для заключенных не было бы ничего легче, как бежать при первом удобном случае. А во время такой долгой прогулки случай наверное представился бы.

— Это способ известный, — заявил инспектор, — и господин аббат не может даже похвалиться, что он его изобрел.

Затем, обращаясь к аббату, он сказал:

— Я спрашивал, хорошо ли вас кормят?

— Милостивый государь, — ответил Фариа, — поклянитесь Иисусом Христом, что вы меня освободите, если я сказал вам правду, и я укажу место, где зарыт клад.

— Хорошо ли вас кормят? — повторил инспектор.

— При таком условии вы ничем не рискуете: и вы видите, что я не ищу случая бежать; я останусь в тюрьме, пока будут отыскивать клад.

— Вы не отвечаете на мой вопрос, — прервал инспектор с нетерпением.

— А вы на мою просьбу! — воскликнул аббат. — Будьте же прокляты, как и все те безумцы, которые не хотели мне верить! Вы не хотите моего золота — оно останется при мне; не хотите дать свободу — Господь пошлет мне ее. Идите, мне больше нечего вам сказать.

И аббат, сбросив с плеч одеяло, поднял кусок известки, сел опять в круг и принялся за свои чертежи и вычисления.

— Что это он делает? — спросил инспектор, уходя.

— Считает свои сокровища, — рассмеялся комендант.

Фариа ответил на эту насмешку полным презрения взглядом.

Они вышли. Сторож запер за ними дверь.

— Может быть, у него в самом деле были какие-нибудь сокровища, — сказал инспектор, поднимаясь по лестнице.

— Или он видел их во сне, — подхватил комендант, — и наутро проснулся сумасшедшим.

— Правда, — сказал инспектор с простодушием взяточника, — если бы он действительно был богат, то не попал бы в тюрьму.

Этим для аббата Фариа все и закончилось. Он остался в тюрьме, и после этого посещения слава об его забавном сумасшествии еще более упрочилась.

Калигула или Нерон, великие искатели кладов, мечтавшие о несбыточном, прислушались бы к словам этого несчастного человека и даровали бы ему воздух, о котором он просил, простор, которым он так дорожил, и свободу, за которую он предлагал такую высокую плату. Но владыки наших дней, ограниченные пределами вероятного, утратили волю к дерзаниям, они боятся уха, которое выслушивает их приказания, глаза, который следит за их действиями; они уже не чувствуют превосходства своей божественной природы, они — коронованные люди, и только. Некогда они считали или, по крайней мере, называли себя сынами Юпитера и кое в чем походили на своего бессмертного отца; не так легко проверить, что творится за облаками; ныне земные владыки досягаемы. Но так как деспотическое правительство всегда остерегается показывать последствия тюрьмы и пыток, так как редки примеры, чтобы жертва могла показать свои переломанные кости и кровоточащие раны, то и безумие, эта язва, порожденная в тюремной клоаке душевными муками, всегда заботливо прячется там, где оно возникло, а если оно и выходит оттуда, то его хоронят в какой-нибудь мрачной больнице, где врачи напрасно ищут человеческий облик и человеческую мысль в тех изуродованных останках, которые передают им тюремщики.

Аббат Фариа, потеряв в тюрьме рассудок, самым своим безумием был приговорен к пожизненному заключению.

Что же касается Дантеса, то инспектор сдержал данное ему слово. Возвратившись в кабинет коменданта, он потребовал арестантские списки. Заметка о Дантесе была следующего содержания:

ЭДМОН ДАНТЕС

Отъявленный бонапартист; принимал деятельное участие в возвращении узурпатора с острова Эльба.

Соблюдать строжайшую тайну, держать под неослабным надзором.

Заметка была написана не тем почерком и не теми чернилами, что остальной список; это доказывало, что ее прибавили после заключения Дантеса в тюрьму.

Обвинение было так категорично, что ничего нельзя было возразить; поэтому инспектор приписал:

«Ничего нельзя сделать».

Посещение инспектора оживило Дантеса. С минуты заключения в тюрьму он забыл счет дням, но инспектор сказал ему число и месяц, и Эдмон не забыл его. Куском известки, упавшим с потолка, он написал на стене: 30 июля 1816, и с тех пор каждый день делал отметку, чтобы не потерять счет времени.

Проходили дни, недели, месяцы. Дантес все ждал; сначала он назначил себе двухнедельный срок. Если бы даже инспектор проявил к его делу лишь половину того участия, которое он, по-видимому, выказал, то и в таком случае двух недель было достаточно. Когда эти две недели прошли, Дантес сказал себе, что нелепо было думать, будто инспектор займется его судьбой раньше, чем возвратится в Париж; а возвратится он в Париж только по окончании порученной ему ревизии, а ревизия может продлиться месяц или два. Поэтому он назначил новый срок — три месяца вместо двух недель. Когда эти три месяца истекли, ему пришли в голову новые соображения, и он дал себе полгода срока; а по прошествии этого полугода оказалось, что он ждет уже девять с половиной месяцев.

За эти месяцы ничего не изменилось; он не получил ни одной утешительной вести; тюремщик по-прежнему был нем. Дантес перестал доверять своим чувствам, начал думать, что принял игру воображения за свидетельство памяти и что ангел-утешитель, явившийся в его тюрьму, слетел к нему на крыльях сновидения.

Через год коменданта сменили; ему поручили форт Гам; он увез с собой кое-кого из подчиненных и в их числе тюремщика Дантеса.

Приехал новый комендант; ему показалось лишним запоминать имена арестантов и он велел сообщить только их номера. Эта страшная гостиница состояла из пятидесяти комнат; постояльцев начали обозначать номерами, и несчастный юноша лишился имени Эдмон и фамилии Дантес, — он стал номером тридцать четвертым.

XV. Номер 84 и номер 27

Дантес прошел через все муки, какие только переживают узники, забытые в тюрьме.

Он начал с гордости, которую порождает надежда и сознание своей невиновности; потом он стал сомневаться в собственной невиновности, что до известной степени подтверждало теорию коменданта о сумасшествии; наконец, он упал с высоты своей гордыни и стал умолять — еще не Бога, но людей; Бог — последнее прибежище. Человек в горе должен бы прежде всего обращаться к Богу, но он делает это, только когда не остается иного выхода.

Дантес просил, чтобы его перевели в другое подземелье, пусть еще более темное и сырое. Перемена, даже к худшему, все-таки была бы переменой и на несколько дней развлекла бы его. Он просил, чтобы ему разрешили прогулку, он просил воздуха, книг, инструментов. Ему не дали ничего, но он продолжал просить. Он привык говорить со своим тюремщиком, хотя новый был, если это возможно, еще немее старого; но поговорить с человеком, даже с немым, было отрадой. Дантес говорил, чтобы слышать собственный голос; он пробовал говорить сам с собой, но тогда ему становилось страшно.

Когда Дантес был свободен, воображение часто рисовало ему страшные тюремные камеры, где бродяги, разбойники и убийцы в гнусном веселье празднуют страшную дружбу и справляют дикие оргии. Теперь он был бы рад попасть в один из таких вертепов, чтобы видеть хоть чьи-нибудь лица, кроме бесстрастного, безмолвного лица тюремщика, Эдмон жалел, что он не каторжник в позорном платье, с цепью на ногах и клеймом на плече. Каторжники — те хоть живут в обществе себе подобных, дышат воздухом, видят небо, — каторжники счастливцы.

Он стал молить тюремщика, чтобы ему дали товарища, кто бы он ни был, хотя бы того сумасшедшего аббата, о котором он слышал. Под внешней суровостью тюремщика, даже самой грубой, всегда скрывается остаток человечности. Тюремщик Дантеса, хоть и не показывал вида, в душе часто жалел бедного юношу, так тяжело переносившего свое заточение; он передал коменданту просьбу номера 34; но тот проявил осторожность, достойную политического деятеля и вообразив, что Дантес хочет возмутить заключенных или заручиться товарищем для побега, отказал.

Ничего не добившись от людей, Дантес обратился к Богу.

Тогда все благочестивые мысли, которыми живут несчастные, придавленные судьбой, оживили его душу; он вспомнил молитвы, которым учила его мать, и нашел в них смысл, до сих пор ему неведомый; потому что для счастливых молитва остается однообразным и пустым набором слов, пока горе не вложит глубочайший смысл в проникновенные слова, с которыми несчастные обращаются к Богу. Он молился не с усердием, а с неистовством. Молясь вслух, он уже не пугался своего голоса; он впадал в какое-то исступление при каждом слове, произносимом им, он видел Бога; все события своей смиренной и загубленной жизни он приписывал воле провидения, извлекал из них уроки, налагал на себя обеты и все молитвы заканчивал корыстными словами, с которыми человек гораздо чаще обращается к людям, чем к Богу: «и отпусти нам долги наши, как и мы отпускаем должникам нашим».

Несмотря на жаркие молитвы, Дантес остался в тюрьме.

Тогда он снова впал в уныние. Дантес был простым, необразованным человеком; наука не приподняла для него завесу, которая скрывает прошлое. Он не мог в уединении тюрьмы воссоздать былые века, воскресить отжившие народы, возродить древние города, которые воображение наделяет величием и поэзией и которые проходят перед внутренним взором, озаренные небесным огнем, как вавилонские картины Мартина[12]. У Дантеса было только короткое прошлое, мрачное настоящее и неведомое будущее; девятнадцать светлых лет, о которых ему предстояло размышлять, быть может, до самой смерти ночи! Поэтому он ничем не мог развлечься, — его предприимчивый ум, который с такой радостью устремил бы свой полет сквозь века, был заключен в тесные пределы, как орел в клетку. И тогда он хватался за одну мысль, за мысль о своем счастье, разрушенном без причины, по роковому стечению обстоятельств; над этой мыслью он бился, выворачивал ее на все лады и, если можно так выразиться, впивался в нее зубами, как в дантовском аду безжалостный Уголино грызет череп архиепископа Руджиери. Вера Дантеса была неглубока и основана на мысли о всемогуществе; он скоро потерял ее, как другие теряют, дождавшись успеха. Но только он успеха не дождался.

Благочестие сменилось исступлением. Он изрыгал богохульства, которые ужасали тюремщика; колотился головой о тюремные стены от малейшего беспокойства, причиненного ему какой-нибудь пылинкой, соломинкой, струей воздуха. Донос, который он видел, который ему показывал Вильфор, который он держал в своих руках, постоянно вспоминался ему; каждая строка пылала огненными буквами на стене, как «Мене, Текел, Фарес»[13] Валтасара. Он говорил себе, что ненависть людей, а не Божья кара, причина его бед; он предавал этих не известных ему людей всем казням, какие только могло изобрести его пламенное воображение, и находил их слишком милостивыми и, главное, недостаточно продолжительными: ибо после казни наступает смерть, а в смерти — если не покой, то, по крайней мере, бесчувствие, похожее на покой.

Постоянно думая о своих врагах и повторяя, что смерть — это покой и что для некоторых преступников это слишком легкое наказание, он впал в угрюмое оцепенение, приходящее с мыслями о самоубийстве. Горе тому, кто задержится на этих мрачных мыслях! Это — мертвое море, похожее на лазурь прозрачных вод, но в нем пловец чувствует, как ноги вязнут в смолистой тине, которая притягивает, засасывает и хоронит. Если Всевышний не поможет ему, все кончено, и каждое усилие к спасению только приближает смерть.

И все же нравственная агония не так страшна, как муки, предшествующие ей, и наказание, которое, быть может, последует за ней; в ней есть опьяняющее утешение, она показывает страшную пропасть, но на дне пропасти — небытие. Эдмон нашел утешение в этой мысли; все его горести и страдания, вся вереница призраков, которая тянулась за ними, казалось, отлетели из того угла тюрьмы, куда ангел смерти готовился ступить своей легкой стопой. Дантес взглянул на свою прошлую жизнь спокойно, на будущую — с ужасом и выбрал смерть.

— Во время дальних плаваний, — говорил он себе, — когда я еще был человеком и когда этот человек, свободный и могущественный, отдавал другим людям приказания, которые тотчас же исполнялись, мне случалось видеть, как небо заволакивается тучами, волны вздымаются и бушуют, откуда-то из-за горизонта приближается буря и, словно исполинский орел, машет крыльями; тогда я чувствовал, что мой корабль — всего лишь щепка, потому что он трепетал и колыхался, словно перышко на ладони великана; под грозный грохот валов я смотрел на острые скалы, предвещавшие смерть, и смерть страшила меня, я всеми силами старался отдалить ее, и, собрав всю мощь человека и все умение моряка, вступал в единоборство с Богом!.. Но тогда я был счастлив; тогда возвратиться к жизни значило возвратиться к счастью; та смерть была неведомой смертью, и я не выбирал ее; я не хотел навсегда уснуть на ложе из водорослей и камней, и с негодованием думал о том, что я, сотворенный по образу и подобию Божию, послужу пищей ястребам и чайкам. Другое дело теперь: я лишился всего, что привязывало меня к жизни; теперь смерть улыбается мне, как кормилица, убаюкивающая младенца; теперь я умираю добровольно, засыпаю усталый и разбитый, как засыпал после приступов отчаяния и бешенства, когда делал по три тысячи кругов в этом подземелье — тридцать тысяч шагов, около десяти лье!

Когда эта мысль запала в душу Дантеса, он стал спокойней, веселее; легче мирился с жесткой постелью и черным хлебом; мало ел, совсем не спал и находил сносной эту жизнь, которую в любую минуту мог сбросить, как сбрасывают изношенное платье.

Было два способа умереть; один самый простой: привязать носовой платок к решетке окна и повеситься; другой состоял в том, чтобы только делать вид, что ешь, и умереть с голоду. К первому способу Дантес чувствовал отвращение; он был воспитан в ненависти к пиратам, которых вешают на мачте; поэтому петля казалась ему позорной казнью, и он отверг ее. Он решился на второе средство и в тот же день начал приводить его в исполнение.

Пока Дантес проходил через все эти мытарства, прошло около четырех лет. К концу второго года он перестал делать отметки на стене и опять, как до посещения инспектора, потерял счет дням.

Дантес сказал себе: «Я хочу умереть», — и сам решил как; он тщательно все обдумал и, чтобы не отказаться от своего намерения, дал себе клятву умереть с голода. «Когда мне будут приносить обед или ужин, — решил он, — я стану выбрасывать пищу за окно; будут думать, что я все съел».

Так он и делал. Два раза в день в решетчатое отверстие, через которое видно только клочок неба, Дантес выбрасывал приносимую ему пищу, сначала весело, потом с раздумьем, наконец, с сожалением; только воспоминание о клятве поддерживало его. Та самая пища, которая прежде внушала ему отвраùение, теперь казалась ему заманчивой на вид и восхитительно паxнуùей; иногда он битый час держал в руках тарелку и жадными глазами смотрел на гнилую говядину или на вонючую рыбу и кусок черного заплесневелого хлеба. И последние проблески жизни инстинктивно сопротивлялись в нем и иногда брали верх над его решимостью. Тогда тюрьма казалась ему не такой уж мрачной, судьба — не такой трагичной; он еùе молод, ему, вероятно, не больше двадцати пятидвадцати шести лет, и осталось жить еùе лет пятьдесят, а значит, вдвое больше того, что он прожил. За этот бесконечный срок могли произойти события, которые сорвут тюремные двери, проломят стены замка Иф и возвратят ему свободу. Тогда он подносил ко рту пиùу, в которой себе отказывал; но тотчас вспоминал данную клятву и, боясь пасть в собственных глазах, собирал все свое мужество и крепился. Непреклонно и безжалостно Дантес гасил в себе искры жизни, и настал день, когда у него не хватило сил встать и бросить ужин в окно.

На следующий день он ничего не видел, едва слышал. Тюpемùик решил, что он тяжело болен; Эдмон надеялся на скорую смерть.

Так прошел день. Дантес чувствовал, что им овладевает какое-то смутное оцепенение, впрочем, довольно приятное. Резь в желудке почти прошла; жажда перестала мучить; когда он закрывал глаза, перед ним кружился рой блестящих точек, похожих на огоньки, блуждающие по ночам над болотами, — это была заря той неведомой страны, которую называют смертью.

Вдруг вечером, часов в девять, он услышал глухой шум за стеной, у которой стояла его койка.

В тюрьме возилось столько омерзительных тварей, что мало-помалу Эдмон привык спать, не смущаясь такими пустяками; но на этот раз, потому ли, что его чувства были обострены голодом, или потому, что шум был громче обычного, или, наконец, потому, что в последние мгновения жизни все приобретает значимость, Эдмон поднял голову и прислушался.

Это было равномерное поскребывание по камню, производимое либо огромным когтем, либо могучим зубом, либо каким-нибудь орудием.

Мысль, никогда не покидающая заключенных, — свобода! — мгновенно пронзила затуманенный мозг Дантеса.

Он услышал этот звук в ту самую минуту, когда все звуки должны были навсегда умолкнуть для него, и Эдмон невольно подумал, что Бог, наконец, сжалился над его страданиями и посылает ему этот шум, чтобы остановит у края могилы, в которой он уже стоял одной ногой. Как знать, может быть, кто-нибудь из его друзей, кто-нибудь из тех дорогих его сердцу людей, о которых он думал до изнеможения, сейчас печется о нем и пытается уменьшить разделяющее их расстояние?

Не может быть, вероятно, ему просто почудилось, и это только сон, подстерегающий его на пути к смерти.

Но Эдмон все же продолжал прислушиваться. Поскребывание длилось часа три. Потом он услышал, как что-то посыпалось, после чего все стихло.

Через несколько часов звук послышался громче и ближе. Дантес мысленно принимал участие в этой работе, и уже не чувствовал себя таким одиноким; и вдруг вошел тюремщик.

Прошла неделя с тех пор, как Дантес решил умереть, уже четыре дня он ничего не ел; за это время заключенный ни разу не заговаривал с тюремщиком, не отвечал, когда тот спрашивал, чем он болен, и отворачивался к стене, когда тот смотрел на него слишком пристально. Но теперь все изменилось: тюремщик мог услышать глухой шум, насторожиться, прекратить его и разрушить последний проблеск смутной надежды, одна мысль о которой оживила умирающего Дантеса.

Тюремщик принес завтрак.

Эдмон приподнялся на постели и, повысив голос, начал говорить о чем попало — о дурной пище, о сырости; он роптал и бранился, чтобы иметь предлог кричать во все горло, к великой досаде тюремщика, который только что выпросил для больного тарелку бульона и свежий хлеб. К счастью, он решил, что Дантес бредит, поставил, как всегда, завтрак на хромоногий стол и вышел. Эдмон облегченно вздохнул и начал прислушиваться.

Шум стал настолько отчетлив, что он уже слышал его, не напрягая слуха.

— Нет сомнения, — сказал он себе, — если этот шум продолжается и днем, то это, верно, какой-нибудь несчастный заключенный вроде меня трудится ради своего освобождения. Если бы я был возле него, как бы я помогал ему!

Но внезапно страшное подозрение закралось ему в душу; привыкнув к несчастьям, Дантес с трудом верил в то, что может произойти что-то хорошее. Он почти не сомневался, что это стучат рабочие, присланные комендантом для того, чтобы починить что-нибудь в соседней камере.

Убедиться в этом было не трудно, но как решиться задать вопрос? Конечно, проще всего было бы подождать тюремщика, указать ему на шум и посмотреть, с каким выражением он будет его слушать; но не значило ли это ради мимолетного удовлетворения рисковать, быть может, спасением?.. Голова Эдмона шла кругом; он так ослабел, что его мысли растекались, точно туман, и он не мог сосредоточиться. Дантес видел только одно средство возвратить ясность уму: он посмотрел на еще неостывший завтрак, оставленный тюремщиком на столе, встал, шатаясь, добрался до него, взял чашку, поднес к губам и выпил бульон с чувством неизъяснимого блаженства.

У него хватило твердости удовольствоваться этим; он слышал, что, когда моряки, подобранные в море после кораблекрушения, с жадностью набрасывались на пищу, они умирали от этого. Эдмон положил на стол хлеб, который поднес было ко рту, и снова лег. Он уже не хотел умирать.

Вскоре он почувствовал, что ум проясняется, а мысли, смутные, почти безотчетные, снова начали выстраиваться в положенном порядке на той волшебной шахматной доске, где одно лишнее поле, быть может, предопределяет превосходство человека над животными. Он уже мог мыслить и подкреплять свои догадки логикой.

Итак, он сказал себе:

— Надо попытаться узнать, никого не выдав. Если тот, кто там скребется, просто рабочий, то мне стоит только постучать в стену, и он тотчас же прекратит работу и начнет гадать, кто стучит и зачем. Но так как работа его не только дозволенная, но и предписанная, то он опять примется за нее. Если же, напротив, это заключенный, то мой стук испугает его; он побоится, что его поймают за работой, бросит долбить и примется за дело не раньше вечера, когда, по его мнению, все лягут спать.

Эдмон тотчас же встал с койки. Ноги уже не подкашивались, в глазах не рябило. Он пошел в угол камеры, вынул из стены камень, подточенный сыростью, и ударил им в стену, по тому самому месту, где стук слышался отчетливее всего.

При первом же ударе стук прекратился, словно по волшебству.

Дантес превратился в слух. Прошел час, два часа — ни звука. За стеной повисло мертвое молчание.

Окрыленный надеждой, Эдмон поел немного хлеба, выпил глоток воды и благодаря могучему здоровью, которым наградила его природа, почти восстановил силы.

День прошел, не раздавалось ни звука.

Пришла ночь, но стук не возобновлялся.

«Это заключенный», — подумал Эдмон с невыразимой радостью. Он уже не чувствовал апатии; жизнь пробудилась в нем с новой силой — теперь он понимал, ради чего стоит жить.

Ночь прошла в полной тишине.

Всю эту ночь Эдмон не смыкал глаз.

Настало утро; тюремщик принес завтрак. Дантес уже съел остатки вчерашнего обеда и с жадностью принялся за еду. Он напряженно прислушивался, не возобновится ли стук, трепетал при мысли, что, быть может, он прекратился навсегда, делал по десять-двенадцать лье в камере, целыми часами тряс железную решетку окна, старался давно забытыми упражнениями возвратить упругость и силу мышцам, чтобы быть во всеоружии для смертельной схватки с судьбой; так борец, выходя на арену, натирает тело маслом и разминает руки. Иногда он останавливался и слушал, не раздастся ли стук, досадуя на осторожность узника, который не догадывался, что его работа была прервана другим таким же узником, столь же пламенно жаждавшим освобождения.

Прошло три дня, семьдесят два смертельных часа, отсчитанных минута за минутой!

Наконец, однажды вечером, после ухода тюремщика, когда Дантес в сотый раз приложил ухо к стене, ему показалось, будто едва заметное содрогание глухо отдается в его голове, прильнувшей к безмолвным камням.

Чтобы убедиться в том, что он не ошибся, Дантес отодвинулся, обошел несколько раз вокруг камеры и опять приложил ухо к тому же месту.

Сомнения не было: за стеною что-то происходило; по-видимому, узник понял, что прежний способ опасен, и выбрал другой; чтобы спокойнее продолжать работу, он, вероятно, заменил долото рычагом.

Ободренный своим открытием, Эдмон решил помочь неутомимому труженику. Он отодвинул свою койку, потому что именно за ней, как ему казалось, отчетливей всего были слышны звуки, и стал искать глазами, чем бы расковырять стену, отбить сырую известку и вынуть камень.

Но у него ничего не было, ни ножа, ни острого орудия; были железные прутья решетки; но он так часто убеждался в ее крепости, что не стоило и пытаться расшатать ее.

Вся обстановка камеры состояла из кровати, стула, стола, ведра и кувшина.

На кровати имелись железные скобы, но они были привинчены к дереву винтами. Требовалась отвертка, чтобы удалить винты и снять скобы.

Стол и стул не представляли в этом отношении никакого интереса, на ведре прежде была ручка, но и ту сняли.

Дантесу оставалось одно: разбить кувшин и работать острыми черепками.

Он бросил кувшин на пол и тот разлетелся вдребезги.

Дантес выбрал два-три острых черепка, спрятал их в тюфяк, а остальные оставил на полу. Разбитый кувшин — обычное дело, он не мог навести на подозрения.

Эдмон мог бы работать всю ночь; но в темноте ничего не получалось; приходилось действовать на ощупь, и вскоре он заметил, что его жалкий инструмент тупится о твердый камень. Дантес опять придвинул кровать к стене и решил дождаться дня. Вместе с надеждой к нему вернулось и терпение.

Всю ночь он прислушивался к доносившимся из-за стены звукам, работа не прекращалась до самого утра.

Настало утро; когда явился тюремщик, Дантес сказал ему, что вечером захотел напиться, и кувшин выпал у него из рук и разбился. Тюремщик, ворча, пошел за новым кувшином, даже не подобрав черепков.

Вскоре он вернулся, посоветовал быть поосторожнее и вышел.

Дантес с радостью услышал лязг замка; а раньше при этом звуке у него каждый раз сжималось сердце. Едва затихли шаги тюремщика, как он бросился к кровати, отодвинул ее и при свете бледного луча солнца, проникавшего в подземелье, увидел, что напрасно трудился полночи, — он долбил камень, тогда как следовало скрести вокруг него.

Сырость размягчила известку.

Сердце узника радостно забилось, когда он увидел, что штукатурка поддается; правда, она отваливалась кусками не больше песчинки, но все же за четверть часа Дантес отбил целую горсть. Математик мог бы сказать ему, что, работая таким образом два года, можно, если не наткнуться на скалу, прорыть ход шириной в два квадратных фута и длиной в двадцать футов.

Дантес горько пожалел, что не употребил на эту работу все те бесконечные часы, которые были потрачены на пустые надежды, молитвы и отчаяние.

За шесть лет, которые он провел в этом подземелье, он успел бы закончить любую, даже самую кропотливую работу!

Эта мысль удвоила его рвение.

За три дня, работая с неимоверными предосторожностями, он сумел отбить всю штукатурку и обнажить камень. Стена была сложена из бутового камня, среди которого местами, для большей крепости, были вставлены каменные плиты. Одну такую плиту он и очистил от штукатурки, и теперь ее надо было расшатать.

Дантес попробовал пустить в дело ногти, но оказалось, что это бесполезно.

Когда он вставлял в щели черепки и пытался действовать ими как рычагом, они ломались.

Напрасно промучившись целый час, Дантес в отчаянии бросил работу.

Неужели ему придется отказаться от всех попыток и ждать, пока сосед сам закончит работу?

Вдруг ему пришла в голову новая мысль; он встал и улыбнулся, вытирая вспотевший лоб.

Каждый день тюремщик приносил ему суп в жестяной кастрюле. В этой кастрюле, по-видимому, носили суп и другому арестанту: Дантес заметил, что она бывала либо полна, либо наполовину пуста, смотря по тому, начинал ли тюремщик раздачу пищи с него, или с его соседа.

У кастрюли была железная ручка; эта-то железная ручка и нужна была Дантесу, и он с радостью отдал бы за нее десять лет жизни.

Тюремщик, как всегда, вылил содержимое кастрюли в тарелку Эдмона. Эту тарелку, выхлебав суп деревянной ложкой, узник сам вымывал каждый день.

Вечером Дантес поставил тарелку на пол, на полпути от двери к столу; тюремщик, войдя в камеру, наступил на нее, и тарелка разбилась.

На этот раз Эдмона ни в чем нельзя было упрекнуть; он напрасно оставил тарелку на полу, это правда, но и тюремщик был виноват, потому что не смотрел себе под ноги.

Тюремщик только проворчал; потом поискал глазами, куда бы вылить суп, но вся посуда узника состояла из одной этой тарелки.

— Оставьте кастрюлю, — сказал Дантес, — возьмете ее завтра, когда принесете мне завтрак.

Такой совет понравился тюремщику; это избавляло его от необходимости подниматься наверх, спускаться и снова подниматься.

Он оставил кастрюлю.

Дантес затрепетал от радости.

Он быстро съел суп и говядину, которую, по тюремному обычаю, клали прямо в суп. Потом, выждав целый час, чтобы убедиться, что тюремщик не передумал, он отодвинул кровать, взял кастрюлю, всунул конец железной ручки в щель, пробитую им в штукатурке, между плитой и соседними камнями, и начал действовать ею как рычагом. Легкое движение плиты показало Дантесу, что дело идет на лад.

И действительно, через час камень был вынут; в стене осталась выемка фута в полтора в диаметре.

Дантес старательно собрал куски известки, перенес их в угол, черепком кувшина наскоблил сероватой земли и прикрыл ею известку.

Потом, чтобы не терять понапрасну ни минуты этой ночи, в течение которой благодаря случаю или, вернее, своей изобретательности, он мог пользоваться драгоценным инструментом, узник с остервенением продолжал работу.

Как только рассвело, он вложил камень обратно в отверстие, придвинул кровать к стене и лег спать.

Завтрак состоял из куска хлеба. Тюремщик вошел и положил хлеб на стол.

— Вы не принесли мне другую тарелку? — спросил Дантес.

— Нет, не принес, — ответил тюремщик, — вы все бьете; разбили кувшин; по вашей вине я разбил вашу тарелку; если бы все заключенные столько ломали, правительство не могло бы их содержать. Вам оставят кастрюлю и будут наливать в нее суп; может быть, тогда вы перестанете бить посуду.

Дантес поднял глаза к небу и молитвенно сложил руки под одеялом.

Этот кусок железа, который очутился у него в руках, пробудил в его сердце такой порыв благодарности, какого он никогда еще не чувствовал, даже в минуты величайшего счастья.

Только одно огорчало Дантеса. Он заметил, что с тех пор как он начал работать, того, другого, не стало слышно.

Но из этого отнюдь не следовало, что он должен отказаться от своего намерения; если сосед не идет к нему, он сам придет к соседу.

Весь день Эдмон работал без передышки; к вечеру благодаря новому инструменту он извлек из стены десять с лишним горстей щебня и известки.

Когда настало время обеда, он выпрямил, как мог, искривленную ручку и поставил на место кастрюлю. Тюремщик налил в нее обычную порцию супа — на этот раз с рыбой, потому что день был постный, а заключенных три раза в неделю заставляли поститься. Это тоже могло бы служить Дантесу календарем, если бы он давно не бросил считать дни.

Итак, тюремщик налил суп и вышел.

На этот раз Дантес решил проверить, точно ли его сосед перестал работать.

Он прислушался.

Все было тихо, как в те три дня, когда работа была приостановлена.

Дантес вздохнул; очевидно, сосед опасался его.

Однако Эдмон не пал духом и продолжал работать; но, потрудившись часа три, наткнулся на препятствие.

Железная ручка бессильно скользила по гладкой поверхности.

Дантес ощупал стену руками и понял, что уперся в балку.

Она загораживала все отверстие, сделанное им.

Теперь надо было рыть выше или ниже балки.

Несчастный юноша и не думал о том, что может встретить такое препятствие.

— Боже мой, боже мой! — вскричал он. — Я так молил тебя, я надеялся, что ты услышишь мои мольбы! Боже, ты отнял у меня свободу, отнял покой смерти и призвал к существованию, так сжалься надо мной, Боже, не дай мне умереть в отчаянии!

— Кто в едином дыхании говорит о Боге и об отчаянии? — произнес голос, доносившийся словно из-под земли; заглушенный толщей стен, он показался Дантесу голосом с того света.

Эдмон почувствовал, что у него волосы становятся дыбом; не вставая с колен, он попятился от стены.

— Я слышу человеческий голос! — прошептал он.

В течение нескольких лет Эдмон слышал только голос тюремщика, а для узника тюремщик — не человек; это живая дверь вдобавок к дубовой двери, это живой прут в придачу к железным прутьям.

— Ради бога, — воскликнул Дантес, — говорите, говорите еще, хоть ваш голос и испугал меня! Кто вы?

— А вы кто? — спросил голос.

— Несчастный узник, — не задумываясь ответил Дантес.

— Какой нации?

— Француз.

— Ваше имя?

— Эдмон Дантес.

— Ваше звание?

— Моряк.

— Как давно вы здесь?

— С двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года.

— За что?

— Я невиновен.

— Но в чем вас обвиняют?

— В участии в заговоре с целью возвращения императора.

— Как! Возвращение императора? Разве император больше не на престоле?

— Он отрекся в Фонтенбло в тысяча восемьсот четырнадцатом году и был отправлен на остров Эльба. Но вы сами — как давно вы здесь, что вы этого не знаете?

— С тысяча восемьсот одиннадцатого года.

Дантес вздрогнул. Этот человек находился в тюрьме на четыре года дольше, чем он.

— Хорошо, бросьте рыть, — торопливо продолжал голос. — Но скажите мне только, на какой высоте отверстие, которое вы вырыли?

— Вровень с землей.

— Чем оно скрыто?

— Моей кроватью.

— Вашу кровать двигали за то время, что вы в тюрьме?

— Ни разу.

— Куда выходит ваша комната?

— В коридор.

— А коридор?

— Ведет во двор.

— Какое несчастье! — произнес голос.

— Боже мой! Что такое? — спросил Дантес.

— Я ошибся; несовершенство моего плана ввело меня в заблуждение; отсутствие циркуля погубило меня; неточность в одну линию на плане привела к тому, что я ошибся на пятнадцать футов; я принял вашу стену за наружную стену крепости!

— Но ведь вы дорылись бы до моря?

— Я этого и хотел.

— И если бы вам удалось...

— Я бросился бы вплавь, доплыл до одного из островов, окружающих замок Иф, до острова Дом, или до Тибулена, или до берега и был бы спасен.

— Разве вы могли бы проплыть столько?

— Господь дал бы мне силу. А теперь все погибло.

— Все?

— Все. Заделайте отверстие как можно осторожнее, не ройте больше, ничего не делайте и ждите известий от меня.

— Да кто вы?.. Скажите мне по крайней мере, кто вы?

— Я... я — номер двадцать седьмой.

— Вы мне не доверяете? — спросил Дантес.

Горький смех долетел до его ушей.

— Я добрый христианин! — вскричал он, инстинктивно почувствовав, что неизвестный собеседник хочет покинуть его. — И клянусь Богом, что я скорее дам себя убить, чем хоть что-нибудь расскажу о вас моим палачам. Но ради самого неба — не лишайте меня вашего присутствия, вашего голоса; или, клянусь вам, я размозжу себе голову о стену, потому что мои силы на исходе, и моя смерть будет на вашей совести.

— Сколько вам лет? Судя по голосу, вы молоды.

— Я не знаю, сколько мне лет, потому что потерял счет времени. Знаю только, что, когда меня арестовали, двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года, мне было неполных девятнадцать.

— Так вам нет еще двадцати шести лет, — сказал голос. — В эти годы еще нельзя быть предателем.

— Нет! Нет! Клянусь вам! — повторил Дантес. — Я уже сказал вам и еще раз скажу, что скорее меня изрежут на куски, чем я вас выдам.

— Вы хорошо сделали, что поговорили со мной, хорошо сделали, что попросили меня, а то я уже собирался составить другой план и хотел отдалиться от вас. Но ваш возраст меня успокаивает, я приду к вам, ждите меня.

— Когда?

— Это надо высчитать; я подам знак.

— Но вы меня не покинете, вы не оставите меня одного, вы придете ко мне или позволите мне прийти к вам? Мы убежим вместе, а если нельзя бежать, будем говорить — вы о тех, кого любите, я — о тех, кого я люблю. Вы же любите кого-нибудь?

— Я один на свете.

— Так вы полюбите меня: если вы молоды, я буду вашим товарищем; если вы старик, я буду вашим сыном. У меня есть отец, которому теперь семьдесят лет, если он жив; я любил только его и девушку, которую звали Мерседес. Отец не забыл меня, я в этом уверен; но она... как знать, вспоминает ли она обо мне! Я буду любить вас, как любил отца.

— Хорошо, — сказал узник, — до завтра.

Эти слова прозвучали так, что Дантес сразу поверил им; больше ему ничего не было нужно; он встал, спрятал, как всегда, извлеченный из стены мусор и придвинул кровать к стене.

Потом он безраздельно отдался своему счастью. Теперь он, наверняка, не будет один; а может быть, удастся и бежать. Если даже он останется в тюрьме, у него все же будет товарищ; а когда есть с кем поговорить — это уже только наполовину тюрьма. Жалобы, произносимые сообща, — почти молитвы; молитвы, воссылаемые вдвоем, — почти благодать.

Весь день Дантес прошагал взад и вперед по своему подземелью. Радость душила его. Иногда он садился на постель, прижимая руку к груди. При малейшем шуме в коридоре Эдмон подбегал к двери. То и дело его охватывал страх, как бы его не разлучили с этим человеком, которого он не знал, но уже любил, как друга. И он решил: если тюремщик отодвинет кровать и наклонится, чтобы рассмотреть отверстие, он размозжит ему голову камнем, на котором стоит кувшин с водой.

Его приговорят к смерти, Дантес это знал; но разве он не умирал от тоски и отчаяния в ту минуту, когда услышал этот волшебный стук, возвративший его к жизни?

Вечером пришел тюремщик. Дантес лежал на кровати; ему казалось, что так он лучше охраняет недоделанное отверстие. Вероятно, он как-то странно посмотрел на докучливого посетителя, потому что тот сказал ему:

— Что? Опять с ума сходите?

Дантес не ответил. Он боялся, что дрожащий голос выдаст его. Тюремщик вышел, покачивая головой.

Эдмон надеялся, что ночью сосед воспользуется тишиной и мраком для продолжения начатого разговора; но он ошибся: ночь прошла, а он не услышал ни единого звука. Но наутро, после посещения тюремщика, отодвинув кровать от стены, Дантес услышал три мерных удара; он бросился на колени.

— Это вы? — произнес Эдмон. — Я здесь.

— Ушел тюремщик? — спросил голос.

— Ушел, — ответил Дантес, — и придет только вечером; в нашем распоряжении двенадцать часов.

— Так можно действовать? — уточнил голос.

— Да, да, скорее, сию минуту, умоляю вас!

Тотчас же земля, на которую Дантес опирался обеими руками, поддалась под ним; он отпрянул, и груда земли и камней посыпалась в яму, открывшуюся под вырытым им отверстием. Тогда из темной ямы, глубину которой он не мог измерить глазом, показалась голова, плечи и, наконец, весь человек, который не без ловкости выбрался из пролома.

XVI. Итальянский ученый

Дантес сжал в своих объятиях этого нового друга, так давно и с таким нетерпением ожидаемого, и подвел к окну, чтобы слабый свет, проникавший в подземелье, мог осветить его всего.

Это был человек невысокого роста, с волосами, поседевшими не столько от старости, сколько от горя, с проницательными глазами, скрытыми под густыми седеющими бровями, и черной еще бородой, доходившей до середины груди; худоба лица, изрытого глубокими морщинами, смелые и выразительные черты изобличали в нем человека, больше привыкшего упражнять свои духовные силы, нежели физические. По лбу незнакомца струился пот. Что касается одежды, то не было никакой возможности угадать ее первоначальный покрой; от нее остались одни лохмотья.

На вид ему можно было дать не менее шестидесяти пяти лет, движения были еще достаточно энергичны, чтобы предположить, что причина его дряхлости не возраст, что, быть может, он еще не так стар и лишь изнурен долгим заточением.

Видимо, ему была приятна восторженная радость молодого человека; казалось, его оледенелая душа на миг согрелась и оттаяла, соприкоснувшись с пламенной душой Дантеса. Он тепло поблагодарил его за радушный прием, хотя был очень разочарован, что вместо свободы нашел только другую темницу.

— Прежде всего, — сказал он, — посмотрим, нельзя ли скрыть от сторожей следы подкопа. Все наше будущее спокойствие зависит от этого.

Он нагнулся к отверстию, поднял камень и без особого труда, несмотря на его тяжесть, вставил на прежнее место.

— Вы вынули этот камень довольно небрежно, — заметил он, покачав головой. — Разве у вас нет инструментов?

— А у вас есть? — спросил Дантес с удивлением.

— Я себе кое-какие смастерил. Кроме напильника, у меня есть все, что нужно: долото, клещи, рычаг.

— Как я хотел бы взглянуть на эти плоды вашего терпения и искусства, — сказал Даитес.

— Извольте — вот долото.

И он показал железную полоску, крепкую и отточенную, с буковой рукояткой.

— Из чего вы это сделали? — спросил Дантес.

— Из скобы моей кровати. Этим орудием я и прорыл себе дорогу, по которой пришел сюда, почти пятьдесят футов.

— Пятьдесят футов! — ужаснулся Дантес.

— Говорите тише, молодой человек, говорите тише; у дверей заключенных часто подслушивают.

— Да ведь знают, что я один.

— Все равно.

—И вы говорите, что прорыли дорогу в пятьдесят футов?

— Да, приблизительно такое расстояние отделяет мою камеру от вашей; только я неверно вычислил кривую, потому что у меня не было геометрических приборов, чтобы установить масштаб; вместо сорока футов по эллипсу оказалось пятьдесят. Я думал, как уже говорил вам, добраться до наружной стены, пробить ее и броситься в море. Я рыл вровень с коридором, куда выходит ваша камера, вместо того чтобы пройти под ним; все мои труды пропали даром, потому что коридор ведет во двор, полный стражи.

— Это правда, — сказал Дантес, — но коридор идет только вдоль одной стены моей камеры, а ведь у нее четыре стороны.

— Разумеется; но вот эту стену образует утес; десять рудокопов, со всеми необходимыми орудиями, едва ли пробьют этот утес за десять лет; та стена упирается в фундамент помещения коменданта; через нее мы попадем в подвал, без сомнения, запираемый на ключ, и нас поймают; а эта стена выходит... Постойте!.. Куда же она выходит?

В этой стене была пробита бойница, через которую проникал свет; бойница была настолько узка, что в нее не протиснулся бы и ребенок; тем не менее ее защищали три ряда железных прутьев, так что самый подозрительный тюремщик мог не опасаться побега. Гость, задав вопрос, подвинул стол к окну.

— Становитесь на стол, — сказал он Дантесу.

Дантес повиновался, взобрался на стол и, угадав намерение товарища, уперся спиной в стену и подставил обе ладони.

Тогда старик, назвавший себя номером двадцать семь и настоящего имени которого Дантес еще не знал, проворнее, чем от него можно было ожидать, с легкостью кошки или ящерицы взобрался сперва на стол, потом со стола на ладони Дантеса, а оттуда на его плечи; согнувшись, потому что низкий свод мешал ему выпрямиться, он просунул голову между прутьями и посмотрел вниз.

Через минуту он быстро отдернул голову.

— Ого! — сказал узник. — Я так и думал.

И он спустился с плеч Дантеса на стол, а со стола соскочил на пол.

— Что такое? — спросил Дантес с беспокойством, спрыгнув со стола вслед за ним.

Старик задумался.

— Да, — сказал он, — так и есть; четвертая стена вашей камеры выходит на наружную галерею, нечто вроде круговой дорожки, где ходят патрули и стоят часовые.

— Вы в этом уверены?

— Я видел кивер солдата и кончик его ружья; потому и отдернул голову, чтобы он меня не заметил.

— Так что же? — сказал Дантес.

— Вы сами видите, через вашу камеру бежать невозможно.

— Что ж тогда? — продолжал Эдмон.

— Тогда, — произнес старик, — да будет воля Божия!

И выражение глубокой покорности отразилось на его лице.

Дантес с восхищением посмотрел на человека, так спокойно отказывавшегося от надежды, которую он лелеял столько лет.

— Теперь скажите мне, кто вы? — спросил Дантес.

— Что ж, пожалуй, если вы все еще хотите этого теперь, когда я ничем не могу быть вам полезен.

— Вы можете меня утешить и поддержать, потому что вы кажетесь сильнейшим из сильных.

Узник горько улыбнулся.

— Я аббат Фариа, — сказал он, — и сижу в замке Иф, как вы знаете, с тысяча восемьсот одиннадцатого года; но перед тем я просидел три года в Фенестрельской крепости. В тысяча восемьсот одиннадцатом году меня перевели из Пьемонта во Францию. Тут я узнал, что судьба, тогда, казалось, благосклонная к Наполеону, послала ему сына и что этот сын в колыбели наречен римским королем. Тогда я не предвидел того, что узнал от вас; не думал, что через четыре года император будет свергнут. Кто же теперь царствует во Франции? Наполеон Второй?

— Нет, Людовик Восемнадцатый.

— Людовик Восемнадцатый, брат Людовика Шестнадцатого! Пути провидения неисповедимы. С какой целью оно унизило того, кто был им вознесен, и вознесло того, кто был унижен?

Дантес не сводил глаз с этого человека, который, забывая о собственной участи, размышлял о судьбах монархов.

— Да, да, — продолжал тот, — как в Англии: после Кар ла Первого — Кромвель; после Кр омвеля — Карл Второй и, быть может, после Якова Второго — какой-нибудь шурин или другой родич, какой-нибудь принц Оранский; бывший штатгальтер станет королем, и тогда опять — уступки народу, конституция, свобода! Вы это еще увидите, молодой человек, — сказал он, поворачиваясь к Дантесу и глядя на него горящими глазами, какие, должно быть, бывали у пророков. — Вы еще молоды, вы это увидите!

— Да, если выйду отсюда.

— Правда, — ответил аббат Фариа. — Мы в заточении, бывают минуты, когда я об этом забываю и думаю, что свободен, потому что мои глаза проникают сквозь стены тюрьмы.

— Но почему вы здесь?

— Я? За то, что в тысяча восемьсот седьмом году мечтал о том, что Наполеон хотел осуществить в тысяча восемьсот одиннадцатом; за то, что я, как Макиавелли, вместо мелких княжеств, гнездящихся в Италии и управляемых слабыми деспотами, хотел видеть единую, великую державу, целостную и мощную; за то, что мне показалось, будто я нашел своего Цезаря Борджиа в коронованном глупце, который притворялся, что согласен со мной, чтобы легче предать меня. Этого хотели Александр Шестой и Климент Седьмой; но все оказалось тщетно, и даже Наполеон не сумел завершить этот замысел; поистине над Италией тяготеет проклятье!

Старик опустил голову на грудь.

Дантесу было непонятно, как может человек рисковать жизнью из таких побуждений; правда, если он знал Наполеона, потому что видел его и говорил с ним, то о Клименте Седьмом и Александре Шестом не имел ни малейшего представления.

— Не вы ли, — спросил Дантес, начиная разделять всеобщее мнение, — не вы ли тот священник, которого считают... больным?

— Сумасшедшим, хотите вы сказать?

— Я не осмелился, — сказал Дантес с улыбкой.

— Да, — промолвил Фариа с горьким смехом, — да, меня считают сумасшедшим; я уже давно служу посмешищем для обитателей замка и потешал бы детей, если бы в этой обители безысходного горя были дети.

Дантес стоял молча и неподвижно.

— Так вы отказываетесь от побега? — спросил он.

— Я убедился, что бежать невозможно, предпринимать невозможное — значит восставать против Бога.

— Зачем отчаиваться? Желать немедленной удачи — это тоже значит требовать от провидения слишком многого. Разве нельзя начать подкоп в другом направлении?

— Да знаете ли вы, чего мне стоил этот подкоп? Знаете ли вы, что я четыре года потратил на одни инструменты? Знаете ли вы, что я два года рыл землю, твердую, как гранит? Знаете ли вы, что я вытаскивал камни, которые прежде не мог бы сдвинуть с места; что я целые дни проводил в этой титанической работе; что иной раз, вечером, я считал себя счастливым, если мне удавалось отбить квадратный дюйм затвердевшей, как камень, известки? Знаете ли вы, что, для того чтобы прятать землю и камни, которые я выкапывал, мне пришлось пробить стену и сбрасывать все это под лестницу и что теперь там все полно доверху, так что мне некуда было бы деть даже горсть пыли? Знаете ли вы, что я уже думал, что достиг своей цели и чувствовал, что сил хватит только на то, чтобы закончить работу, и вдруг Бог не только отодвигает эту цель, но и переносит ее неизвестно куда? Нет! Я вам сказал и повторю еще раз: отныне я и пальцем не шевельну, ибо Господу угодно, чтобы я был навеки лишен свободы!

Эдмон опустил голову, чтобы не показать старику, что счастье иметь его своим товарищем мешает ему в должной мере сочувствовать горю узника, которому не удалось бежать.

Аббат Фариа опустился на постель.

Эдмон никогда не думал о побеге. Некоторые замыслы кажутся такими несбыточными, что даже не приходит в голову браться за них; какой-то инстинкт заставляет избегать их. Прорыть пятьдесят футов под землей, посвятить этому труду три года, чтобы дорыть, в случае удачи, до отвесного обрыва над морем; броситься с высоты в пятьдесят, шестьдесят, а то и сто футов, чтобы размозжить себе голову об утесы, если раньше не убьет пуля часового, а если удастся избежать всех этих опасностей, проплыть целую милю, — этого было более чем достаточно, чтобы покориться неизбежности, и мы убедились, что эта покорность привела Дантеса на порог смерти.

Но, увидев старика, который цеплялся за жизнь с такой энергией и подавал пример решимости и стойкости, Дантес стал размышлять и измерять свое мужество. Другой попытался сделать то, о чем он даже не мечтал; другой, менее молодой, менее сильный, менее ловкий, чем он, трудом и терпением добыл себе все инструменты, необходимые для этой немыслимой затеи, которая не удалась только из-за ошибки в расчете; другой сделал все это, стало быть и для него нет ничего невозможного. Фариа прорыл пятьдесят футов, он пророет сто: пятидесятилетний Фариа трудился три года, он вдвое моложе Фариа и проработает шесть лет; Фариа, аббат, ученый, священнослужитель, решился проплыть от замка Иф до острова Дом, Ратонно или Лемер; а он, Дантес, моряк, смелый водолаз, так часто нырявший на дно за коралловыми ветвями, неужели не проплывет одной мили? Сколько нужно времени, чтобы проплыть милю? Час? Так разве ему не случалось целыми часами качаться на волнах, не выходя на берег? Нет, нет, ему нужен был только ободряющий пример. Все, что сделал или мог бы сделать другой, сделает и Дантес.

Он задумался, потом сказал:

— Я нашел то, что вы искали.

Фариа вздрогнул.

— Вы? — спросил он, подняв голову, и видно было, что если Дантес сказал правду, то отчаяние его сотоварища продлится недолго. — Что же вы нашли?

— Коридор, который вы пересекли, тянется в том же направлении, что и наружная галерея?

— Да.

— Между ними должно быть шагов пятнадцать.

— Самое большее.

— Так вот: от середины коридора мы проложим путь под прямым углом. На этот раз вы сделаете расчет более тщательно. Мы выберемся на наружную галерею, убьем часового и убежим. Для этого нужно только мужество — оно у вас есть, и сила — у меня ее довольно. Не говорю о терпении, — вы уже доказали свое на деле, а я постараюсь доказать свое.

— Постойте, — сказал аббат, — вы не знаете, какого рода мое мужество и на что я намерен употребить свою силу. Терпения у меня, по-видимому, довольно: я каждое утро возобновлял ночную работу и каждую ночь — дневные труды. Но тогда мне казалось, — вслушайтесь в мои слова, молодой человек, — тогда мне казалось, что я служу Богу, пытаясь освободить одно из его созданий, которое, будучи невиновным, не могло быть осуждено.

— Но ведь и сейчас все точно так же, — заметил Дантес. — Или вы признали себя виновным, с тех пор как мы встретились?

— Нет, но я не хочу стать им. До этих пор я имел дело только с вещами, а вы предлагаете мне иметь дело с людьми. Я мог пробить стену и уничтожить лестницу, но я не стану пробивать грудь и уничтожать чью-нибудь жизнь.

Дантес с удивлением посмотрел на него.

— Как? — воскликнул он. — Если бы вы могли спастись, такие соображения удержали бы вас?

— А вы сами, — сказал Фариа, — почему вы не убили тюремщика ножкой от стола, не надели его платья и не попытались бежать?

— Потому, что мне это не пришло в голову, — ответил Дантес.

— Потому что в вас природой заложено отвращение к убийству: такое отвращение, что вы об этом даже не подумали, — продолжал старик, — в простых и дозволенных делах естественные побуждения ведут нас по прямому пути. Тигру, который рожден для пролития крови, — это его дело, его назначение, — нужно только одно: чтобы обоняние дало ему знать о близости добычи. Он тотчас же бросается на нее и разрывает на куски.

Он делает это инстинктивно. Но человеку, напротив, кровь претит; не законы общества запрещают нам убийство, а законы природы.

Дантес смутился. Слова аббата объяснили ему то, о чем он безотчетно думал или, лучше сказать, чувствовал, потому что одни мысли родятся в уме, а другие в сердце.

— Кроме того, — продолжал Фариа, — сидя в тюрьме двенадцать лет, я перебрал в уме все знаменитые побеги и пришел к выводу, что они редко удавались. Счастливые побеги, которые оканчивались успехом, это те, над которыми долго думали, которые медленно готовились. Так герцог Бофор бежал из Венсен-ского замка, аббат Дюбюкуа из Фор-Левека, а Латюд из Бастилии. Есть еще случайные побеги; это — самые лучшие, поверьте мне, подождем благоприятного случая и, если он представится, воспользуемся им.

— Вы-то могли ждать, — прервал Дантес со вздохом, — ваш долгий труд занимал вас ежеминутно, а когда не развлекал труд, то утешала надежда.

— Я занимался не только этим, — сказал аббат.

— Что же вы делали?

— Писал или занимался.

— Так вам дают бумагу, перья, и чернила?

— Нет, — сказал аббат, — но я их делаю сам.

— Вы делаете бумагу, перья и чернила? — воскликнул Дантес.

— Да.

Эдмон посмотрел на старого аббата с восхищением; но он с трудом верил его словам. Фариа заметил, что он сомневается.

— Когда вы придете ко мне, — заявил он, — я покажу вам целое сочинение, плод мыслей, изысканий и размышлений всей моей жизни, я обдумывал его в тени Колизея в Риме, у подножия колонны Святого Марка в Венеции, на берегах Арно во Флоренции, не подозревая, что тюремщики дадут мне возможность написать его в стенах замка Иф. Это «Трактат о возможности всеединой монархии в Италии». Он составит толстый том in-quarto.

— И вы написали его?

— На двух рубашках. Я изобрел вещество, которое делает холст гладким и плотным, как пергамент.

— Так вы химик?

— Отчасти. Я знавал Лавуазье и был дружен с Кабанисом.

— Но для того чтобы написать такой труд, вам нужны были исторические материалы. У вас были книги?

— В Риме у меня была библиотека в пять тысяч книг. Читая и перечитывая их, я убедился, что сто пятьдесят хорошо подобранных сочинений могут дать если не полный итог человеческих знаний, то во всяком случае все, что полезно знать человеку. Я посвятил три года жизни на изучение этих ста пятидесяти томов и знал их почти наизусть, когда меня арестовали. В тюрьме, при небольшом усилии памяти, я все припомнил. Я мог бы вам прочесть наизусть Фукидида, Ксенофонта, Плутарха, Тита Ливия, Тацита, Страду, Иорнанда, Данте, Монтеня, Шекспира, Спинозу, Макиавелли и Боссюэ. Я вам называю только первостепенных.

— Вы знаете несколько языков?

— Я говорю на пяти живых языках: по-немецки, по-французски, по-итальянски, по-английски и по-испански; с помощью древнегреческого понимаю нынешний греческий язык; правда, я еще плохо говорю на нем, но изучаю его.

— Вы изучаете греческий язык? — удивился Дантес.

— Да, я составил лексикон известных мне слов и расположил их всеми возможными способами так, чтобы этого было достаточно для выражения моих мыслей. Я знаю около тысячи слов, больше мне и не нужно, хотя в словарях их содержится чуть ли не сто тысяч. Красноречивым я не буду, но меня поймут, а этого мне довольно.

Все более и более изумляясь, Эдмон начинал находить способности этого странного человека почти сверхъестественными. Он хотел поймать его на чем-нибудь и продолжал:

— Но если вам не давали перьев, то чем же вы написали такую толстую книгу?

— Я сделал себе прекрасные перья — их предпочли бы гусиным, если бы узнали о них, — из головных хрящей тех огромных мерланов, которые нам иногда подают в постные дни. И я очень люблю среду, пятницу и субботу, потому что эти дни приумножают запас моих перьев, а исторические труды, признаюсь, мое любимое занятие. Погружаясь в прошлое, я не думаю о настоящем; свободно и независимо прогуливаясь по истории, я забываю, что нахожусь в тюрьме.

— А чернила? — спросил Дантес. — Из чего вы сделали чернила?

— В моей камере прежде был камин, — ответил Фариа. — Трубу заложили, по-видимому, незадолго до того, как я там поселился, но в течение долгих лет его топили, и все его стенки обросли сажей. Я растворяю эту сажу в вине, которое мне дают по воскресеньям, и таким образом добываю превосходные чернила. Для некоторых заметок, которые должны бросаться в глаза, я накалываю палец и пишу кровью.

— А когда мне можно увидеть все это? — в нетерпении воскликнул Дантес.

— Когда вам угодно, — ответил Фариа.

— Сейчас же!

— Так ступайте за мной, — произнес аббат.

Он спустился в подземный ход и исчез в нем; Дантес последовал за ним.

XVII. Камера аббата

Миновав довольно легко, хоть и согнувшись, подземный ход, Дантес достиг конца коридора, прорытого аббатом. Тут проход суживался, и в него едва можно было пролезть. Пол в камере аббата был вымощен плитами; подняв одну из них, в самом темном углу, он и начал трудную работу, окончание которой видел Дантес.

Проникнув в камеру и став на ноги, Эдмон с любопытством стал оглядываться по сторонам. На первый взгляд в этой камере не было ничего необыкновенного.

— Так, — заявил аббат, — сейчас только четверть первого, и у нас остается еще несколько часов.

Дантес посмотрел вокруг, ища глазами часы, по которым аббат определял время с такой точностью.

— Посмотрите, — сказал аббат, — на солнечный луч, проникающий в окно, и на эти линии, вычерченные мной на стене.

По ним я определяю время вернее, чем если бы у меня были часы, потому что часы могут испортиться, а солнце и земля всегда работают исправно.

Дантес ничего не понял из этого объяснения; видя, как солнце встает из-за гор и опускается в Средиземное море, он всегда думал, что движется солнце, а не земля. Незаметное для него двойное движение земного шара, на котором он жил, казалось ему неправдоподобным; в каждом слове собеседника ему чудились тайны, такие же волшебные, как те золотые и алмазные копи, которые он видел еще мальчиком во время путешествия в Гузерат и Голконду.

— Мне не терпится, — сказал он аббату, — увидеть ваши богатства.

Фариа подошел к очагу и с помощью долота, которое он не выпускал из рук, вынул камень, некогда служивший подом и прикрывавший довольно просторное углубление; в этом углублении и хранились все те вещи, о которых он говорил Дантесу.

— Что же вам показать сначала? — спросил он.

— Покажите ваше сочинение о монархии в Италии.

Фариа вытащил из тайника четыре свитка, скатанные, как листы папируса. Свитки состояли из холщовых полос шириной в четыре дюйма и длиной дюймов в восемнадцать. Они были пронумерованы, и Дантес без труда прочел несколько строк. Сочинение было написано на родном языке аббата, то есть по-итальянски, а Дантес, уроженец Прованса, отлично понимал этот язык.

— Видите, тут все; неделю тому назад я написал «конец» на шестьдесят восьмой полосе. Две рубашки и все мои носовые платки ушли на это; если я когда-нибудь выйду на свободу, и если в Италии найдется типограф, который отважится напечатать мою книгу, я прославлюсь.

— Да, — ответил Дантес, — вижу. А теперь, прошу вас, покажите мне перья, которыми написана эта книга.

— Вот, смотрите, — сказал Фариа.

И он показал Дантесу палочку шести дюймов в длину и толщиной в полдюйма; к ней при помощи нитки был привязан рыбий хрящик, запачканный чернилами; он был заострен и расщеплен, как обыкновенное перо.

Дантес рассмотрел перо и стал искать глазами инструмент, которым оно было так хорошо очинено.

— Вы ищете перочинный ножик? — спросил Фариа. — Это моя гордость. Я сделал и его, и этот большой нож из старого железного подсвечника.

Ножик резал, как бритва, а нож имел еще то преимущество, что мог служить и ножом и кинжалом.

Дантес рассматривал все эти вещи с таким же любопытством, с каким, бывало, в марсельских лавках редкостей разглядывал орудия, сделанные дикарями и привезенные с южных островов капитанами дальнего плавания.

— Что же касается чернил, — сказал Фариа, — то вы знаете, из чего я их делаю; я изготовляю их по мере надобности.

— Теперь я удивляюсь только одному, — произнес Дантес, — как вам хватило времени на всю эту работу.

— Я работал и по ночам, — объяснил Фариа.

— По ночам? Что же вы, как кошка, видите ночью?

— Нет; но Бог дал человеку ум, который возмещает несовершенство чувств; я сделал себе освещение.

— Каким образом?

— С говядины, которую мне дают, я срезаю жир, растапливаю его и извлекаю чистое сало; вот мой светильник.

И аббат показал Дантесу плошку, вроде тех, которыми освещают улицы в торжественные дни.

— А огонь?

— Вот два кремня и трут, сделанный из лоскута рубашки.

—А спички?

— Я притворился, что у меня накожная болезнь, и попросил серы; мне ее дали.

Дантес положил все вещи на стол и опустил голову, потрясенный упорством и силой этого ума.

— Это еще не все, — сказал Фариа, — ибо не следует прятать все свои сокровища в одно место. Закроем этот тайник.

Они задвинули камень на прежнее место; аббат посыпал его пылью и растер ее ногой, чтобы не было заметно, что камень вынимали; потом подошел к кровати и отодвинул ее.

За изголовьем было отверстие, почти герметически закрытое камнем; в этом отверстии лежала веревочная лестница футов тридцати длиной. Дантес испробовал ее; она могла выдержать любую тяжесть.

— Где вы достали веревку для этой превосходной лестницы? — спросил он.

— Во-первых, из моих рубашек, а потом из простынь, которые я раздергивал в продолжение трех лет, пока сидел в Фене-стреле. Когда меня перевели сюда, я ухитрился захватить с собой заготовленный материал, а здесь продолжал работу.

— И никто не замечал, что ваши простыни не подрублены?

— Я их зашивал.

— Чем?

— Вот этой иглой.

И аббат достал из-под лохмотьев своего платья длинную и острую рыбью кость с продетой в нее ниткой.

— Дело в том, — продолжал Фариа, — что я сначала хотел выпилить решетку и бежать через окно, оно немного шире вашего, как видите; я бы его еще расширил перед самым побегом; но заметил, что оно выходит во внутренний двор, и отказался от этого намерения. Однако я сохранил лестницу на тот случай, если бы, как я вам уже говорил, представилась возможность непредвиденного побега.

Но Дантес, рассматривая лестницу, думал совсем о другом. В его голове мелькнула новая мысль. Быть может, этот человек, такой умный, изобретательный и ученый, разберется в его несчастье, которое для него самого всегда было окутано тьмою.

—О чем вы думаете? — спросил аббат с улыбкой, принимая задумчивость Дантеса за высшую степень восхищения.

— Во -первых, о том, сколько нужно ума, чтобы сделать все это. Что бы вы совершили на свободе!

— Может быть, ничего. Я растратил бы свой ум на мелочи. Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума; для того чтобы порох дал взрыв, его надо сжать. Тюрьма сосредоточила все мои способности, рассеянные в разных направлениях; они столкнулись в небольшом пространстве, — а вы знаете, из столкновения туч рождается электричество, из электричества молния, из молнии — свет.

— Нет, я ничего не знаю, — ответил Дантес, подавленный своим невежеством. — Некоторые ваши слова лишены для меня всякого смысла. Какое счастье быть таким ученым, как вы!

Аббат улыбнулся.

— Но вы еще о чем-то думали?

— Да.

— Об одном вы мне сказали, а второе?

— Второе вот что: вы мне рассказали о своей жизни, а о моей ничего не знаете.

— Ваша жизнь еще так коротка, что не может заключать в себе важных событий.

— О, со мной случилось огромное несчастье, — сказал Дантес, — несчастье, которого я ничем не заслужил. И я бы желал, чтобы никогда больше не богохульствовать, убедиться в том, что в моем несчастье виноваты люди.

— Так вы считаете себя невиновным в том преступлении, которое вам приписывают?

— Я невинен, клянусь жизнью тех, кто мне дороже всего на свете: жизнью моего отца и Мерседес.

— Хорошо, — произнес аббат, закрывая тайник и подвигая кровать на прежнее место. — Расскажите мне вашу историю.

И Дантес рассказал то, что аббат назвал его историей; она ограничивалась путешествием в Индию и двумя-тремя поездками на Восток; рассказал про свой последний рейс, про смерть капитана Леклера, поручение к маршалу, свидание с ним, его письмо к г-ну Нуартье; рассказал про возвращение в Марсель, свидание с отцом, про свою любовь к Мерседес, про обручение, арест, допрос, временное заключение в здании суда и, наконец, окончательное заточение в замке Иф. Больше он ничего не знал; не знал даже, сколько времени находится в тюрьме.

Выслушав его рассказ, аббат глубоко задумался.

— В науке права, — сказал он, помолчав, — есть мудрая аксиома, о которой я вам уже говорил; кроме тех случаев, когда дурные мысли порождены испорченной натурой, человек избегает преступления. Но цивилизация сообщила нам искусственные потребности, пороки и желания, которые иногда заглушают в нас доброе начало и приводят ко злу. Отсюда положение: если хочешь найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло принести пользу. Кому могло принести пользу ваше исчезновение?

— Да никому. Я так мало значил.

— Не отвечайте слишком поспешно; в вашем ответе нет ни логики, ни философии. На свете все относительно, дорогой друг, начиная с короля, который мешает своему преемнику, и заканчивая канцеляристом, который мешает сверхштатному писцу. Когда умирает король, его преемник наследует корону; когда умирает канцелярист, писец наследует тысячу двести ливров жалованья. Эти тысяча двести ливров — его цивильный лист; они ему так же необходимы, как королю двенадцать миллионов. Каждый человек сверху донизу общественной лестницы образует вокруг себя мирок интересов, где есть свои вихри и свои крючковатые атомы, как в мирах Декарта. Чем ближе к верхней ступени, тем эти миры больше. Это опрокинутая спираль, которая держится на острие, благодаря эквилибристике вокруг точки равновесия. Итак, вернемся к вашему миру. Вас хотели назначить капитаном «Фараона»?

— Да.

— Вы хотели жениться на красивой девушке?

— Да.

— Хотел ли кто-нибудь, чтобы вас не назначили капитаном «Фараона»? Хотел ли кто-нибудь, чтобы вы не женились на Мерседес? Отвечайте сперва на первый вопрос: последовательность — ключ ко всем загадкам. Ну жно ли было кому-нибудь, чтобы вас не назначили капитаном «Фараона»?

— Никому; меня очень любили на корабле. Если бы матросам разрешили выбрать начальника, то они, я уверен, выбрали бы меня. Только один человек мог не любить меня: я поссорился с ним, предлагал ему дуэль, но он отказался.

— Ага! Как его звали?

— Данглар.

— Кем он был на корабле?

— Бухгалтером.

— Заняв место капитана, вы бы оставили его в прежней должности?

— Нет, если бы это от меня зависело; я заметил в его счетах кое-какие неточности.

— Хорошо. Присутствовал ли кто-нибудь при вашем последнем разговоре с капитаном Леклером?

— Нет; мы были одни.

— Мог ли кто-нибудь слышать ваш разговор?

— Да, дверь была отворена... и даже... постойте... да, да, Данглар проходил мимо в ту самую минуту, когда капитан Лек-лер передавал мне пакет для маршала.

— Отлично, мы напали на след. Брали вы кого-нибудь с собой, когда сошли на острове Эльба?

— Никого.

— Там вам вручили письмо?

— Да, маршал вручил.

— Что вы с ним сделали?

— Положил в бумажник.

— Так при вас был бумажник? Каким образом бумажник с официальным письмом мог поместиться в кармане моряка?

— Вы правы, бумажник оставался у меня в каюте.

— Так, стало быть, вы только в своей каюте положили письмо в бумажник?

— Да.

— Где было письмо, пока вы добирались от Порто-Фер-райо до корабля?

— У меня в руках.

— Когда вы поднимались на «Фараон», любой мог видеть, что у вас в руках письмо?

— Да.

— И Данглар мог видеть?

— Да, и Данглар мог видеть.

— Теперь слушайте внимательно и напрягите свою память; помните ли вы, как был написан донос?

— О, да; я прочел его три раза, и каждое слово врезалось в мою память.

— Повторите его мне.

Дантес задумался.

— Вот он, слово в слово:

«Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского прокурора, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле «Фараон», прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету в Париже. В случае его ареста письмо будет найдено при нем, или у его отца, или в его каюте на „Фараоне“».

Аббат пожал плечами.

— Ясно как день, — сказал он, — вы очень простодушны, если сразу не догадались в чем дело.

— Так вы думаете?.. — вскричал Дантес. — Какая подлость!

— Какой был почерк у Данглара?

— Очень красивый и четкий, с наклоном вправо.

— А каким почерком был написан донос?

— С наклоном влево.

Аббат улыбнулся.

— Измененным!

— Почерк был настолько твердый, что едва ли он был изменен.

— Постойте, — сказал аббат.

Он взял перо или, вернее, то, что называл пером, обмакнул в чернила и написал левой рукой, на холсте, заменяющем бумагу, первые строки доноса.

Дантес отпрянул и со страхом взглянул на аббата.

— Невероятно! — воскликнул он. — Как этот почерк похож на тот!

— Донос написан левой рукой. А я сделал любопытное наблюдение, — продолжал аббат.

— Какое?

— Все почерки правой руки разные, а почерки левой похожи друг на друга.

— Все-то вы изучали!.. Все знаете!

— Будем продолжать.

— Да, да.

— Перейдем ко второму вопросу.

— Я слушаю вас.

— Хотел ли кто-нибудь, чтобы вы не женились на Мерседес?

— Да, один молодой человек, который любил ее.

— Его имя?

— Фернан.

— Имя испанское.

— Он каталанец.

— Считаете ли вы, что он мог написать донос?

— Нет, он ударил бы меня ножом, только и всего.

— Да, это в испанском духе: убийство, но не подлость.

— Да он и не знал подробностей, описанных в доносе.

— Вы никому их не рассказывали?

— Никому.

— Даже невесте?

— Даже ей.

— Так это Данглар.

— Теперь я в этом уверен.

— Постойте... Знал ли Данглар Фернана?

— Нет... Да... Вспомнил!

— Что?

— За день до моей свадьбы они сидели за одним столом в кабачке старика Памфила. Данглар был дружелюбен и весел, а Фернан бледен и смущен.

— Их было двое?

— Нет, с ними сидел третий, мой хороший знакомый: он-то, верно, и познакомил их... портной Кадрусс. Но он был уже пьян... Постойте... постойте... Как я не вспомнил этого раньше! На столе, где они пили, стояла чернильница, лежала бумага, перья. (Дантес провел рукой по лбу.) О! Подлецы, подлецы!

— Хотите знать еще что-нибудь? — спросил аббат с улыбкой.

— Да, да, вы так все разбираете, так ясно все видите. Я хочу знать, почему меня допрашивали только один раз, почему меня обвинили без суда?

— Это уже посложнее, — сказал аббат. — Пути правосудия темны и загадочны, в них трудно разобраться. Проследить поведение обоих ваших врагов было просто детской игрой, а теперь вам придется дать мне самые точные показания.

— Извольте, спрашивайте. Мне кажется, вы поистине знаете мою жизнь лучше, чем я сам.

— Кто вас допрашивал? Королевский прокурор, или его помощник, или следователь?

— Помощник.

— Молодой, старый?

— Молодой, лет двадцати семи.

— Так, еще неиспорченный, но уже честолюбивый, — заметил аббат. — Как он с вами обращался?

— Скорее ласково, нежели строго.

— Вы все ему рассказали?

— Все.

— Его обращение менялось во время допроса?

— На одно мгновение, когда он прочел письмо, служившее уликой против меня, он, казалось, был потрясен моим несчастьем.

— Вашим несчастьем?

— Да.

— И вы уверены, что он думал именно о вашем несчастье?

— Во всяком случае он доказал, что сочувствует мне.

— Как?

— Он сжег единственную улику, которая могла мне повредить.

— Которую? Донос?

— Нет, письмо.

— Вы уверены в этом?

— Это произошло на моих глазах.

— Тут что-то не то. Мне кажется, что этот помощник прокурора совсем не такой человек, каким вы его считаете.

— Честное слово, меня бросает в дрожь, — сказал Дантес, — неужели мир населен только тиграми и крокодилами?

— Да; но только двуногие тигры и крокодилы куда опаснее всех других.

— Пожалуйста, давайте продолжим!

— Извольте. Вы говорите, он сжег письмо?

— Да, и прибавил: «Видите, против вас имеется только эта улика, и я уничтожаю ее».

— Такой поступок слишком благороден и потому неестественен.

— Вы думаете?

— Я уверен. Кому было адресовано письмо?

— Господину Нуартье, в Париже, улица Кок-Эрон, номер тринадцать.

— Не думаете ли вы, что помощник прокурора мог быть заинтересован в том, чтобы это письмо исчезло?

— Может быть; он несколько раз заставил меня обещать — будто бы для моей же пользы, — никому не говорить об этом

письме и взял с меня клятву, что я никогда не произнесу имени, написанного на конверте.

— Нуартье! — повторил аббат. — Нуартье! Я знал одного Нуартье при дворе бывшей королевы Этрурии; знал Нуартье — жирондиста во время революции. А как звали вашего помощника прокурора?

— Де Вильфор.

Аббат расхохотался.

Дантес посмотрел на него с изумлением.

— Что с вами? — сказал он.

— Видите этот солнечный луч? — спросил аббат.

— Вижу.

— Ну, так вот: теперь ваше дело для меня яснее этого луча. Бедный мальчик! И он был ласков с вами?

— Да.

— Этот достойный человек сжег, уничтожил письмо?

— Да.

— Благородный поставщик палача взял с вас клятву, что вы никогда не произнесете имени Нуартье?

— Да.

— А этот Нуартье, несчастный слепец, да знаете ли вы, кто такой этот Нуартье? Этот Нуартье — его отец!

Если бы молния ударила у ног Дантеса и перед ним разверзлась пропасть, на дне которой он увидел бы ад, это не поразило бы его так сильно, как слова аббата. Он вскочил и схватился руками за голову.

— Его отец! Его отец! — вскричал он.

— Да, его отец, которого зовут Нуартье де Вильфор, — ответил аббат.

И тогда ослепительный свет озарил мысли Дантеса; все, что прежде казалось ему темным, внезапно засияло в ярких лучах. Изменчивое поведение Вильфора во время допроса, уничтожение письма, требование клятвы, просительный голос судьи, который не грозил, а, казалось, умолял, — все вспомнилось ему. Он закричал, зашатался, как пьяный; потом бросился к подкопу, который вел из камеры аббата в его темницу.

— Мне надо побыть одному! — воскликнул он. — Я должен обдумать все это!

И, добравшись до своей камеры, он бросился на постель. Вечером, когда пришел тюремщик, Дантес сидел на койке с остановившимся взглядом и искаженным лицом, неподвижный и безмолвный, как статуя.

За эти часы размышления, пролетевшие, как секунды, он принял грозное решение и поклялся страшной клятвой.

Дантеса пробудил от задумчивости человеческий голос, голос аббата Фариа, который после ухода тюремщика пришел пригласить Эдмона отужинать с ним. Звание сумасшедшего, и притом забавного сумасшедшего, давало старому узнику некоторые привилегии, а именно: право на хлеб побелее и на графинчик вина по воскресеньям. Было как раз воскресенье, и аббат пришел звать своего молодого товарища разделить с ним хлеб и вино. Дантес последовал за ним. Его лицо прояснилось и приняло прежнее выражение, но в глазах появились жестокость и твердость, свидетельствовавшие о том, что в юноше созрело какое-то решение. Аббат пристально посмотрел на него.

— Я сожалею о том, что помог разобраться в вашем деле, и сожалею о словах, сказанных мной.

— Почему? — спросил Дантес.

— Потому что я поселил в вашей душе чувство, которого там не было, — мщение.

Дантес улыбнулся.

— Поговорим о другом, — сказал он.

Аббат еще раз взглянул на него и печально покачал головой. Но, уступая просьбе Дантеса, заговорил о другом. Беседа с аббатом, как с любым собеседником, много перенесшим и много страдавшим, была поучительна и неизменно занимательна, но в ней не было эгоизма, Фариа никогда не говорил о своих страданиях.

Дантес с восторгом ловил каждое слово; некоторые рассказы аббата были близки и понятны ему, а некоторые касались того, о чем он не имел ни малейшего представления, и, как северное сияние, которое светит мореплавателям в полуночных широтах, открывали ему новые просторы, освещенные фантастическими отблесками. Он понял, какое счастье для просвещенного человека сопутствовать этому возвышенному уму на высотах нравственных, философских и социальных идей, где он привык парить.

— Научите меня чему-нибудь из того, что вы знаете, — попросил Дантес, — хотя бы для того, чтобы не соскучиться со мной. Боюсь, что вы предпочитаете уединение такому необразованному и ничтожному товарищу, как я. Если вы выполните мою просьбу, я обещаю больше не говорить о побеге.

Аббат улыбнулся.

— Увы, дитя мое, — сказал он, — человеческое знание весьма ограничено, и когда я научу вас математике, физике, истории и трем-четырем живым языкам, на которых говорю, вы будете знать то, что я сам знаю; и все эти знания я передам вам в какие-нибудь два года.

— Два года! Вы думаете, что я смогу изучить все эти науки за два года?

— В их приложении — нет; в их основах — да. Выучиться не значит знать; есть знающие и есть ученые, — одних создает память, других — философия.

—А разве нельзя научиться философии?

— Философии не учатся; философия это сочетание приобретенных знаний и высокого ума, применяющего их; философия — это сверкающее облако, на которое ступил Христос, возносясь на небо.

— Чему же вы станете учить меня сначала? — спросил Дантес. — Мне хочется поскорее начать, я жажду знания.

— Всему! — ответил аббат.

В тот же вечер узники составили план обучения и на следующий день начали приводить его в исполнение. Дантес обладал удивительной памятью и необыкновенной понятливостью; математический склад ума помогал ему усваивать все путем исчисления, а романтизм моряка смягчал чрезмерную прозаичность доказательств, сводящихся к сухим цифрам и прямым линиям; кроме того, он уже знал итальянский и отчасти новогреческий язык, который усвоил во время путешествий на Восток. При помощи этих двух языков Эдмон быстро понял строй остальных и через полгода уже начал говорить по-испански, по-английски и по-немецки.

Потому ли, что учеба была для него развлечением, облегчавшим заточение, потому ли, что Дантес, как мы убедились, умел держать данное слово, во всяком случае он не заговаривал больше о побеге, и дни протекали быстро и содержательно. Через год это был другой человек.

Что же касается аббата Фариа, то, несмотря на развлечение, доставляемое ему обществом Дантеса, старик с каждым днем становился мрачнее. Казалось, какая-то неотступная мысль занимала его ум; он то впадал в глубокую задумчивость, тяжело вздыхал, то вдруг вскакивал и, скрестив руки на груди, часами шагал по камере.

Как-то раз аббат внезапно остановился и воскликнул:

— Если бы не часовой!

— Будет часовой или нет, это зависит от вас, — сказал Дантес, читавший мысли аббата, словно его череп был из стекла.

— Я уже сказал, что убийство претит мне.

— Но это убийство, если оно совершится, будет совершено по инстинкту самосохранения, для самозащиты.

— Все равно, я не могу.

— Однако вы думаете об этом?

— Постоянно, — прошептал аббат.

— И вы нашли способ? — живо спросил Дантес.

— Нашел, если бы на галерею поставили часового, который был бы слеп и глух.

— Он будет и слеп и глух, — заявил Эдмон с твердостью, испугавшей аббата.

— Нет, нет, — крикнул он, — это невозможно!

Дантес хотел продолжить этот разговор, но Фариа покачал головой и не стал отвечать.

Прошло три месяца.

— Вы сильный? — однажды спросил Дантеса аббат.

Тот вместо ответа взял долото, согнул его подковой и снова выпрямил.

— Дадите честное слово, что убьете часового только в случае крайней необходимости?

— Даю честное слово.

— Тогда мы можем выполнить наше намерение, — сказал аббат.

— А сколько потребуется времени на то, чтобы сделать это?

— Не меньше года.

—И можно приняться за работу?

— Хоть сейчас.

— Вот видите, мы потеряли целый год! — вскричал Дантес.

— По -вашему, потеряли?

— Простите меня, ради бога! — воскликнул Эдмон, покраснев.

— Полно! — сказал аббат. — Человек всегда только человек, а вы еще один из лучших, каких я знал. Так слушайте, вот мой план.

И аббат показал Дантесу сделанный им чертеж; это был план его камеры, камеры Дантеса и прохода, соединявшего их. Посредине этого прохода ответвлялся боковой ход, вроде тех, какие прокладывают в рудниках. Этот боковой ход заканчивался под галереей, где шагал часовой; тут предполагалось сделать широкую выемку, подрывая и расшатывая одну из плит, образующих пол галереи: в нужную минуту плита осядет под тяжестью солдата, и он провалится в выемку; оглушенный падением, он не в силах будет защищаться, и в этот момент Дантес бросится на него, свяжет, заткнет рот, и оба узника, выбравшись через окно галереи, спустятся по наружной стене при помощи веревочной лестницы и убегут.

Дантес захлопал в ладоши, его глаза заблестели радостью; план был так прост, что непременно должен был удаться.

В тот же день узники принялись за работу; они трудились тем более усердно, что этот труд следовал за долгим отдыхом и, по-видимому, отвечал заветному желанию каждого из них.

Они рыли без устали, бросая работу только в те часы, когда вынуждены были возвращаться к себе и ждать посещения тюремщика. Впрочем, узники научились издалека различать его шаги, и ни одного из них ни разу не застали врасплох. Чтобы земля, вынутая из нового подкопа, не завалила старый, они выкидывали ее понемногу и с невероятными предосторожностями в окно камеры Дантеса или Фариа; землю тщательно растирали в порошок, и ночной ветер уносил ее.

Больше года ушло на эту работу, выполненную долотом, ножом и деревянным рычагом; весь этот год аббат продолжал учить Дантеса, говорил с ним то на одном, то на другом языке, рассказывал ему историю народов и тех великих людей, которые время от времени оставляют за собой блистательный след, называемый славой. К тому же аббат, как человек светский, принадлежавший к высшему обществу, сохранял в обращении какую-то грустную величавость; Дантес благодаря врожденной переимчивости сумел усвоить изящную учтивость, которой ему недоставало, и аристократические манеры, обычно приобретаемые только в общении с высшими классами или в обществе просвещенных людей.

Через пятнадцать месяцев проход был вырыт и под галереей сделана выемка; можно было слышать шаги часового, расхаживавшего взад и вперед; и узники, которые хотели дождаться темной безлунной ночи, боялись одного: что земля не выдержит и сама прежде времени осыпется под ногами солдата. Чтобы предотвратить эту опасность, они подставили подпорку, которую нашли в фундаменте.

Дантес как раз был занят этим, когда вдруг услышал испуганный голос аббата Фариа, оставшегося в его камере, где он обтачивал гвоздь, предназначенный для укрепления веревочной лестницы. Дантес поспешил к нему и увидел, что аббат стоит посреди камеры, бледный, в поту, с судорожно стиснутыми руками.

— Боже мой! — вскрикнул Дантес. — Что такое? Что с вами?

— Скорей, скорей! — сказал аббат. — Слушайте!

Дантес посмотрел на посеревшее лицо аббата, на его глаза, окруженные синевой, на белые губы, на взъерошенные волосы и в страхе выронил из рук долото.

— Что случилось? — воскликнул он.

— Я погиб! — сказал тот. — Слушайте. Мною овладевает страшная, быть может, смертельная болезнь; припадок начинается, я чувствую; я уже испытал это за год до тюрьмы. Есть только одно средство против этой болезни, я назову его вам; бегите ко мне, поднимите ножку кровати, она полая, в ней вы найдете пузырек с красным настоем. Принесите его сюда... или, нет, нет, постойте! Меня могут застать здесь; помогите мне дотащиться к себе, пока у меня есть еще силы. Кто знает, что может случиться и сколько времени продолжится припадок.

Дантес не потерял присутствия духа, несмотря на страшное несчастье, обрушившееся на него; он спустился в подкоп, таща за собой бедного аббата; он с большим трудом довел больного до камеры и уложил в постель.

— Благодарю, — сказал аббат, дрожа всем телом, как будто он только что вышел из холодной воды. — Припадок сейчас начнется, я буду в каталепсии; может быть, буду лежать без движения, не издавая ни единого стона, а может быть, на губах выступит пена, я буду корчиться и кричать. Сделайте так, чтобы не было слышно моих криков; это самое важное; иначе меня, чего доброго, переведут в другую камеру, и нас навсегда разлучат. Когда вы увидите, что я застыл, окостенел, словом, все равно что мертвец, тогда — только тогда, слышите? — разожмите мне зубы ножом и влейте в рот десять капель настоя; и, может быть, я очнусь.

— Может быть? — скорбно воскликнул Дантес.

— Помогите! Помогите! — закричал аббат. — Я... я ум...

Припадок начался так внезапно, что несчастный узник не успел даже закончить начатого слова. На его лбу мелькнула тень, быстрая и мрачная, как морская буря; глаза раскрылись, рот искривился, щеки побагровели; он бился, рычал, на губах выступила пена. Выполняя приказание аббата, Дантес зажал ему рот одеялом. Так продолжалось два часа. Наконец, бесчувственный, как камень, холодный и бледный, как мрамор, беспомощный, как растоптанная былинка, он забился в последних судорогах, потом вытянулся на постели и замер.

Эдмон ждал, пока эта мнимая смерть завладеет всем телом и оно застынет. Тогда он взял нож, просунул его между зубов, с величайшими усилиями разжал стиснутые челюсти, влил одну за другой десять капель красного настоя и стал ждать.

Прошел час, старик не шевелился. Дантес испугался, что ждал слишком долго, и с ужасом смотрел на него, схватившись за голову. Наконец, легкая краска показалась на щеках; в глазах, все время остававшихся открытыми и пустыми, мелькнуло сознание; легкий вздох вылетел из уст; аббат пошевелился.

— Спасен! Спасен! — закричал Дантес.

Больной еще не мог говорить, но с тревогой протянул руку к двери. Эдмон насторожился и услышал шаги тюремщика. Было уже семь часов, а Дантесу было не до того, чтобы следить за временем.

Он бросился в подкоп, заложил за собой камень и оказался в своей камере.

Через несколько мгновений дверь отворилась, и тюремщик, как всегда, увидел узника сидящим на постели.

Едва он успел выйти, едва затих шум его шагов, как Дантес, терзаемый беспокойством, забыв про обед, поспешил обратно и, подняв камень, вернулся в камеру аббата.

Больной пришел в чувство, но еще лежал пластом, совершенно обессиленный.

— Я уж думал, что больше не увижу вас, — сказал он Эдмону.

— Почему? — спросил тот. — Разве вы боялись умереть?

— Нет; но все готово к побегу, и я думал, что вы убежите.

Краска негодования залила щеки Дантеса.

— Без вас! — вскричал он. — Неужели вы в самом деле думали, что я на это способен?

— Теперь вижу, что ошибался, — сказал больной. — Ах, как я слаб, разбит, уничтожен!

— Не падайте духом, силы восстановятся, — произнес Дантес, садясь возле постели аббата и беря его за руки.

Фариа покачал головой.

— Последний раз, — сказал он, — припадок продолжался полчаса, после чего мне захотелось есть, и я встал без посторонней помощи, а сегодня я не могу пошевелить ни правой ногой, ни правой рукой; я чувствую тяжесть в голове, что указывает на кровоизлияние в мозг. При третьем припадке меня разобьет паралич или я сразу умру.

— Нет, нет, успокойтесь, вы не умрете; третий припадок, если и будет, застанет вас на свободе. Тогда мы вас вылечим, как и в этот раз, и даже лучше; ведь у нас будет все необходимое.

— Друг мой, — ответил старик, — не обманывайте себя; этот припадок осудил меня на вечное заточение: для побега надо уметь ходить...

— Так что ж? Мы подождем неделю, месяц, два месяца, если нужно; тем временем силы вернутся к вам; все готово к побегу; мы можем сами выбрать день и час. Как только вы почувствуете, что можете плавать, мы тотчас же бежим.

— Мне уже больше не плавать, — возразил Фариа, — эта рука парализована, и не на один день, а навсегда. Поднимите ее, и вы увидите, какая она тяжелая.

Дантес поднял руку больного; она упала, как камень. Он вздохнул.

— Теперь вы убедились, Эдмон? — сказал аббат. — Верьте мне, я знаю, что говорю. С первого приступа болезни я не переставал думать о ней. Я ждал ее, потому что это наследственное — мой отец умер при третьем припадке, дед тоже. Врач, который дал мне рецепт настоя, а это не кто иной, как знаменитый Кабанис, предсказал мне такую же участь.

— Врач ошибается, — воскликнул Дантес, — а паралич не помешает нам: я возьму вас на плечи и поплыву вместе с вами.

— Дитя, — произнес аббат, — вы моряк, вы опытный пловец, стало быть, вы должны знать, что человек с такой ношей далеко не уплывет. Не обманывайте себя пустыми надеждами, которым не верит даже ваше доброе сердце. Я останусь здесь, пока не пробьет час моего освобождения, час смерти. А вы спасайтесь, бегите! Вы молоды, ловки и сильны; не считайтесь со мной, я возвращаю вам ваше честное слово.

— Хорошо, — сказал Дантес. — В таком случае и я остаюсь.

Он встал и торжественно простер руку над стариком:

— Клянусь кровью Христовой, что не оставлю вас до самой смерти.

Фариа посмотрел на юношу, такого благородного, великодушного и чистосердечного, и на его лице прочел искреннюю любовь и преданность.

— Хорошо, — проговорил больной, — я принимаю вашу жертву. Спасибо.

И он протянул Эдмону руку.

— Быть может, ваша бескорыстная преданность будет вознаграждена, — сказал он, — но так как я не могу, а вы не хотите уйти отсюда, то нам надо заложить ход под галереей. Часовой может обратить внимание на гулкое место и позвать надзирателя; тогда все откроется, и нас разлучат. Ступайте, займитесь этим делом, в котором, к сожалению, я уже не могу вам помочь. Потратьте на это всю ночь, если нужно, и возвращайтесь завтра утром после обхода. Я должен сказать вам нечто очень важное.

Дантес пожал руку аббату, который успокоил его улыбкой, и послушно и почтительно вышел от своего старого друга.

XVIII. Сокровища аббата Фариа

Наутро, войдя в камеру своего друга, Дантес застал аббата сидящим на постели. Его лицо было спокойно; луч солнца, проникавший через узкое окно, падал на клочок бумаги, который он держал в левой руке, — правой, как читатель помнит, он не владел; листок долго хранился в виде туго свернутой трубки и, вероятно, поэтому плохо раскручивался.

Аббат молча указал Дантесу на бумагу.

— Что это такое? — спросил Дантес.

— Посмотрите хорошенько, — ответил аббат с улыбкой.

— Я смотрю во все глаза, — произнес Эдмон, — и вижу только обгоревшую бумажку, на которой какими-то странными чернилами написаны готические буквы.

— Эта бумага, друг мой, — сказал Фариа, — теперь я все могу открыть вам, потому что испытал вас, — эта бумага — мое сокровище, половина которого, начиная с этой минуты, принадлежит вам.

Холодный пот выступил на лбу Дантеса. До этого дня он старался не говорить с аббатом о сокровище, из-за которого несчастный старик прослыл сумасшедшим; в силу врожденного такта Эдмон не хотел касаться этого больного места, сам Фариа тоже молчал; это молчание молодой человек принимал за возвращение рассудка. И вот теперь эти слова, вырвавшиеся у старика после тяжелого припадка, казалось, свидетельствовали о новом приступе душевного недуга.

— Ваше сокровище? — прошептал Дантес.

Фариа улыбнулся.

— Да, — ответил он, — у вас благородная душа, Эдмон, я вижу вашу бледность и трепет и понимаю, что происходит с вами. Успокойтесь, я не сумасшедший. Это сокровище существует, Дантес, и если мне не дано было владеть им, то вы — вы будете владеть им. Никто не хотел ни слушать меня, ни верить мне, потому что все считали меня сумасшедшим; но вы-то знаете, что я в полном рассудке; так выслушайте меня, а потом верьте или не верьте, как хотите.

«Увы! — подумал Дантес. — Он опять сошел с ума; недоставало только этого несчастья!»

Потом прибавил вслух:

— Друг мой, припадок изнурил вас; не лучше ли вам отдохнуть? Завтра, если угодно, я выслушаю ваш рассказ, а сегодня мне хочется просто поухаживать за вами; к тому же, — прибавил он улыбаясь, — не такое уж это спешное дело!

— Очень спешное, Эдмон! — ответил старик. — Кто знает, может быть, завтра или послезавтра случится третий припадок. Ведь тогда все будет кончено! Правда, я часто с горькой радостью думал об этих богатствах, которые могли бы составить счастье десяти семейств; они потеряны для тех, кто меня преследовал. Мысль эта была моим утешением, и я упивался ею, сидя в мрачном подземелье. Но теперь, когда я простил миру ради любви к вам, теперь, когда я вижу в вас молодость и будущее, когда я думаю, какое счастье вам может принести моя тайна, я боюсь опоздать, боюсь лишить такого достойного владельца, как вы, обладания этим богатством.

Дантес со вздохом отвернулся.

— Вы все еще не верите, Эдмон, — продолжал Фариа, — мои слова не убедили вас. Я вижу, вам нужны доказательства. Извольте. Прочтите эти строчки, которых я никогда никому не показывал.

— Завтра, друг мой, — ответил Эдмон, не в силах потворствовать безумию старика. — Ведь мы условились поговорить об этом завтра.

— Говорить мы будем завтра, а записку прочтите сегодня.

«Не надо сердить его», — подумал Дантес.

Он взял полусгоревший клочок бумаги и прочитал:

в этих пещерах: клад зарыт в самом даль

каковой клад завещаю ему и отдаю в по

единственному моему наследнику.

25 апреля 149

Чез

— Ну что? — спросил Фариа, когда Дантес закончил.

— Да тут только начала строчек, — ответил Дантес, — какие-то бессвязные слова: половина сгорела, и смысл непонятен.

— Для вас, потому что вы читаете в первый раз, но не для меня, который просидел над этим клочком много ночей, воссоздал каждую фразу, каждую мысль.

— И вы полагаете, что восстановили утраченный смысл?

— Я в этом уверен; судите сами; но прежде выслушайте историю этого документа.

— Тише! — вскричал Дантес. — Шаги!.. Я ухожу!.. Прощайте!

Молодой человек, радуясь, что может уклониться от рассказа и от объяснения, которые только подтвердили бы сумасшествие его друга, скользнул, как змея, в подземный ход, а Фариа, собрав последние силы, толкнул ногой плиту и прикрыл ее рогожей, чтобы не заметили щелей, которые он не успел присыпать землей.

Вошел комендант; узнав от сторожа о болезни аббата, он пожелал сам взглянуть на него.

Фариа принял его сидя, стараясь избегать неловких движений, так что ему удалось скрыть от коменданта, что правая сторона его тела парализована. Он боялся, что комендант из сострадания к нему велит перевести его в другую, лучшую камеру и таким образом разлучит с Эдмоном. Но, к счастью, этого не случилось, и комендант удалился в полном убеждении, что у бедного безумца, к которому он в глубине души питал некоторую привязанность, просто легкое недомогание.

Тем временем Дантес, сидя на постели и опустив голову на руки, старался собраться с мыслями. За время своего знакомства с аббатом он видел столько доказательств ясного ума, глубочайшей рассудительности и безупречной логики, что не мог понять, каким образом высочайшая мудрость может проявляться во всем и только относительно одного предмета уступать место помешательству. Кто заблуждается: Фариа, говоря о своем сокровище, или все, считая Фариа сумасшедшим?

Дантес просидел у себя весь день, не решаясь вернуться к своему другу. Он старался отдалить ту страшную минуту, когда он убедится, что аббат — сумасшедший.

Вечером, после обычного обхода, не дождавшись Эдмона, Фариа сам попытался преодолеть разделявшее их расстояние. Дантес услышал шорох и содрогнулся, представив себе мучительные усилия, которые прикладывал разбитый параличом старик. Эдмону пришлось втащить его к себе, потому что аббат никак не мог пролезть в узкое отверстие, которое вело в камеру Дантеса.

— Видите, с каким ожесточением я вас преследую, — сказал Фариа, ласково улыбаясь, — вы думали уклониться от моей щедрости, но это вам не удастся. Итак, слушайте.

Эдмон, видя, что другого выхода нет, посадил старика на свою кровать, а сам примостился возле него на табурете.

— Вам известно, — начал аббат, — что я был секретарем, доверенным другом кардинала Спада, последнего представителя древнего рода. Этому достойному вельможе я обязан всем счастьем, которое я знал в жизни. Он не был богат, хотя богатства его рода стали притчей во языцех, и мне часто приходилось слышать выражение: «Богат, как Спада». И он и людская молва жили за счет этих пресловутых богатств. Его дворец был для меня раем. Я учил его племянников, которые потом скончались, и когда он остался один, я отплатил ему беззаветной преданностью за все, что он для меня сделал в продолжение десяти лет.

У кардинала не было от меня тайн; я не раз видел, как он усердно перелистывает старинные книги и жадно роется в пыли фамильных рукописей. Когда я как-то упрекнул его за бесполезные бессонные ночи, после которых он впадал в болезненное уныние, он взглянул на меня с горькой улыбкой и раскрыл передо мной историю города Рима. В этой книге, в двадцатой главе жизнеописания папы Александра Шестого, я прочел следующие строки, навсегда оставшиеся в моей памяти.

Походы в Романье закончились; Цезарь Борджиа, завершив свои завоевания, нуждался в деньгах, чтобы купить всю Италию. Папе тоже нужны были деньги, чтобы покончить с французским королем Людовиком Двенадцатым, все еще грозным, несмотря на многочисленные поражения. Необходимо было задумать выгодное дело, что было затруднительно в разоренной Италии.

Его святейшеству пришла в голову счастливая мысль. Он решил назначить двух новых кардиналов.

Выбор двух римских вельмож, притом непременно богатых, давал святому отцу следующие выгоды: во-первых, он мог продать доходные места и высокие должности, занимаемые обоими будущими кардиналами; во-вторых, мог надеяться на щедрую плату за две кардинальские шапки.

Оставалась еще третья сторона дела, о которой мы скоро узнаем.

Папа и Цезарь Борджиа наметили двух кардиналов: Джованни Роспильози, занимавшего четыре важнейшие должности при святейшем престоле, и Чезаре Спада, одного из благороднейших и богатейших вельмож Рима. Оба дорого ценили папскую милость. Оба были честолюбивы. Затем Цезарь Борджиа нашел покупателей на их должности.

Таким образом Роспильози и Спада заплатили за кардиналь-ство, а еще восемь человек заплатили за должности, прежде занимаемые двумя новыми кардиналами. Сундуки ловких дельцов пополнились восемьюстами тысячами скудо.

Перейдем к третьей части сделки. Обласкав Роспильози и Спада, возложив на них знаки кардинальского звания и зная, что для уплаты весьма ощутимого долга благодарности и для переезда на жительство в Рим они должны обратить свои состояния в наличные деньги, папа, вместе с Цезарем Борджиа, пригласил обоих кардиналов на обед.

По этому поводу между отцом и сыном завязался спор. Цезарь считал, что достаточно применить одно из тех средств, которые он всегда держал наготове для своих ближайших друзей, а именно: пресловутый ключ, которым то одного, то другого просили отпереть некий шкаф. На ключе был крохотный железный шип — недосмотр слесаря. Каждый, кто трудился над тугим замком, накалывал себе палец и на следующий день умирал. Был еще перстень с львиной головой, который Цезарь надевал, когда хотел пожать руку той или иной особе. Лев впивался в кожу руки, и через сутки наступала смерть.

Поэтому Цезарь предложил отцу либо послать обоих кардиналов отпереть шкаф, либо дружески пожать руку обоим. Но Александр Шестой ответил ему:

«Не поскупимся на обед ради достойнейших кардиналов Спада и Роспильози. Мне кажется, что мы вернем расходы. Притом, ты забываешь, Цезарь, что несварение желудка сказывается тотчас же, а укол или укус действует только через день-два».

Цезарь согласился с таким рассуждением. Вот почему обоих кардиналов позвали обедать.

Стол накрыли в папских виноградниках возле Сан-Пьетро-ин-Винколи, в прелестном уголке, понаслышке знакомом кардиналам.

Роспильози, в восторге от нового звания и предвкушая пир, явился с самым веселым выражением лица. Спада, человек осторожный и очень любивший своего племянника, молодого офицера, подававшего блистательные надежды, взял лист бумаги, перо и написал завещание. Потом он послал сказать племяннику, чтобы тот ждал его у виноградников; но посланный, по-видимому, не застал молодого человека дома.

Спада знал, что значит приглашение на обед. С тех пор как христианство — глубоко цивилизующая сила — восторжествовало в Риме, уже не центурион являлся объявить от имени тирана: «Цезарь желает, чтобы ты умер», а любезный легат с улыбкой говорил от имени папы: «Его святейшество желает, чтобы вы с ним отобедали».

В два часа дня Спада отправился на виноградники Сан-Пьетро-ин-Винколи; папа уже ждал его. Первый, кого он там увидел, был его племянник, разодетый и веселый; Цезарь Борджиа осыпал его ласками. Спада побледнел, а Цезарь бросил на него насмешливый взгляд, давая понять, что он все предвидел и подстроил ловушку.

Сели обедать. Спада успел только спросить племянника: «Ты видел моего посланца?» Племянник ответил, что нет, отлично понимая значение вопроса. Но было уже поздно: он успел выпить стакан превосходного вина, налитый ему папским чашником. В ту же минуту подали еще бутылку, из которой щедро угостили кардинала Спада. Через час врач объявил, что оба отравились сморчками. Спада умер у входа в виноградник, а племянник скончался у ворот своего дома, пытаясь что-то сообщить жене, но она не поняла его.

Тотчас же Цезарь и папа захватили наследство под тем предлогом, что следует рассмотреть бумаги покойных. Но все наследство состояло из листа бумаги, на котором Спада написал: «Завещаю возлюбленному моему племяннику мои сундуки и книги, между коими мой молитвенник с золотыми углами, дабы он хранил его на память о любящем дяде».

Наследники все обыскали, полюбовались молитвенником, наложили руку на мебель, дивясь, что богач Спада оказался на поверку беднейшим из дядей. Сокровищ — ни следа, если не считать сокровищ знания, заключенных в библиотеке и лабораториях.

Больше не нашлось ничего. Цезарь и его отец искали, рылись, выведывали, но наскребли самую малость: золотых и серебряных вещей на какую-нибудь тысячу скудо и столько же наличных денег; но племянник успел сказать жене, возвратясь домой: «Ищите в бумагах дяди, там должно быть подлинное завещание».

Родня покойного принялась искать, быть может, с еще большим усердием, чем державные наследники. Тщетно: ей достались два дворца да виноградники за Палатином. В те времена недвижимость ценилась дешево — оба дворца и виноградник остались во владении семейства покойного, как слишком ничтожные для алчности папы и его сына.

Прошли месяцы, годы. Александр Шестой, как известно, умер от яда благодаря ошибке; Цезарь, отравившийся вместе с ним, отделался тем, что, как змея, сбросил кожу и облекся в новую, на которой яд оставил пятна, похожие на тигровые; наконец, вынужденный покинуть Рим, он бесславно погиб в какой-то ночной стычке, почти забытый историей.

После смерти папы, после изгнания его сына все ожидали, что род Спада опять заживет по-княжески, как жил во времена кардинала Спада. Ничуть не бывало. Спада жили в сомнительном довольстве, вечная тайна тяготела над этим темным делом. Люди решили, что Цезарь, который был хитрее отца, похитил у него наследство обоих кардиналов; говорю обоих, потому что кардинал Роспильози, не принявший никаких мер предосторожности, был ограблен до нитки.

— До сих пор, — сказал Фариа с улыбкой, прерывая свой рассказ, — вы не услышали ничего особенно безрассудного, правда?

— Напротив, — ответил Дантес, — мне кажется, что я читаю занимательнейшую летопись. Продолжайте, прошу вас.

— Продолжаю.

Спада привыкли к безвестности. Прошли годы. Среди их потомков были военные, дипломаты; одни приняли духовный сан, другие стали банкирами; одни разбогатели, другие совсем разорились. Дохожу до последнего в роде, до того графа Спада, у которого я служил секретарем.

Граф часто жаловался на несоответствие своего состояния с положением, которое он занимал; я посоветовал ему обратить все оставшееся у него небольшое имущество в пожизненную ренту; граф последовал моему совету и удвоил свои доходы.

Знаменитый молитвенник остался в семье и теперь принадлежал графу Спада; он переходил от отца к сыну, превратившись, благодаря загадочной статье единственного обнаруженного завещания, в своего рода святыню, хранившуюся с суеверным благоговением. Это была книга с превосходными готическими миниатюрами и до такой степени отягченная золотом, что в торжественные дни ее нес перед кардиналом слуга.

Увидев всякого рода документы, акты, договоры, пергаменты, оставшиеся после отравленного кардинала и сохраняемые в семейном архиве, я тоже начал разбирать эти огромные связки бумаг, как их разбирали до меня двадцать служителей, двадцать управляющих, двадцать секретарей. Несмотря на долгие и тщательные поиски, я ровно ничего не нашел. А между тем я много читал, даже написал подробную историю фамилии Борджиа, только для того чтобы узнать, не умножились ли их богатства со смертью Чезаре Спада, и нашел, что они пополнились только имуществом кардинала Роспильози, его товарища по несчастью.

Я был почти убежден, что наследство Спада не досталось ни его семье, ни Борджиа, а хранится где-то, как клады арабских сказок, лежащие в земле под охраной духа. Я изучал, подсчитывал, проверял тысячу раз приходы и расходы фамилии Спада за триста лет; все было напрасно: я оставался в неведении, а граф Спада в нищете.

Мой покровитель умер. Обращая имущество в пожизненную ренту, он оставил себе только семейный архив, библиотеку в пять тысяч томов и знаменитый молитвенник. Все это он завещал мне и еще тысячу римских скудо наличными, с условием, чтобы я каждый год служил заупокойную мессу по нем и составил родословное древо и историю его фамилии, что я и сделал...

...Терпение, дорогой Эдмон, мы приближаемся к концу.

В тысяча восемьсот седьмом году, за месяц до моего ареста и через две недели после смерти графа, двадцать пятого декабря (вы сейчас поймете, почему это число осталось в моей памяти), я в тысячный раз перечитывал бумаги, которые приводил в порядок. Дворец был продан, и я собирался переселиться из Рима во Флоренцию со всем моим имуществом, состоявшим из двенадцати тысяч ливров, библиотеки и знаменитого молитвенника. Утомленный усердной работой и чувствуя некоторую вялость после чрезмерно сытного обеда, я опустил голову на руки и заснул. Было три часа пополудни.

Когда я проснулся, часы били шесть.

Я поднял голову; кругом было совсем темно. Я позвонил, чтобы спросить огня, но никто не пришел. Тогда я решил действовать самостоятельно. К тому же следовало привыкать к образу жизни философа. Одной рукой я взял свечку, а другой, так как спичек в коробке не оказалось, стал искать какую-нибудь бумажку, чтобы зажечь ее в камине, где еще плясал огонек; я боялся взять в темноте какой-нибудь ценный документ вместо бесполезного клочка бумаги, как вдруг вспомнил, что в знаменитом молитвеннике, который был тут же на столе, вместо закладки лежит пожелтевший листок, благоговейно сохраненный наследниками. Я нащупал эту ненужную бумажку, скомкал ее и поднес к огню.

И вдруг, словно по волшебству, по мере того как разгорался огонь, на белой бумаге начали проступать желтоватые буквы; мне стало страшно; я сжал бумагу ладонями, погасил огонь, зажег свечку прямо в камине, с неизъяснимым волнением расправил смятый листок и убедился, что эти буквы написаны симпатическими чернилами, выступающими только при сильном нагревании. Огонь уничтожил более трети записки; это та самая, которую вы читали сегодня утром. Прочитайте еще раз, Дантес, и, когда прочитаете, я восполню пробелы и в словах и в смысле.

И Фариа с торжеством подал листок Эдмону, который на этот раз с жадностью прочел следующие слова, написанные рыжими, похожими на ржавчину чернилами:

«Сего 25 апреля 1498 года, бу

Александром VI и опасаясь, что он, не

пожелает стать моим наследником и го

и Бентивольо, умерших от яда,

единственному моему наследнику, что я зар

ибо он посещал его со мной, а именно в

ка Монте-Кристо, все мои зол

ни, алмазы и драгоценности; что один я

ценностью до двух мил

найдет его под двадцатой ска

малого восточного залива по прямой линии. Два отв

в этих пещерах; клад зарыт в самом даль

каковой клад завещаю ему и отдаю в по

единственному моему наследнику.

25 апреля 149

Чез

— А теперь, — сказал аббат, — прочтите вот это. И он протянул Дантесу другой листок. Дантес взял его и прочел:

дучи приглашен к обеду его святейшеством

довольствуясь платой за кардинальскую шапку,

товит мне участь кардиналов Капрара

объявляю племяннику моему Гвидо Спада,

ыл в месте, ему известном,

пещерах остров-

отые слитки, монеты, кам-

знаю о существовании этого клада,

лионов римских скудо, и что он

лой, если идти от

ерстия вырыты

нем углу второго отверстия;

лную собственность, как

8 года

аре Спада».

Фариа следил за ним пылающим взглядом.

— Теперь, — произнес он, видя, что Дантес дошел до последней строки, — сложите оба куска и судите сами.

Дантес повиновался; из соединенных кусков получилось следующее:

«Сего 25 апреля 1498 года, бу...дучи приглашен к обеду его святейшеством Александром VI и, опасаясь, что он, не... довольствуясь платой за кардинальскую шапку, пожелает стать моим наследником и го..товит мне участь кар-диналов Капрара и Бентивольо, умерших от яда... объявляю племяннику моему Гвидо Спада, единственному моему наследнику, что я зар...ыл в месте, ему известном, ибо он посещал его со мной, а именно в... пещерах островка Монте-Кристо, все мои зол...отые слитки, монеты, камни, алмазы и драгоценности, что один я... знаю о существовании этого клада, ценностью до двух мил...лионов римских скудо, и что он найдет его под двадцатой ска...лой, если идти от малого восточного залива по прямой линии. Два отв...ерстия вырыты в этих пещерах: клад зарыт в самом даль...нем углу второго отверстия; каковой клад завещаю ему и отдаю в по...лную собственность, как единственному моему наследнику.

25 апреля 149...8 года.

Чез...аре Спада».

— Понимаете теперь? — спросил Фариа.

— Это заявление кардинала Спада и завещание, которое так долго искали? — ответил Эдмон, все еще не вполне убежденный.

— Да, тысячу раз да.

— Кто же восстановил его?

— Я. По уцелевшему отрывку я разгадал остальное, соразмеряя длину строк с шириной бумаги и догадываясь о содержании того, что сгорело, по уцелевшим словам, как отыскиваешь путь в подземелье по слабому свету, падающему сверху.

— И что же вы сделали, когда у вас не осталось сомнений?

— Я тотчас же отправился в путь, захватив с собой начатое большое сочинение о едином итальянском королевстве; но императорская полиция уже давно следила за мной; в то время Наполеон стремился к разобщению провинций, в противоположность тому, чего он пожелал впоследствии, когда у него родился сын. Мой спешный отъезд, причин которого никто не знал, возбудил подозрение, и в ту минуту, когда я садился на корабль в Пьомбино, меня арестовали.

Теперь, — продолжал Фариа, взглянув на Дантеса почти с отеческой нежностью, — теперь, друг мой, вы знаете столько же, сколько я. Если мы когда-нибудь бежим вместе, половина моего сокровища принадлежит вам; если я умру здесь и вы спасетесь один, оно принадлежит вам целиком.

— Однако, — возразил Дантес нерешительно, — нет ли у этого клада более законного владельца, чем мы?

— Нет, нет, будьте спокойны, вся семья вымерла; к тому же последний граф Спада назначил меня своим наследником; завещав мне этот знаменитый молитвенник, он тем самым завещал мне все, что в нем содержалось. Если это богатство достанется нам, мы можем пользоваться им со спокойной совестью.

— И вы говорите, что этот клад оценивается в...

— Два миллиона римских скудо, около тринадцати миллионов на наши деньги.

— Не может быть! — вскричал Дантес, пораженный огромной суммой.

— Почему же не может быть? — сказал старик. — Род Спада был один из древнейших и могущественнейших в пятнадцатом веке. К тому же в те времена, когда не было ни крупных денежных сделок, ни промышленности, такие накопления золота и драгоценностей не были редкостью; и теперь еще в Риме есть семьи, которые умирают с голоду, обладая миллионом в алмазах и драгоценных камнях, составляющих наследственный майорат, к которому они не смеют прикоснуться.

Эдмону казалось, что он видит сон; он колебался между неверием и радостью.

— Я долго хранил от вас эту тайну, — продолжал Фариа, — во-первых, потому что хотел испытать вас, а во-вторых, потому что хотел изумить. Если бы мы бежали до моего припадка, я бы повез вас на Монте-Кристо. Теперь, — прибавил он со вздохом, — вы повезете меня. Что же, Дантес, вы меня не благодарите?

— Это сокровище принадлежит вам, друг мой, — сказал Дантес, — оно принадлежит вам одному, я не имею на него никакого права; я не ваш родственник.

— Вы мой сын, Дантес! — воскликнул старик. — Вы дитя моей неволи! Мой сан обрек меня на безбрачие; Бог послал мне вас, чтобы утешить человека, который не мог стать отцом, и узника, который не мог стать свободным.

И Фариа протянул Эдмону здоровую руку; тот со слезами обнял старика.

XIX. Третий припадок

Теперь, когда это сокровище, о котором так долго размышлял аббат Фариа, могло осчастливить того, кого он полюбил, как родного сына, оно стало вдвое дороже его сердцу; он ежедневно говорил об этом несметном богатстве, рассказывал Эдмону, сколько добра в современном мире можно сделать своим друзьям, обладая состоянием в тринадцать-четырнадцать миллионов; тогда лицо Дантеса омрачалось; он вспоминал о страшной клятве, которую дал самому себе, и думал, сколько можно сделать зла своим врагам, имея тринадцать или четырнадцать миллионов.

Аббат точно не знал, где находится остров Монте-Кристо, зато Дантесу это было хорошо известно; он часто проходил мимо этого острова, лежащего в двадцати пяти милях от Пианозы, между Корсикой и Эльбой, и как-то раз даже останавливался там. Остров Монте-Кристо всегда был, да и теперь еще остается пустынным и необитаемым; это утес почти конической формы, по-видимому поднятый на поверхность моря вулканическим потрясением. Дантес чертил аббату план острова, а Фариа давал ему советы, как отыскать клад.

Но Дантес не был так увлечен, как старый аббат, а главное, не разделял его уверенности. Конечно, теперь он знал, что Фариа отнюдь не сумасшедший, и находчивость, благодаря которой аббат сделал открытие, создавшее ему славу помешанного, только увеличивала восхищение Дантеса; но в то же время ему не верилось, чтобы этот клад, пусть он даже когда-нибудь и был, существовал и теперь; если он не считал его вымышленным, то во всяком случае думал, что он давно исчез.

Между тем судьба сыграла с бедными узниками еще одну злую шутку, словно хотела лишить последней надежды и дать понять, что они осуждены на вечное заключение: наружную галерею, давно угрожавшую обвалом, перестроили; починили фундамент и заложили огромными камнями отверстие, уже наполовину заваленное Дантесом. Не прими он этой предосторожности, как ему посоветовал аббат, их постигла бы еще большая беда: приготовления к побегу были бы обнаружены и узников несомненно разлучили бы. Итак, за ними захлопнулась новая дверь, еще более прочная и надежная, чем все прежние.

— Вот видите, — с тихой грустью говорил Дантес аббату, — Богу угодно, чтобы даже в моей преданности вам не было особой заслуги. Я обещал вам навсегда остаться с вами и теперь поневоле должен сдержать свое слово. Клад не достанется ни мне, ни вам, и мы никогда отсюда не выйдем. Впрочем, истинный клад, дорогой друг, это не тот, который ждал меня под темными скалами Монте-Кристо; это — ваше присутствие, это наше общение по пять, по шесть часов в день, вопреки нашим тюремщикам, это те лучи знания, которыми вы озарили мой ум, это чужие языки, которые я постиг благодаря вам; это науки, ставшие для меня такими доступными благодаря глубине ваших познаний и ясности принципов, к которым вы их свели. Вот мое сокровище, дорогой друг, вот мое богатство и счастье. Поверьте мне и утешьтесь, это лучше, чем бочки с золотом и сундуки с алмазами, даже если бы они не были призрачны, как те облака, которые ранним утром носятся над поверхностью моря и кажутся сушей, но испаряются и исчезают по мере приближения к ним. Быть возле вас как можно дольше, слушать ваш проникновенный голос, просвещать свой ум, закалять душу, готовиться к свершению великих дел, — если мне суждено когда-нибудь вырваться на свободу, навсегда покончить с отчаянием, которому я предавался до знакомства с вами, — вот мое богатство; оно не призрачно; этим подлинным богатством я обязан вам, и все властители мира, будь они Цезарями Борджиа, не отнимут его у меня.

Итак, для двух несчастных узников время текло если не счастливо, то, по крайней мере, довольно быстро. Фариа, столько лет молчавший о своем сокровище, теперь не переставал говорить о нем. Как он и предвидел, его правая рука и нога остались парализованными, и он почти потерял надежду самому воспользоваться кладом; но по-прежнему мечтал, что его младший товарищ будет выпущен из тюрьмы или сумеет бежать, и радовался за него. Опасаясь, как бы записка как-нибудь не затерялась или не пропала, аббат заставил Дантеса выучить ее наизусть, и тот знал ее на память от первого слова до последнего. Тогда старик уничтожил вторую половину записки, будучи уверен, что если даже найдут первую половину, то смысла не разберут. Иногда

Фариа целыми часами давал Дантесу наставления, которые могли быть ему полезны впоследствии в случае освобождения; с первого же дня, с первого часа, с первого мгновения свободы Дантесом должна была владеть одна-единственная мысль — во что бы то ни стало добраться до Монте-Кристо, не возбуждая подозрений, остаться там одному под каким-нибудь предлогом, постараться отыскать волшебные пещеры и начать рыть в указанном месте. Этим местом, как мы помним, был самый отдаленный угол второго отверстия.

Между тем время проходило не то чтобы незаметно, но во всяком случае сносно, Фариа, как мы уже говорили, хоть и был разбит параличом, снова обрел прежнюю ясность ума и мало-помалу научил своего молодого товарища, кроме отвлеченных наук, о которых уже шла речь, тому терпеливому и высокому искусству узника, которое состоит в том, чтобы делать что-нибудь из ничего. Они постоянно были чем-нибудь заняты, Фариа — страшась старости, Дантес — чтобы не вспоминать о прошлом, почти угасшем и мерцавшем в глубине памяти лишь как далекий огонек, затерянный в ночи. Их жизнь походила на жизнь людей, устоявших перед несчастьем и живущих спокойно и размеренно под оком провидения.

Но под этим наружным спокойствием в сердце молодого человека, а быть может, и в сердце старика таились с трудом сдерживаемые душевные порывы; быть может, подавленный стон вырывался у них из груди, когда Фариа оставался один и Дантес возвращался в свою камеру.

Однажды ночью Эдмон внезапно проснулся, ему почудилось, что кто-то зовет его. Дантес внимательно прислушался.

Он услышал свое имя или, вернее, жалобный голос, силившийся произнести его.

Молодой человек приподнялся на кровати и, похолодев от страха, еще раз напряг слух. Сомнения не было: стон доносился из подземелья аббата.

— Великий Боже! — прошептал Дантес. — Неужели?..

Он отодвинул кровать, вынул камень, бросился в подкоп и дополз до противоположного конца: плита была поднята.

При тусклом свете самодельной плошки, о которой мы уже говорили, Эдмон увидел старика: он был мертвенно-бледен и едва стоял на ногах, держась за кровать. Черты его лица были обезображены той самой гримасой, которая была уже знакома Эдмону и так напугала его в первый раз.

— Вы понимаете, друг мой, — кротко произнес Фариа. — Мне не нужно объяснять вам.

Эдмон застонал и, обезумев от горя, бросился к двери с криком:

— Помогите! Помогите!

У Фариа хватило сил удержать его за руку.

— Молчите! — сказал он. — Не то вы погибли. Будем думать только о вас, мой друг, о том, как бы сделать сносным ваше заключение или возможным ваш побег. Вам потребовались бы годы, чтобы сделать заново все то, что я здесь сделал и что тотчас же будет уничтожено, если наши тюремщики узнают о нашем общении. К тому же, друг мой, камера, которую я покидаю, не останется долго пустой; другой несчастный узник займет мое место. Для него вы будете, как ангел-избавитель. Он, может быть, будет молод, силен и терпелив, как вы, и сумеет помочь вам бежать, между тем как я только мешал. Вы уже не будете прикованы к полутрупу, парализующему все ваши движения. Положительно, Бог, наконец, вспомнил о вас; он дает вам больше, чем отнимает, и мне давно пора умереть.

В ответ Эдмон только сложил руки и воскликнул:

— Друг мой, замолчите, умоляю вас!

Потом, оправившись от потрясения, которое вызвало состояние аббата, и вернув себе твердость духа, он воскликнул:

— Я спас вас один раз, спасу и во второй!

Он приподнял ножку кровати и достал оттуда склянку, еще на одну треть наполненную красным настоем.

— Смотрите, — сказал он, — вот он — спасительный напиток! Скорей, скорей скажите мне, что надо делать. Дайте мне указания! Говорите, мой друг, я слушаю.

— Надежды нет, — ответил Фариа, качая головой, — но все равно: Богу угодно, чтобы человек, которого он создал и в сердце которого вложил такую сильную любовь к жизни, делал все возможное для сохранения этого существования, порой тягостного, но неизменно драгоценного.

— Да, да, — воскликнул Дантес, — я вас спасу!

— Пусть так! Я уже холодею; я чувствую, что кровь приливает к голове; эта дрожь, от которой у меня стучат зубы и ноют кости, охватывает меня всего: через пять минут начнется припадок, через четверть часа я умру.

— Боже! — в ужасе вскрикнул Дантес.

— Поступите, как в первый раз, только не ждите так долго. Все мои жизненные силы уже истощены, и смерти, — продолжал он, показывая на руку и ногу, разбитые параличом, — остается только половина работы. Влейте мне в рот двенадцать капель этой жидкости вместо десяти и, если вы увидите, что я не прихожу в себя, влейте все остальное. Теперь помогите мне лечь, я больше не могу держаться на ногах.

Эдмон взял старика на руки и уложил на кровать.

— Друг мой, — сказал Фариа, — вы единственная отрада моей загубленной жизни, отрада, которую само небо послало мне, хоть и поздно, но все же послало, — я благодарю его за этот неоценимый дар и, расставаясь с вами навеки, желаю вам всего того счастья и благополучия, которых вы достойны. Сын мой, благословляю тебя!

Дантес упал на колени и приник головой к постели старика.

— Но прежде всего выслушайте внимательно, что я скажу в эти последние минуты: сокровище кардинала Спада существует. По милости Божьей для меня нет больше ни расстояний, ни препятствий. Я вижу его отсюда в глубине второй пещеры; мой взгляд проникает в недра земли и видит ослепительные богатства. Если вам удастся бежать, то помните, что бедный аббат, которого все считали сумасшедшим, был вовсе не безумец. Спешите на Монте-Кристо, найдите наше богатство и наслаждайтесь им, вы довольно страдали.

Судорога оборвала речь старика. Дантес поднял голову и увидел, что глаза аббата наливаются кровью. Казалось, кровавая волна хлынула от груди к голове.

— Прощайте! Прощайте! — прошептал аббат, схватив Эдмона за руку. — Прощайте!

— Нет! Нет! — воскликнул тот. — Не оставь нас, Господи Боже мой, спаси его!.. Помогите!.. Помогите!..

— Тише, тише! — пролепетал умирающий. — Молчите, а то нас разлучат, если вы меня спасете!

— Вы правы. Будьте спокойны, я спасу вас! Хоть вы очень страдаете, но, мне кажется, меньше, чем в первый раз.

— Вы ошибаетесь: я меньше страдаю потому, что во мне осталось меньше сил для страдания. В ваши годы верят в жизнь, верить и надеяться — привилегия молодости. Но старость яснее видит смерть. Вот она!.. Подходит!.. Кончено!.. В глазах темнеет!.. Рассудок мутится!.. Вашу руку, Дантес!.. Прощайте!.. Прощайте!..

И, собрав остаток сил, аббат Фариа приподнялся в последний раз.

— Монте-Кристо! — произнес он. — Помните: Монте-Кр исто!

И упал на кровать.

Припадок был ужасен; сведенные судорогой конечности, вздувшиеся веки, кровавая пена, бесчувственное тело — вот что осталось на этом ложе страданий от разумного существа, лежавшего на нем за минуту перед тем.

Дантес взял плошку и поставил ее у изголовья постели на выступивший из стены камень; мерцающий свет бросал причудливый отблеск на искаженное лицо и бездыханное, оцепеневшее тело.

Не сводя с него глаз, Дантес терпеливо ждал той минуты, когда надо будет применить спасительное средство.

Наконец, он взял нож, разжал зубы, которые поддались легче, чем в прошлый раз, отсчитал двенадцать капель и стал ждать; в склянке оставалось почти вдвое больше того, что он вылил.

Он прождал десять минут, четверть часа, полчаса, — Фариа не шевелился. Дрожа всем телом, чувствуя, что волосы у него встали дыбом и лоб покрылся испариной, Дантес считал секунды по ударам сердца.

Когда он решил, что настало время испытать последнее средство, он поднес склянку к посиневшим губам аббата и влил в раскрытый рот весь остаток жидкости.

Снадобье произвело гальваническое действие: страшная дрожь потрясла старика, его глаза широко раскрылись, он испустил вздох, похожий на крик, потом мало-помалу трепещущее тело снова стало неподвижным.

Только глаза остались открытыми.

Прошло полчаса, час, полтора часа. В продолжение этих мучительных полутора часов Эдмон, склонившись над своим другом и приложив руку к его сердцу, чувствовал, как тело аббата холодеет и биение сердца замирает, становясь все глуше и невнятнее.

Наконец все кончилось; сердце дрогнуло в последний раз, лицо посинело, глаза остались открытыми, но взгляд потускнел.

Было шесть часов утра, занималась заря, и бледные лучи солнца, проникая в камеру, боролись с тусклым пламенем плошки. Отблески света скользили по лицу мертвеца и порой казалось, что оно живое. Пока продолжалась эта борьба света с мраком, Дантес мог еще сомневаться, но когда победил свет, он понял, что перед ним лежит труп.

Тогда неодолимый ужас овладел им; он не смел пожать руку, свесившуюся с постели, не смел взглянуть в белые и неподвижные глаза, которые он тщетно пытался закрыть. Эдмон погасил плошку, тщательно спрятал ее и бросился прочь, задвинув как можно лучше плиту над своей головой.

К тому же медлить было нельзя; скоро должен был явиться тюремщик.

На этот раз он начал обход с Дантеса; от него он намеревался идти к аббату, которому нес завтрак и белье.

Впрочем, ничто не указывало, что тюремщик знал о случившемся. Он вышел.

Тогда Дантес почувствовал непреодолимое желание узнать, что произойдет в камере его бедного друга; он снова вошел в подземный ход и услышал возгласы тюремщика, звавшего на помощь.

Вскоре пришли другие тюремщики; потом послышались тяжелые и мерные шаги, какими ходят солдаты, даже когда они не в строю. Вслед за солдатами вошел комендант.

Эдмон слышал скрип кровати, на которой переворачивали тело. Он слышал, как комендант велел спрыснуть водой лицо мертвеца и, видя, что узник не приходит в себя, послал за врачом.

Комендант вышел, и до Эдмона вместе со словами сожаления донеслись насмешки и хохот.

— Ну, вот, — говорил один, — сумасшедший отправился к своим сокровищам; счастливого пути!

— Ему при всех его миллионах не на что будет купить саван, — смеялся другой.

— Саваны в замке Иф стоят недорого, — возразил третий.

— Может быть, ради него пойдут на кое-какие издержки, — все-таки духовное лицо.

— В таком случае его удостоят мешка.

Эдмон слушал, не пропуская ни слова, но понял немного. Вскоре голоса умолкли, и ему показалось, что все вышли из камеры.

Однако он не осмелился войти, — там могли оставить тюремщика караулить мертвое тело.

Поэтому Дантес остался на месте и продолжал слушать, не шевелясь и затаив дыхание.

Через час снова послышался шум.

В камеру возвратился комендант в сопровождении врача и нескольких офицеров.

На минуту все смолкло. Очевидно, врач подошел к постели и осматривал труп.

Потом начались расспросы.

Врач, освидетельствовав узника, объявил, что он мертв.

В вопросах и ответах звучала небрежность, возмутившая Дантеса. Ему казалось, что все должны чувствовать к бедному аббату хоть долю той сердечной привязанности, которую он сам питал к нему.

— Я очень огорчен, — сказал комендант в ответ на заявление врача, что старик умер, — это был кроткий и безобидный арестант, который всех забавлял своим сумасшествием, а главное, за ним легко было присматривать.

— За ним и вовсе не нужно было смотреть, — вставил тюремщик. — Он просидел бы здесь пятьдесят лет и, ручаюсь вам, ни разу не попытался бы бежать.

— Однако, — заявил комендант, — мне кажется, что, несмотря на ваше заверение, — не потому, что я сомневаюсь в ваших познаниях, но для того, чтобы не быть в ответе, — нужно удостовериться, что арестант в самом деле умер.

Наступила полная тишина; Дантес, прислушиваясь, решил, что врач еще раз осматривает и ощупывает тело.

— Вы можете быть спокойны, — произнес, наконец, доктор, — он умер, я ручаюсь вам за это.

— Но вы знаете, — возразил комендант, — что в подобных случаях мы не довольствуемся одним осмотром; поэтому, несмотря на видимые признаки, благоволите исполнить формальности, предписанные законом.

— Ну, что же, раскалите железо, — сказал врач, — но, право же, это излишняя предосторожность.

При словах о раскаленном железе Дантес вздрогнул.

Послышались торопливые шаги, скрип двери, снова шаги, и через несколько минут тюремщик сказал:

— Вот жаровня и железо.

Снова наступила тишина; потом послышался треск прижигаемого тела, и тяжелый, отвратительный запах проник даже сквозь стену, за которой притаился узник. Почувствовав запах горелого человеческого мяса, Эдмон весь покрылся холодным потом и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.

— Теперь вы видите, что он мертв, — заявил врач. — Прижигание пятки — самое убедительное доказательство. Бедный сумасшедший излечился от помешательства и вышел из темницы.

— Его звали Фариа? — спросил один из офицеров, сопровождавших коменданта.

— Да, и он уверял, что это старинный род. Впрочем, это был весьма ученый человек и довольно разумный во всем, что не касалось его сокровища. Но в этом пункте, надо сознаться, он был несносен.

— Это болезнь, которую мы называем мономанией, — сказал врач.

— Вам никогда не приходилось жаловаться на него? — спросил комендант у тюремщика, который носил аббату пищу.

— Никогда, господин комендант, — ответил тюремщик, — решительно никогда; наоборот, сперва он очень веселил меня, рассказывал разные истории; а когда моя жена заболела, даже прописал ей лекарство и вылечил.

— Вот как! — удивился врач. — Я и не знал, что имею дело с коллегой. Надеюсь, господин комендант, — прибавил он смеясь, — что вы обойдетесь с ним поучтивее.

— Да, да, будьте спокойны, он будет честь-честью зашит в самый новый мешок, какой только найдется. Вы удовлетворены?

— Прикажете сделать это при вас, господин комендант? — спросил тюремщик.

— Разумеется, но только поскорее, не торчать же мне целый день в этой камере.

Снова началась ходьба взад и вперед; вскоре Дантес услышал шуршание холстины, кровать заскрипела, послышались грузные шаги человека, поднимающего тяжесть, потом кровать опять затрещала.

— До вечера, — произнес комендант.

— Отпевание будет? — спросил один из офицеров.

— Это невозможно, — ответил комендант. — Тюремный священник отпросился у меня вчера на неделю в Гьер. Я на это время поручился ему за своих арестантов. Если бы бедный аббат не так спешил, то его отпели бы, как следует.

— Не беда, — сказал врач со свойственным людям его звания цинизмом, — он особа духовная; Г осподь Бог уважит его сан и не доставит аду удовольствие заполучить священника.

Громкий хохот последовал за этой пошлой шуткой.

Тем временем тело укладывали в мешок.

— До вечера! — повторил комендант, когда все кончилось.

— В котором часу? — спросил тюремщик.

— Часов в десять, в одиннадцать.

— Оставить караульного у тела?

— Зачем? Заприте его, как живого, вот и все.

Затем шаги удалились, голоса стали глуше, послышался резкий скрип замыкаемой двери и скрежет засовов; угрюмая тишина, тишина уже не одиночества, а смерти, объяла все, вплоть до оледеневшей души Эдмона.

Тогда он медленно приподнял плиту головой и внимательно осмотрел камеру.

Она была пуста. Дантес вышел из подземного хода.

XX. Кладбище замка Иф

На кровати, в тусклом свете туманного утра, проникавшем в окошко тюрьмы, лежал мешок из грубой холстины, под складками которого смутно угадывались очертания длинного, неподвижного тела: это и был саван аббата, который, по словам тюремщиков, так дешево стоил.

Итак, все было кончено. Физически Дантес был уже разлучен со своим старым другом. Он уже не мог ни видеть его глаза, оставшиеся открытыми, словно для того, чтобы глядеть по ту сторону смерти, ни пожать его неутомимую руку, которая приподняла перед ним завесу, скрывавшую тайны мира. Фариа, отзывчивый, опытный товарищ, к которому он так сильно привязался, существовал только в его воспоминаниях. Тогда он сел у изголовья страшного ложа и предался горькой, безутешной скорби.

Один! Снова один! Снова окружен безмолвием, снова лицом к лицу с небытием!

Один! Уже не видеть, не слышать единственного человека, который привязывал его к жизни! Не лучше ли, подобно Фариа, спросить у Бога разгадку жизни, даже если для этого придется пройти через страшную дверь страданий?

Мысль о самоубийстве, отстраняемая присутствием друга, снова возникла, точно призрак, у тела Фариа.

— Если бы я мог умереть, — сказал он, — я последовал бы за ним и, конечно, увидел бы его. Но как умереть? Нет ничего легче, — продолжал он, усмехнувшись. — Я останусь здесь, брошусь на первого, кто войдет, задушу его, и меня казнят.

Но при большом горе, как и при сильной буре, пропасть лежит между двумя гребнями волн; Дантес ужаснулся позорной смерти и вдруг почувствовал неутолимую жажду жизни и свободы.

— Умереть? Нет! — воскликнул он. — Не стоило столько жить, столько страдать, чтобы теперь умереть! Умереть! Я мог бы это сделать прежде, много лет тому назад, когда я решился; но теперь я не желаю играть на руку моей злосчастной судьбе. Нет, я хочу жить; хочу бороться до конца; хочу отвоевать счастье, которое у меня отняли! Прежде чем умереть, я должен наказать моих палачей и, может быть, — кто знает? — наградить немногих друзей. Но меня забыли здесь, в моей тюрьме, и я выйду только так, как Фариа.

При этих словах Дантес замер, глядя прямо перед собой, как человек, которого осенила внезапная, но страшная мысль. Он вскочил, прижал руку ко лбу, словно у него закружилась голова, прошелся по камере и снова остановился у кровати.

— Кто внушил мне эту мысль? — прошептал узник. — Не ты ли, Господи? Если только мертвецы выходят отсюда, — займем место мертвеца.

И, стараясь не думать, торопливо, чтобы размышление не успело помешать безрассудству отчаяния, он наклонился, распорол страшный мешок ножом аббата, вытащил оттуда труп, перенес его в свою камеру, положил на кровать, обернул голову тряпкой, которой имел обыкновение повязываться, накрыл своим одеялом, поцеловал последний раз холодное чело, попытался закрыть упрямые глаза, которые по-прежнему глядели страшным, бездумным взглядом, повернул мертвеца лицом к стене, чтобы тюремщик, который принесет ужин, подумал, что узник лег спать; потом спустился в подземный ход, придвинул кровать к стене, вернулся в камеру аббата, достал из тайника иголку с ниткой, снял с себя свое рубище, чтобы под холстиной чувствовалось голое тело, влез в распоротый мешок, принял в нем то же положение, в каком находился труп, и заделал шов изнутри.

Если бы на беду в эту минуту кто-нибудь вошел, стук сердца выдал бы Дантеса.

Он мог бы подождать и сделать все это после вечернего обхода. Но он боялся, как бы комендант не передумал и не велел вынести труп раньше назначенного часа. Тогда рухнула бы его последняя надежда.

Так или иначе — решение было принято.

План его был таков.

Если по пути на кладбище могильщики догадаются, что несут живого человека, Дантес, не давая им опомниться, сильным ударом ножа распорет мешок сверху донизу, воспользуется их смятением и убежит. Если они захотят схватить его, он пустит в дело нож.

Если могильщики отнесут его на кладбище и опустят в могилу, то он даст засыпать себя землей; так как это будет происходить ночью, то едва они уйдут, разгребет рыхлую землю и убежит. Эдмон надеялся, что тяжесть земли будет не настолько велика, чтобы он не мог поднять ее. Если же окажется, что он ошибся, если земля будет слишком тяжела, то он задохнется и тем лучше: все будет кончено.

Дантес не ел со вчерашнего дня, но утром он не чувствовал голода, да и теперь не думал о еде. Его положение было так опасно, что он не мог сосредоточиться ни на чем другом.

Первая опасность, которая грозила Дантесу, заключалась в том, что тюремщик, войдя с ужином в семь часов вечера, заметит подмену. К счастью, уже много раз, то от тоски, то от усталости, Эдмон дожидался ужина лежа; в таких случаях тюремщик обыкновенно ставил суп и хлеб на стол и уходил, не говоря ни слова.

Но на этот раз тюремщик мог изменить своей привычке, заговорить с Дантесом и, видя, что тот не отвечает, подойти к постели и обнаружить обман.

Чем ближе к семи часам, тем сильнее становился страх Дантеса. Прижав руку к сердцу, он старался умерить его биение, а другой рукой вытирал пот, ручьями струившийся по лицу. Иногда дрожь пробегала по телу, и сердце сжималось, как в ледяных тисках. Ему казалось, что он умирает. Но время шло, в замке было тихо, и Дантес понял, что первая опасность миновала. Это было хорошим предзнаменованием. Наконец, в назначенный час на лестнице послышались шаги. Эдмон понял, что долгожданный миг настал; он собрал все свое мужество и затаил дыхание, горько сожалея, что не может точно так же удержать стремительное биение сердца.

У дверей шаги остановились. Дантес различил двойной топот ног и понял, что за ним пришли два могильщика. Эта догадка превратилась в уверенность, когда он услышал стук поставленных на пол носилок.

Дверь отворилась, сквозь покрывавшую его холстину узник различил две тени, подошедшие к кровати. Третья остановилась у дверей, держа в руках фонарь. Могильщики взялись за мешок, каждый за свой конец.

— Такой худой старичишка, а не легонький, — сказал один из них, поднимая Дантеса за голову.

— Говорят, что каждый год в костях прибавляется полфунта весу, — произнес другой, беря его за ноги.

— Узел приготовил? — спросил первый.

— Зачем нам тащить лишнюю тяжесть? — ответил второй. — Там сделаю.

— И то правда; ну, идем.

«Что это за узел?» — подумал Дантес.

Мнимого мертвеца сняли с кровати и понесли к носилкам. Эдмон напрягал мышцы, чтобы больше походить на окоченевшее тело. Его положили на носилки, и шествие, освещаемое сторожем с фонарем, двинулось по лестнице.

Вдруг свежий терпкий ночной воздух обдал Дантеса; он узнал мистраль. Это внезапное ощущение было исполнено наслаждения и мучительной тревоги.

Носильщики прошли шагов двадцать, потом остановились и поставили носилки на землю.

Один из них отошел в сторону, и Эдмон услышал стук его башмаков по плитам.

«Где я?» — подумал он.

— А знаешь, он что-то больно тяжел, — сказал могильщик, оставшийся возле Дантеса, садясь на край носилок.

Первой мыслью узника было освободиться из мешка, но, к счастью, он удержался.

— Да посвети же мне, болван, — сказал носильщик, отошедший в сторону, — иначе я никогда не найду, что мне нужно.

Человек с фонарем повиновался, хотя приказание было выражено в довольно грубой форме.

«Что это он ищет? — подумал Дантес. — Заступ, должно быть».

Радостное восклицание возвестило, что могильщик нашел то, что искал.

— Наконец, — сказал второй, — насилу-то.

— Что ж, — заметил первый, — ему спешить некуда.

При этих словах он подошел к Эдмону и положил возле него какой-то тяжелый и гулкий предмет. В ту же минуту ему больно стянули ноги веревкой.

— Ну что, привязал? — спросил второй могильщик.

— В лучшем виде! — ответил тот. — Без ошибки.

— Ну так — марш!

И, подняв носилки, они двинулись дальше.

Прошли шагов пятьдесят, потом остановились, отперли какие-то ворота и опять пошли дальше. Шум волн, разбивающихся о скалы, на которых высился замок, все отчетливее долетал до слуха Дантеса, по мере того как носильщики подвигались вперед.

— А погода плохая! — сказал один из носильщиков. — Худо быть в море в такую ночь!

— Да! Как бы аббат не подмок, — произнес другой.

И оба громко захохотали.

Дантес не понял шутки, но волосы у него встали дыбом.

— Вот и пришли, — заявил первый.

— Дальше, дальше, — возразил другой, — забыл, как в прошлый раз он не долетел до места и разбился о камни, а комендант назвал нас на другой день лодырями.

Они прошли еще пять или шесть шагов, поднимаясь все выше; потом Дантес почувствовал, что его берут за голову, за ноги и раскачивают.

— Раз! — сказал могильщик.

— Два!

— Три!

В ту же секунду Эдмон почувствовал, что его бросают в неизмеримую пустоту, что он рассекает воздух, как раненая птица, и падает. Хотя что-то тяжелое влекло его книзу, ускоряя быстроту его полета, ему казалось, что он падает целую вечность. Наконец, с оглушительным шумом он, как стрела, вонзился в ледяную воду и испустил было крик, но тотчас же захлебнулся.

Дантес был брошен в море, и тридцатишестифунтовое ядро, привязанное к ногам, тянуло его на дно.

Море — кладбище замка Иф.

XXI. Остров Тибулен

Дантес, оглушенный, почти задохнувшийся, все же догадался сдержать дыхание; и так как он в правой руке держал нож, то быстро вспорол мешок, высунул руку, потом голову; но, несмотря на все его усилия приподнять ядро, оно продолжало тянуть его ко дну; тогда Эдмон согнулся, нащупал веревку, которой были связаны его ноги, и, сделав последнее усилие, перерезал ее в тот самый миг, когда начинал уже задыхаться; оттолкнувшись, он вынырнул на поверхность, между тем как ядро потянуло на дно грубый холст, едва не ставший его саваном.

Дантес только перевел дыхание и снова нырнул, потому что больше всего боялся, как бы его не заметили.

Когда он вынырнул второй раз, то был уже, по меньшей мере, в пятидесяти шагах от места падения; он увидел над головой черное грозовое небо, по которому быстро неслись облака, открывая иногда небольшой уголок лазури с мерцающей звездой; перед ним расстилалась мрачная и бурная ширь, на которой, предвещая грозу, начинали закипать волны, а позади, чернее моря, чернее неба, подобно грозному призраку, высилась гранитная громада, и ее темный шпиль казался рукой, протянутой за ускользнувшей добычей; на самом высоком утесе мигал свет фонаря, освещая две тени.

Дантесу показалось, что обе тени с беспокойством наклоняются к морю. Эти своеобразные могильщики, вероятно, слышали его крик при падении. Поэтому Эдмон снова нырнул и поплыл под водой. Этот прием был ему когда-то хорошо знаком и собирал вокруг него, в бухте Фаро, многочисленных поклонников, не раз провозглашавших Дантеса самым искусным пловцом в Марселе.

Когда он вынырнул на поверхность, фонарь исчез. Эдмон начал осматриваться. Из островов, окружающих замок Иф, ближайшие — Ратонно и Помег; но они населены, населен и маленький остров Дом, а потому самыми надежными были острова Тибулен и Лемер, расположенные в миле от замка Иф.

Дантес тем не менее решил доплыть до одного из этих островов. Но как найти их в темноте ночи, которая с каждым мгновением становится все непрогляднее?

В эту минуту он увидел сиявший, подобно звезде, маяк Планье.

Держа прямо на маяк, он оставлял остров Тибулен немного слева. Следовательно, взяв левее, он должен был приплыть прямо к острову.

Но мы уже сказали, что от замка Иф до острова, по крайней мере, целая миля.

Не раз в тюрьме Фариа говорил Эдмону, видя, что он скучает и ленится: «Дантес, опасайтесь бездействия, вы утонете, пытаясь спастись, если не будете упражняться».

Теперь, чувствуя на себе смертоносную тяжесть воды, Дантес вспомнил совет старика; он поспешил вынырнуть и начал рассекать волны, чтобы проверить, не утратил ли он былую силу; и с радостью убедился, что вынужденное бездействие нисколько не убавило его выносливости и ловкости, почувствовал, что по-прежнему владеет стихией, к которой привык с юных лет.

К тому же страх, неотступно преследующий его, удваивал силы Дантеса. Рассекая волну, он прислушивался, не раздастся ли подозрительный шум. Всякий раз, как его поднимало на гребень, он быстрым взглядом окидывал горизонт, пытаясь рассмотреть что-нибудь в густом мраке. Каждая волна, вздымавшаяся выше других, казалась ему лодкой, высланной в погоню, и тогда он плыл быстрее, что, конечно, сокращало путь, но вместе с тем истощало силы.

Но Дантес плыл и плыл, и грозный замок мало-помалу сливался с ночным туманом. Он уже не различал его, но все еще чувствовал.

Так прошел целый час, в продолжение которого Эдмон, воодушевленный живительным чувством свободы, продолжал плыть в намеченном направлении.

«Скоро час, как я плыву, — говорил он себе, — но ветер дует в противоположную сторону, и я, должно быть, потерял четверть скорости. Все же, если я не сбился с пути, то, вероятно, уже недалеко от Тибулена. Но что, если я сбился!»

Дрожь пробежала по телу пловца. Он хотел лечь на спину, чтобы отдохнуть, но море становилось все более бурным, и Дантес понял, что передышка, на которую он надеялся, невозможна.

«Ну, что ж, — подумал Эдмон, — буду плыть, пока можно, пока руки не устанут, пока меня не сведет судорога, а там пойду ко дну!»

И он поплыл дальше с силой и упорством отчаяния.

Вдруг ему показалось, что небо, и без того уже черное, еще больше темнеет, что густая, тяжелая, плотная туча нависает над ним; в ту же минуту он почувствовал сильную боль в колене. Воображение мгновенно подсказало ему, что это удар пули и что он сейчас услышит звук выстрела; но выстрела не было. Дантес протянул руку и нащупал что-то твердое. Он подогнул ногу и коснулся земли. Тогда он понял, что принял за тучу.

В двадцати шагах от него возвышалась груда причудливых утесов, похожая на огромный костер, окаменевший внезапно, в минуту самого яркого горения. Это был остров Тибулен. Дантес встал, сделал несколько шагов и, возблагодарив Бога, растянулся на этих гранитных скалах, которые показались ему мягче самой мягкой постели.

Потом, несмотря на ветер, бурю и начавшийся дождь, он заснул сладким сном человека, у которого тело цепенеет, но душа бодрствует в сознании нежданного счастья.

Через час оглушительный раскат грома разбудил Эдмона. Буря разбушевалась и в своем стремительном полете била крыльями по морю и по небу. Молния сверкала, как огненная змея, освещая волны и тучи, перегонявшие друг друга.

Опытный глаз моряка не ошибся. Дантес пристал к первому из двух островов, — это и был остров Тибулен. Эдмон знал, что это голый утес, открытый со всех сторон, и здесь невозможно спрятаться. Но он собирался, когда буря утихнет, опять броситься в море и доплыть до острова Лемер, такого же дикого, но более пространного и, следовательно, более гостеприимного.

Нависшая скала стала для Дантеса временным приютом; он спрятался под нее, и почти в ту же минуту буря разразилась во всем своем неистовстве.

Эдмон чувствовал, как сотрясается скала, под которой он укрылся. Брызги волн, разбивавшихся о подножие этой огромной глыбы, долетали до него. Хоть Дантес был в безопасности, но от страшного гула, от ослепительных вспышек у него закружилась голова; ему казалось, что остров дрожит под ним и вот-вот, словно корабль, сорвется с якоря и унесет его в этот чудовищный водоворот.

Тут он вспомнил, что уже сутки не ел; его мучил голод, томила жажда. Дантес вытянул руки и голову и напился дождевой воды из выемки в скале.

В ту минуту как он поднимал голову, молния, которая, казалось, расколола небо до самого подножия Божьего престола, озарила все вокруг; в блеске этой молнии между островом Лемер и мысом Круавиль, в четверти мили от Дантеса, словно призрак, возникло маленькое рыболовное судно, уносимое ветром и волнами. Через секунду судно, приближаясь со страшной быстротой, появилось на гребне другой волны. Дантес хотел крикнуть, хотел найти какой-нибудь лоскут, чтобы подать морякам сигнал, что они идут навстречу гибели, но они сами это знали; при блеске новой молнии Эдмон увидел четырех людей, ухватившихся за мачты и штаги, пятый стоял у разбитого руля. Эти люди, вероятно, тоже увидели его, потому что отчаянные крики, заглушаемые свистом ветра, долетели до его ушей. Над мачтой, гнувшейся, как тростник, хлопал изодранный в клочья парус; вдруг снасти, на которых он еще держался, лопнули, ветер подхватил его, и парус исчез в темных глубинах неба, подобно огромной белой птице, мелькнувшей в черных облаках.

В тот же миг раздался оглушительный треск; Дантес услышал крики тонущих. Прижавшись, подобно сфинксу, к своему утесу, он смотрел в морскую бездну и при новой вспышке молнии увидел разбитое суденышко и между обломками отчаянные лица и руки, простертые к небу.

Потом все исчезло во мраке ночи; страшное видение продолжалось не дольше вспышки молнии.

Дантес бросился вниз по скользким скалам, ежеминутно рискуя свалиться в море. Он смотрел, прислушивался, но ничего не видел и не слышал; ни людей, ни криков; только буря продолжала реветь вместе с ветром и пениться вместе с волнами.

Мало-помалу ветер утих; по небу на запад неслись большие серые тучи, словно полинявшие от грозы; снова проступила лазурь с еще более яркими звездами. Вскоре на востоке широкая красноватая полоса прочертила черно-синий горизонт; волны, вздымаясь, вспыхнули внезапным светом, их пенистые гребни превратились в золотые гривы.

Занялся день.

Дантес неподвижно и безмолвно смотрел на это величественное зрелище, словно видел его впервые; и в самом деле, за то время, что он пробыл в замке Иф, он успел забыть, как восходит солнце. Эдмон обернулся к крепости и долгим взглядом окинул землю и море.

Мрачное здание — страж и властелин — грозно высилось на горизонте.

Было часов пять утра; море постепенно утихало.

«Через два-три часа, — сказал себе Эдмон, — тюремщик войдет в камеру, обнаружит труп моего бедного друга, опознает его, будет тщетно искать меня и поднимет тревогу; тогда найдут отверстие, подземный ход; спросят людей, которые бросили меня в море и, наверное, слышали крик. Тотчас же лодки с вооруженными солдатами пустятся в погоню за несчастным беглецом, который, очевидно, не мог уйти далеко. Пушечные выстрелы возвестят всему побережью, что нельзя давать убежище голодному и раздетому бродяге. Марсельская полиция будет уведомлена и оцепит берег, между тем как комендант замка Иф начнет обшаривать море. Что тогда? Меня будут искать в воде и на суше, куда я денусь? Я голоден, озяб, я выбросил даже нож, потому что он мешал мне плыть; я во власти первого встречного, который захочет заработать двадцать франков, выдав меня. У меня нет больше ни сил, ни мыслей, ни решимости! Боже! Боже! Ты видишь мои страдания, помоги мне, потому что сам я не в силах помочь себе!»

В ту минуту, как Эдмон в полубреду от истощения, потеряв способность мыслить, шептал эту пламенную молитву, со страхом оглядываясь на замок Иф, он увидел возле оконечности острова Помег маленькое судно, подобно чайке летящее над самой водой; только глаз моряка мог распознать в этом судне на еще полутемной полосе моря генуэзскую тартану. Она шла из марсельского порта в открытое море, и сверкающая пена расступалась перед узким носом, давая дорогу ее округлым бокам.

— Через полчаса, — воскликнул Дантес, — я мог бы догнать это судно, если бы не опасался, что меня начнут расспрашивать, догадаются, кто я, и доставят обратно в Марсель! Что делать? Что им сказать? Какую басню выдумать, чтобы обмануть их? Эти люди — контрабандисты, полупираты. Под видом торговли они занимаются разбоем и скорее продадут меня, чем решатся на бескорыстное, доброе дело.

Подождем...

Но ждать невозможно; я умираю с голоду, через несколько часов последние силы покинут меня; к тому же близится час обхода; тревогу еще не подняли, быть может, меня и не заподозрят; я могу выдать себя за матроса с этого суденышка, разбившегося ночью; это будет правдоподобно, опровергнуть меня некому, они все утонули. Итак, вперед!..

Дантес посмотрел в ту сторону, где разбилось маленькое судно, и вздрогнул. На утесе, зацепившись за выступ, висел фригийский колпак одного из утонувших матросов, а поблизости плавали обломки, тяжелые бревна, которые качались на волнах, ударяясь о подножие острова, словно бессильные тараны.

Дантес отбросил последние сомнения; он вплавь добрался до колпака, надел его на голову, схватил одно из бревен и поплыл наперерез тартане.

— Теперь я спасен, — прошептал он.

Эта уверенность возвратила ему силы.

Вскоре он увидел тартану, которая, идя почти против ветра, лавировала между замком Иф и башней Кланье. Сначала Дантес опасался, что, вместо того чтобы держаться берега, тартана уйдет в открытое море, как она должна бы сделать, держи она курс на Корсику или Сардинию; но вскоре убедился, что тартана готовится пройти между островами Жарос и Каласарень, как делают суда, идущие в Италию.

Между тем тартана и пловец постепенно приближались друг к другу; при одном галсе она даже очутилась в какой-нибудь четверти мили от Дантеса. Он приподнялся и замахал колпаком, подавая сигнал бедствия; но никто не заметил его; тартана изменила направление и легла на ровный галс. Дантес хотел крикнуть, но, измерив глазом расстояние, понял, что его голос, относимый ветром и заглушаемый шумом волн, не долетит до тартаны.

Тогда Эдмон понял, какое счастье, что он прихватил бревно. Он был так истощен, что едва ли продержался бы на воде без него до встречи с тартаной, а если бы судно, что вполне могло случиться, прошло мимо, не заметив его, то он уж наверняка не добрался бы до берега.

Хотя Дантес был почти уверен в направлении, которого держалась тартана, он все же не без тревоги следил за ней, пока не увидел, что она опять повернула и идет к нему.

Он поплыл навстречу, но, прежде чем они сошлись, тартана начала ложиться на другой галс.

Тогда Дантес, собрав все свои силы, поднялся над водой почти во весь рост и, махая колпаком, закричал тем жалобным криком утопающих, который звучит словно вопль морского духа.

На этот раз его увидели и услышали. Тартана переменила курс и повернула в его сторону; в то же время он увидел, что готовятся спустить шлюпку. Минуту спустя шлюпка с двумя гребцами направилась к нему. Тогда Дантес выпустил бревно из рук, полагая, что в нем больше нет надобности, и быстро поплыл навстречу гребцам, чтобы сократить путь. Но пловец не рассчитал своих истощенных сил; он горько пожалел, что расстался с куском дерева, который уже лениво качался на волнах в ста шагах от него. Его руки немели, ноги потеряли гибкость, движения стали угловаты и порывисты, он задыхался.

Дантес закричал во второй раз; гребцы удвоили усилия, и один из них крикнул ему по-итальянски:

— Держись!

Это слово долетело до него в тот самый миг, когда волна, на которую он уже не мог подняться, захлестнула, его и покрыла пеной. Эдмон еще раз вынырнул, бессильно и отчаянно барахтаясь в воде, в третий раз вскрикнул и почувствовал, что погружается в море, словно к его ногам все еще привязано тяжелое ядро.

Вода покрыла его, и сквозь нее он увидел бледное небо с черными пятнами.

Дантес сделал еще одно нечеловеческое усилие и всплыл на поверхность. Ему показалось, что его хватают за волосы; потом он ничего уже не видел, ничего не слышал; сознание покинуло его.

Очнувшись и открыв глаза, Дантес увидел, что лежит на палубе тартаны, продолжавшей путь. Первым делом он посмотрел, куда она направляется; судно удалялось от замка Иф.

Дантес был так слаб, что его радостный возглас прозвучал как стон.

Итак, он лежал на палубе; один из матросов растирал его шерстяным одеялом; другой, в котором Эдмон узнал того, кто крикнул: «Держись!» — совал ему в рот горлышко фляги; третий, старый моряк, который был в одно и то же время и шкипером и судохозяином, смотрел на него с эгоистическим сочувствием, обыкновенно испытываемым людьми при виде несчастья, которое вчера миновало их, но может постигнуть завтра.

Несколько капель рома из фляги подкрепили Дантеса, а растирание, которым усердно занимался стоявший возле него на коленях матрос, вернуло гибкость онемевшим конечностям.

— Кто вы такой? — спросил на ломаном французском языке хозяин тартаны.

— Я мальтийский матрос, — ответил Дантес на ломаном итальянском, — мы шли из Сиракуз с грузом вина и полотна. Вчерашняя буря застигла нас у мыса Моржион, и мы разбились вон о те утесы.

— Откуда вы приплыли?

— Мне удалось ухватиться за утес, а наш бедный капитан разбил себе голову. Остальные трое утонули. Должно быть, я один остался в живых; я увидел вашу тартану и, боясь долго оставаться на этом пустом и необитаемом острове, решил доплыть до вас на обломке нашего судна. Благодарю вас, — продолжал Дантес, — вы спасли мне жизнь; я уже тонул, когда один из ваших матросов схватил меня за волосы.

— Это я, — сказал матрос с открытым и приветливым лицом, обрамленным черными бакенбардами, — и пора было: вы шли ко дну.

— Да, — произнес Дантес, протягивая ему руку, — да, друг мой, еще раз благодарю вас.

— Признаюсь, меня было взяло сомнение, — продолжал матрос, — вы так обросли волосами, что я принял вас за разбойника.

Эдмон вспомнил, что за все время своего заточения в замке Иф ни разу не стриг волосы и не брил бороду.

— Да, — сказал он, — в минуту опасности я дал обет Божьей Матери дель Пье де ла Гротта десять лет не стричь волосы и не брить бороду. Сегодня истекает срок моего обета, и я чуть не утонул в самую годовщину.

— А теперь что нам с вами делать? — спросил хозяин.

— Увы! — вздохнул Дантес. — Что вам будет угодно; фелука, на которой я плавал, погибла, капитан утонул. Как видите, я уцелел, но остался в чем мать родила. К счастью, я неплохой моряк; высадите меня в первом порту, куда зайдете, и я найду работу на любом торговом корабле.

— Вы знаете Средиземное море?

— Я плаваю здесь с детства.

— Вы знаете хорошие стоянки?

— Немного найдется портов, даже самых трудных, куда я не мог бы войти и выйти с закрытыми глазами.

— Ну, что ж, хозяин! — сказал матрос, крикнувший Дантесу «держись!», — если товарищ говорит правду, отчего бы ему не остаться с нами?

— Да, если он говорит правду, — ответил хозяин с оттенком недоверия. — Но в таком положении, как этот бедняга, обещаешь много, а делаешь, что можешь.

— Я сделаю больше, чем обещал, — пообещал Дантес.

— Огo! — рассмеялся хозяин. — Посмотрим.

— Когда вам будет угодно, — ответил Дантес, вставая. — Вы куда идете?

— В Ливорно.

— В таком случае, вместо того чтобы лавировать и терять драгоценное время, почему бы вам просто не пойти по ветру?

— Потому что тогда мы упремся в Рион.

— Нет, вы оставите его метрах в сорока.

— Ну-ка, возьмитесь за руль, — сказал хозяин, — посмотрим, как вы справитесь.

Эдмон сел у румпеля, легким нажимом проверил, хорошо ли судно слушает руля, и, видя, что, хотя оно и не особенно чуткое, но все же повинуется, скомандовал:

— На брасы и булиня!

Четверо матросов, составлявших экипаж, бросились по местам, между тем как хозяин следил за ними.

— Выбирай брасы втугую! Булиня прихватить! — продолжал Дантес.

Матросы выполнили команду довольно проворно.

— А теперь завернуть!

Эта команда была выполнена, как и обе предыдущие, и тартана, уже не лавируя, двинулась к острову Рион, мимо которого прошла, как предсказывал Дантес, оставив его справа метрах в сорока.

— Браво! — сказал хозяин.

— Браво! — повторили матросы.

И все с удивлением посмотрели на этого человека, во взгляде которого пробудился ум, а в теле — сила, о которых они и не подозревали.

— Вот видите, — произнес Дантес, оставляя руль, — я вам пригожусь хотя бы на время рейса. Если в Ливорно я вам больше не потребуюсь, оставьте меня там, а я из первого жалованья заплачу вам за пищу и платье, которое вы мне дадите.

— Хорошо, — согласился хозяин. — Мы уж как-нибудь поладим, если вы не запросите лишнего.

— Один матрос стоит другого, — сказал Дантес. — Что вы платите товарищам, то заплатите и мне.

— Это несправедливо, — заявил матрос, вытащивший Дантеса из воды, — вы знаете больше нас.

— А тебе какое дело, Джакопо? — спросил хозяин. — Каждый волен наниматься за такую плату, за какую ему угодно.

— И то правда, — сказал Джакопо, — я просто так сказал.

— Ты бы лучше ссудил его штанами и курткой, если только у тебя найдутся лишние.

— Лишней куртки у меня нет, — ответил Джакопо, — но есть рубашка и штаны.

— Это все, что мне надо, — сказал Дантес. — Спасибо, друг.

Джакопо спустился в люк и через минуту возвратился, неся одежду, которую Дантес надел на себя с огромной радостью.

— Не нужно ли вам чего-нибудь еще? — спросил хозяин.

— Кусок хлеба и еще глоток вашего чудесного рома, который я уже пробовал; я давно ничего не ел.

В самом деле он не ел почти двое суток.

Дантесу принесли ломоть хлеба, а Джакопо подал ему флягу.

— Лево руля! — крикнул капитан рулевому. Эдмон поднес было флягу к губам, но его рука остановилась на полдороге.

— Смотрите, — сказал хозяин, — что это творится в замке Иф?

Над зубцами южного бастиона замка Иф появилось белое облачко.

Секунду спустя до тартаны долетел звук отдаленного пушечного выстрела.

Матросы подняли головы, переглядываясь.

— Что это значит? — спросил хозяин.

— Верно, какой-нибудь арестант бежал этой ночью, — предположил Дантес, — вот и подняли тревогу.

Хозяин пристально взглянул на молодого человека, который, произнеся эти слова, поднес флягу к губам. Но он потягивал ром с таким невозмутимым спокойствием, что если хозяин и заподозрил что-нибудь, то это подозрение только мелькнуло в его уме и тотчас же исчезло.

— Ну и забористый же ром! — воскликнул Дантес, вытирая рукавом рубашки пот, выступивший на лбу.

— Если даже это он, — проворчал хозяин, поглядывая на него, — тем лучше: мне достался лихой малый.

Эдмон попросил позволения сесть у руля. Рулевой, обрадовавшись смене, взглянул на хозяина, который сделал ему знак, что он может передать руль своему новому товарищу.

Сидя у руля, Дантес мог, не возбуждая подозрений, смотреть в сторону Марселя.

— Какое у нас сегодня число? — спросил он у подсевшего к нему Джакопо, когда замок Иф исчез из виду.

— Двадцать восьмое февраля, — ответил матрос.

— Какого года? — спросил Дантес.

— Как! Вы спрашиваете, какого года?

— Да, — подтвердил Эдмон, — я спрашиваю, какого года.

— Вы забыли, какой сейчас год?

— Что поделаешь! — рассмеялся Дантес. — Я так перепугался сегодня ночью, что чуть не лишился рассудка, и у меня совсем отшибло память; а потому я и спрашиваю: какого года у нас сегодня двадцать восьмое февраля?

— Тысяча восемьсот двадцать девятого года, — сказал Джакопо.

Прошло ровно четырнадцать лет со дня заточения Дантеса. Он переступил порог замка Иф, когда ему было девятнадцать, а вышел оттуда в тридцать три.

Горестная улыбка мелькнула на его губах; он спрашивал себя, что произошло за это время с Мерседес, которая, вероятно, считала его умершим.

Потом пламя ненависти вспыхнуло в его глазах — Дантес вспомнил о трех негодяях, которым был обязан долгим мучительным заточением.

И он снова, как когда-то в тюрьме, поклялся страшной клятвой — беспощадно отомстить Данглару, Фернану и Вильфору.

И теперь эта клятва была не пустой угрозой, потому что самый быстроходный парусник Средиземного моря уже не догнал бы маленькую тартану, которая на всех парусах неслась к Ливорно.

Часть вторая

I. Контрабандисты

Дантес еще и дня не пробыл на тартане, как уже понял, с кем имеет дело. Хотя достойный хозяин «Юной Амелии» (так называлась генуэзская тартана) и не учился у аббата Фариа, однако он владел чуть ли не всеми языками, на которых говорят на берегах обширного озера, именуемого Средиземным морем, — начиная от арабского и кончая провансальским. Это избавляло его от переводчиков, людей всегда докучных, а подчас и нескромных, и облегчало ему общение со встречными кораблями, с мелкими прибрежными судами и, наконец, с теми людьми без имени, без родины и без определенной профессии, которые всегда шатаются в морских портах и существуют на какие-то загадочные средства, посылаемые им, вероятно, самим провидением, потому что каких-либо источников пропитания, различимых невооруженным глазом, у них нет. Читатель догадывается, что Дантес попал к контрабандистам.

Немудрено, что хозяин взял Эдмона на борт с некоторой опаской; им очень интересовалась береговая таможенная стража, а так как и он и эти господа пускались на всевозможные хитрости, чтобы обмануть друг друга, то он сначала подумал, что Дантес просто таможенный досмотрщик, воспользовавшийся таким остроумным способом, чтобы проникнуть в таинства его ремесла. Но когда Дантес, взяв круто к ветру, блестяще прошел испытание, хозяин совершенно успокоился. Потом, когда он увидел облачко дыма, взвившееся, как султан, над бастионом замка Иф и услышал отдаленный звук выстрела, у него мелькнула мысль, не подобрал ли он одного из тех людей, которых, как короля при входе и выходе, чествуют пушечными выстрелами; но, честно говоря, это тревожило его меньше, чем если бы гость оказался таможенным досмотрщиком; но и это второе подозрение скоро рассеялось, как и первое, при виде невозмутимого спокойствия Дантеса.

Итак, Эдмон имел то преимущество, что знал, кто его хозяин, между тем как хозяину неизвестно было, кто его новый матрос. Как ни осаждали его старый моряк и товарищи, Дантес не поддавался и не признавался ни в чем; он подробно рассказывал о Неаполе и Мальте, которые знал, как Марсель, и повторял свою первоначальную басню с твердостью, делавшей честь его памяти. Таким образом, генуэзец, при всей своей хитрости, спасовал перед Эдмоном, на стороне которого были кротость, опыт моряка, а главное — умение не выдавать себя.

К тому же генуэзец, как благоразумный человек, быть может, предпочитал знать только то, что ему нужно знать, и верить только тому, чему выгодно верить.

Так обстояли дела, когда они прибыли в Ливорно.

Тут Эдмону предстояло подвергнуться новому испытанию: проверить, узнает ли он самого себя после четырнадцатилетнего заключения. Дантес помнил довольно ясно, каким был в молодости; теперь он увидит, каким стал в зрелые годы. В глазах товарищей его обет был выполнен. Эдмон уже раз двадцать бывал в Ливорно и знал там одного цирюльника, на улице Сан-Фернандо; он отправился к нему и велел остричь волосы и сбрить бороду.

Цирюльник с удивлением посмотрел на этого длинноволосого человека с густой черной бородой, похожего на тициановский портрет. В то время еще не носили длинные волосы и бороду; сейчас цирюльник удивился бы только, что человек, одаренный от природы таким превосходным украшением, отказывается от него.

Ливорнский цирюльник без лишних слов принялся за работу.

Когда она была окончена и Эдмон почувствовал, что его подбородок гладко выбрит, а волосы острижены до обычной длины, он попросил зеркало.

Как мы уже сказали, ему было тридцать три года; четырнадцатилетнее тюремное заключение очень изменило его.

Дантес вошел в замок Иф с круглым, веселым и цветущим лицом счастливого юноши, которому первые шаги в жизни дались легко и который надеется на будущее, как на естественный вывод из прошлого. От всего этого не осталось и следа.

Овал лица удлинился, улыбающийся рот принял твердое и решительное выражение; брови изогнулись; лоб пересекла суровая, прямая морщинка; в глазах притаилась глубокая грусть, и временами они сверкали мрачным огнем ненависти; кожа лица, так долго лишенная дневного света и солнечных лучей, приняла матовый оттенок, который придает аристократичность лицам северян, если они обрамлены черными волосами; к тому же приобретенные им знания наложили на его черты отпечаток ума и уверенности; хотя от природы он был довольно высокого роста, в фигуре появилась кряжистость — следствие постоянного накапливания сил.

Изящество нервного и хрупкого сложения сменилось крепостью округлых и мускулистых форм. Что же касается голоса, то мольбы, рыдания и проклятия совершенно изменили его, и он звучал то необычайно нежно, то резко и даже хрипло.

Кроме того, находясь все время либо в полутьме, либо в полном мраке, его глаза приобрели странную способность различать предметы ночью, как глаза гиены или волка.

Эдмон улыбнулся, увидев себя; лучший друг, если только у него еще остались друзья, не узнал бы его; он сам себя не узнавал.

Хозяину «Юной Амелии» очень хотелось оставить у себя такого матроса, как Дантес, а потому он предложил ему немного денег в счет его доли в будущих барышах, и тот согласился. Выйдя от цирюльника, совершившего в нем первое превращение, он прежде всего пошел в магазин и купил себе полный костюм матроса. Этот костюм, как известно, очень прост и состоит из белых панталон, полосатой фуфайки и фригийского колпака.

Возвратив Джакопо рубашку и штаны, которыми тот его ссудил, Эдмон явился в этом наряде к капитану «Юной Амелии» и вынужден был повторить свою историю. Капитан не узнавал в этом красивом и щегольски одетом матросе человека с густой бородой, с волосами, полными водорослей, вымокшего в морской воде, которого он принял голым и умирающим на борт своей тартаны.

Плененный его приятной наружностью, он повторил Дантесу предложение поступить к нему на службу; но Эдмон, у которого были другие планы, согласился наняться к нему не больше чем на три месяца.

Экипаж «Юной Амелии» состоял из людей деятельных, и командовал им капитан, не привыкший терять времени. Не прошло и недели, как просторный трюм тартаны наполнился цветным муслином, запрещенными к ввозу бумажными тканями, английским порохом и картузами табака, к которым акцизное управление забыло приложить свою печать. Все это нужно было вывезти из Ливорно и выгрузить на берегах Корсики, откуда некие дельцы брались доставить груз во Францию.

Итак, тартана отправилась в путь. Эдмон снова рассекал лазурное море, колыбель его юности, которое так часто снилось ему в тюрьме. Он оставил Горгону справа, Пианозу — слева и держал курс на отечество Паоли и Наполеона.

На следующий день капитан, по своему обыкновению выйдя на палубу рано утром, застал Дантеса, облокотившегося о борт и со странным выражением глядевшего на груду гранитных утесов, розовевших в лучах восходящего солнца: это был остров Монте-Кристо.

«Южная Амелия» оставила его справа в трех четвертях мили и продолжала свой путь к Корсике.

Идя мимо острова, который так много для него значил, Дантес думал о том, что ему стоит только броситься в море, и через полчаса он будет на обетованной земле. Но что он может сделать без инструментов для откапывания клада, без оружия для его защиты? И что скажут матросы? Что подумает капитан? Приходилось ждать.

К счастью, Дантес умел ждать; он ждал свободы четырнадцать лет; теперь, когда он был на свободе, ему не трудно было подождать богатства полгода или год.

Разве он не принял бы свободы без богатства, если бы ему предложили ее?

Да и не химера ли это богатство? Может быть, родившись в больной голове бедного аббата Фариа, оно исчезло вместе с ним?

Правда, письмо кардинала Спада было удивительно точно.

И Дантес мысленно повторял это письмо, которое помнил от слова до слова.

Наступил вечер. Эдмон видел, как остров постепенно терялся в сгущающихся сумерках, и скоро исчез во мраке; но Дантес, привыкнув к темноте камеры, вероятно, все еще видел его, потому что оставался на палубе дольше всех.

Утро застало их в виду Алерии. Весь день они лавировали, а вечером на берегу засветились огни; расположение этих огней, по-видимому, указывало, что можно выгружать товары, потому что на гафеле подняли сигнальный огонь вместо флага и подошли на ружейный выстрел к берегу.

Дантес заметил, что капитан, вероятно, в связи с этими торжественными обстоятельствами, поставил на палубе «Юной Амелии» две маленьких кулеврины, которые без особого шума могли выпустить на тысячу шагов хорошенькую четырехфунтовую пулю.

Но на этот раз эта предосторожность оказалась излишней; все обошлость тихо и благопристойно. Четыре шлюпки без шума подошли к «Амелии», которая, вероятно, из учтивости, спустила и свою шлюпку; все пять шлюпок работали весьма проворно, и к двум часам утра весь груз с «Юной Амелии» был перевезен на сушу.

Капитан тартаны так любил порядок, что в ту же ночь разделил прибыль между экипажем: каждый матрос получил по сто тосканских ливров, то есть около восьмидесяти франков.

Но на этом экспедиция не закончилась: взяли курс на Сардинию. Надо было снова нагрузить разгруженное судно.

Вторая операция прошла так же удачно, как и первая: «Юной Амелии», видимо, везло.

Новый груз предназначался для герцогства Луккского. Он почти весь состоял из гаванских сигар, хереса и малаги.

Тут случилось недоразумение с таможней, этим вечным врагом капитана «Юной Амелии». Один стражник остался на месте, двое матросов было ранено. Одним из них был Дантес. Пуля, не задев кости, пробила ему левое плечо.

Эдмон был доволен этой стычкой и почти рад полученной ране; этот суровый урок показал ему, как он умеет смотреть в лицо опасности и переносить страдания. Опасность он встретил с улыбкой, а получив рану, сказал, подобно греческому философу: «Боль, ты не зло».

К тому же он видел смертельно раненного стражника, и оттого ли, что он разгорячился во время стычки, или оттого, что чувства притупились, но это зрелище не смутило его. Дантес уже ступил на тот путь, по которому намеревался идти, и шел прямо к намеченной цели, — его сердце превращалось в камень.

Увидев, что Дантес упал замертво, Джакопо бросился к нему, поднял и потом заботливо ухаживал за ним.

Итак, если свет не так добр, как думал доктор Панглосс, то и не так зол, как казалось Дантесу, если этот матрос, который ничего не мог ожидать от товарища, кроме доли прибыли в случае его смерти, так огорчался, полагая, что он умер.

К счастью, как мы уже сказали, Эдмон был только ранен. С помощью целебных трав, которые сардинские старухи собирали в таинственные, им одним ведомые дни и часы, а потом продавали контрабандистам, рана скоро зажила. Тогда Дантес решил испытать Джакопо. Он предложил ему в благодарность за его усердие свою долю прибыли, но Джакопо с негодованием отверг ее!

Уважение и преданность, которыми Джакопо с первого же взгляда проникся к Эдмону, привели к тому, что и тот почувствовал к моряку некоторую привязанность. Но Д жакопо большего и не требовал; он инстинктивно чувствовал, что Дантес создан для более высокого положения, чем то, которое он занимает, хотя тот старался ничем не выдавать своего превосходства. И добрый малый вполне довольствовался тем, что Эдмон снисходил к нему.

В долгие часы плавания, когда «Амелия» спокойно шла по лазурному морю и благодаря попутному ветру, надувавшему ее паруса, не нуждалась ни в ком, кроме рулевого, Эдмон с морской картой в руках становился наставником Джакопо, подобно тому как бедный аббат Фариа был его собственным наставником. Он показывал ему положение берегов, объяснял склонения компаса, учил читать великую книгу, раскрытую над нашими головами и называемую небом, в которой Бог пишет по лазури алмазными буквами.

И когда Джакопо его спрашивал:

— Стоит ли учить всему этому бедного матроса?

Эдмон отвечал:

— Как знать? Быть может, ты когда-нибудь станешь капитаном корабля; стал же твой земляк Бонапарт императором!

Мы забыли сказать, что Джакопо был корсиканец.

Прошло уже два с половиной месяца беспрерывного плавания. Эдмон стал таким же искусным береговым промышленником, каким был раньше смелым моряком; он завязал знакомство со всеми прибрежными контрабандистами, изучил все масонские знаки, с помощью которых эти полупираты узнают друг друга.

Двадцать раз он проходил мимо острова Монте-Кристо, но ни разу не представлялась возможность побывать там.

Поэтому он решил сделать следующее.

Как только закончится срок его службы на «Юной Амелии», он наймет небольшую лодку за собственные деньги (Дантес мог это сделать, потому что за время плавания скопил сотню пиастров) и под каким-нибудь предлогом отправится на Монте-Кристо.

Там он спокойно начнет поиски.

Конечно, не совсем спокойно, — потому что за ним, вероятно, будут следить те, кто его туда доставит.

Но в жизни иногда приходится рисковать.

Тюрьма научила Эдмона осторожности, и он предпочел бы обойтись без риска.

Но сколько он ни думал, все-таки не мог придумать другого способа попасть на желанный остров.

Дантес еще колебался, когда однажды вечером капитан, питавший к нему большое доверие и очень желавший оставить его у себя на службе, взял Эдмона под руку и повел с собой в таверну на виа дель Олью, где, по обыкновению, собирался цвет ливорнских контрабандистов. Там-то обычно и заключались торговые сделки. Дантес уже два-три раза побывал на этой морской бирже; и, глядя на лихих удальцов, собравшихся с побережья в две тысячи лье, он думал о том, каким могуществом обладал бы человек, которому удалось бы подчинить своей воле все эти соединенные или разрозненные нити.

На этот раз речь шла о крупном деле: нужно было в безопасном месте разгрузить корабль с турецкими коврами, восточными тканями и кашемиром, а потом перебросить эти товары на французский берег.

В случае успеха было обещано огромное вознаграждение — по пятьдесят пиастров на человека.

Хозяин «Юной Амелии» предложил выбрать местом разгрузки остров Монте-Кристо, который, был необитаем и не охранялся солдатами и таможенными чиновниками, словно нарочно поставленный во времена языческого Олимпа среди моря Меркурием, богом торговцев и воров, двух сословий, которые мы сейчас разделяем, если и не всегда различаем, но которые древние, по-видимому, относили к одной категории.

При слове «Монте-Кристо» Дантес вздрогнул от радости; чтобы скрыть волнение, он встал и прошелся по дымной таверне, где все наречия мира растворялись во франкском языке.

Когда он снова подошел к собеседникам, то было уже решено, что причалят к Монте-Кристо, а в путь отправятся завтра в ночь.

Когда спросили мнение Эдмона, он ответил, что остров вполне безопасное место и что большие начинания должны приводиться в исполнение безотлагательно.

Итак, план остался без изменений. Условились сняться с якоря вечером следующего дня и, пользуясь благоприятной погодой и попутным ветром, постараться сутки спустя пристать к необитаемому острову.

II. Остров Монте-Кристо

Наконец-то Дантес благодаря неожиданной удаче, иногда выпадающей на долю тех, к кому судьба долгое время была неблагосклонна, мог достигнуть своей цели простым и естественным образом и попасть на остров, не внушая подозрений.

Лишь одна ночь отделяла его от долгожданного путешествия, но была она одной из самых беспокойных, которые когда-либо проводил Дантес. Все время ему попеременно мерещились все удачи и неудачи, с которыми он мог столкнуться: когда он закрывал глаза, то видел письмо кардинала Спада, начертанное огненными буквами на стене; когда на минуту забывался сном, самые безумные видения вихрем кружились в его голове; Эдмону чудилось, что он входит в пещеру с изумрудным полом, рубиновыми стенами, алмазными сталактитами. Жемчужины падали капля за каплей, как просачиваются подземные воды.

Восхищенный и очарованный, Эдмон наполнял карманы драгоценными камнями; потом выходил на свет — и они превращались в обыкновенные голыши. Тогда он пытался вернуться в волшебные пещеры, виденные только мельком; но дорога вдруг начинала извиваться бесконечными спиралями, и он не находил входа. Тщетно он пытался вспомнить магическое слово, открывающее арабскому рыбаку великолепные пещеры Али-Бабы. Все было напрасно; исчезнувшее сокровище снова стало достоянием духов земли, у которых Дантес одно мгновение надеялся похитить его.

Забрезжило утро, почти такое же лихорадочное, как и ночь; но на помощь воображению пришла логика, и Эдмон разработал план, до сих пор лишь смутно представлявшийся ему.

Наступил вечер, а вместе с ним начались приготовления к отплытию. Это дало Дантесу возможность скрыть свое возбуждение. Мало-помалу он сумел завоевывать уважение товарищей и командовал ими, как капитан. А так как его приказания всегда были ясны, точны и легко исполнимы, то моряки повиновались ему не только с поспешностью, но и с охотой.

Старый капитан не мешал ему; он также признал превосходство Дантеса над остальными матросами и над самим собой и смотрел на молодого моряка как на своего естественного преемника, жалея, что у него нет дочери, чтобы еще крепче привязать к себе Эдмона.

В семь часов вечера все было готово; в десять минут восьмого судно уже начало огибать маяк — в ту самую минуту, когда на нем вспыхнул свет.

Море было спокойно, дул свежий юго-восточный ветер. Они плыли под лазоревым небом, где Бог тоже зажигал свои маяки, каждый из которых — целый мир. Дантес объявил, что все могут идти спать и что он останется на руле.

Когда мальтиец (так называли Дантеса) делал такое заявление, никто не спорил и все спокойно уходили спать.

Это случалось неоднократно. Эдмон, после долгого одиночества внезапно возвращенный в мир, временами чувствовал непреодолимое желание остаться одному. А где одиночество может быть так беспредельно и поэтично, как не на корабле, который несется по морской пустыне, в темноте ночи, в безмолвии бесконечности, под оком Вседержителя?

Но в ту ночь одиночество было переполнено мыслями Дантеса, темнота озарена его мечтами, безмолвие оживлено его надеждами.

Когда капитан проснулся, «Амелия» шла под всеми парусами. Не было ни одного клочка холста, который бы не надувался ветром. Корабль делал более двух с половиной миль в час.

На горизонте показался остров Монте-Кристо.

Эдмон сдал вахту капитану и пошел в свою очередь прилечь поспать. Но, несмотря на бессонную ночь, он ни на минуту не сомкнул глаз.

Два часа спустя Дантес снова вышел на палубу. «Амелия» огибала остров Эльба и находилась против Маречаны, в виду плоского зеленого острова Пианоза; в лазурное небо поднималась пламенеющая вершина Монте-Кристо.

Эдмон велел рулевому взять право руля, чтобы оставить Пи-анозу справа. Он рассчитал, что этот маневр сократит путь на два-три узла.

В пятом часу вечера весь остров был виден как на ладони. В прозрачном вечернем воздухе, пронизанном лучами заходящего солнца, можно было различить малейшие подробности.

Дантес пожирал глазами скалистую громаду, переливавшую всеми закатными красками — от ярко-розового до темно-синего. Иногда у него кровь приливала к лицу, лоб покрывался краской, и багровое облако застилало глаза.

Ни один игрок, поставивший на карту все свое состояние, не испытывал такого волнения, которое чувствовал Эдмон, приближаясь к острову.

Настала ночь. В десять часов вечера пристали к берегу. «Юная Амелия» первая пришла на условленное место.

Дантес, несмотря на все свое самообладание, не смог удержаться и раньше всех соскочил на берег. Если бы он посмел, то, подобно Бруту, поцеловал бы землю.

Ночь была темная. Но в одиннадцать часов над морем взошла луна и посеребрила его трепещущую поверхность; по мере того как она всходила, лучи заливали потоками белого света нагромождения утесов этого второго Пелиона.

Остров Монте-Кристо был знаком экипажу «Юной Амелии»; это была одна из обычных стоянок. Дантес видел остров издали каждый раз, когда ходил на восток, но никогда не приставал к нему.

Он обратился к Джакопо:

— Где мы проведем ночь?

— Да на тартане, — ответил матрос.

— А не лучше ли нам будет в пещерах?

— В каких пещерах?

— В пещерах на острове.

— Я не знаю там никаких пещер, — сказал Джакопо.

Холодный пот выступил на лбу Дантеса.

— Разве на Монте-Кристо нет пещер? — спросил он.

— Нет.

Ответ Джакопо, как громом, поразил Дантеса; потом он подумал, что эти пещеры могли быть засыпаны случайным обвалом, а то и заделаны из предосторожности самим кардиналом Спада.

В таком случае дело сводилось к тому, чтобы отыскать исчезнувшее отверстие. Бесполезно было бы искать его ночью; поэтому Дантес отложил поиски до следующего дня. К тому же сигнал с моря, поднятый в полумиле от берега, на который «Юная Амелия» тотчас же ответила таким же сигналом, возвестил о том, что пора приниматься за работу.

Запоздавшее судно, успокоенное сигналом, означавшим, что путь свободен, вскоре приблизилось, белое и безмолвное, словно призрак, и бросило якорь в кабельтове от берега.

Сразу же началась перегрузка.

Дантес, работая, думал о тех радостных возгласах, которые он одним словом мог бы вызвать среди этих людей, если бы высказал вслух неотвязную мысль, постоянно звучавшую в сердце; но он не только не открыл свою тайну, — а напротив, опасался, что уже и так слишком много сказал и мог возбудить подозрения своим поведением, своими расспросами, высматриванием, озабоченностью. К счастью для него, по крайней мере в этом случае, тяжелое прошлое наложило на его лицо неизгладимую печать грусти, и редкие проблески веселости казались вспышками молнии, озаряющими грозовую тучу.

Итак, никто не заметил ничего необычного, и когда наутро Дантес взял ружье, порох и дробь и объявил, что хочет пострелять диких коз, которые во множестве прыгали по утесам, то в этом увидели всего лишь страсть к охоте или любовь к уединению. Только Джакопо захотел пойти с ним; Дантес не спорил, боясь возбудить подозрение. Но едва они прошли несколько шагов, как Эдмон подстрелил козленка и попросил Джакопо вернуться к товарищам, зажарить добычу, а когда обед поспеет, подать ему сигнал ружейным выстрелом, чтобы он пришел за своей долей; сушеные фрукты и бутыль монтепульчанского вина дополнят пиршество.

Дантес продолжал путь, время от времени оглядываясь назад. Взобравшись на вершину скалы, он увидел в тысяче футов под собой своих товарищей, к которым присоединился Джакопо, усердно занятых приготовлением трапезы.

Он с минуту глядел на них с кроткой и печальной улыбкой человека, сознающего свое превосходство.

«Через два часа, — подумал Дантес, — эти люди с пятьюдесятью пиастрами в кармане отправятся дальше, чтобы, с опасностью для жизни, заработать еще по пятьдесят; потом, сколотив по шестьсот ливров, они промотают их в каком-нибудь городе, горделивые, как султаны, и беспечные, как набобы. Сегодня я живу надеждой и презираю их богатство, которое кажется мне глубочайшей нищетой; завтра, быть может, меня постигнет разочарование, и я буду считать эту нищету величайшим счастьем. Нет, — мысленно воскликнул он, — этого не будет; мудрый, непогрешимый Фариа не мог ошибаться! Да лучше умереть, чем влачить такую жалкую, беспросветную жизнь!»

Итак, Дантес, который три месяца тому назад жаждал только свободы, уже не довольствовался свободой и хотел богатства. Виноват в этом был не он сам, а Бог, который, ограничив могущество человека, наделил его беспредельными желаниями. Двигаясь между стенами утесов, по вырытой потоком тропинке, на которую, вероятно, еще никогда не ступала человеческая нога, Дантес приблизился к тому месту, где, по его предположению, должны были находиться пещеры. Идя вдоль берега и внимательно вглядываясь в мельчайшие предметы, он заметил на некоторых скалах зарубки, по-видимому, сделанные рукой человека.

Время, покрывающее все вещественное покровом мха, подобно тому, как оно набрасывает на все духовное покров забвения, казалось, пощадило эти знаки, намечающие некое направление и, вероятно, предназначенные для того, чтобы указать дорогу. Иногда, впрочем, эти отметки пропадали, скрытые цветущим миртовым кустом или лишайником. Тогда Эдмон раздвигал ветви или приподнимал мох, чтобы найти путеводные знаки, которые, окрыляя его надеждой, вели по этому лабиринту. Кто знает, не сам ли кардинал, не предвидевший несчастья, поразившего семью Спада, начертал их, чтобы они послужили вехами его племяннику? Это уединенное место очень подходило для того, чтобы зарыть здесь клад. Но только не привлекли ли эти нескромные знаки других, не тех, для кого они предназначались, и свято ли сохранил этот остров, полный мрачных чудес, свою дивную тайну?

Шагах в шестидесяти от гавани Эдмон, все еще скрытый скалами от глаз товарищей, убедился, что зарубки закончились; но они не привели к пещере. Перед Дантесом была большая круглая скала, покоившаяся на мощном основании. Он подумал, что, может быть, пришел не к концу, а, наоборот, к началу отметок; поэтому повернул и пошел обратно по той же дороге.

Тем временем товарищи его занимались приготовлением обеда: ходили за водой к ручью, переносили хлеб и фрукты на берег и жарили козленка. В ту самую минуту, когда они снимали жаркое с самодельного вертела, они увидели Эдмона, который с проворством и смелостью серны прыгал с утеса на утес; моряки выстрелили из ружья, чтобы подать ему сигнал. Дантес тотчас же повернулся и со всех ног поспешил к ним. Они следили за его отважными прыжками, укоряя за безрассудство, и вдруг, как бы подтверждая их опасения, Эдмон оступился на вершине утеса; он зашатался, вскрикнул и скрылся из глаз.

Все разом вскочили, потому что любили Дантеса, несмотря на его превосходство над ними. Однако первым к нему подбежал Джакопо.

Эдмон лежал окровавленный и почти без чувств. Он, по-видимому, упал с высоты двенадцати-пятнадцати футов. Ему влили в рот несколько капель рома, и это лекарство, которое уже однажды так помогло ему, и на этот раз оказало такое же благодетельное действие.

Эдмон открыл глаза и пожаловался на сильную боль в колене, на тяжесть в голове и нестерпимую боль в пояснице. Его хотели перенести на берег. Но когда стали поднимать, несмотря на то что этим распоряжался Джакопо, он застонал и заявил, что не в силах вытерпеть переноску.

Разумеется, Дантесу было не до козленка; но он потребовал, чтобы остальные, поскольку у них не было причин поститься, возвратились на берег. Сам же он, по его словам, нуждался только в отдыхе и заявил, что когда они вернутся, ему будет уже лучше.

Матросы не заставили себя долго упрашивать; они были голодны, до них долетал запах козлятины, а морские волки не церемонятся между собой.

Час спустя они возвратились. Все, что Эдмон был в состоянии сделать за это время, — это проползти несколько шагов и прислониться к мшистому утесу.

Но боли его не только не утихли, а по-видимому, еще усилились. Старик-капитан, которому необходимо было отплыть в то же утро, чтобы выгрузить товары на границе Пьемонта и Франции, между Ниццей и Фрежюсом, настаивал, чтобы Дантес попытался встать. С нечеловеческими усилиями моряк исполнил его желание, но при каждой попытке он снова падал, бледный и измученный.

— У него сломаны ребра, — прошептал капитан. — Все равно, он славный товарищ, и нельзя его покидать; постараемся перенести его на тартану.

Но Дантес объявил, что лучше умрет на месте, чем согласится терпеть муки, которые причиняло ему малейшее движение.

— Ну, что ж, — сказал капитан. — Будь что будет. Пусть не говорят, что мы бросили без помощи такого славного малого, как вы. Мы поднимем якорь не раньше вечера.

Это предложение очень удивило матросов, хотя ни один из них не перечил, — напротив. Капитана знали как человека строгого и точного, и не было случая, чтобы он отказывался от своего намерения или хотя бы откладывал его исполнение. Поэтому Дантес не согласился, чтобы ради него произошло такое неслыханное нарушение заведенного на борту порядка.

— Нет, — возразил он, — я сам виноват и должен быть наказан за свою неловкость: оставьте мне небольшой запас сухарей, ружье, порох и пули — чтобы стрелять коз, а может быть, и для самозащиты, и кирку, чтобы я мог построить себе жилище на тот случай, если вы задержитесь.

— Но ты умрешь с голоду, — сказал капитан.

— Я предпочитаю умереть, — ответил Эдмон, — чем терпеть невыносимые страдания.

Капитан взглянул в сторону маленькой гавани, где «Амелия» покачивалась на волнах, готовясь выйти в море.

— Что же нам делать с тобой, мальтиец? — произнес он. — Мы не можем бросить тебя, но и оставаться нам нельзя.

— Уезжайте! — сказал Дантес.

— Мы пробудем в отлучке не меньше недели, — ответил капитан, — и нам еще придется свернуть с пути, чтобы зайти за тобой.

— Послушайте, — предложил Дантес, — если через два-три дня вы встретите рыбачью или какую-нибудь другую лодку, идущую в эту сторону, то скажите, чтобы она зашла за мной; я заплачу двадцать пять пиастров за переезд в Ливорно. Если никого не встретите, вернитесь сами.

Капитан покачал головой.

— Послушайте, капитан Бальди, есть способ все уладить, — сказал Джакопо, — уезжайте, а я останусь с раненым и буду ухаживать за ним.

— И ты отказался бы от своей доли в дележе, — спросил Эдмон, — чтобы остаться со мной?

— Да, — заявил Джакопо, — и без сожаления.

— Ты славный малый, Джакопо, — сказал Дантес, — и Бог наградит тебя за твое доброе намерение; спасибо тебе, но я ни в ком не нуждаюсь. Отдохнув день-другой, я поправлюсь, а среди этих утесов я надеюсь найти кое-какие травы, которые превосходно лечат ушибы.

И загадочная улыбка мелькнула на губах Дантеса; он крепко пожал руку Джакопо, но был непреклонен в своем решении остаться на острове, и притом в одиночестве.

Контрабандисты оставили ему все, что он просил, и удалились, часто оглядываясь назад и дружески прощаясь с ним, на что Эдмон отвечал, поднимая только одну руку, словно он и пошевелиться не мог.

Когда они совсем скрылись из виду, Дантес засмеялся.

— Странно, — прошептал он, — что именно среди таких людей находишь преданность и дружбу!

Потом Эдмон осторожно вполз на вершину скалы, закрывавшей от него море, и оттуда увидел тартану, которая закончила свои приготовления, подняла якорь, легко качнулась, словно чайка, расправляющая крылья, и тронулась.

Час спустя она исчезла, — во всяком случае с того места, где лежал раненый, ее не было видно.

Тогда Дантес вскочил на ноги, проворнее и легче дикой серны, прыгающей по этим пустынным утесам среди миртовых и мастиковых деревьев, схватил одной рукой ружье, другой кирку и побежал к той скале, у которой кончались зарубки, замеченные им на утесах.

— А теперь, — вскричал он, вспомнив сказку про арабского рыбака, которую рассказывал ему Фариа, — теперь, Сезам, откройся!

III. Волшебный блеск

Солнце прошло уже почти треть своего пути, и его майские лучи, жаркие и живительные, падали на утесы, которые, казалось, чувствовали их тепло; тысячи кузнечиков, скрытых в вереске, оглашали воздух однообразным и непрерывным стрекотанием; листья миртов и олив трепетали, издавая почти металлический звук; каждый шаг Эдмона по нагретому солнцем граниту спугивал зеленых, как изумруд, ящериц; вдали, на горных склонах, виднелись резвые серны, так привлекающие охотников; словом, остров казался обитаемым, полным жизни, и, несмотря на это, Эдмон чувствовал, что он один, под десницей Бога.

Его охватило странное чувство, похожее на страх; причиной тому был яркий дневной свет, при котором даже в пустыне нам чудится, что кто-то наблюдает за нами.

Это чувство было так сильно, что, перед тем как приняться за дело, он отложил кирку, снова взял в руки ружье, еще раз вскарабкался на самую высокую вершину и внимательно осмотрел окрестность.

Нужно признаться, что он не обратил внимание ни на поэтическую Корсику, на которой различал даже дома, ни на почти неведомую ему Сардинию, ни на Эльбу, воскрешающую в памяти великие события, ни на едва приметную черту, тянувшуюся на горизонте, которая для опытного глаза моряка означала великолепную Г еную и торговый Ливорно; нет, он искал бригантину, отплывшую на рассвете, и тартану, только что вышедшую в море.

Первая уже исчезала в Бонифациевом проливе; вторая, следуя по противоположному пути, шла вдоль берегов Корсики, готовясь обогнуть ее.

Это успокоило Эдмона.

Тогда он перевел взгляд на близлежащие предметы. Он увидел, что стоит на самой возвышенной точке остроконечного острова, подобно хрупкой статуе на огромном пьедестале; под ним — ни души; вокруг — ни одной лодки; ничего, кроме лазурного моря, бьющегося о подножие утесов и оставляющего серебристую кайму на прибрежном граните.

Тогда Дантес поспешно, но в то же время осторожно начал спускаться; он очень опасался, как бы его на самом деле не постиг несчастный случай, который он так искусно и удачно разыграл.

Как мы уже сказали, Эдмон пошел обратно по зарубкам, сделанным на утесах, и увидел, что следы ведут к маленькой бухточке, укромной, как купальня античной нимфы. Вход в эту бухту был довольно широк, и она была достаточно глубока, чтобы небольшое суденышко вроде сперонары могло войти в нее и там укрыться. Тогда, следуя за той нитью, которая в руках аббата Фариа так превосходно вела разум по лабиринту вероятностей, он решил, что кардинал Спада, желая остаться незамеченным, вошел в эту бухточку, укрыл там свое маленькое судно, пошел по направлению, обозначенному зарубками, и там, где они кончаются, зарыл свой клад. Это предположение снова привело Дантеса к круглому камню.

Только одно соображение беспокоило Эдмона и переворачивало все его представления о динамике: каким образом можно было без непосильного труда водрузить этот камень, весивший, вероятно, пять или шесть тысяч фунтов, на то подобие пьедестала, на котором он покоился?

Вдруг внезапная мысль осенила его.

«Может быть, его вовсе не поднимали, — сказал он самому себе, — а просто скатили сверху вниз».

И он поспешно взобрался выше камня, чтобы отыскать его первоначальное местоположение.

Дантес в самом деле увидел, что на горе имелась небольшая покатость, по которой мог сползти камень. Другой обломок скалы, поменьше, послужил подпоркой и остановил его. Кругом него были навалены мелкие камни и булыжники, и вся эта кладка засыпана плодоносной землей, которая поросла травой, покрылась мхом, миртовыми и мастиковыми побегами, и теперь огромный камень был неотделим от скалы.

Дантес бережно разрыл землю и разгадал, или решил, что разгадал, весь этот хитроумный маневр.

Тогда он начал разбивать киркой эту промежуточную стену, укрепленную временем.

После десяти минут работы стена подалась, и в ней появилось отверстие, в которое можно было просунуть руку.

Дантес повалил самое толстое оливковое дерево, какое только мог найти, обрубил ветви, просунул его в отверстие и стал действовать им, как рычагом.

Но камень был так тяжел и так прочно подперт нижним камнем, что ни один человек, обладай он даже геркулесовой силой, не мог бы сдвинуть его с места.

Тогда Дантес решил, что прежде всего нужно удалить подпорку.

Но как?

В замешательстве он рассеянно поглядел по сторонам, и вдруг его взгляд упал на бараний рог с порохом, оставленный ему Джакопо.

Он улыбнулся: адское изобретение выручит его.

С помощью кирки Дантес вырыл между верхним и нижним камнем отверстие для мины, как делают землекопы, когда хотят избежать продолжительной и тяжелой работы; наполнил это отверстие порохом, разорвал платок и с помощью селитры сделал из него фитиль.

Потом зажег фитиль и отошел в сторону.

Взрыв не заставил себя ждать. Верхний камень был мгновенно приподнят неизмеримой силой пороха, нижний разлетелся на куски. Из маленькой дыры, проделанной Дантесом, хлынули целые полчища трепещущих насекомых, и огромный уж, страж этого таинственного прохода, развернул свои голубоватые кольца и исчез.

Эдмон приблизился; верхний камень, оставшись без опоры, висел над пропастью. Неустрашимый искатель обошел его кругом, выбрал самое шаткое место и, подобно Сизифу, изо всех сил налег на рычаг.

Камень, уже поколебленный сотрясением, качнулся; Дантес удвоил усилия; он походил на титана, вырывающего утес, чтобы сразиться с повелителем богов. Наконец, камень подался, покатился, подпрыгнул, устремился вниз и исчез в море.

Под ним оказалась круглая площадка, посредине которой виднелось железное кольцо, укрепленное в квадратной плите.

Дантес вскрикнул от радости и изумления — каким успехом увенчалась его первая попытка!

Он хотел продолжать поиски, но его ноги так дрожали, сердце билось так сильно, глаза застилал такой горячий туман, что он вынужден был остановиться.

Однако эта задержка длилась только миг. Эдмон продел рычаг в кольцо, с силою двинул им, и плита поднялась; под ней открылось нечто вроде лестницы, круто спускавшейся в темноту пещеры.

Другой на его месте бросился бы туда, закричал бы от радости. Дантес побледнел и остановился в раздумье.

«Стой! — сказал он самому себе, — надо быть мужчиной. Я привык к несчастьям, и разочарование не сломит меня; разве страдания ничему не научили меня? Сердце разбивается, когда, чрезмерно расширившись под теплым дуновением надежды, оно вдруг сжимается от холода действительности! Фариа бредил: кардинал Спада ничего не зарывал в этой пещере, может быть, даже никогда и не был здесь; а если и был, то Цезарь Борджиа, неустрашимый авантюрист, неутомимый и мрачный разбойник, пришел за ним, нашел его след, направился по тем же зарубкам, что и я, как я, поднял этот камень и, спустившись раньше меня все забрал».

Дантес с минуту простоял неподвижно, устремив глаза на мрачное глубокое отверстие.

«Да, да, такому приключению нашлось бы место в жизни этого царственного разбойника, где перемешаны свет и тени, в сплетении необычайных событий, составляющих пеструю ткань его судьбы. Это сказочное похождение было необходимым звеном в цепи его подвигов; да, Борджиа когда-то побывал здесь, с факелом в одной руке и мечом в другой, а в двадцати шагах, быть может, у этой самой скалы, стояли два стража, мрачные и зловещие, зорко оглядывавшие землю, воздух и море, в то время как их властелин входил в пещеру, как собираюсь сделать я, рассекая мрак своей грозной пламенеющей рукой».

«Так; но что сделал Борджиа с этими стражами, которым он доверил свою тайну?» — подумал Дантес.

«То, что сделали с могильщиками Алариха, которых закопали вместе с погребенным», — ответил он сам себе, улыбаясь.

«Но, если бы Борджиа побывал здесь, — продолжал размышлять Дантес, — он бы нашел сокровище и унес его; Борджиа — человек, сравнивавший Италию с артишоком и общипывавший ее листик за листиком, — Борджиа хорошо знал цену времени и не стал бы тратить его даром, водружая камень на прежнее место.

Итак, спустимся в пещеру».

И Эдмон ступил на лестницу, с недоверчивой улыбкой на губах, шепча последнее слово человеческой мудрости: «Быть может!..»

Но вместо мрака, который он ожидал здесь найти, вместо удушливого, спертого воздуха Дантес увидел мягкий, голубоватый сумрак; воздух и свет проникали не только в сделанное им отверстие, но и в незаметные снаружи расщелины утесов, сквозь которые было видно синее небо, зеленый узор дубовой листвы и колючие волокна ползучего терновника.

Пробыв несколько секунд в пещере, где воздух — не сырой и затхлый, а скорее теплый и благовонный — был настолько же мягче наружного воздуха, насколько голубоватый сумрак мягче яркого солнца, Дантес, обладавший способностью видеть в темноте, уже успел осмотреть самые отдаленные углы; стены пещеры были из гранита, и его мелкие блестки сверкали, как алмазы.

«Увы! — сказал себе мысленно Эдмон, — Вот, вероятно, и все сокровища, оставленные кардиналом, а добрый аббат, видя во сне сверкающие стены, поверил в то, что это драгоценные камни».

Но он вспомнил слова завещания, которое знал наизусть: «В самом отдаленном углу второго отверстия», — гласили они.

Эдмон проник только в первую пещеру; надо было найти вход во вторую.

Он оглянулся вокруг. Вторая пещера должна была уходить в глубь острова. Он осмотрел каменные плиты и начал стучать в ту стену пещеры, в которой, по его мнению, должно было находиться отверстие, явно заделанное для большей безопасности.

Несколько минут слышались гулкие удары кирки о гранит, настолько твердый, что лоб Дантеса покрылся испариной; наконец, неутомимому рудокопу показалось, что в одном месте гранитная стена издает более глухой и низкий звук; он внимательно вгляделся в стену и чутьем узника понял то, чего не понял бы, может быть, никто другой: в этом месте должно быть отверстие.

Однако, чтобы не трудиться напрасно, Дантес, который не меньше Цезаря Борджиа дорожил временем, простучал киркой остальные стены пещеры, постучал в землю прикладом ружья, разрыл песок в подозрительных местах и, не обнаружив ничего, возвратился к стене, издававшей утешительный звук.

Он ударил снова, и с большей силой. И вдруг, к своему удивлению, заметил, что под ударами кирки от стены отделяется как бы штукатурка, вроде той, которую наносят под фрески, и отваливается кусками, открывая беловатый мягкий камень, похожий на обыкновенный строительный. Отверстие в скале было заложено этим камнем, а камень покрыт штукатуркой, такого же цвета, как гранит.

Тогда Дантес ударил острым концом кирки, и она на дюйм вошла в стену.

Вот где надо было искать.

Как ни странно, чем больше Дантес находил доказательств того, что Фариа не ошибся, тем сильнее его терзали сомнения, тем ближе он был к отчаянию. Это новое открытие, которое, казалось, должно было вдохновить его, наоборот, отняло последние силы. Кирка скользнула по стене, едва не выпав из рук; Эдмон положил ее на землю, вытер лоб и вышел из пещеры, говоря самому себе, что хочет взглянуть, не подсматривает ли за ним кто-нибудь, а на самом деле для того, чтобы подышать свежим воздухом; он чувствовал, что вот-вот упадет в обморок.

Остров был безлюден, и высоко стоящее солнце заливало его палящими лучами. Вдали рыбачьи лодки раскинули свои крылья над сапфирно-синим морем.

Дантес с утра ничего не ел, но ему было не до еды; он подкрепился глотком рома и вернулся в пещеру.

Кирка, казавшаяся ему такой тяжелой, снова стала легкой; он поднял ее, как перышко, и бодро принялся за работу.

После нескольких ударов Дантес заметил, что камни ничем не скреплены между собой, а просто положены один на другой и покрыты штукатуркой, о которой мы уже говорили. Воткнув в одну из расщелин конец кирки, Эдмон налег на рукоятку — и камень упал к его ногам!

После этого ему осталось только выворачивать камни концом кирки, и все они, один за другим, упали рядом с первым.

Дантес давно уже мог бы войти в пробитое им отверстие, но все еще медлил, чтобы отдалить уверенность и сохранить надежду.

Наконец, преодолев минутное колебание, Эдмон перешел из первой пещеры во вторую.

Она была ниже, темнее и мрачнее первой; воздух, проникавший в эту пещеру через только что пробитое отверстие, был затхлый и промозглый, чего, к удивлению Дантеса, не было в первой пещере.

Эдмон подождал, пока наружный воздух несколько освежил эту мертвую атмосферу, и вошел.

Налево от входного отверстия был глубокий темный угол.

Но мы уже говорили, что для Дантеса не существовало темноты.

Он осмотрел пещеру. Она была пуста, как и первая.

Клад, если только он существовал, был зарыт в этом темном углу.

Наступила мучительная минута. Фута два земли — вот все, что отделяло Дантеса от величайшего счастья или глубочайшего отчаяния.

Он пошел в угол и, как бы охваченный внезапной решимостью, смело начал раскапывать землю.

При пятом или шестом ударе кирка ударилась о железо.

Никогда похоронный звон и тревожный набат не производили такого впечатления на тех, кто их слышал.

Если бы Дантес ничего не нашел, он не побледнел бы так страшно.

Он ударил киркой в другом месте, рядом, и встретил то же сопротивление, но звук был другой.

«Это деревянный сундук, окованный железом», — сказал он себе.

В эту минуту, заслоняя свет, мелькнула чья-то быстрая тень.

Дантес выпустил из рук кирку, схватил ружье и выбежал из пещеры.

Дикая коза проскочила мимо входа в пещеру и щипала траву в нескольких шагах от него.

Это был удобный случай обеспечить себе обед; но Дантес боялся, что ружейный выстрел привлечет кого-нибудь.

Он подумал, потом срубил смолистое дерево, зажег его от еще курившегося костра контрабандистов, на котором жарился козленок, и возвратился с этим факелом в пещеру.

Эдмон не хотел упустить ни одной мелочи из того, что ему предстояло увидеть. Он поднес факел к выкопанному им бесформенному углублению и понял, что не ошибся: кирка в самом деле попадала то в железо, то в дерево.

Он воткнул факел в землю и снова принялся за работу.

За несколько минут Дантес расчистил пространство в три фута длиной и в два шириной и увидел сундук из дуба, окованный чеканным железом. На крышке блестела не потускневшая под землей серебряная бляха с гербом рода Спада, — отвесно поставленный меч в овальном итальянском щите, увенчанном кардинальской шапкой.

Дантес сразу же узнал этот герб, — сколько раз его рисовал аббат Фариа!

Теперь уже не оставалось сомнений. Клад был здесь; никто не стал бы с такой тщательностью прятать пустой сундук.

За минуту Дантес расчистил землю вокруг сундука. Сначала показался верхний затвор, потом два висячих замка, потом ручки на боковых стенках. Все это было выточено с мастерством, отличавшим эпоху, когда искусство облагораживало грубый металл.

Дантес схватил сундук за ручки и попытался приподнять его, — тщетно.

Тогда он решил открыть сундук, но и затвор, и висячие замки были крепко заперты. Эти верные стражи, казалось, не хотели отдавать порученного им сокровища. Дантес всунул острый конец кирки между стенкой сундука и крышкой, налег на рукоятку, и крышка, завизжав, треснула; широкий пролом ослабил железные полосы, они, в свою очередь, слетели, все еще сжимая своими цепкими когтями поврежденные доски, — и сундук открылся.

Лихорадочная дрожь охватила Дантеса. Он поднял ружье, взвел курок и положил его возле себя. Сперва он закрыл глаза, как это делают дети, чтобы увидеть в сверкающей ночи воображения больше звезд, чем они могут насчитать в еще светлом небе, потом открыл их и замер ослепленный.

В сундуке было три отделения.

В первом красновато поблескивали золотые червонцы.

Во втором — ровно уложенные слитки, необработанные, обладавшие только весом и ценностью золота.

Наконец, в третьем отделении, наполненном до половины, сверкали драгоценные камни; Эдмон погрузил руки в груду алмазов, жемчугов, рубинов, которые, падая друг на друга искрящимся водопадом, стучали, подобно граду, бьющему в стекла.

Насытившись этим зрелищем и несколько раз погрузив дрожащие руки в золото и драгоценные камни, Эдмон вскочил и в исступлении бросился прочь из пещеры, как человек, близкий к безумию. Он взбежал на утес, с которого видно было море, и никого не увидел. Он был один, совершенно один, с этим неисчислимым, неслыханным, баснословным богатством, которое принадлежало только ему. Но сон это или явь? Привиделось ему мимолетное видение, или он держит в руках настоящее сокровище?

Дантеса тянуло снова увидеть свое золото, а между тем он чувствовал, что сейчас не вынесет этого зрелища. Он схватился обеими руками за голову, точно желая сохранить рассудок, готовый покинуть его, потом бросился бежать по острову, не только не выбирая дороги, потому что на острове МонтеКристо нет дорог, но даже без определенного направления, пугая диких коз и морских птиц своими криками и неистовыми движениями. Потом кружным путем Эдмон возвратился назад и, все еще не доверяя самому себе, бросился в первую пещеру, оттуда во вторую и опять увидел перед собой сундук, полный золота и драгоценных камней.

На этот раз он упал на колени, судорожно прижимая руки к трепещущему сердцу и шепча молитву, понятную одному Богу.

Немного погодя Дантес стал спокойнее и вместе с тем счастливее; только теперь он начинал верить своему счастью и принялся считать золото и камни. В сундуке оказалась тысяча золотых слитков, каждый весом от двух до трех фунтов; потом он насчитал двадцать пять тысяч золотых червонцев, каждый стоимостью около восьмидесяти франков на нынешние деньги, все с изображением папы Александра VI и его предшественников, и при этом убедился, что только наполовину опустошил отделение; наконец, он обеими руками намерил десять пригоршней жемчуга, алмазов и других драгоценных камней, из которых многие, оправленные лучшими мастерами того времени, представляли художественную ценность, немалую даже по сравнению с их денежной стоимостью.

День уже склонялся к вечеру. Дантес заметил, что близятся сумерки. Он боялся быть застигнутым в пещере и вышел с ружьем в руках. Кусок сухаря и несколько глотков вина заменили ему ужин. Потом он положил плиту на прежнее место, лег на нее и проспал несколько часов, закрывая вход в пещеру собственным телом.

Эта ночь была одной из тех сладостных и страшных ночей, которые уже два-три раза выпадали на долю нашего героя.

IV. Незнакомец

Наступило утро. Дантес давно уже ждал его с открытыми глазами. С первым лучом солнца он встал и взобрался, как накануне, на самый высокий утес острова, чтобы осмотреть окрестности. Все было по-прежнему безлюдно.

Эдмон спустился, подошел к пещере и, отодвинув камень, вошел; он наполнил карманы драгоценными камнями, закрыл как можно плотнее крышку сундука, утоптал землю, посыпал ее песком, чтобы скрыть разрытое место, вышел из пещеры, заложил вход плитой, навалил на нее камни, промежутки между ними засыпал землей, посадил там миртовые деревца и вереск и полил их водой, чтобы они принялись и создалось впечатление, что уже давно растут здесь, затер свои следы и с нетерпением стал ожидать возвращения товарищей. Теперь уже незачем было тратить время на созерцание золота и алмазов и сидеть на острове, подобно дракону, стерегущему бесполезные сокровища. Нужно было возвращаться к жизни, к людям, и добиться положения, влияния и власти, которые даются богатством, первой и величайшей силой, которой может располагать человек.

Контрабандисты возвратились на шестой день. Дантес еще издали по виду и ходу узнал «Юную Амелию»; он дотащился до пристани, подобно раненому Филоктету, и когда его товарищи сошли на берег, объявил им, все еще жалуясь на боль, что ему гораздо лучше. Потом, в свою очередь, выслушал рассказы об их приключениях. Успех сопутствовал контрабандистам; но едва они закончили выгрузку, как узнали, что сторожевой бриг вышел из Тулона и направился в их сторону. Тогда они поспешили уйти, жалея, что с ними нет Дантеса, который так искусно умел ускорять ход «Амелии». Вскоре моряки увидели бриг, который гнался за ними; но пользуясь темнотой, успели обогнуть мыс Корс и благополучно уйти.

В общем плавание было удачным, и все они, в особенности Джакопо, жалели, что Дантес не участвовал в нем и не получил своей доли прибыли — причитающихся каждому пятидесяти пиастров.

Эдмон остался невозмутим; он даже не улыбнулся при перечислении того, что мог получить, если бы покинул остров; а так как «Юная Амелия» пришла на Монте-Кристо только за ним, то Дантес в тот же вечер перебрался на борт, и тартана направилась в Ливорно.

Прибыв в Ливорно, Эдмон отправился к еврею-меняле и продал ему четыре самых мелких камня по пять тысяч франков каждый. Еврей мог бы спросить, откуда у матроса такие драгоценности, но промолчал, потому что на каждом камне он взял тысячу франков барыша.

На следующий день Дантес купил новую рыбачью лодку и подарил ее Джакопо, прибавив к этому подарку сто пиастров для найма матросов, с одним лишь условием, чтобы Джакопо отправился в Марсель и привез ему вести о старике по имени Луи

Дантес, живущем в Мельянских аллеях, и молодой женщине по имени Мерседес, живущей в селенье Каталаны.

Тут уже Джакопо решил, что видит сон; но Эдмон сказал ему, что пошел в матросы из озорства, потому что родные не давали ему денег, но что, прибыв в Ливорно, он получил дядино наследство, который завещал ему все свое состояние. Просвещенность Дантеса придавала убедительность этому рассказу, так что Джакопо ни минуты не сомневался, что товарищ сказал ему правду.

Затем, так как срок его службы на «Юной Амелии» истек, Дантес простился с капитаном, который хотел было удержать его, но, узнав про наследство, отказался от надежды уговорить Эдмона остаться на судне.

На следующий день Джакопо отплыл в Марсель. Он условился встретиться с Дантесом на острове Монте-Кристо.

В тот же день уехал и Дантес, никому не сказав, куда едет, щедро наградив на прощание экипаж «Юной Амелии» и обещав капитану когда-нибудь подать весточку о себе. Эдмон поехал в Г еную.

Здесь, в гавани, как раз испытывали маленькую яхту, заказанную одним англичанином, который, услышав, что генуэзцы лучшие кораблестроители на Средиземном море, пожелал иметь яхту генуэзской работы. Англичанин заказал ее за сорок тысяч франков; Дантес предложил за нее шестьдесят тысяч, с тем чтобы она была сдана ему в тот же день. В ожидании своей яхты англичанин отправился путешествовать по Швейцарии. Его ждали не раньше чем через месяц; строитель решил, что успеет за это время подготовить другую. Дантес повел его в лавку к еврею, прошел с ним в заднюю комнату, и еврей отсчитал строителю шестьдесят тысяч франков.

Строитель предложил Дантесу свои услуги для найма экипажа. Но Дантес поблагодарил его, сказав, что имеет привычку плавать один, и просил его только сделать в каюте, у изголовья кровати, шкаф с секретным замком, разгороженный на три отделения, тоже с секретными замками. Он указал размеры этих отделений, и все было сделано на следующий же день.

Два часа спустя Дантес выходил из генуэзского порта, провожаемый взглядами любопытных, собравшихся посмотреть на испанского вельможу, который имел привычку плавать один.

Эдмон справился превосходно: с помощью одного только руля он заставлял яхту выполнять все необходимые маневры, так что она казалась разумным существом, готовым повиноваться любому приказу, и Дантес в душе согласился, что генуэзцы по справедливости заслужили звание первых кораблестроителей в мире.

Толпа провожала глазами яхту, пока не потеряла ее из виду, и тогда начались толки о том, куда она идет: одни говорили — на Корсику, другие — на Эльбу; некоторые бились об заклад, что яхта направляется в Испанию; кто-то утверждал, что в Африку; но никому не пришло в голову назвать остров Монте-Кристо.

А между тем Дантес направился именно туда.

Он пристал к острову на исходе второго дня. Яхта оказалась очень легка на ходу и совершила рейс за тридцать пять часов. Дантес отлично изучил очертания берегов и, не заходя в гавань, бросил якорь в маленькой бухточке.

Остров был пуст; по-видимому, никто не высаживался на нем с тех пор, как Дантес побывал здесь в последний раз. Он вошел в пещеру и нашел клад в том же положении, в каком оставил.

На следующий день несметные сокровища были перенесены на яхту и заперты в трех отделениях потайного шкафа.

Дантес прождал еще неделю. Всю эту неделю он лавировал на яхте вокруг острова, объезжая ее, как берейтор объезжает лошадь. За эти дни он узнал все ее достоинства и недостатки. Дантес решил усугубить первые и исправить последние.

На восьмой день он увидел лодку, шедшую к острову на всех парусах, и узнал лодку Джакопо; Дантес подал сигнал, на который Джакопо ответил, и два часа спустя лодка подошла к яхте.

Эдмона ждал печальный ответ на оба вопроса.

Старик Дантес умер. Мерседес исчезла.

Эдмон спокойно выслушал эти вести; но тотчас же сошел на берег, запретив следовать за собой.

Через два часа он возвратился; два матроса с лодки Джакопо перешли на его яхту, чтобы управлять парусами; он велел взять курс на Марсель. Смерть отца он предвидел; но что случилось с Мерседес?

Эдмон не мог дать ни одному агенту исчерпывающих указаний, не открыв своей тайны; кроме того, он хотел получить еще некоторые сведения, которые должен был добыть лично. В Ливорно зеркало парикмахера показало Дантесу, что он может не опасаться быть узнанным. К тому же теперь в его распоряжении были все средства, чтобы изменить внешний вид. И вот однажды утром парусная яхта Дантеса в сопровождении рыбачьей лодки смело вошла в марсельский порт и остановилась напротив того самого места, где когда-то, в роковой вечер, Эдмона посадили в шлюпку, чтобы отвезти в замок Иф.

Дантес не без волнения увидел подъезжавшего к нему в карантинной шлюпке жандарма. Но с приобретенной им спокойной уверенностью он подал ему английский паспорт, купленный в Ливорно, и с помощью этого иностранного пропуска, уважаемого во Франции гораздо больше, чем французские паспорта, беспрепятственно сошел на берег.

Первый, кого встретил Дантес на улице Каннебьер, был матрос с «Фараона». Этот человек некогда служил под его началом и, как нарочно, находился тут, чтобы Эдмон мог убедиться в происшедшей в нем перемене. Дантес подошел прямо к матросу и задал ему несколько вопросов, на которые тот отвечал так, как говорят с человеком, которого видят первый раз в жизни.

Дантес дал матросу монету в благодарность за сообщенные им сведения; минуту спустя он услышал, что добрый малый бежит за ним вслед.

Дантес обернулся.

— Прошу прощения, сударь, — сказал матрос, — но вы, должно быть, ошиблись; вы, верно, хотели дать мне двухфранковую монету, а вместо того дали двойной наполеондор.

— Ты прав, друг мой, я ошибся, — произнес Дантес, — но твоя честность заслуживает награды, и я прошу тебя принять от меня еще один и выпить с товарищами за мое здоровье.

Матрос был так изумлен, что даже не поблагодарил Эдмона; он посмотрел ему вслед и сказал:

— Какой-нибудь набоб из Индии.

Дантес продолжал путь; с каждым шагом его сердце замирало все сильнее; воспоминания детства, неизгладимые, никогда не покидающие наши мысли, возникали перед ним на каждом углу, на каждом перекрестке. Дойдя до конца улицы Ноайль и увидев Мельянские аллеи, он почувствовал, что ноги у него подкашиваются, и едва не попал под колеса проезжавшего экипажа. Наконец, он подошел к дому, где когда-то жил его отец. Ломоносы и настурции исчезли с окна мансарды, где, бывало, старик так старательно ухаживал за ними.

Дантес прислонился к дереву и задумчиво смотрел на верхние этажи старого дома; наконец, он подошел к двери, переступил порог, спросил, нет ли свободной квартиры и, хотя комнаты на пятом этаже оказались заняты, выразил такое настойчивое желание осмотреть их, что привратник поднялся наверх и попросил у жильцов позволения показать иностранцу помещение. Эту квартирку, состоявшую из двух комнат, занимали молодожены, всего только неделю как повенчанные. При виде счастливой молодой четы Дантес тяжело вздохнул.

Впрочем, ничто не напоминало ему отцовского жилища; обои были другие; все старые вещи, друзья детства, возникавшие в памяти во всех подробностях, исчезли. Только стены были те же.

Дантес взглянул на кровать; она стояла на том же самом месте, что и кровать отца. Глаза Эдмона невольно наполнились слезами: здесь старик испустил последний вздох, призывая сына.

Молодые супруги с удивлением смотрели на этого сурового человека, по неподвижному лицу которого катились крупные слезы. Но всякое горе священно, и они не задавали незнакомцу никаких вопросов. Они только отошли, чтобы не мешать ему, а когда он стал прощаться, проводили его, говоря, что он может приходить, когда ему угодно, и что они всегда рады будут видеть его в своей скромной квартирке.

Спустившись этажом ниже, Эдмон остановился перед другой дверью и спросил, тут ли живет портной Кадрусс. Но привратник ответил ему, что человек, о котором он спрашивает, разорился и держит теперь трактир на дороге из Бельгарда в Бокер.

Дантес вышел, спросил адрес хозяина дома, отправился к нему, велел доложить о себе под именем лорда Уилмора (так он был назван в паспорте) и купил у него весь дом за двадцать пять тысяч франков. Он переплатил, по меньшей мере, десять тысяч. Но если бы хозяин потребовал с Дантеса полмиллиона, он заплатил бы не торгуясь.

В тот же день молодые супруги, жившие на пятом этаже, были уведомлены нотариусом, совершившим купчую на дом, что новый хозяин предоставляет им на выбор любую квартиру в доме за ту же плату, если они уступят ему занимаемые ими две комнаты.

Это странное происшествие в продолжение целой недели занимало всех обитателей Мельянских аллей и породило тысячу догадок, ни одна из которых не соответствовала истине.

Но еще больше поразило и сбило с толку то обстоятельство, что тот самый иностранец, который днем побывал в доме на Мельянских аллеях, вечером прогуливался по каталанской деревне и заходил в бедную рыбачью хижину, где пробыл более часа, расспрашивая о разных людях, которые умерли или исчезли лет пятнадцать тому назад.

На следующий день рыбаки, к которым он заходил, получили в подарок новую каталанскую лодку, снабженную двумя неводами и ахатом.

Рыбакам очень хотелось поблагодарить великодушного посетителя, но они узнали, что накануне, поговорив с каким-то матросом, он сел на лошадь и выехал из Марселя через Экские ворота.

V. Трактир «Гарский мост»

Кто, как я, путешествовал пешком по Южной Франции, вероятно, видел между Бельгардом и Бокером, приблизительно на полпути между селением и городом, но все же ближе к Бокеру, чем к Бельгарду, небольшой трактир, где на висячей жестяной вывеске, скрипящей при малейшем дуновении ветра, презабавно изображен Гарский мост. Этот трактир, если идти по течению Роны, стоит по левую сторону от большой дороги, задней стеной к реке. При нем имеется то, что в Лангедоке называют садом, то есть огороженный участок земли на задворках, где чахнет несколько малорослых оливковых деревьев и диких смоковниц с посеребренной пылью листвой; между этими деревьями растут овощи, преимущественно чеснок, красный стручковый перец и лук; наконец, в углу, словно забытый часовой, одиноко высится пиния, потрескивающая на тридцатиградусном солнце.

Все деревья, большие и маленькие, искривлены от природы и кренятся в ту сторону, в которую дует мистраль — один из трех бичей Прованса; двумя другими, как известно, или как, может быть, неизвестно, считались Дюранса[14] и парламент[15].

Вокруг, на равнине, похожей на большое озеро пыли, видны там и сям редкие пшеничные колосья, которые местные садоводы, вероятно, выращивают из любопытства и которые служат насестом для цикад, преследующих своим пронзительным и однообразным треском путешественников, забредших в эту пустыню.

Уже семь лет этот трактир принадлежит супружеской паре, вся прислуга которой состояла из работницы по имени Тринетта и конюха Пако; впрочем, двух слуг было вполне достаточно, ибо с тех пор как между Бокером и Эг-Мортом провели канал, барки победоносно заменили почтовых лошадей, а перевозное судно — дилижанс.

Этот канал, к вящей досаде бедного трактирщика, проходил между питающей его Роной и поглощаемой им дорогой в каких-нибудь ста шагах от трактира, который мы только что кратко, но верно описали.

Хозяин этого убогого трактирчика был человек лет сорока пяти, настоящий южанин — высокий, сухощавый и жилистый, с блестящими, глубоко посаженными глазами, орлиным носом и белыми, как у хищника, зубами. Волосы, явно не желавшие седеть, несмотря на первые признаки старости, были, как и круглая борода, густые и курчавые и только кое-где тронуты сединой. Лицо, от природы смуглое, стало почти черным из-за привычки бедного малого с утра до вечера торчать на пороге, высматривая, не покажется ли — пеший или конный — какой-нибудь постоялец; обычно он ждал напрасно, и ничто не защищало его лица от палящего зноя, кроме красного платка, повязанного вокруг головы, как у испанских погонщиков. Это был наш старый знакомый, Гаспар Кадрусс.

Его жена, звавшаяся в девицах Мадлена Радель, была, наоборот, женщина бледная, худая и болезненная; она родилась в окрестностях Арля и сохранила следы былой красоты, которой славятся женщины того края; но лицо рано поблекло от приступов скрытой лихорадки, столь распространенной среди людей, живущих возле эг-мортских прудов и камаргских болот. Поэтому она почти никогда не выходила из комнаты на втором этаже и проводила целые дни, дрожа от лихорадки, полулежа в кресле или полусидя на кровати, между тем как ее муж, по обыкновению, стоял на часах у порога, весьма неохотно покидая свой пост, потому что каждый раз, когда он возвращался к своей сварливой половине, она донимала его вечными жалобами на судьбу, на что муж обычно отвечал философски:

— Молчи, Карконта! Видно, так Богу угодно.

Прозвище «Карконта» Мадлена Радель получила потому, что родилась в деревне Карконте, между Салоном и Ламбеском; а так как в тех местах людей почти всегда называют не по имени, а по прозвищу, то и Кадрусс заменил этим прозвищем имя Мадлена, быть может, слишком нежное и благозвучное для его грубой речи.

Однако, несмотря на эту мнимую покорность воле провидения, не следует думать, будто трактирщик не сетовал на бедственное положение, в которое попал из-за проклятого Бокерского канала, и равнодушно переносил беспрестанные причитания жены. Подобно всем южанам, он был человеком весьма воздержанным и неприхотливым, но тщеславным во всем, что касалось внешности; во времена своего благоденствия он не пропускал ни одной феррады[16], ни одного шествия с тараской и торжественно появлялся со своей Карконтой: он — в живописном костюме южанина, представляющем нечто среднее между каталанским и андалузским, она — в прелестном наряде арлезианок, словно заимствованном у греков и арабов. Но мало-помалу часовые цепочки, ожерелья, разноцветные пояса, вышитые корсажи, бархатные куртки, шелковые чулки с изящными стрелками, пестрые гетры, башмаки с серебряными пряжками исчезли, а Гаспар Кадрусс, лишенный возможности показываться в своем былом великолепии, отказался вместе с женой от участия в празднествах, веселые отклики которых, терзая его сердце, долетали до убогого трактира, который он продолжал держать не столько ради доходов, сколько для того, чтобы иметь какое-нибудь пристанище.

Кадрусс, по обыкновению, простоял уже пол-утра перед дверью трактира, переводя грустный взгляд от небольшого лужка, по которому бродили куры, к двум крайним точкам пустынной дороги, одним концом уходящей на юг, а другим — на север, — как вдруг пронзительный голос жены заставил его покинуть пост. Он ворча вошел в трактир и поднялся на второй этаж, оставив, однако, дверь отворенной настежь, как бы приглашая проезжих завернуть к нему.

В ту минуту, когда Кадрусс входил в трактир, большая дорога, о которой мы говорили и на которую грустно смотрел трактирщик, была пуста и безлюдна, как пустыня в полдень. Она тянулась бесконечной белой лентой между двух рядов тощих деревьев, и было ясно, что ни один путник по своей воле не пустится в такое время по этой убийственной Сахаре.

Между тем, вопреки всякой вероятности, если бы Кадрусс остался на месте, то увидел бы, что со стороны Бельгарда приближается всадник тем благопристойным и спокойным аллюром, который указывает на наилучшие отношения между конем и седоком; всадник был священником, в черной сутане и треугольной шляпе, несмотря на палящий зной полуденного солнца; конь — мерин-иноходец — шел легкой рысцой.

У дверей трактира священник остановился; трудно сказать, лошадь остановила ездока, или же ездок остановил лошадь; но как бы то ни было священник спешился и, взяв лошадь за повод, привязал ее к задвижке ветхого ставня, державшегося на одной петле; потом подошел к двери и, вытирая красным бумажным платком пот, градом катившийся по лицу, три раза постучал о порог кованым концом трости, которую держал в руке.

Тотчас же большая черная собака встала и сделала несколько шагов, заливаясь лаем и скаля белые острые зубы, продемонстрировав вдвойне враждебное поведение, доказывавшее, как редко она видела посторонних.

Деревянная лестница, примыкавшая к стене, тотчас же затрещала под тяжелыми шагами трактирщика; весь согнувшись, он задом спускался к стоявшему в дверях священнику.

— Иду, иду, — говорил удивленный Кадрусс. — Да замолчишь ли, ты, Марго! Не бойтесь, сударь, она хоть и лает, но не укусит. Вы желаете винца, не правда ли? Ведь жара-то канальская... Ах, простите, — продолжал он, увидев, с какого рода проезжим имеет дело. — Простите, я не рассмотрел, кого имею честь принимать у себя. Что вам угодно? Чем могу служить, господин аббат?

Аббат несколько секунд очень пристально смотрел на Кад-русса; казалось, что он старается обратить на себя его внимание. Но так как лицо трактирщика не выражало ничего, кроме удивления, что посетитель не отвечает, он счел нужным положить конец этому удивлению и сказал с сильным итальянским акцентом:

— Не вы ли будете господин Кадрусс?

— Да, сударь, — ответил хозяин, быть может, еще более удивленный вопросом, чем молчанием, — я самый; Гаспар Кадрусс, ваш слуга.

— Гаспар Кадрусс?.. Да... Кажется, так и есть. Вы жили когда-то в Мельянских аллеях, на четвертом этаже?

— Да.

— И занимались ремеслом портного?

— Да; но дело не пошло. В этом проклятом Марселе так жарко, что, я думаю, там скоро вовсе перестанут одеваться. Кстати, о жаре; не угодно ли вам немного освежиться, господин аббат?

— Пожалуй. Принесите бутылку вашего самого лучшего вина, и мы продолжим наш разговор.

— Как прикажете, господин аббат, — сказал Кадрусс.

И чтобы не упустить случая продать одну из последних бутылок кагора, Кадрусс поспешил поднять люк, устроенный в полу комнаты, служившей одновременно и залом и кухней.

Когда пять минут спустя он снова появился, аббат уже сидел на табурете, опершись локтем на стол, между тем как Марго, которая, видимо, сменила гнев на милость, услышав, что странный путешественник спросил вина, положила ему на колени свою худую шею и смотрела умильными глазами.

— Вы один здесь живете? — спросил аббат у хозяина, когда тот ставил перед ним бутылку и стакан.

— Да, один, или почти один, господин аббат, так как жена мне не в помощь; она вечно хворает, моя бедная Карконта.

— Так вы женаты! — сказал аббат с оттенком участия и осмотрелся, как будто оценивая скудное имущество бедной четы.

— Вы находите, что я небогат, не правда ли, господин аббат? — вздохнул Кадрусс. — Но что поделаешь; на этом свете мало быть честным человеком, чтобы благоденствовать.

Аббат устремил на него проницательный взгляд.

— Да, честным человеком; этим я могу похвалиться, господин аббат, — повторил хозяин, смотря аббату прямо в глаза и прижав руку к груди, — а в наше время не всякий может это сказать.

— Тем лучше, если то, чем вы хвалитесь, правда, — сказал аббат. — Я твердо верю, что рано или поздно честный человек будет вознагражден, а злой наказан.

— Вам по сану положено так говорить, господин аббат, — возразил Кадрусс с горечью, — а каждый волен верить или не верить вашим словам.

— Напрасно вы так говорите, сударь, — произнес аббат, — может быть, я сам докажу вам справедливость моих слов.

— Как это так? — удивленно спросил Кадрусс.

— А вот как: прежде всего мне нужно удостовериться, точно ли вы тот человек, который мне нужен.

— Какие же доказательства вам нужны?

— Знали вы в тысяча восемьсот четырнадцатом или в тысяча восемьсот пятнадцатом году моряка по имени Дантес?

— Дантес!.. Знал ли я беднягу Эдмона! Еще бы, да это был мой лучший друг! — воскликнул Кадрусс, густо покраснев, между тем как ясные и спокойные глаза аббата словно увеличились, чтобы одним взглядом охватить собеседника.

— Да, кажется, его звали Эдмоном.

— Конечно, его звали Эдмон! Еще бы! Это так же верно, как то, что меня зовут Гаспар Кадрусс. А что с ним сталось, господин аббат, с бедным Эдмоном? — продолжал трактирщик. — Вы его знали? Жив ли он еще? Свободен ли? Счастлив ли?

— Он умер в тюрьме в более отчаянном и несчастном положении, чем каторжники, которые волочат ядро на тулонской каторге.

Смертельная бледность сменила разлившийся было по лицу Кадрусса румянец. Он отвернулся, и аббат увидел, что он вытирает слезы уголком красного платка, которым была повязана его голова.

— Бедняга! — пробормотал Кадрусс. — Вот вам еще одно подтверждение моих слов, господин аббат, что Бог милостив только к дурным людям. Да, — продолжал он, — мир становится день ото дня хуже. Пусть бы небеса послали на землю сперва серный дождь, а потом огненный — и дело с концом!

— Видимо, вы от души любили этого молодого человека, — сказал аббат.

— Да, я его очень любил, — подтвердил Кадрусс, — хотя должен признаться, что однажды позавидовал его счастью; но после, клянусь вам честью, я горько жалел о его несчастной участи.

На минуту воцарилось молчание, в продолжение которого аббат не сводил глаз с выразительного лица трактирщика.

— И вы знали беднягу? — спросил Кадрусс.

— Я был призван к его смертному одру и подал ему последние утешения веры, — ответил аббат.

— А отчего он умер? — спросил Кадрусс сдавленным голосом.

— Отчего умирают в тюрьме на тридцатом году жизни, если не от самой тюрьмы?

Кадрусс вытер пот, струившийся по лицу.

— Удивительнее всего, — продолжал аббат, — что Дантес на смертном одре клялся мне перед распятием, которое целовал, что ему не известна истинная причина его заточения.

— Верно, верно, — прошептал Кадрусс, — он не мог ее знать. Да, господин аббат, бедный мальчик сказал правду.

— Потому-то он и поручил мне выяснить, что стало причиной его несчастья и восстановить его честное имя, если оно было чем-либо запятнано.

И взгляд аббата, становившийся все пристальнее, впился в омрачившееся лицо Кадрусса.

— У одного богатого англичанина, — продолжал аббат, — его товарища по несчастью, выпущенного из тюрьмы при второй Реставрации, был довольно крупный алмаз. При выходе из тюрьмы он подарил его Дантесу в благодарность за то, что во время болезни тот ухаживал за ним, как за родным братом. Дантес, вместо того чтобы подкупить тюремщиков, которые, впрочем, могли бы взять награду, а потом выдать его, бережно хранил камень при себе на случай своего освобождения; если бы он вышел из тюрьмы, он сразу стал бы богачом, продав этот алмаз.

— Так вы говорите, — спросил Кадрусс, глаза которого зазгорелись, — что это был очень дорогой камень?

— Все в мире относительно, — произнес аббат. — Для Эдмона это было богатство; его оценивали в пятьдесят тысяч франков.

— Пятьдесят тысяч франков! — вскричал Кадрусс. — Так он был с грецкий орех, что ли?

— Нет, поменьше, — ответил аббат, — но вы сами можете об этом судить, потому что он со мной.

Глаза Кадрусса, казалось, шарили под платьем аббата, разыскивая камень.

Аббат вынул из кармана коробочку, обтянутую черной шагреневой кожей, раскрыл ее и показал изумленному Кадруссу сверкающий алмаз, вправленный в перстень чудесной работы.

— И это стоит пятьдесят тысяч франков?

— Без оправы, которая сама по себе довольно дорога, — уточнил аббат.

Он закрыл футляр и положил в карман, но алмаз продолжал сверкать в воображении Кадрусса.

— Но как этот камень попал к вам, господин аббат? — спросил Кадрусс. — Разве Эдмон назначил вас своим наследником?

— Не наследником, а душеприказчиком. «У меня было трое добрых друзей и невеста, — сказал он мне, — я уверен, что все четверо горько жалеют обо мне; одного из этих друзей звали Кадрусс».

Кадрусс вздрогнул.

— «Другого, — продолжал аббат, делая вид, что не замечает волнения трактирщика, — звали Данглар, третий, прибавил он, хоть и был мой соперник, но тоже любил меня».

Дьявольская улыбка появилась на губах Кадрусса; он хотел прервать аббата.

— Постойте, — опередил его аббат, — дайте мне закончить, и, если вы хотите что-то сказать мне, то скажете потом. «Третий, хоть и был мой соперник, но тоже любил меня, и звали его Фернан; а мою невесту звали...» Я забыл имя невесты, — сказал аббат.

— Мерседес, — подсказал Кадрусс.

— Да, да, совершенно верно, — с подавленным вздохом подтвердил аббат, — Мерседес.

— Ну, и что же дальше? — спросил Кадрусс.

— Дайте мне графин с водой, — сказал аббат.

Трактирщик поспешил исполнить его желание.

Аббат налил воды в стакан и отпил несколько глотков.

— На чем мы остановились? — спросил он, поставив стакан на стол.

— Невесту звали Мерседес.

— Да, да. «Вы поедете в Марсель...» Это все Дантес говорил, вы понимаете?

— Понимаю.

— «Вы продадите этот алмаз и разделите вырученные за него деньги между пятью моими друзьями, единственными людьми, любившими меня на земле».

— Как так пятью? — удивился Кадрусс. — Вы назвали только четверых.

— Потому что пятый умер, как мне сказали... Пятый был отец Дантеса.

— Увы, это верно, — подтвердил Кадрусс, раздираемый противоречивыми чувствами, — бедный старик умер.

— Я узнал об этом в Марселе, — ответил аббат, стараясь казаться равнодушным, — но он умер так давно, что я не смог узнать никаких подробностей... Может быть, вы что-нибудь знаете о смерти старика?

— Кому и знать, как не мне?.. — сказал Кадрусс. — Я был его соседом... О господи! Не прошло и года после исчезновения его сына, как бедный старик умер!

— А отчего он умер?

— Доктора называли его болезнь... кажется, воспалением желудка; люди, знавшие его, говорили, что он умер с горя... а я, который видел, как он умирал, я говорю, что он умер...

Кадрусс запнулся.

— От чего? — с тревогой спросил аббат.

— Он умер от голода!

— От голода? — вскричал аббат, вскакивая на ноги. — От голода! Последняя тварь не умирает от голода. Пес, блуждающий по улицам, находит милосердную руку, которая бросает кусок хлеба, а человек, христианин, умирает от голода среди других людей, которые называют себя христианами! Невозможно! Это невозможно!

— Я говорю правду, — сказал Кадрусс.

— И напрасно, — послышался голос с лестницы. — Чего ты суешься не в свое дело?

Собеседники обернулись и увидели сквозь перила лестницы бледное лицо Карконты; она притащилась сюда из своей каморки и подслушивала их разговор, сидя на верхней ступеньке и опершись головой на руки.

— А ты чего суешься не в свое дело, жена? — сказал Кадрусс. — Господин аббат просит у меня сведений; учтивость требует, чтобы я сообщил их ему.

— А благоразумие требует, чтобы ты молчал. Откуда ты знаешь, с какими намерениями тебя расспрашивают, дуралей?

— С наилучшими, сударыня, — заверил ее аббат, — ручаюсь вам. Вашему супругу нечего опасаться, только бы он говорил правду.

— Знаем мы это... Начинают со всяких обещаний, потом довольствуются тем, что просят не опасаться, потом уезжают, не сделав обещанного, а в одно прекрасное утро неведомо откуда на тебя сваливается беда.

— Будьте спокойны, — ответил аббат, — уверяю вас, что из-за меня с вами не случится никакой беды.

Карконта проворчала еще что-то, чего нельзя было разобрать, снова опустила голову на руки и, трясясь в лихорадке, предоставила мужу продолжать разговор, впрочем, стараясь не пропустить ни слова.

Между тем аббат выпил немного воды и успокоился.

— Неужели, — снова начал он, — о бедном старике совсем никто не заботился, что умер голодной смертью?

—О нет, — ответил Кадрусс, — каталанка Мерседес и господин Моррель не оставили его; но бедный старик вдруг возненавидел Фернана, того самого, — прибавил Кадрусс с насмешливой улыбкой, — которого Дантес назвал своим другом.

— А разве он не был ему другом? — спросил аббат.

— Г аспар! Гаспар! — сказала больная со ступеньки лестницы. — Подумай раньше, чем говорить!

Кадрусс с досадой махнул рукой и не удостоил жену ответом.

— Можно ли быть другом человека, у которого хочешь отбить женщину? — ответил он аббату. — Дантес по доброте

сердечной называл всех этих людей друзьями... Бедный Эдмон! Впрочем, лучше, что он ничего не узнал; ему трудно было бы простить им на смертном одре... И что бы там ни говорили, — продолжал Кадрусс, речь которого была не чужда своего рода грубоватой поэзии, — а я все же больше боюсь проклятия мертвых, чем ненависти живых.

— Болван! — воскликнула Карконта.

— А вам известно, — продолжал аббат, — что сделал этот Фернан?

— Известно ли? Разумеется, известно!

— Так говорите.

— Твоя воля, Гаспар, — сказала жена, — делай как знаешь, но только лучше бы тебе помолчать.

— На этот раз ты, пожалуй, права, — сказал Кадрусс.

— Итак, вы не хотите говорить? — продолжал аббат.

— К чему? — ответил Кадрусс. — Если бы бедняга Эдмон был жив и пришел ко мне узнать, кто ему друг, а кто враг, тогда другое дело; но вы говорите, что он в могиле; он уже не может ненавидеть, не может мстить; а потому бросим все это.

— Так вы хотите, — сказал аббат, — чтобы этим людям, которых вы считаете вероломными и ложными друзьями, досталась награда за верную дружбу?

— Вы правы, — произнес Кадрусс. — К тому же, что значило бы для них наследство бедного Эдмона? Капля в море!

— Не говоря уже о том, что эти люди могут раздавить тебя одним пальцем, — добавила Карконта.

— Вот как? Разве эти люди могущественны и богаты?

— Так вы ничего про них не знаете?

— Нет. Расскажите мне.

Кадрусс задумался.

— Нет, знаете, это слишком длинная история.

— Как хотите, друг мой, можете ничего не говорить, — сказал аббат с видом полнейшего равнодушия, — я уважаю ваши колебания. Вы поступаете, как должен поступать добрый человек; не будем больше говорить об этом. Что мне было поручено? Исполнить последнюю волю умирающего. Итак, я продам этот алмаз.

И он снова вынул футляр из кармана, открыл его, и камень засверкал перед восхищенными глазами Кадрусса.

— Поди-ка сюда, жена, погляди, — проговорил он хриплым голосом.

— Алмаз? — спросила Карконта, вставая. Довольно твердыми шагами она спустилась с лестницы. — Что это за алмаз?

— Разве ты не слышала? — сказал Кадрусс. — Этот алмаз Эдмон завещал нам: во-первых, своему отцу, потом трем друзьям — Фернану, Данглару, и мне, — и своей невесте Мерседес. Алмаз стоит пятьдесят тысяч франков.

— Ах, какой чудесный камень! — воскликнула она.

— Так, значит, пятая часть этой суммы принадлежит нам? — спросил Кадрусс.

— Да, — ответил аббат, — с прибавкой за счет доли отца Дантеса, которую я собираюсь разделить между вами четырьмя.

— А почему же между четырьмя? — удивилась Карконта.

— Потому что у Эдмона было четверо друзей.

— Предателей, а не друзей! — глухо проворчала Карконта.

— Вот и я говорю, — сказал Кадрусс. — Награждать предательство, а то и преступление — это грех, даже кощунство.

— Вы сами этого хотите, — спокойно ответил аббат, снова пряча алмаз в карман сутаны. — Теперь дайте мне адреса друзей Эдмона, чтобы я мог исполнить его последнюю волю.

Пот градом катился по лицу Кадрусса. Аббат встал, подошел к двери, чтобы взглянуть на лошадь, и снова вернулся на свое место. Кадрусс и его жена внимательно смотрели друг на друга.

— Алмаз мог бы достаться нам одним, — сказал Кадрусс.

— Ты думаешь? — спросила жена.

— Духовная особа не станет нас обманывать.

— Поступай, как хочешь, — заявила Карконта, — мое дело — сторона.

И она опять пошла на лестницу, дрожа от лихорадки. У нее стучали зубы, несмотря на жару.

На последней ступеньке она задержалась.

— Подумай хорошенько, Гаспар, — сказала она.

— Я решился, — ответил Кадрусс.

Карконта со вздохом скрылась в комнате; слышно было, как пол заскрипел под ее шагами и как затрещало кресло, в которое она упала.

— На что вы решились? — спросил аббат.

— Рассказать вам все, — ответил Кадрусс.

— По правде сказать, мне кажется, это лучшее, что вы можете сделать, — заметил священник. — Не потому, что мне хочется узнать то, что вы предпочли бы скрыть, а потому, что будет лучше, если вы мне поможете разделить наследство согласно воле завещателя.

— Надеюсь, что так, — ответил Кадрусс, щеки которого пылали от надежды и алчности.

— Я вас слушаю, — произнес аббат.

— Постойте, — сказал Кадрусс, — нас могут прервать на самом интересном месте, и это будет неприятно. К тому же другим незачем знать, что вы были здесь.

Он подошел к двери, запер ее и для большей верности задвинул ночной засов. Между тем аббат выбрал себе удобное местечко; он уселся в уголок, чтобы оставаться в тени, в то время как свет будет падать на лицо собеседника. Опустив голову и сложив, вернее, стиснув руки, он весь превратился в слух.

Кадрусс придвинул табурет и сел напротив него.

— Помни, что не я тебя заставила! — послышался дрожащий голос Карконты, словно она видела сквозь половицы, что происходит внизу.

— Ладно, ладно, — сказал Кадрусс, — довольно; я все беру на себя.

И он начал.

VI. Рассказ Кадрусса

— Прежде всего, — произнес Кадрусс, — я должен просить вас, господин аббат, дать мне одно обещание.

— Какое? — спросил аббат.

— Если вы когда-нибудь воспользуетесь сведениями, которые я сообщу, то никто не должен знать, что вы получили их от меня; люди, о которых я буду говорить, богаты и могущественны, и если они дотронутся до меня хоть пальцем, то раздавят, как стекло.

— Будьте спокойны, друг мой, — сказал аббат, — я священник, и все тайны умрут вместе со мной; помните, что у нас нет другой цели, как только достойным образом исполнить последнюю волю нашего друга. Говорите, не щадя никого, но и без ненависти; говорите правду, только правду. Я не знаю и, вероятно, никогда не узнаю тех людей, о которых вы мне расскажете. К тому же я итальянец, а не француз, принадлежу Богу, а не людям; я вернусь в свой монастырь, из которого вышел только для того, чтобы исполнить последнюю волю умершего.

Эти убедительные доводы, по-видимому, вселили в Кадрусса немного уверенности.

— В таком случае я хочу, я должен разуверить вас в дружбе, которую бедный Эдмон считал такой искренней и верной.

— Прошу вас, начните с его отца, — попросил аббат. — Эдмон много говорил мне о старике, он искренне любил его.

— Это печальная история, — сказал Кадрусс, качая головой, — начало вы, наверное, знаете.

— Да, — ответил аббат. — Эдмон рассказал мне все, что с ним происходило до той минуты, когда его арестовали в маленьком трактире в окрестностях Марселя.

— В «Резерве»! Я как сейчас все это вижу.

— Ведь это был чуть ли не день обручения?

— Да, и обед, весело начавшийся, закончился печально: вошел полицейский комиссар с четырьмя солдатами и арестовал Дантеса.

— На этом и заканчиваются мои сведения, — сказал священник. — Дантес знал только то, что касалось лично его, потому что больше не видел никого из тех, кого я вам назвал, и ничего о них не слышал.

— Так вот. Когда Дантеса арестовали, господин Моррель поспешил в Марсель, чтобы узнать, в чем дело, и получил очень грустные сведения. Старик-отец возвратился домой один, рыдая, снял с себя парадное платье, целый день ходил взад и вперед по комнате и так и не лег спать. Я жил тогда под ним и слышал, как он всю ночь ходил по комнате; признаться, я и сам не спал: горе несчастного отца очень мучило меня, и каждый шаг разрывал мне сердце, словно он и в самом деле наступал мне на грудь.

На следующий день Мерседес пришла в Марсель просить господина де Вильфора о заступничестве; она ничего не добилась, но заодно зашла проведать старика; увидев его таким мрачным и унылым и узнав, что он не спал всю ночь и ничего не ел со вчерашнего дня, она хотела увести его с собой, чтобы позаботиться о нем. Но старик ни за что не соглашался.

«Нет, — говорил он, — я не покину свой дом. Мой бедный сын любит меня больше всех на свете, и если его выпустят из тюрьмы, он первым делом прибежит ко мне. Что он скажет, если не найдет меня дома?»

Я слышал все это, стоя на площадке лестницы, потому что очень хотел, чтобы Мерседес уговорила старика пойти с ней. Его беспокойные шаги, весь день раздававшиеся над моей головой, не давали мне ни минуты покоя.

— А разве вы сами не заходили к старику, чтобы его утешить? — спросил священник.

— Ах, господин аббат! — ответил Кадрусс. — Можно утешать того, кто ищет утешения; а он его не искал. К тому же, право, не знаю почему, но мне казалось, что он не хочет меня видеть. Впрочем, однажды ночью, услышав его рыдания, я не выдержал и поднялся наверх; но когда подошел к двери, он уже не плакал, а молился. Каких он только не находил красноречивых слов и жалобных выражений, я вам и сказать не могу, господин аббат; это было больше, чем молитва, больше, чем скорбь; и так как я не святоша и не люблю иезуитов, то я сказал себе: «Счастье мое, что я один и что Бог не дал мне детей; если бы я был отцом и чувствовал такую скорбь, как этот несчастный старик, то, не находя в памяти и в сердце всего того, что он говорит Господу Богу, я бы прямехонько пошел и бросился в море, чтобы уйти от страданий».

— Бедный отец! — прошептал священник.

— С каждым днем он все больше уединялся; господин Моррель и Мерседес часто приходили навестить его, но дверь была заперта; я знал, что он дома, но он не отвечал им. Однажды, когда он, против своего обыкновения, принял Мерседес и бедная девушка, хотя и сама была в отчаянии, пыталась ободрить его, он сказал:

«Поверь мне, дочь моя, он умер; не нам его ждать, а он нас ждет; мне хорошо, потому что я намного старше тебя и, конечно, первый с ним встречусь».

Как бы человек ни был добр, он перестает навещать людей, на которых тяжело смотреть. Кончилось тем, что старик Дантес остался в полном одиночестве. Я больше не видел, чтобы кто-нибудь поднимался к нему, кроме каких-то неизвестных людей, которые время от времени заходили к нему и затем потихоньку спускались с узлами. Я быстро догадался, что было в этих узлах: он мало-помалу продавал все, что у него было, чтобы купить хлеба. Наконец, бедняга все продал. Он задолжал за квартиру; хозяин грозился выгнать его; он попросил подождать еще неделю, и тот согласился; я знаю это от самого хозяина, он зашел ко мне, выходя от старика.

После этого я еще три дня слышал, как он по-прежнему расхаживает по комнате, но на четвертый день шаги стихли. Я решил зайти к нему; дверь была заперта. В замочную скважину я увидел, что он бледен и изнурен и подумал, что старик захворал; я уведомил господина Морреля и побежал за Мерседес. Оба тотчас же пришли. Господин Моррель привел с собой доктора; доктор нашел у больного желудочно-кишечное воспаление и предписал ему диету. Я был при этом, господин аббат, и никогда не забуду улыбки старика, когда он услышал это предписание. С тех пор он уже не запирал дверь: у него было законное основание не есть; доктор предписал ему диету.

У аббата вырвался подавленный стон.

— Мой рассказ занимает вас, господин аббат? — спросил Кадрусс.

— Да, — ответил аббат, — он очень трогателен.

— Мерседес пришла во второй раз; когда она увидела, как он изменился, то, как и в первый раз, хотела взять его к себе. Господин Моррель был того же мнения и хотел перевезти его силой. Но старик так страшно кричал, что они испугались. Мерседес осталась у его постели, а господин Моррель ушел, сделав ей знак, что оставляет кошелек с деньгами на камине. Но старик, вооруженный докторским предписанием, ничего не хотел есть. Наконец, после девятидневного поста он умер, проклиная тех, кто был причиной его несчастья. Он говорил Мерседес:

«Если вы когда-нибудь увидите Эдмона, скажите ему, что я умер, благословляя его».

Аббат встал и прошелся по комнате, прижимая дрожащую руку к пересохшему горлу.

— И вы полагаете, что он умер...

— От голода, господин аббат, от голода! — ответил Кадрусс. — Я в этом так же уверен, как в том, что мы с вами христиане.

Аббат судорожно схватил полный стакан с водой, выпил ее залпом и снова сел на свое место; он был очень бледен, а глаза покраснели.

— Согласитесь, что это большое несчастье, — произнес аббат глухим голосом.

— Тем более, что не Бог, а люди ему причиной.

— Давайте поговорим об этих людях, — сказал аббат. — Но помните, — добавил он почти угрожающим тоном, — что вы обязались сказать мне все. Так кто же эти люди, из-за которых сын умер от отчаяния, а отец от голода?

— Двое его завистников: один завидовал его любви, другой тому, что его назначили капитаном: Фернан и Данглар.

— До чего довела их зависть? Говорите!

— Они донесли на Эдмона, что он бонапартистский агент.

— Но кто из них донес на него? Кто настоящий виновник?

— Оба, господин аббат; один написал письмо, другой отнес его на почту.

— А где было написано это письмо?

— В «Резерве», накануне свадьбы.

— Так и есть! — прошептал аббат. — О Фариа, Фариа! Как ты знал людей и их дела!

— Что вы говорите? — спросил Кадрусс.

— Ничего, — ответил аббат, — продолжайте.

— Данглар написал донос левой рукой, чтобы не узнали его почерк, а Фернан отнес на почту.

— Но и вы были при этом! — вдруг воскликнул аббат.

— Я? — удивился Кадрусс. — Кто вам сказал, что я был при этом?

Аббат увидел, что зашел слишком далеко.

— Никто не говорил, — произнес он, — но, чтобы знать такие подробности, нужно присутствовать при этом.

— Вы правы, — сказал Кадрусс глухим голосом, — я присутствовал при этом.

— И вы не воспротивились этой гнусности? — спросил аббат. — Тогда вы их сообщник.

— Господин аббат, — ответил Кадрусс, — они напоили меня до того, что я почти совсем лишился рассудка. Я видел все, как в тумане. Я говорил им все, что может сказать человек в таком состоянии, но они отвечали, что это только шутка и что она не будет иметь никаких последствий.

— Но на следующий день, сударь, вы увидели, что эта шутка все же имела последствия. Однако промолчали, хотя видели, как арестовали Дантеса.

— Да, господин аббат, я видел и хотел говорить; я собирался все рассказать, но Данглар удержал меня.

«А если окажется, — сказал он мне, — что он виновен, что он в самом деле был на Эльбе и ему поручили передать письмо бонапартистскому комитету в Париже, если это письмо при нем найдут, то на его заступников будут смотреть, как на его сообщников».

Было такое время, что я побоялся вмешиваться в политическое дело и промолчал; сознаюсь, это была подлая трусость с моей стороны, но не преступление.

— Понимаю; вы умыли руки, вот и все.

— Да, господин аббат, — ответил Кадрусс, — и совесть мучит меня за это день и ночь. Клянусь вам, я часто молю Бога, чтобы он простил мне, тем более что это прегрешение, единственное за всю жизнь, в котором я серьезно виню себя, — несомненно причина всех моих бед. Я искупаю минуту себялюбия; поэтому-то я всегда говорю Карконте, когда она жалуется на судьбу: «Молчи, жена, видно, так Богу угодно».

И Кадрусс с искренним раскаянием опустил голову.

— Ваше чистосердечие заслуживает похвалы, — заметил аббат, — кто так кается, тот достоин прощения.

— К несчастью, — прервал Кадрусс, — Эдмон умер, не простив меня.

— Он ничего не знал... — произнес аббат.

— Но теперь он, может быть, знает, — возразил Кадрусс, — говорят, мертвые знают все.

Наступило молчание. Аббат встал и в задумчивости прошелся по комнате, потом возвратился на свое место и снова сел.

— Вы мне уже несколько раз называли какого-то господина Морреля, — сказал он. — Кто это такой?

— Это владелец «Фараона», хозяин Дантеса.

— А какую роль играл в этом печальном деле господин Моррель? — спросил аббат.

— Это честный, мужественный и отзывчивый человек. Он раз двадцать ходатайствовал за Дантеса. Когда возвратился император, он писал, умолял, грозил, так что при второй Реставрации его самого сильно преследовали за бонапартизм. Десять раз, как я вам уже говорил, он приходил к отцу Дантеса с намерением взять его к себе, а накануне или за два дня до его смерти, как я тоже вам уже говорил, он оставил на камине кошелек с деньгами; из этих денег заплатили долги старика и на них же его похоронили, так что бедняга мог, по крайней мере, умереть так же, как жил, не будучи никому в тягость. У меня до сих пор хранится этот большой красный кошелек.

— Господин Моррель жив? — спросил аббат.

— Жив, — подтвердил Кадрусс.

— И, верно, небо благословило его — он богат, счастлив?..

Кадрусс горько усмехнулся.

— Счастлив, вроде меня, — сказал он.

— Как, господин Моррель несчастлив? — воскликнул аббат.

— Он на краю нищеты, господин аббат, и, что еще хуже, ему грозит бесчестие.

— Почему?

— Дело в том, — начал Кадрусс, — что после двадцатипятилетних трудов, заняв самое почетное место среди марсельских купцов, господин Моррель разорен дотла. За два года он потерял пять кораблей, стал жертвой трех банкротств, и теперь вся его надежда на этот самый «Фараон», которым командовал бедный Дантес; он скоро должен возвратиться из Индии с грузом кошенили и индиго. Если этот корабль потонет, как и другие, господин Моррель погиб.

— А есть ли у этого несчастного жена, дети?

— Да, у него есть жена, которая все переносит, как святая; у него есть дочь, которая хотела выйти замуж за любимого человека, но теперь родители не позволяют тому жениться на обедневшей девушке. Кроме того, у него есть сын, офицер; но вы понимаете, что все это только усугубляет горе несчастного, а не утешает его. Если бы он был один, он пустил бы себе пулю в лоб, и кончено.

— Это ужасно! — прошептал аббат.

— Вот как Господь награждает добродетель, господин аббат, — сказал Кадрусс. — Посмотрите на меня; я не сделал ни одного худого дела, кроме того, в чем я вам повинился, и я дошел до нищеты. Мне суждено увидеть, как моя бедная жена умрет от лихорадки, и я ничем не смогу ей помочь, а сам я умру с голоду, как умер старик Дантес, между тем как Фернан и Данглар купаются в золоте.

— Как так?

— Потому что им повезло, а честным людям никогда не везет.

— Что же случилось с Дангларом, с главным виновником? Ведь он подстрекатель, правда?

— Что с ним случилось? Он уехал из Марселя и, по рекомендации господина Морреля, который ничего не знал о его преступлении, нанялся агентом к одному испанскому банкиру. Во время испанской войны он занимался поставками для французской армии и разбогател; потом стал играть на бирже и таким образом утроил свой капитал, а потеряв жену, дочь своего банкира, женился на вдове, госпоже де Наргонн, дочери камергера нынешнего короля, господина де Сервьё, который сейчас в большой милости. Он стал миллионером, его сделали бароном, так что он теперь барон Данглар; у него особняк на улице Монблан, десять лошадей в конюшне, шесть лакеев в передней и не знаю уж сколько миллионов в сундуках.

— Вот оно что! — сказал аббат со странной интонацией. — И что же, он счастлив?

— Счастлив? Кто знает? Счастлив он или нет, об этом знают стены; у стен есть уши, но нет языка. Если богатство составляет счастье, то Данглар счастлив.

— А Фернан?

— О, Фернану, еще больше повезло.

— Но как мог разбогатеть и выйти в люди бедный каталанский рыбак, без всяких средств, без образования? Признаюсь, это меня удивляет.

— Это всех удивляет; вероятно, в его жизни есть какая-то тайна, о которой никто не знает.

— Но как же он дошел до большого богатства или до высокого положения?

— Он дошел и до того и до другого, господин аббат, и до богатства и до высокого положения.

— Так только в сказках бывает!

— Правда, это похоже на сказку, но послушайте, и вы все поймете.

За несколько дней до возвращения императора Фернан попал в рекруты. Бурбоны не трогали его. Но вернулся Наполеон, был издан указ о чрезвычайном наборе, и Фернану пришлось идти в армию. Я тоже пошел; но так как я был старше Фернана и только что женился на моей несчастной жене, меня назначили охранять побережье. Фернан, тот попал в действующую армию, пошел с полком на границу и участвовал в сражении при Линьи.

В ночь после сражения он состоял ординарцем при одном генерале, который был тайно связан с неприятелем. В ту самую ночь генерал должен был перебежать к англичанам; он предложил Фернану сопровождать его. Фернан согласился, ушел с поста и последовал за генералом.

Поступок, за который Фернана предали бы военному суду, если бы Наполеон остался на троне, сыграл ему на руку при Бурбонах. Он возвратился во Францию с эполетами подпоручика, и так как этот генерал, который был в большой милости у короля, покровительствовал ему, то его произвели в капитаны в тысяча восемьсот двадцать третьем году, во время испанской войны, то есть в то самое время, когда Данглар пустился в свои первые коммерческие спекуляции. Фернан родом испанец; а потому он был послан в Мадрид, чтобы узнать, как там обстоят дела. Там он встретился с Дангларом, столковался с ним, обещал своему генералу содействие роялистов в столице и в провинции, заручился от него обещаниями, взял на себя, со своей стороны, некоторые обязательства, провел полк по одному ему известным ущельям, охраняемым роялистами, — одним словом, оказал в этом кратковременном походе такие услуги, что после взятия Трокадеро его произвели в полковники и наградили офицерским крестом Почетного легиона и титулом графа.

— О судьба, судьба! — прошептал аббат.

— Да; но послушайте, это еще не все. Испанская война закончилась, длительный мир, который обещал воцариться в Европе, мог повредить карьере Фернана. Одна только Г реция восстала против Турции и начала войну за независимость; общее внимание было устремлено на Афины. Тогда было в моде жалеть и поддерживать греков. Французское правительство, не покровительствуя им открыто, позволяло, как вам известно, оказывать им частную помощь. Фернан попросил разрешения отправиться в Грецию, продолжая в то же время числиться в армии.

Через некоторое время узнали, что граф де Морсер — он носил это имя — поступил на службу к Али-паше в чине генерал-инструктора. Али-паша, как вам известно, был убит; но перед смертью он щедро наградил Фернана. Фернан возвратился во Францию и был утвержден в чине генерал-лейтенанта.

— Так что теперь?.. — спросил аббат.

— Так что теперь, — продолжал Кадрусс, — он живет в великолепном особняке в Париже, по улице Эльдер, номер двадцать семь.

Аббат хотел что-то сказать, но остановился в нерешительности; наконец, сделав над собой усилие, он спросил:

— А Мерседес? Я слышал, что она исчезла?

— Исчезла! — воскликнул Кадрусс. — Да, как исчезает солнце, чтобы утром вновь появиться в еще большем блеске.

— Уж не улыбнулось ли счастье и ей? — спросил аббат, иронически усмехаясь.

— Мерседес — одна из первых дам парижского света, — сказал Кадрусс.

— Продолжайте, — произнес аббат, — я словно слушаю рассказ о каком-то сновидении. Но я сам видел такие чудеса, что ваш рассказ не очень меня удивляет.

— Мерседес сначала была в отчаянии от того, что ее разлучили с Эдмоном. Я уже говорил вам о том, как она умоляла господина де Вильфора и как преданно заботилась об отце Дантеса. Ее отчаяние усугубилось новым горем: отъездом Фернана в полк; она не знала о его преступлении и любила как брата.

Фернан уехал, Мерседес осталась одна.

Три месяца она провела в слезах; никаких вестей ни об Эдмоне, ни о Фернане; никого, кроме умирающего от горя старика.

Однажды, по своему обыкновению, просидев целый день на распутье двух дорог, ведущих из Марселя в Каталаны, она вернулась домой вечером, еще более несчастная, чем когда-либо; ни возлюбленный, ни друг не вернулись к ней ни по одной из этих дорог, и она не получала вестей ни о том, ни о другом.

Вдруг ей послышались знакомые шаги. Она с волнением оглянулась, дверь отворилась, и она увидела перед собой Фернана в мундире подпоручика.

Хоть она тосковала и плакала не о нем, но ей показалось, что часть прежней жизни вернулась к ней. Мерседес схватила Фернана за руки с такой радостью, что он принял ее за любовь; но это была только радость от мысли, что она не одна на свете и что, наконец, после долгих дней одиночества видит перед собой друга. И к тому же надо сказать, что Фернан никогда не внушал ей отвращения; она не любила его, только и всего. Сердце Мерседес принадлежало другому, этот другой был далеко... исчез... умер, быть может. Пр и этой мысли Мерседес рыдала и в отчаянии ломала руки. Но эта мысль, которую она раньше отвергала, когда кто-нибудь другой высказывал ее, теперь все чаще приходила ей в голову. И старый Дантес не переставал твердить: «Наш Эдмон погиб, если бы он был жив, то возвратился бы к нам».

Старик умер, как я вам уже сказал. Если бы он остался жив, то, может быть, Мерседес никогда не вышла бы за другого. Старик стал бы упрекать ее в неверности. Фернан понимал это. Узнав о смерти старика, он возвратился. На этот раз он явился в чине поручика. В первое возвращение он не сказал Мерседес ни слова о любви; а во второй раз напомнил ей, что любит ее. Девушка попросила у него еще полгода срока на то, чтобы ждать и оплакивать Эдмона.

— В самом деле, — сказал аббат с горькой улыбкой, — ведь это составило целых полтора года! Чего еще может требовать страстно любимый человек? — И он тихо прибавил про себя слова английского поэта: «Frailty, thy name is woman!»[17]

— Через полгода, — продолжал Кадрусс, — они обвенчались в Аккульской церкви.

— Это та самая церковь, где она должна была венчаться с Эдмоном, — прошептал аббат, — она переменила жениха, только и всего.

— Итак, Мерседес вышла замуж, — повторил Кадрусс. — Хоть она и казалась спокойной, но все же упала в обморок, проходя мимо «Резерва», где полтора года тому назад праздновали ее обручение с тем, кого в глубине сердца она все еще любила.

Фернан обрел счастье, но не покой; я видел его в это время; он все время боялся возвращения Эдмона. Поэтому он поспешил увезти жену подальше и уехать самому. В Каталанах было слишком много опасностей и слишком много воспоминаний.

Через неделю после свадьбы они уехали.

— А вы встречали Мерседес после этого? — спросил священник.

— Да, я видел ее во время испанской войны, в Перпиньяне, где ее оставил Фернан; она тогда была занята воспитанием сына.

Аббат вздрогнул.

— Сына? — переспросил он.

— Да, — ответил Кадрус, — маленького Альбера.

— Но если она учила сына, — продолжал аббат, — так, стало быть, она сама получила образование? Мне помнится, Эдмон говорил мне, что это была дочь простого рыбака, красавица, но необразованная.

— Неужели он так плохо знал свою невесту? — удивился Кадрусс. — Мерседес могла бы стать королевой, господин аббат, если бы корона всегда венчала самые прекрасные и самые умные головы. Судьба высоко вознесла ее, и она сама становилась все выше и выше. Она училась рисованию, училась всему. Впрочем, между нами говоря, по-моему, она занималась всем этим, только чтобы отвлечься, чтобы забыться. Она забивала голову, чтобы не слышать того, чем было полно сердце. Но теперь со всем этим, должно быть, покончено, — продолжал Кадрусс, — богатство и почет, наверное, утешили ее. Она богата, знатна, а между тем...

Кадрусс остановился.

— Что? — спросил аббат.

— Между тем я уверен, что она несчастлива, — сказал Кадрусс.

— Почему вы так думаете?

— А вот почему: когда я оказался в бедственном положении, я подумал, не помогут ли мне чем-нибудь мои прежние друзья. Я пошел к Данглару, но он даже не принял меня. Потом я был у Фернана: он выслал мне через лакея сто франков.

— Так что вы ни того, ни другого не видели?

— Нет; но графиня де Морсер меня видела.

— Каким образом?

— Когда я выходил, к моим ногам упал кошелек; в нем было двадцать пять луидоров. Я быстро поднял голову и увидел Мерседес: она затворяла окошко.

—А господин де Вильфор? — спросил аббат.

— Этот никогда не был моим другом, я и не знал его вовсе и ни о чем не мог просить.

— А не знаете ли вы, что с ним случилось и какое участие он принимал в судьбе Эдмона?

— Нет; знаю только, что спустя некоторое время, после того как арестовали Эдмона, он женился на мадемуазель де Сен-Ме-ран и вскоре уехал из Марселя. Наверное, счастье улыбнулось ему так же, как и остальным; наверное, он богат, как Данглар, и занимает такое же высокое положение, как Фернан; вы видите, один только я остался в нищете, в ничтожестве, позабытый Богом.

— Вы ошибаетесь, мой друг, — сказал аббат. — Нам кажется, что Бог забыл про нас, когда его правосудие медлит; но рано или поздно он вспоминает о нас, и вот тому доказательство.

С этими словами аббат вынул алмаз из кармана и протянул его Кадруссу.

— Вот, мой друг, — произнес он, — возьмите этот алмаз, он принадлежит вам.

— Как! Мне одному? — вскричал Кадрусс. — Что вы, господин аббат! Вы смеетесь надо мной?

— Этот алмаз следовало разделить между друзьями Эдмона. У Эдмона был один только друг, значит делить нечего. Возьмите этот алмаз и продайте его; как я вам уже сказал, он стоит пятьдесят тысяч франков, и эти деньги, надеюсь, спасут вас от нищеты.

— Господин аббат, — сказал Кадрусс, робко протягивая одну руку, а другой вытирая пот, градом катившийся по лицу, — господин аббат, не шутите счастьем и отчаянием человека!

— Мне знакомо и счастье и отчаяние, и я никогда не стал бы шутить этими чувствами. Берите же, но взамен...

Кадрусс, уже прикоснувшийся к алмазу, отдернул руку.

Аббат улыбнулся.

— ...взамен, — продолжал он, — отдайте мне кошелек, который господин Моррель оставил на камине у старика Дантеса; вы сказали, что он все еще у вас.

Удивленный Кадрусс подошел к большому дубовому шкафу, открыл его и подал аббату длинный кошелек из выцветшего красного шелка, стянутый двумя когда-то позолоченными медными кольцами.

Аббат взял кошелек и отдал Кадруссу алмаз.

— Вы поистине святой человек, господин аббат! — воскликнул Кадрусс. — Ведь никто не знал, что Эдмон отдал вам этот алмаз, и вы могли бы оставить его у себя.

«Ну да, — подумал аббат, — сам-то ты, видно, так бы и поступил!»

Он встал, взял шляпу и перчатки.

— Послушайте! — сказал он. — Все, что вы мне рассказали, сущая правда? Я могу верить вам?

— Вот, господин аббат, — произнес Кадрусс, — здесь в углу висит святое распятие; там, на комоде, лежит Евангелие моей жены. Откройте эту книгу, и я поклянусь вам на ней, перед лицом распятия, поклянусь вам спасением моей души, моей верой в Спасителя, что я сказал вам все, как было, в точности так, как ангел-хранитель скажет об этом на ухо Господу Богу в день Страшного суда!

— Хорошо, — сказал аббат, которого искренность, звучавшая в голосе Кадрусса, убедила в том, что тот говорит правду, — хорошо; желаю, чтобы эти деньги пошли вам на пользу! Прощайте. Я снова удаляюсь от людей, которые причиняют друг другу так много зла.

И аббат, с трудом отделавшись от восторженных излияний Кадрусса, сам снял засов с двери, вышел, сел на лошадь, еще раз поклонился трактирщику, многословно прощавшемуся с ним, и ускакал по той же дороге, по которой приехал.

Обернувшись, Кадрусс увидел стоявшую позади него Карконту, еще более бледную и дрожащую, чем всегда.

— Верно я слышала? — сказала она.

— Что? Что он отдал алмаз нам одним? — воскликнул Кадрусс, почти обезумевший от радости.

— Да.

— Истинная правда, алмаз у меня.

Жена посмотрела на него, потом сказала глухим голосом:

— А если он фальшивый?

Кадрусс побледнел и зашатался.

— Фальшивый! — прошептал он. — Фальшивый... А чего ради он стал бы давать фальшивый алмаз?

— Чтобы даром выманить у тебя твои тайны, болван!

Кадрусс, сраженный таким предположением, окаменел на месте. Минуту спустя он схватил шляпу и надел ее поверх красного платка, повязанного вокруг головы.

— Мы это сейчас узнаем, — сказал он.

— Как?

— В Бокере ярмарка; там есть приезжие ювелиры из Парижа; я пойду покажу им алмаз. Ты, жена, стереги дом; через два часа я вернусь.

И Кадрусс выскочил на дорогу и побежал в сторону, противоположную той, куда направился незнакомец.

— Пятьдесят тысяч франков! — проворчала Карконта, оставшись одна. — Это деньги... но не богатство.

VII. Тюремные списки

На следующий день после того как на дороге между Бельгар-дом и Бокером происходила описанная нами беседа, человек лет тридцати, во фраке василькового цвета, нанковых панталонах и белом жилете, по осанке и выговору чистокровный англичанин, явился к марсельскому мэру.

— Милостивый государь, — сказал он, — я старший агент римского банкирского дома «Томсон и Френч»; мы уже десять лет поддерживаем отношения с марсельским торговым домом «Мор-рель и Сын». У нас с этой фирмой в обороте до ста тысяч франков, и вот, услышав, что ей грозит банкротство, мы обеспокоены.

А потому я нарочно приехал из Рима, чтобы узнать о состоянии этого торгового дома.

— Милостивый государь, — ответил мэр, — мне действительно известно, что в течение последнего времени господина Морреля словно преследует несчастье: он потерял один за другим четыре или пять кораблей и понес убытки от нескольких банкротств. Но хотя он мне самому должен около десяти тысяч франков, я все же не считаю возможным давать вам какие-либо сведения о его финансовом положении. Если вы спросите меня как мэра, какого я мнения о господине Морреля, я вам отвечу, что это безупречно честный человек, до сих пор выполнявший все обязательства с величайшей точностью. Вот все, что я могу сказать о нем. Если вам этого недостаточно, обратитесь к господину де Бовилю, инспектору тюрем, улица Ноайль, дом номер пятнадцать. Он поместил в эту фирму, если не ошибаюсь, двести тысяч франков, и если и вправду имеется повод для каких-нибудь опасений, то, поскольку эта сумма гораздо значительней моей, вы, вероятно, получите от него по этому вопросу более обстоятельные сведения.

Англичанин, по-видимому, оценил деликатность мэра, поклонился, вышел и направился по указанному адресу.

Господин де Бовиль сидел у себя в кабинете. Англичанин, увидев его, сделал удивленное движение, словно не в первый раз встречался с инспектором. Но господин де Бовиль был в таком отчаянии, что все его умственные способности явно поглощала одна-единственная мысль, не позволявшая ни памяти, ни воображению блуждать в прошлом. Англичанин с обычной для его нации флегматичностью задал ему почти слово в слово тот же вопрос, что и марсельскому мэру.

— Ах, сударь! — воскликнул г-н де Бовиль. — К несчастью, ваши опасения вполне основательны, и вы видите перед собой человека, доведенного до отчаяния. У господина Морреля находилось в обороте моих двести тысяч франков; они составляли приданое моей дочери, которую я намерен был выдать замуж через две недели. Эти деньги он обязан был выплатить мне в два приема: пятнадцатого числа этого месяца и пятнадцатого числа следующего. Я уведомил господина Морреля, что желаю непременно получить деньги в назначенный срок, и, представьте, не далее как полчаса тому назад он приходил, чтобы сказать мне, что если его корабль «Фараон» не придет к пятнадцатому числу, то он будет лишен возможности выплатить мне деньги.

— Это весьма похоже на отсрочку платежа, — заметил англичанин.

— Скажите лучше, что это похоже на банкротство! — воскликнул г-н Бовиль, хватаясь за голову.

Англичанин подумал, потом сказал:

— Я так понимаю, что эти долговые обязательства внушают вам некоторые опасения?

— Я попросту считаю их безнадежными.

— Я покупаю их у вас.

— Вы?

— Да, я.

— Но, вероятно, с огромной скидкой?

— Нет, за двести тысяч франков; наш торговый дом, — прибавил англичанин смеясь, — не занимается подобными сделками.

— И вы заплатите мне...

— Наличными деньгами.

И англичанин вынул из кармана пачку ассигнаций, должно быть, составляющих сумму вдвое больше той, которую г-н де Бовиль боялся потерять.

Радость озарила лицо г-на де Бовиля; однако он взял себя в руки и сказал:

— Милостивый государь, я должен вас предупредить, что, по всей вероятности, вы не получите и шести процентов с этой суммы.

— Это меня не касается, — заявил англичанин, — это дело банкирского дома «Томсон и Френч», от имени которого я действую. Может быть, в его интересах ускорить разорение конкурирующей фирмы. Как бы то ни было я готов сейчас же отсчитать вам эту сумму под вашу передаточную надпись; но только я желал бы получить с вас куртаж.

— Да разумеется! Это более, чем справедливое желание! — воскликнул г-н де Бовиль. — Обычно куртаж составляет полтора процента; хотите два? три? пять? хотите больше? Говорите!

— Милостивый государь, — рассмеялся англичанин, — я — как и моя фирма — не занимаюсь такого рода делами; я желал бы получить куртаж совсем другого рода.

— Говорите, я вас слушаю.

— Вы инспектор тюрем?

— Уже пятнадцатый год.

— У вас ведутся тюремные списки?

— Разумеется.

— В этих списках, вероятно, есть отметки, касающиеся заключенных?

— О каждом заключенном имеется особое дело.

— Так вот, милостивый государь, в Риме у меня был воспитатель, некий аббат, который вдруг исчез. Впоследствии я узнал, что он содержался в замке Иф, и я желал бы получить некоторые сведения о его смерти.

— Как его звали?

— Аббат Фариа.

— О, я отлично помню его! — воскликнул г-н де Бовиль. — Он был сумасшедший.

— Да, я слышал об этом.

— Он несомненно был сумасшедший.

— Возможно; а в чем выражалось его сумасшествие?

— Он утверждал, что знает про какой-то клад, про несметные сокровища, и предлагал правительству огромную сумму за свою свободу.

— Бедняга! И он умер?

— Да, с полгода тому назад, в феврале.

— У вас превосходная память.

— Я помню это потому, что смерть аббата сопровождалась весьма странными обстоятельствами.

— Могу ли я узнать, что это за обстоятельства? — спросил англичанин с выражением любопытства, которое вдумчивый наблюдатель с удивлением отметил бы на его бесстрастном лице.

— Пожалуйста; камера аббата находилась футах в пятидесяти от другой, в которой содержался бывший бонапартистский агент, один из тех, кто способствовал возвращению узурпатора в тысяча восемьсот пятнадцатом году, человек чрезвычайно решительный и опасный.

— В самом деле? — сказал англичанин.

— Да, — ответил г-н де Бовиль, — я имел случай лично видеть этого человека в тысяча восемьсот шестнадцатом или в тысяча восемьсот семнадцатом году; к нему в камеру спускались не иначе, как со взводом солдат; этот человек произвел на меня сильное впечатление; я никогда не забуду его лица.

На губах англичанина мелькнула улыбка.

— И вы говорите, — сказал он, — что эти две камеры...

— Были отделены одна от другой расстоянием в пятьдесят футов. Но, по-видимому, этот Эдмон Дантес...

— Этого опасного человека звали...

— Эдмон Дантес. Да, сударь, по-видимому, этот Эдмон Дантес раздобыл инструменты или сам сделал их, потому что был обнаружен проход, с помощью которого заключенные общались друг с другом.

— Этот проход был вырыт, вероятно, для того чтобы бежать?

— Разумеется; но на их беду, с аббатом Фариа случился каталептический припадок, и он умер.

— Понимаю; и это сделало побег невозможным.

— Для мертвого — да, — ответил г-н де Бовиль, — но не для живого. Напротив, Дантес решил ускорить свой побег. Он, должно быть, думал, что заключенных, умирающих в замке Иф, хоронят на обыкновенном кладбище; он перенес покойника в свою камеру, влез вместо него в мешок, в который того зашили, и стал ждать погребения.

— Это было смелое предприятие, доказывающее известную храбрость заключенного, — заметил англичанин.

— Я уже сказал вам, что это был очень опасный человек; к счастью, он сам избавил правительство от беспокойства на его счет.

— Каким образом?

— Неужели вы не понимаете?

— Нет.

— В замке Иф нет кладбища; умерших просто бросают в море, привязав к ногам тридцатишестифунтовое ядро.

— Ну и что же?.. — с туповатым видом спросил англичанин.

— Вот и ему привязали к ногам тридцатишестифунтовое ядро и бросили в море.

— Да что вы! — воскликнул англичанин.

— Да, сударь, — продолжал инспектор. — Можете себе представить, каково было удивление беглеца, когда он почувствовал, что его бросают со скалы. Желал бы я видеть его лицо в ту минуту.

— Это было бы трудно.

— Все равно, — сказал г-н де Бовиль, которого уверенность, что он вернет свои двести тысяч франков, привела в отличное расположение духа, — все равно, я представляю его себе!

И он громко захохотал.

— И я тоже, — произнес англичанин.

И он тоже начал смеяться, одними кончиками губ, как смеются англичане.

— Итак, — продолжал англичанин, к которому быстро вернулось обычное хладнокровие, — итак, беглец пошел ко дну.

— Как ключ.

—И комендант замка Иф одновременно избавился и от сумасшедшего и от бешеного?

— Вот именно.

— Но об этом происшествии, по всей вероятности, составлен акт? — спросил англичанин.

— Да, да, свидетельство о смерти. Вы понимаете, родственники Дантеса, если у него таковые имеются, могут быть заинтересованы в том, чтобы удостовериться, жив он или умер.

— Так что теперь они могут быть спокойны, если ждут после него наследства. Он погиб?

— Еще бы! И им выдадут свидетельство, как только они пожелают.

— Мир праху его, — сказал англичанин, — но вернемся к спискам.

— Вы правы. Мой рассказ вас отвлек. Прошу прощения.

— За что же? За рассказ? Помилуйте, он показался мне весьма любопытным.

— Он и в самом деле любопытен. Итак, вы желаете видеть все, что касается вашего бедного аббата; он-то был сама кротость.

— Вы очень меня обяжете.

— Пройдемте в мою контору, и я вам все покажу.

И они отправились в контору де Бовиля.

Инспектор сказал правду: все было в образцовом порядке; каждая ведомость имела свой номер; каждое дело лежало на своем месте. Инспектор усадил англичанина в свое кресло и подал ему папку с делами заключенных замка Иф, предоставив ему свободно изучать ее, а сам уселся в угол и занялся чтением газеты.

Англичанин без труда отыскал бумаги, касающиеся аббата Фариа; но, по-видимому, случай, рассказанный ему де Бовилем, живо заинтересовал его; потому что, пробежав глазами эти бумаги, он продолжал перелистывать дело, пока не дошел до документов об Эдмоне Дантесе. И тут все было в порядке: донос, протокол допроса, прошение Морреля с пометкой де Вильфора. Он украдкой сложил донос, спрятал его в карман, прочитал протокол допроса и увидел, что имя Нуартье там не упоминалось; пробежал прошение от 10 апреля 1815 года, в котором Моррель, по совету помощника королевского прокурора, с наилучшими намерениями — поскольку в то время на престоле был Наполеон — преувеличивал услуги, оказанные Дантесом делу Империи, что подтверждалось подписью Вильфора. Тогда он все понял. Это прошение на имя Наполеона, сохраненное Вильфором, при второй Реставрации стало грозным оружием в руках королевского прокурора. Поэтому он не удивился, увидев в ведомости нижеследующее примечание:

ЭДМОН ДАНТЕС

Отъявленный бонапартист; принимал деятельное участие в возвращении узурпатора с острова Эльба.

Соблюдать строжайшую тайну, держать под неослабным надзором.

Под этими строками было приписано другой рукой: «Ничего нельзя сделать».

Сравнив почерк примечания с почерком пометки на прошении Морреля, он убедился, что примечание написано той же рукой, что и пометка, то есть рукой Вильфора.

Что же касается приписки, сопровождавшей примечание, то англичанин понял, что она сделана тюремным инспектором, который принял мимолетное участие в судьбе Дантеса, но ввиду указанного примечания был лишен возможности помочь ему.

Господин де Бовиль, как мы уже сказали, из учтивости и чтобы не мешать воспитаннику аббата Фариа в его поисках, сидел в углу и читал «Белое знамя».

Поэтому он не видел, как англичанин сложил и спрятал в карман донос, написанный Дангларом в беседке «Резерва» и снабженный штемпелем марсельской почты, удостоверяющим, что он вынут из ящика 27 февраля в 6 часов вечера.

Впрочем, если бы он и заметил, то не подал бы виду, потому что придавал слишком мало значения этой бумажке и слишком много значения своим двумстам тысячам франков, чтобы помешать англичанину, хотя его поступок и нарушал все правила.

— Благодарю вас, — сказал англичанин, с шумом захлопывая папку. — Я нашел все, что мне нужно. Теперь моя очередь исполнить свое обещание; сделайте передаточную надпись, удостоверьте в ней, что получили сумму сполна, и я тотчас же отсчитаю вам деньги.

И он уступил свое место за письменным столом де Бовилю, который сел, не чинясь, и поспешно сделал требуемую надпись, между тем как англичанин отсчитывал кредитные билеты.

VIII. Торговый дом Морреля

Если бы кто-нибудь из тех, кто знал торговый дом Морреля на несколько лет уехал из Марселя и возвратился в описываемое нами время, то он нашел бы большую перемену.

Вместо оживления, довольства и счастья, которые излучает благоденствующий торговый дом; вместо веселых лиц, мелькающих за оконными занавесками; вместо хлопотливых конторщиков, бегающих по коридорам, заложив за ухо перо; вместо двора, заваленного всевозможными тюками и оглашаемого хохотом и криком носильщиков, — он увидел бы безлюдье и запустение. Из множества служащих, когда-то работавших в конторе, в пустынных коридорах и на опустевшем дворе осталось только двое: молодой человек, лет двадцати трех, по имени Эмманюель Эрбо, влюбленный в дочь г-на Морреля и, вопреки настояниям родителей, не покинувший фирму, и бывший помощник казначея, кривой на один глаз и прозванный Коклесом[18]; это прозвище ему дала молодежь, когда-то наполнявшая этот огромный, шумный улей, теперь почти необитаемый, причем оно так прочно заменило настоящее имя помощника казначея, что он, вероятно, даже не оглянулся бы, если бы кто-нибудь окликнул его по имени.

Коклес остался на службе у г-на Морреля, и в положении этого честного малого произошла своеобразная перемена; он в одно и то же время возвысился до чина казначея и опустился до звания слуги.

Но, несмотря ни на что, он остался все тем же Кокле-сом — добрым, усердным, преданным, но непреклонным во всем, что касалось арифметики, единственного вопроса, в котором он готов был восстать против целого света, даже против самого г-на Морреля; он верил только таблице умножения, которую знал назубок, как бы ее ни выворачивали и как бы ни старались его сбить.

Среди всеобщего уныния, в которое погрузился дом Морреля, один только Коклес остался невозмутим. Но не нужно думать, что эта невозмутимость проистекала от недостатка привязанности; наоборот, она была следствием непоколебимого доверия. Как крысы заранее бегут с обреченного корабля, пока он еще не снялся с якоря, так и все служащие и конторщики, земное благополучие которых зависело от фирмы арматора, мало-помалу, как мы уже говорили, покинули контору и склады; но Коклес, видя всеобщее бегство, даже не задумался над тем, чем оно вызвано; для него все сводилось к цифрам, а так как за свою двадцатилетнюю службу в торговом доме Морреля он привык видеть, что платежи производятся с неизменной точностью, то не допускал мысли, что это может закончиться и что платежи могут прекратиться, подобно тому как мельник, чья мельница приводится в движение силой течения большой реки, не может себе представить, что эта река вдруг остановится. И в самом деле до сих пор ничто еще не поколебало уверенности Коклеса. Последний месячный платеж был выплачен с непогрешимой точностью. Коклес нашел ошибку в семьдесят сантимов, сделанную г-ном Мор-релем себе в убыток, и в тот же день представил ему эти переплаченные четырнадцать су. Г-н Моррель с грустной улыбкой взял их и положил в почти пустой ящик кассы.

— Хорошо, Коклес; вы самый исправный казначей на свете.

И Коклес удалился, как нельзя более довольный, поскольку похвала г-на Морреля, самого честного человека в Марселе, была для него приятнее награды в пятьдесят экю.

Но после этого последнего платежа, столь благополучно произведенного, для г-на Морреля настали тяжелые дни; чтобы рассчитаться с кредиторами, он собрал все свои средства и, опасаясь, как бы в Марселе не распространился слух о его разорении, если бы увидели, что он прибегает к таким крайностям, лично съездил на Бокерскую ярмарку, где продал кое-какие драгоценности, принадлежавшие жене и дочери, и часть своего столового серебра. Таким образом, для торгового дома Морреля на этот раз все обошлось благополучно; но зато касса совершенно опустела. Кредит, напуганный слухами, отвернулся от него со своим обычным эгоизмом; и, чтобы уплатить г-ну де Бовиля пятнадцатого числа текущего месяца сто тысяч франков, а пятнадцатого числа будущего месяца еще сто тысяч, г-н Моррель мог рассчитывать только на возвращение «Фараона», о выходе которого в море его уведомило судно, одновременно с ним снявшееся с якоря и уже благополучно прибывшее в марсельский порт.

Но это судно, вышедшее, как и «Фараон», из Калькутты, прибыло уже две недели тому назад, между тем как о «Фараоне» не было никаких вестей.

Таково было положение дел, когда поверенный римского банкирского дома «Томсон и Френч» на следующий день после своего посещения г-на де Бовиля явился к г-ну Моррелю.

Его принял Эмманюель. Молодой человек, которого пугало всякое новое лицо, поскольку, как правило, это оказывался очередной кредитор, обеспокоенный слухами и пришедший к главе фирмы за справками, хотел избавить патрона от неприятной беседы; он начал расспрашивать посетителя; но тот заявил, что ему нечего сказать г-ну Эмманюелю и он желает говорить лично с г-ном Моррелем.

Эмманюель со вздохом позвал Коклеса, тот явился, и молодой человек велел ему провести незнакомца к г-ну Моррелю.

Коклес пошел вперед; незнакомец следовал за ним.

На лестнице они встретили прелестную молодую девушку лет шестнадцати-семнадцати, с беспокойством взглянувшую на незнакомца.

Коклес не заметил ее беспокойства, но от незнакомца оно, по-видимому, не ускользнуло.

— Господин Моррель у себя в кабинете, мадемуазель Жюли? — спросил казначей.

— Да, вероятно, — неуверенно ответила девушка. — Загляните туда, Коклес, и, если отец там, доложите ему о посетителе.

— Докладывать обо мне было бы бесполезно, — сказал англичанин. — Господин Моррель не знает моего имени; достаточно сказать, что я старший агент фирмы «Томсон и Френч», с которой поддерживает отношения торговый дом вашего батюшки.

Молодая девушка побледнела и стала спускаться с лестницы, между тем как Коклес и незнакомец поднялись наверх.

Жюли вошла в контору, где занимался Эмманюель; а Коклес с помощью имевшегося у него ключа, что свидетельствовало о свободном доступе к хозяину, отворил дверь в углу площадки третьего этажа, впустил незнакомца в переднюю, затем отворил другую дверь и прикрыл ее за собой, оставив посланца фирмы «Томсон и Френч» на минуту одного, и вскоре снова появился, делая знак, что он может войти.

Англичанин вошел; г-н Моррель сидел за письменным столом и, бледный от волнения, с ужасом смотрел на столбцы пассива.

Увидев незнакомца, г-н Моррель закрыл счетную книгу, встал, подал ему стул; потом, когда незнакомец сел, опустился в свое кресло.

За эти четырнадцать лет достойный негоциант сильно изменился; в начале нашего рассказа ему было тридцать шесть лет, а теперь он приближался к пятидесяти. Его волосы поседели; заботы избороздили морщинами лоб; а взгляд, раньше такой твердый и решительный, стал тусклым и неуверенным, словно боялся остановиться на какой-нибудь мысли или на чьем-нибудь лице.

Англичанин смотрел на него с любопытством, смешанным с участием.

— Милостивый государь, — сказал г-н Моррель, смущенный этим пристальным взглядом, — вы желали говорить со мной?

— Да, сударь. Вам известно, от чьего имени я буду говорить?

— От имени банкирского дома «Томсон и Френч»; так по крайней мере мне сказал мой казначей.

— Совершенно верно. Банкирский дом «Томсон и Френч» в течение ближайших двух месяцев должен уплатить во Франции от трехсот до четырехсот тысяч франков; зная вашу точность в платежах, он собрал все какие мог обязательства за вашей подписью и поручил мне, по мере истечения сроков этих обязательств, получать по ним причитающиеся суммы с вас и расходовать их.

Моррель, тяжело вздохнув, провел рукой по влажному лбу.

— Итак, — произнес он, — у вас имеются векселя за моей подписью?

— Да, и притом на довольно значительную сумму.

— А на какую именно? — спросил Моррель, стараясь говорить ровным голосом.

— Во-первых, — сказал англичанин, вынимая из кармана сверток бумаг, — вот передаточная надпись на двести тысяч франков, сделанная на вашу фирму господином де Бовилем, инспектором тюрем. Вы признаете этот долг господину де Бовилю?

— Да, он поместил у меня эту сумму из четырех с половиной процентов пять лет тому назад,

— И вы должны возвратить их ему...

— Одну половину пятнадцатого числа этого месяца, а другую — пятнадцатого числа будущего.

— Совершенно верно. Затем, вот еще векселя на тридцать две тысячи пятьсот франков, срок которых истекает в конце этого месяца. Они подписаны вами и переданы нам предъявителями.

— Я признаю их, — сказал Моррель, краснея от стыда при мысли, что, может быть, он первый раз в жизни будет не в состоянии уплатить по своим обязательствам. — Это все?

— Нет, сударь; у меня еще есть векселя, срок которых истекает в конце будущего месяца, переданные нам торговым домом Паскаля и торговым домом «Уайлд и Тэрнер», на сумму около пятидесяти пяти тысяч франков; всего двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков.

В течение всего этого разговора несчастный Моррель терпел все муки ада.

— Двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков, — повторил он машинально.

— Да, сударь, — подтвердил англичанин. — Однако, — продолжал он после некоторого молчания, — я не скрою от вас, господин Моррель, что при всем уважении к вашей честности, до сих пор не подвергавшейся ни малейшему сомнению, в Марселе носится слух, что вы скоро окажетесь несостоятельным.

При таком почти грубом заявлении Моррель страшно побледнел.

— Милостивый государь, — сказал он, — до сих пор, — а уже прошло больше двадцати четырех лет с того дня, как мой отец передал мне нашу фирму, которую он сам возглавлял в продолжение тридцати пяти лет, — до сих пор ни одно представленное в мою кассу обязательство за подписью «Моррель и Сын» не осталось неоплаченным.

— Да, я это знаю, — ответил англичанин, — но будем говорить откровенно, как подобает честным людям. Скажите: можете вы заплатить и по этим обязательствам с такой же точностью?

Моррель вздрогнул, но с твердостью посмотрел в лицо собеседнику.

— На такой откровенный вопрос должно и отвечать откровенно, — сказал он. — Да, сударь, я заплачу по ним, если, как я надеюсь, мой корабль благополучно вернется в Марсель, потому что его прибытие вернет мне кредит, которого я лишился из-за постигших меня неудач; но если «Фараон», моя последняя надежда, потерпит крушение...

Глаза несчастного арматора наполнились слезами.

— Итак, — произнес англичанин, — если эта последняя надежда вас обманет?..

— Тогда, — продолжал Моррель, — как ни тяжело это выговорить... но, привыкнув к несчастью, я должен привыкнуть и к стыду... тогда, вероятно, я буду вынужден прекратить платежи.

— Разве у вас нет друзей, которые могли бы вам помочь?

Моррель печально улыбнулся.

— В делах, сударь, не бывает друзей, вы это знаете; есть только корреспонденты.

— Это правда, — прошептал англичанин. — Итак, у вас остается только одна надежда?

— Только одна.

— Последняя?

— Последняя.

— И если эта надежда вас обманет...

— Я погиб, безвозвратно погиб.

— Когда я шел к вам, то какой-то корабль входил в порт.

— Знаю, сударь; один из моих служащих, оставшийся мне верным, несмотря на все несчастья, проводит целые дни в бельведере, на крыше дома, в надежде, что первый принесет радостную весть. Он уведомил меня о прибытии корабля.

—И это не ваш корабль?

— Нет, это «Жиронда», корабль из Бордо. Он тоже пришел из Индии; но это не мой.

— Может быть, он знает, где «Фараон», и привез вам какое-нибудь известие о нем?

— Признаться вам? Я почти так же страшусь вестей о моем корабле, как неизвестности. Неизвестность — все-таки надежда.

Помолчав, г-н Моррель прибавил глухим голосом:

— Такое опоздание непонятно; «Фараон» вышел из Калькутты пятого февраля; он должен был прибыть еще месяц назад.

— Что это, — вдруг сказал англичанин, прислушиваясь, — что это за шум?

— Боже мой! Боже мой! — побледнев как смерть, воскликнул Моррель. — Что еще случилось?

С лестницы в самом деле доносился громкий шум; люди бегали взад и вперед; раздался даже чей-то жалобный вопль.

Моррель встал было, чтобы отворить дверь, но силы изменили ему, и он снова опустился в кресло.

Они остались сидеть друг напротив друга, Моррель — дрожа всем телом, незнакомец — глядя на него с выражением глубокого сострадания. Шум прекратился, но Моррель, видимо, ждал чего-то: этот шум был чем-то вызван, и арматор боялся даже предположить, что было его причиной.

Незнакомцу показалось, что кто-то тихо поднимается по лестнице и что на площадке остановилось несколько человек.

Потом он услышал, как в замок первой двери вставили ключ и она заскрипела на петлях.

— Только у двоих есть ключ от этой двери, — прошептал Моррель, — у Коклеса и Жюли.

В ту же минуту отворилась вторая дверь, и на пороге показалась Жюли, бледная и в слезах.

Моррель встал, дрожа всем телом, и оперся на ручку кресла, чтобы не упасть. Он хотел заговорить, но голос изменил ему.

— Отец, — пролепетала девушка, умоляюще сложив руки, — простите вашей дочери, что она приносит вам дурную весть!

Моррель страшно побледнел; Жюли бросилась в его объятия.

— Отец, отец! — сказала она. — Не теряйте мужества!

— «Фараон» погиб? — спросил Моррель сдавленным голосом.

Жюли ничего не ответила, но утвердительно кивнула головой,

склоненной на грудь отца.

— А экипаж? — спросил Моррель.

— Спасен, — ответила Жюли, — спасен бордоским кораблем, который только что вошел в порт.

Моррель поднял руки к небу с непередаваемым выражением смирения и благодарности.

— Благодарю тебя, Боже! — воскликнул он. — Ты поразил одного меня!

Как ни хладнокровен был англичанин, у него на глаза навернулись слезы.

— Войдите, — сказал Моррель, — войдите; я догадываюсь, что вы все за дверью.

Едва он произнес эти слова, как, рыдая, вошла госпожа Моррель; за ней следовал Эмманюель. В глубине, в передней, видны были суровые лица семи-восьми матросов, истерзанных и полунагих. При виде этих людей англичанин вздрогнул. Он, казалось, хотел подойти к ним, но сдержался и, напротив, отошел в самый темный и отдаленный угол кабинета.

Госпожа Моррель села в кресло и крепко сжала руку мужа, а Жюли по-прежнему стояла, склонив голову на грудь отца. Эмманюель остался посреди комнаты, как бы служа звеном между семейством Моррель и матросами, столпившимися в дверях.

— Как это случились? — спросил Моррель.

— Подойдите, Пенелон, — сказал Эмманюель, — и расскажите.

Старый матрос, загоревший до черноты под тропическим солнцем, подошел, вертя в руках то, что когда-то было шляпой.

— Здравствуйте, господин Моррель, — сказал он, как будто бы только вчера покинул Марсель и возвратился из поездки в Экс или Тулон.

— Здравствуйте, друг мой, — невольно улыбнулся сквозь слезы хозяин, — но где же капитан?

— Что до капитана, господин Моррель, то он захворал и остался в Пальме; но, с Божьей помощью, он скоро поправится, и через несколько дней будет здоров, как мы с вами.

— Хорошо... Теперь рассказывайте, Пенелон, — сказал г-н Моррель.

Пенелон передвинул жвачку справа налево, прикрыл рот рукой, отвернулся, выпустил в переднюю длинную струю черноватой слюны, выставил ногу вперед и, покачиваясь, начал:

— Так вот, господин Моррель, шли мы этак между мысом Бланко и мысом Боядор, и под юго-западным ветром, после того как целую неделю проштилевали; и вдруг капитан Гомар подходит ко мне (а я, надобно сказать, был на руле) и говорит мне:

«Дядя Пенелон, что вы думаете об этих облаках, которые поднимаются там на горизонте?»

А я уж и сам глядел на них.

«Что я о них думаю, капитан? Думаю, что они поднимаются чуточку быстрее, чем полагается, и что они больно уж черны для облаков, не замышляющих ничего дурного».

«Я такого же мнения, — сказал капитан, — и на всякий случай приму меры предосторожности. Мы несем слишком много парусов для такого ветра, который сейчас подует... Эй, вы! Бом-брамсель и бом-кливер долой!»

И пора было: не успели выполнить команду, как налетел ветер, и корабль начало кренить.

«Все еще много парусов, — заявил капитан. — Грот на гитовы!»

Через пять минут грот был взят на гитовы, и мы шли под фоком, марселями и брамселями.

«Ну что, дядя Пенелон, — спросил меня капитан, — что вы качаете головой?»

«А то, что на вашем месте я велел бы убрать еще».

«Ты, пожалуй, прав, старик, — сказал он, — будет свежий ветер».

«Ну, знаете, капитан, — ответил я ему, — про свежий ветер забудьте, это шторм, и большой шторм, если я в этом что-нибудь смыслю!»

Надо вам сказать, что ветер летел на нас, как пыль на большой дороге. К счастью, наш капитан знает свое дело.

«Взять два рифа у марселей! — крикнул он. — Трави булиня, брасопить к ветру, марселя долой, подтянуть тали на реях!»

— Этого недостаточно в тех широтах, — внезапно сказал англичанин. — Я бы взял четыре рифа и убрал фок.

Услышав этот твердый и звучный голос, все вздрогнули. Пенелон заслонил рукой глаза и посмотрел на того, кто так смело критиковал распоряжения его капитана.

— Мы сделали еще больше, сударь, — произнес старый моряк с некоторым почтением, — мы взяли на гитовы контрбизань и повернули через фордевинд, чтобы идти вместе с бурей. Десять минут спустя мы взяли на гитовы марселя и пошли под одними снастями.

— Корабль был слишком старый, чтобы так рисковать, — сказал англичанин.

— Вот то-то! Это нас и погубило. После двенадцатичасовой трепки, от которой чертям бы тошно стало, открылась течь.

«Пенелон, — сказал капитан, — сдается мне, мы идем ко дну; дай мне руль, старина, и ступай в трюм».

Я отдал ему руль и сошел вниз; там было уже три фута воды; я на палубу, кричу: «Выкачивай!» Какое там! Уже было поздно. Принялись за работу; но чем больше мы выкачивали, тем больше воды прибывало.

«Нет, знаете, — сказал я, промаявшись четыре часа, — тонуть так тонуть, двум смертям не бывать, одной не миновать!»

«Так-то ты подаешь пример, дядя Пенелон? — сказал капитан. — Ну, погоди же!»

И он пошел в свою каюту и принес пару пистолетов.

«Первому, кто бросит помпу, — сказал он, — я раздроблю череп!»

— Правильно, — заявил англичанин.

— Ничто так не придает храбрости, как дельное слово, — продолжал моряк, — тем более что погода успела проясниться и ветер утих; но вода прибывала — не слишком сильно, на каких-нибудь два дюйма в час, но все же прибывала. Два дюйма в час — оно как будто и пустяки, но за двенадцать часов это составит, по меньшей мере, двадцать четыре дюйма, а двадцать четыре дюйма составляют два фута. Два фута да три, которые уже были, составят пять. А когда у корабля пять футов воды в брюхе, то можно сказать, что у него водянка.

«Ну, — сказал капитан, — хватит: господин Моррель не сможет упрекнуть нас ни в чем: мы сделали все, что могли, для спасения корабля; теперь надо спасать людей. Спускай шлюпку, ребята, и поторапливайтесь!»

— Послушайте, господин Моррель, — продолжал Пе-нелон, — мы очень любили «Фараон», но как бы моряк ни любил корабль, он еще больше любит собственную шкуру; а потому мы не заставили его повторять дважды; к тому же корабль так жалобно скрипел и, казалось, говорил нам: «Да убирайтесь поскорее!» и это было правдой. Мы чувствовали, как он погружается в воду. Словом, в один миг шлюпка была спущена, и мы, все восемь человек, уже сидели в ней.

Капитан сошел последний, или, вернее сказать, он не сошел, потому что не хотел оставить корабль; это я схватил его в охапку и бросил товарищам, после чего и сам соскочил. И очень вовремя. Едва я успел соскочить, как палуба треснула с таким шумом, как будто дали залп с сорокавосьмипушечного корабля.

Через десять минут он клюнул носом, потом кормой, потом начал вертеться на месте, как собака, которая ловит свой хвост. А потом — будьте здоровы! Фью! Кончено дело, и нет «Фараона»!

А что до нас, то мы три дня не пили и не ели, так что уже поговаривали о том, не кинуть ли жребий, кому из нас кормить остальных, как вдруг увидели «Жиронду»; подали ей сигнал; она заметила нашу лодку, повернула к нам, выслала шлюпку и подобрала нас. Вот как было дело, господин Моррель, верьте слову моряка! Так, товарищи?

Ропот одобрения показал, что рассказчик заслужил всеобщую похвалу правдивым изложением сути дела и подробным описанием происшедшего.

— Хорошо, друзья мои, — сказал г-н Моррель, — вы славные ребята, и я заранее знал, что в постигшем меня несчастье виновата только моя злая судьба. Здесь воля Божия, а не вина людей. Покоримся же воле Божией. Теперь скажите мне, сколько вам следует жалованья.

— Полноте, господин Моррель, не будем говорить об этом!

— Напротив, поговорим об этом, — печально улыбнулся арматор.

— Нам, стало быть, следует за три месяца... — сказал Пенелон.

— Коклес, выдайте им по двести франков. В другое время, — продолжал г-н Моррель, — я сказал бы: дайте им по двести франков наградных; но сейчас плохие времена, друзья мои, и те крохи, которые у меня остались, принадлежат не мне. Поэтому простите меня и не осуждайте.

Пенелон скорчил жалостливую гримасу, обернулся к товарищам, о чем-то с ними посовещался и снова обратился к хозяину.

— Значит, это самое, господин Моррель, — начал он, перекладывая жвачку за другую щеку и выпуская в переднюю новую струю слюны под стать первой, — это самое, которое...

— Что?

— Деньги...

— Ну и что же?

— Так товарищи говорят, господин Моррель, что им пока хватит по пятьдесят франков и что с остальным они подождут.

— Благодарю вас, друзья мои, благодарю! — воскликнул г-н Моррель, тронутый до глубины души. — Вы все славные люди; но все-таки возьмите деньги. И если найдете другую службу, то нанимайтесь. Вы свободны.

Эти последние слова произвели на честных моряков ошеломляющее впечатление. Они испуганно переглянулись. У Пенелона захватило дух, и он едва не проглотил жвачку; к счастью, он вовремя схватился рукой за горло.

— Как, господин Моррель? — сказал он сдавленным голосом. — Вы нас увольняете? Мы вам не угодили?

— Нет, друзья мои, — возразил арматор, — нет, наоборот, я очень доволен вами. Я не увольняю вас. Но что же делать? Кораблей у меня больше нет, и матросы не нужны.

— Как нет больше кораблей? — удивился Пенелон. — Ну, так велите выстроить новые; мы подождем. Слава богу, мы привыкли штилевать.

— У меня нет больше денег на постройку кораблей, Пене-лон, — сказал арматор с печальной улыбкой, — и я не могу принять ваше предложение, как оно ни лестно для меня.

— А если у вас нет денег, тогда не нужно нам платить. Мы все с одного корабля, нашего бедного «Фараона», и пойдем под одними снастями, вот и все!

— Довольно, довольно, друзья мои! — сказал Моррель, задыхаясь от волнения. — Идите, прошу вас. Увидимся в лучшие времена. Эмманюель, — прибавил он, — ступайте с ними и присмотрите за тем, чтобы мое распоряжение было в точности выполнено.

— Но только мы не прощаемся, господин Моррель, мы скажем «до свидания», ладно? — сказал Пенелон.

— Да, друзья мои, надеюсь, что так. Ступайте.

Он сделал знак Коклесу, и тот пошел вперед; моряки последовали за казначеем, а Эмманюель вышел последним.

— Теперь, — сказал арматор своей жене и дочери, — оставьте меня на минуту; мне нужно поговорить с этим господином.

И он указал глазами на поверенного дома «Томсон и Френч», который в продолжение всей сцены неподвижно стоял в углу и сказал всего несколько слов. Обе женщины взглянули на незнакомца, о котором они совершенно забыли, и удалились. Но Жюли, обернувшись в дверях, бросила на него трогательно умоляющий взгляд, и тот ответил на него улыбкой, которую хладнокровный наблюдатель с удивлением увидел бы на этом ледяном лице. Мужчины остались одни.

— Ну вот, — произнес Моррель, опускаясь в кресло, — вы всё видели, всё слышали, мне нечего добавить.

— Я видел, — сказал англичанин, — что вас постигло новое несчастье, такое же незаслуженное, как и прежние, и это еще более утвердило меня в желании быть вам полезным.

— Ах, сударь! — воскликнул Моррель.

— Послушайте, — продолжал незнакомец. — Ведь я один из ваших главных кредиторов, не правда ли?

— Во всяком случае в ваших руках обязательства, сроки которых истекают раньше всего.

— Вы желали бы получить отсрочку?

— Отсрочка могла бы спасти мою честь, а следовательно, и жизнь.

— Сколько вам нужно времени?

Моррель задумался.

— Два месяца, — сказал он.

— Хорошо, — заявил незнакомец, — я даю вам три.

— Но уверены ли вы, что фирма «Томсон и Френч»...

— Будьте спокойны, я беру все под свою ответственность. Сегодня пятое июня?

— Да.

— Так вот, перепишите мне все эти векселя на пятое сентября, и пятого сентября в одиннадцать часов утра (стрелки стенных часов показывали ровно одиннадцать) я явлюсь к вам.

— Я буду вас ожидать, — сказал Моррель, — и вы получите деньги, или меня не будет в живых.

Последние слова были сказаны так тихо, что незнакомец не расслышал их.

Векселя были переписаны, старые разорваны, и бедный арматор получил по крайней мере три месяца передышки, чтобы собрать свои последние средства.

Англичанин принял его благодарность с флегматичностью, свойственной его нации, и простился с Моррелем, который проводил его до дверей, осыпая благословениями.

На лестнице он встретил Жюли.

Девушка притворилась, что спускается по лестнице, но на самом деле она поджидала его.

— Ах, сударь! — воскликнула Жюли, умоляюще сложив руки.

— Мадемуазель, — сказал незнакомец, — однажды вы получите письмо, подписанное... Синдбад-Мореход... Выполните все, что будет сказано в этом письме, каким бы странным оно вам ни показалось.

— Хорошо, — ответила Жюли.

— Вы обещаете мне сделать это?

— Клянусь вам!

— Хорошо. Прощайте, мадемуазель. Будьте всегда такой же доброй и любящей дочерью, и я надеюсь, что Бог наградит вас, дав вам в мужья Эмманюеля.

Жюли тихо вскрикнула, покраснела, как вишня, и схватилась за перила, чтобы не упасть. Незнакомец вышел, сделав ей рукой прощальный знак.

Во дворе он встретил Пенелона, державшего в каждой руке по свертку в сто франков и словно не решавшегося унести их.

— Пойдемте, друг мой, — сказал ему англичанин, — мне нужно поговорить с вами.

IX. Пятое сентября

Отсрочка, данная Моррелю поверенным банкирского дома «Томсон и Френч» в ту минуту, когда он меньше всего ее ожидал, вернула несчастного арматора к жизни, и он решил, что судьба, наконец, устала преследовать его. В тот же день он все рассказал своей дочери, жене и Эмманюелю, и некоторая надежда, если не успокоение, вернулась в дом. Но, к сожалению, Моррель имел дело не только с фирмой «Томсон и Френч», проявившей по отношению к нему такую предупредительность. В торговых делах, как он сказал, есть корреспонденты, но нет друзей. В глубине души арматор недоумевал, думая о великодушном поступке фирмы «Томсон и Френч»; он мог объяснить его только следующим образом: лучше поддержать человека, который вам должен около трехсот тысяч франков, и получить эти деньги через три месяца, нежели ускорить его разорение и получить шесть или восемь процентов.

К сожалению, по злобе или по безрассудству все остальные кредиторы Морреля размышляли не так, а некоторые даже наоборот. А потому векселя, подписанные Моррелем, были представлены в его кассу в установленный срок и благодаря отсрочке, данной англичанином, немедленно оплачены Кокле-сом. Таким образом, казначей по-прежнему был совершенно спокоен. Только г-н Моррель с ужасом видел, что если бы ему пришлось заплатить пятнадцатого числа сто тысяч франков де Бовилю, а тридцатого числа тридцать две тысячи пятьсот франков по другим, тоже отсроченным векселям, то он бы разорился уже в этом месяце.

Все марсельские негоцианты полагали, что Моррель не выдержит свалившихся на него неудач. А потому велико было всеобщее удивление, когда он с обычной точностью произвел июньскую оплату векселей. Однако, несмотря на это, к нему продолжали относиться недоверчиво и единодушно отложили банкротство несчастного арматора до конца следующего месяца.

Весь июль Моррель прилагал нечеловеческие усилия, чтобы собрать нужную сумму. Бывало, его обязательства на какой бы то ни было срок принимались с полным доверием и на них даже был спрос. Моррель попытался выдать трехмесячные векселя, но ни один банк их не принял. К счастью, арматор рассчитывал на кое-какие поступления; эти поступления состоялись; таким образом, к концу месяца Моррель опять удовлетворил кредиторов.

Поверенного фирмы «Томсон и Френч» в Марселе больше не видели; он исчез на второй или на третий день после посещения г-на Морреля; а так как в Марселе он имел дело только с мэром, инспектором тюрем и арматором, то его кратковременное пребывание в городе не оставило других следов, кроме тех противоречивых воспоминаний, которые сохранили о нем эти трое. Что касается матросов с «Фараона», то они, по-видимому, нанялись на другую службу, потому что тоже исчезли.

Капитан Гомар, поправившись после болезни, задержавшей его в Пальме, возвратился в Марсель. Он не решался явиться к г-ну Моррелю; но тот, узнав о его приезде, сам отправился к нему. Честному арматору со слов Пенелона было уже известно о мужественном поведении капитана во время кораблекрушения, и он сам старался утешить его. Он принес ему жалованье, за которым капитан Гомар не решился бы прийти.

Выходя от него, г-н Моррель столкнулся на лестнице с Пе-нелоном, который, по-видимому, хорошо распорядился полученными деньгами, ибо был одет во все новое. Увидев арматора, честный рулевой пришел в большое замешательство. Он забился в самый дальний угол площадки, переложил свою жвачку сначала справа налево, потом слева направо, испуганно вытаращил глаза и ответил только робким пожатием на дружелюбное, как всегда, рукопожатие г-на Морреля. Арматор приписал замешательство Пенелона его щегольскому наряду; вероятно, старый матрос не за свой счет пустился на такую роскошь; очевидно, он уже нанялся на какой-нибудь другой корабль и стыдился того, что так скоро, если можно так выразиться, снял траур по «Фараону». Быть может даже, он явился к капитану Гомару поделиться с ним своей удачей и передать ему предложение от имени нового хозяина.

— Славные люди! — сказал, удаляясь, Моррель. — Дай бог, чтобы ваш новый хозяин любил вас так же, как я, и оказался счастливее меня.

Весь август Моррель пытался восстановить свой прежний кредит или же открыть новый. Двадцатого августа в Марселе стало известно, что он купил себе место в почтовой карете, и все тотчас же решили, что Моррель объявит себя несостоятельным в конце месяца и нарочно уезжает, чтобы не присутствовать при этом печальном обряде, который он, вероятно, поручил своему старшему приказчику Эмманюелю и казначею Коклесу. Но, вопреки всем ожиданиям, когда наступило 31 августа, касса открылась, как всегда. Коклес сидел за решеткой невозмутимо, как «праведный муж» Горация, с обычным вниманием рассматривал предъявляемые ему векселя и с обычной точностью оплатил их от первого до последнего. Пришлось даже, как предвидел г-н Моррель, погасить два чужих обязательства, и по ним Коклес уплатил с той же аккуратностью, как и по личным векселям арматора. Никто ничего не понимал, и всякий с упрямством, свойственным предсказателям печальных событий, откладывал объявление несостоятельности до конца сентября.

Первого сентября Моррель вернулся. Все семейство с большой тревогой ожидало его; от этого путешествия в Париж зависела их дальнейшая судьба. Моррель вспомнил о Дангларе, ставшем миллионером, которому он когда-то помог, потому что именно по его рекомендации Данглар поступил на службу к испанскому банкиру, с которой и началось его быстрое обогащение. По слухам, Данглар владел шестью или восемью миллионами и неограниченным кредитом. Не вынимая ни одного червонца из кармана, он мог выручить арматора. Ему стоило только поручиться за него, и Моррель был бы спасен. Арматор давно уже думал о Дангларе; но из-за какого-то безотчетного отвращения до последней минуты медлил и не прибегал к этому крайнему средству. И он оказался прав, потому что возвратился домой, подавленный унизительным отказом.

Но, переступив порог дома, Моррель ни словом не упрекнул Данглара; он со слезами обнял жену и дочь, дружески протянул руку Эмманюелю, потом заперся в своем кабинете, на третьем этаже, и потребовал к себе Коклеса.

— На этот раз, — сказали обе женщины Эмманюелю, — мы пропали.

После короткого совещания они решили, что Жюли напишет брату, стоявшему с полком в Ниме, чтобы он немедленно приехал.

Бедные женщины инстинктивно чувствовали, что им нужно собрать все силы, чтобы выдержать этот удар.

К тому же Максимилиан Моррель, хотя ему было только двадцать два года, имел большое влияние на отца.

Это был молодой человек прямого и твердого нрава. Когда пришло время выбирать род деятельности, отец не захотел принуждать сына и предоставил молодому человеку свободный выбор согласно его вкусам и склонностям. Тот заявил, что намерен поступить на военную службу. Твердо решив это, он прилежно занялся науками, выдержал конкурсный экзамен в Политехническую школу и был назначен подпоручиком в 53-й пехотный полк. Он уже около года служил в этом чине и рассчитывал на производство в поручики. В полку Максимилиан Моррель считался образцовым офицером, безупречно выполняющим не только солдатский, но и человеческий долг, и его прозвали «стоиком». Разумеется, многие из тех, кто награждал молодого человека этим прозвищем, повторяли его за другими, даже не зная, что оно означает.

Именно его мать и сестра и призвали на помощь, чтобы он поддержал их в трудную минуту, наступление которой они предчувствовали.

Они не ошибались в серьезности положения, поскольку через несколько минут после того как г-н Моррель прошел в свой кабинет вместе с Коклесом, Жюли увидела, как казначей выходит оттуда весь бледный и дрожащий, с помутившимся взглядом.

Она хотела остановить его, когда он проходил мимо, и расспросить; но бедный малый, спускаясь с несвойственной ему поспешностью по лестнице, ограничился тем, что, воздев руки к небу, воскликнул:

— Ах, мадемуазель Жюли! Какое горе! И кто бы мог подумать!

Спустя несколько минут он вернулся, неся несколько толстых счетных книг, бумажник и мешок с деньгами.

Моррель просмотрел счетные книги, раскрыл бумажник и пересчитал деньги.

Весь его наличный капитал равнялся восьми тысячам франков; к пятому сентября можно было ожидать поступление еще четырех-пяти тысяч, что составляло, в лучшем случае, актив в четырнадцать тысяч франков, в то время как ему нужно было уплатить по долговым обязательствам двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков. Не было никакой возможности предложить такую сумму даже в зачет.

Однако, когда Моррель вышел к обеду, он казался довольно спокойным. Это спокойствие испугало обеих женщин больше, чем самое глубокое уныние.

После обеда Моррель имел обыкновение выходить из дому; он отправлялся в «Клуб Фокейцев» выпить чашку кофе за чтением «Семафора»; но на этот раз он не вышел из дому и вернулся к себе в кабинет.

Коклес, по-видимому, совсем растерялся. Большую часть дня он просидел на камне во дворе, с непокрытой головой, при тридцатиградусной жаре.

Эмманюель пытался ободрить г-жу Моррель и Жюли; но дар красноречия изменил ему. Он слишком хорошо знал, как обстоят дела фирмы, чтобы не предвидеть, что семье Моррель грозит страшная катастрофа.

Наступила ночь. Ни г-жа Моррель, ни Жюли не ложились спать, надеясь, что Моррель, выйдя из кабинета, зайдет к ним. Но они слышали, как он, крадучись, чтобы его не окликнули, прошел мимо их двери.

Они прислушались, но он вошел в спальню и запер за собой дверь.

Госпожа Моррель велела дочери лечь спать; потом, через полчаса после того как Жюли ушла, она встала, сняла башмаки и тихо вышла в коридор, чтобы подсмотреть в замочную скважину, что делает муж.

В коридоре она заметила удаляющуюся тень. Это была Жюли, которая, тоже беспокоясь за отца, опередила мать.

Молодая девушка подошла к г-же Моррель.

— Он пишет, — сказал она.

Обе женщины без слов поняли друг друга.

Госпожа Моррель наклонилась к замочной скважине. Мор-рель писал; но госпожа Моррель заметила то, чего не заметила ее дочь: муж писал на гербовой бумаге.

Тогда она поняла, что он пишет завещание; она задрожала всем телом, но все же нашла в себе силы ничего не сказать Жюли.

На следующий день г-н Моррель казался совершенно спокойным. Он, как всегда, занимался в конторе, как всегда, вышел к завтраку. Только после обеда он посадил дочь возле себя, взял обеими руками ее голову и крепко прижал к груди.

Вечером Жюли сказала матери, что хотя отец казался спокойным, но сердце у него сильно стучало.

Два следующих дня прошли так же тревожно. Четвертого сентября вечером Моррель потребовал, чтобы дочь вернула ему ключ от кабинета.

Жюли вздрогнула — это требование показалось ей зловещим. Зачем отец забирал ключ, который всегда был у нее и который в детстве отбирали только в наказание?

Она вопросительно взглянула на г-на Морреля.

— Чем я провинилась, отец, — спросила она, — что вы отбираете у меня этот ключ?

— Ничем, дитя мое, — ответил несчастный Моррель, у которого от этого простодушного вопроса навернулись слезы на глаза, — ничем, просто он мне нужен.

Жюли притворилась, что ищет ключ.

— Я, должно быть, оставила его у себя в комнате, — сказала она.

Жюли вышла из комнаты, но вместо того чтобы идти к себе, побежала советоваться с Эмманюелем.

— Не отдавайте ключ, — сказал он ей, — и завтра утром по возможности не оставляйте отца одного.

Она пыталась расспросить Эмманюеля, но он ничего не знал или ничего не хотел говорить.

Всю ночь с четвертого на пятое сентября г-жа Моррель прислушивалась к движениям мужа за стеной. До трех часов утра она слышала, как он взволнованно шагал взад и вперед по комнате.

Только в три часа он бросился на кровать.

Мать и дочь провели ночь вместе. Еще с вечера они ждали Максимилиана.

В восемь часов утра г-н Моррель пришел к ним в комнату. Он был спокоен, но бессонная ночь оставила следы на его бледном, осунувшемся лице.

Они не решились спросить, хорошо ли он спал.

Моррель был ласковее и нежнее с женой и дочерью, чем когда бы то ни было; он не мог наглядеться на Жюли и долго целовал ее.

Жюли вспомнила совет Эмманюеля и хотела проводить отца; но он ласково остановил ее и сказал:

— Останься с матерью.

Жюли настаивала.

— Я требую этого! — сказал арматор.

В первый раз Моррель говорил дочери: «Я требую»; но он сказал это голосом, полным отеческой нежности, и Жюли не посмела двинуться с места.

Она осталась стоять молча и неподвижно. Вскоре дверь снова открылась, чьи-то руки обняли ее и чьи-то губы прильнули ко лбу.

Она подняла глаза и вскрикнула от радости.

— Максимилиан! Брат! — воскликнула она.

На этот возглас прибежала г-жа Моррель и бросилась в объятия сына.

— Матушка! — произнес Максимилиан, переводя глаза с матери на сестру. — Что случилось? Ваше письмо испугало меня, и я поспешил приехать.

— Жюли, — сказала г-жа Моррель, — скажи отцу, что приехал Максимилиан.

Девушка выбежала из комнаты, но на первой ступеньке встретила человека с письмом в руке.

— Вы мадемуазель Жюли Моррель? — спросил посланец с сильным итальянским акцентом.

— Да, сударь, это я, — пролепетала Жюли. — Но что вам угодно? Я вас не знаю.

— Прочтите это письмо, — сказал итальянец, подавая записку.

Жюли была в нерешительности.

— Речь идет о спасении вашего отца, — добавил посланец. Жюли выхватила у него из рук письмо.

Быстро распечатав его, она прочла:

«Ступайте немедленно в Мельянские аллеи, войдите в дом № 15, спросите у привратника ключ от комнаты на пятом этаже, войдите в эту комнату, возьмите на камине красный шелковый кошелек и отнесите его вашему отцу.

Необходимо, чтобы он его получил до одиннадцати часов утра. Вы обещали слепо повиноваться мне; напоминаю вам о вашем обещании.

Синдбад-Мореход».

Молодая девушка радостно вскрикнула, подняла глаза и стала искать человека, принесшего записку, чтобы расспросить его; но он исчез.

Жюли принялась перечитывать письмо и заметила приписку. Она прочла:

«Необходимо, чтобы вы выполнили это поручение лично и одна; если вы придете с кем-нибудь или если кто-нибудь придет вместо вас, привратник ответит, что он не понимает, о чем идет речь».

Эта приписка сразу охладила радость молодой девушки. Не угрожает ли ей беда? Нет ли тут ловушки? Она была так невинна, что не знала, какой именно опасности может подвергнуться девушка ее лет; но не нужно знать об опасности, чтобы бояться ее; наоборот, именно неизвестная опасность внушает наибольший страх. Жюли колебалась; она решила спросить совета.

И по какому-то необъяснимому побуждению пошла не к матери и не к брату, а к Эмманюелю.

Жюли спустилась вниз, рассказала ему, что случилось в тот день, когда к отцу явился посланный банкирского дома «Томсон и Френч», рассказала про сцену на лестнице, про свое обещание и показала письмо.

— Вы должны идти, — сказал Эмманюель.

— Идти туда? — прошептала Жюли.

— Да, я вас провожу.

— Но ведь вы читали, что я должна быть одна?

— Вы и будете одна, — ответил Эмманюель, — я подожду вас на углу Музейной улицы; если вы слишком задержитесь, я пойду следом за вами, — и горе тому, на кого вы мне пожалуетесь!

— Так вы думаете, Эмманюель, — нерешительно сказала девушка, — что я должна последовать этому приглашению?

— Да. Ведь вам же сказали, что речь идет о спасении вашего отца?

— Спасение от чего, Эмманюель? Что ему грозит? — спросила Жюли.

Эмманюель колебался, но желание укрепить решимость Жюли одержало верх.

— Сегодня пятое сентября, — сказал он.

— Да.

— Сегодня в одиннадцать часов ваш отец должен заплатить около трехсот тысяч франков.

— Да, мы это знаем.

— А в кассе у него нет и пятнадцати тысяч, — заявил Эмманюель.

— Что же будет?

— Если сегодня в одиннадцать часов ваш отец не найдет никого, кто пришел бы ему на помощь, то в полдень он должен объявить себя банкротом.

— Идемте, идемте скорей! — взволнованно воскликнула Жюли, увлекая за собой Эмманюеля.

Тем временем г-жа Моррель все рассказала сыну.

Максимилиан знал, что вследствие несчастий, постигших его отца, финансовое состояние его семьи значительно ухудшилось, но не знал, что дела так плохи.

Неожиданный удар, казалось, сразил его.

Потом он вдруг бросился из комнаты, взбежал по лестнице, надеясь найти отца в кабинете, и стал стучать в дверь.

В эту минуту открылась дверь внизу; он обернулся и увидел отца. Вместо того чтобы прямо подняться в кабинет, г-н Моррель прошел сперва в свою комнату и теперь из нее выходил.

Увидев сына, он вскрикнул от удивления; поскольку не знал о его приезде. Моррель застыл на месте, прижимая левым локтем какой-то предмет, спрятанный под сюртуком.

Максимилиан быстро спустился по лестнице и бросился к отцу; но вдруг отступил, упираясь правой рукой в его грудь.

— Отец, — сказал он, побледнев как смерть, — зачем у вас под сюртуком пистолеты?

— Вот этого я и боялся... — прошептал Моррель.

— Отец! Ради бога! — воскликнул Максимилиан. — Что это значит?

— Максимилиан, — ответил Моррель, пристально глядя на сына, — ты мужчина и человек чести; идем ко мне, я тебе все объясню.

И Моррель твердым шагом поднялся в свой кабинет; Максимилиан, шатаясь, шел за ним следом.

Моррель отпер дверь, пропустил сына вперед и закрыл за ним дверь; потом прошел переднюю, подошел к письменному столу, положил на край пистолеты и указал сыну на раскрытый реестр.

Реестр давал точную картину положения дел.

Чер ез полчаса Моррель должен был заплатить двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков.

В кассе было всего пятнадцать тысяч двести пятьдесят семь франков.

— Читай! — сказал Моррель.

Максимилиан прочел. Он стоял, словно пораженный громом.

Отец не говорил ни слова — что он мог прибавить к неумолимому приговору цифр?

— И вы сделали все возможное, отец, — спросил, наконец, Максимилиан, — чтобы предотвратить катастрофу?

— Все, — ответил Моррель.

— Вы не ждете никаких поступлений?

— Никаких.

— Все средства истощены?

— Все.

—И через полчаса... — мрачно прошептал Максимилиан, — наше имя будет обесчещено!

— Кровь смывает бесчестие, — произнес Моррель.

— Вы правы, отец, я вас понимаю.

Он протянул руку к пистолетам.

— Один для вас, другой для меня, — сказал он. — Благодарю.

Моррель остановил его руку.

— А мать?.. А сестра?.. Кто будет кормить их?

Максимилиан вздрогнул.

— Отец! — воскликнул он. — Неужели вы хотите, чтобы я жил?

— Да, хочу, — ответил Моррель, — потому что это твой долг. Максимилиан, у тебя твердый и сильный характер, ты человек недюжинного ума; я тебя не неволю, не приказываю тебе, я только говорю: «Обдумай положение, как если бы ты был посторонним человеком, и суди сам».

Максимилиан задумался; потом в его глазах сверкнула благородная решимость, но при этом он медленно и с грустью снял с себя эполеты.

— Хорошо, — сказал он, подавая руку Моррелю, — уходите с миром, отец. Я буду жить.

Моррель хотел броситься к ногам сына, но Максимилиан обнял его, и два благородных сердца забились рядом.

— Ты ведь знаешь, что я не виноват? — спросил Моррель.

Максимилиан улыбнулся.

— Я знаю, отец, что вы — честнейший из людей.

— Хорошо, между нами все сказано; теперь ступай к матери и сестре.

— Отец, — произнес молодой человек, опускаясь на колени, — благословите меня.

Моррель взял сына обеими руками за голову, поцеловал и сказал:

— Благословляю тебя моим именем и именем трех поколений безупречных людей; слушай же, что они говорят тебе моими устами: провидение может снова воздвигнуть здание, разрушенное несчастьем. Видя, какой смертью я погиб, самые черствые люди тебя пожалеют; тебе, может быть, дадут отсрочку, в которой мне отказали бы; тогда сделай все, чтобы позорное слово не было произнесено; возьмись за дело, работай, борись мужественно и пылко; живите как можно скромнее, чтобы день за днем достояние тех, кому я должен, росло и множилось в твоих руках. Думай о том, какой это будет прекрасный день, великий, торжественный день, когда моя честь будет восстановлена, когда в этой самой конторе ты сможешь сказать: «Мой отец умер, потому что был не в состоянии сделать то, что сегодня сделал я; но он умер спокойно, ибо знал, что я это сделаю».

— Ах, отец, отец, — воскликнул Максимилиан, — если бы вы могли остаться с нами!

— Если я останусь, все будет иначе; если я останусь, участие обратится в недоверие, жалость — в гонение; если я останусь, я буду человеком, нарушившим свое слово, не исполнившим своих обязательств, короче, я буду попросту несостоятельным должником. Если же я умру, Максимилиан, подумай об этом, мое тело будет телом несчастного, но честного человека. Я жив, и лучшие друзья будут избегать моего дома; я мертв, и весь Марсель со слезами провожает меня до последнего приюта. Я жив, и ты стыдишься моего имени; я мертв, и ты гордо поднимаешь голову и говоришь: «Я сын того, кто убил себя, потому что первый раз в жизни был вынужден нарушить свое слово».

Максимилиан глухо застонал, но, по-видимому, покорился судьбе. И на этот раз если не сердцем, то умом согласился с доводами отца.

— А теперь, — произнес Моррель, — оставь меня одного и постарайся удалить отсюда мать и сестру.

— Вы не хотите еще раз увидеть Жюли? — спросил Максимилиан.

Он смутно надеялся, что, может быть, свидание с дочерью заставит отца изменить решение, но Моррель покачал головой.

— Я видел ее утром, — сказал он, — и простился с нею.

— Нет ли у вас еще поручений, отец? — спросил Максимилиан глухим голосом.

— Да, сын мой, есть одно, священное.

— Г оворите, отец.

— Банкирский дом «Томсон и Френч» — единственный, который из человеколюбия или, быть может, из эгоизма, — не мне читать в людских сердцах, — сжалился надо мной. Его поверенный, который через десять минут придет сюда получать по векселю двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков, сам предложил мне три месяца отсрочки. Пусть эта фирма первой получит то, что ей следует, сын мой, пусть этот долг будет для тебя священен.

— Да, отец, — сказал Максимилиан.

— А теперь еще раз прости, — промолвил Моррель. — Ступай, ступай, мне нужно побыть одному; завещание ты найдешь в ящике стола в моей спальне.

Максимилиан стоял неподвижно; он хотел уйти, но не мог.

— Иди, Максимилиан, — сказал отец, — предположи, что я солдат, как и ты, что я получил приказ занять редут, и ты знаешь, что я буду убит; неужели ты не сказал бы мне: «Идите, отец, иначе вас ждет бесчестье, лучше смерть, чем позор!»

— Да, — подтвердил Максимилиан, — да.

Он судорожно сжал старика в объятиях.

— Идите, отец, — произнес он.

И выбежал из кабинета.

Моррель, оставшись один, некоторое время стоял неподвижно, глядя на закрывшуюся за сыном дверь; потом протянул руку, нашел шнурок от звонка и позвонил.

Вошел Коклес. За эти три дня он очень изменился. Мысль, что фирма Моррель прекратит платежи, состарила его на двадцать лет.

— Коклес, друг мой, — сказал Моррель, — ты побудешь в передней. Когда придет господин, который был здесь три месяца тому назад, — ты знаешь, поверенный фирмы «Томсон и Френч», — ты доложишь о нем.

Коклес, ничего не ответив, кивнул головой, вышел в переднюю и сел на стул.

Моррель упал в кресло. Он взглянул на стенные часы: оставалось семь минут. Стрелка двигалась с неимоверной быстротой; ему казалось, что он видит, как она перемещается.

Что происходило в последние минуты в душе этого человека, который, повинуясь убеждению, быть может, ложному, но казавшемуся ему правильным, готовился к вечной разлуке со всем, что он любил, и расставался с жизнью, дарившей ему все радости семейного счастья, — этого не выразить словами. Чтобы понять это, надо видеть его лоб, покрытый каплями пота, его глаза, полные слез, но поднятые к небу.

Стрелка часов бежала; пистолеты были заряжены; он протянул руку, взял один из них и прошептал имя дочери.

Потом опять положил смертоносное оружие, взял перо и написал несколько слов. Ему казалось, что он недостаточно нежно простился со своей любимицей.

Потом Моррель опять повернулся к часам; теперь он считал уже не минуты, а секунды.

Он снова взял в руки оружие, полуоткрыл рот и устремил взгляд на часовую стрелку; взвел курок и невольно вздрогнул, услышав щелканье затвора.

В этот миг пот ручьями заструился по его липу, смертная тоска сжала сердце: внизу лестницы скрипнула дверь.

Потом отворилась дверь кабинета.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати.

Моррель не обернулся; он ждал, что Коклес сейчас доложит ему: «Поверенный фирмы „Томсон и Френч“».

И он поднес пистолет ко рту...

За его спиной раздался громкий крик; это был голос дочери. Моррель обернулся и увидел Жюли; пистолет выпал у него из рук.

— Отец! — закричала она, едва дыша от усталости и счастья. — Вы спасены! Спасены!

И девушка бросилась в его объятия, протягивая красный шелковый кошелек.

— Спасен, дитя мое? — воскликнул Моррель. — Кем или чем?

— Да, спасены! Вот, смотрите, смотрите! — кричала Жюли.

Моррель взял кошелек и вздрогнул: он смутно помнил, что этот кошелек когда-то принадлежал ему.

В одном углу лежал вексель на двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков.

Вексель был погашен.

В другом — алмаз величиной с орех со следующей надписью, сделанной на клочке пергамента:

Приданое Жюли.

Моррель провел рукой по лбу: ему казалось, что он грезит.

Часы начали бить одиннадцать.

Каждый удар отзывался в нем так, как будто стальной молоточек стучал по сердцу.

— Постой, дитя мое, — сказал он, — объясни мне, что произошло. Где ты нашла этот кошелек?

— В доме номер пятнадцать, в Мельянских аллеях, на камине, в убогой каморке на пятом этаже.

— Но это чужой кошелек! — воскликнул Моррель.

Жюли подала отцу письмо, полученное утром.

— И ты ходила туда одна? — спросил Моррель, прочитав письмо.

— Меня провожал Эмманюель. Он обещал подождать меня на углу Музейной улицы; но странно, когда я вышла, его уже не было.

— Господин Моррель! — раздалось на лестнице. — Господин Моррель!

— Это он! — сказала Жюли.

В ту же минуту вбежал Эмманюель, не помня себя от радости и волнения.

— «Фараон»! — крикнул он — «Фараон»!

— Как «Фараон»? Вы не в своем уме, Эмманюель? Вы же знаете, что он затонул.

— «Фараон», господин Моррель! Дан сигнал, «Фараон» входит в порт.

Моррель упал в кресло; силы изменили ему; ум отказывался воспринимать эти невероятные, неслыханные, невозможные вести.

Но дверь отворилась, и в комнату вошел Максимилиан.

— Отец, — сказал он, — вы же говорили, что «Фараон» затонул? Со сторожевой башни дан сигнал, что он входит в порт.

— Друзья мои, — произнес Моррель, — если это так, то это Божье чудо! Но это невозможно, невозможно!

Однако то, что он держал в руках, было не менее невероятно: кошелек с погашенным векселем и сверкающим алмазом.

— Господин Моррель, — спросил явившийся в свою очередь Коклес, — что это значит? «Фараон»!

— Пойдем, друзья мои, — сказал Моррель, вставая, — пойдем посмотрим; и да сжалится над нами Бог, если это ложная весть.

Они вышли и на лестнице встретили г-жу Моррель. Несчастная женщина не смела подняться наверх.

Через несколько минут они уже были на улице Каннебьер.

На пристани толпился народ.

Толпа расступилась перед Моррелем.

— «Фараон»! «Фараон»! — кричали все.

В самом деле, на глазах у толпы совершалось неслыханное чудо: напротив башни Св. Иоанна корабль, на корме которого белыми буквами было написано «Фараон» («Моррель и Сын», Марсель), в точности такой же, как прежний «Фараон», и так же груженный кошенилью и индиго, бросал якорь и убирал паруса. На палубе распоряжался капитан Гомар, а Пенелон делал знаки г-ну Моррелю. Сомнений больше не было: Моррель, его семья, его служащие видели это своими глазами, и то же видели глаза десяти тысяч человек.

Когда Моррель и его сын обнялись тут же на молу, под радостные крики всего города, незаметный свидетель этого чуда, с лицом, до половины закрытым черной бородой, умиленно смотревший из-за караульной будки на эту сцену, прошептал:

— Будь счастлив, благородный человек; будь благословен за все то добро, которое ты сделал и которое еще сделаешь; и пусть моя благодарность останется в тайне, как и твои благодеяния.

Со счастливой, растроганной улыбкой на губах он покинул свое убежище и, не привлекая внимания, поскольку все были поглощены событием дня, спустился по одной из лесенок причала и три раза крикнул:

— Джакопо! Джакопо! Джакопо!

К нему подошла шлюпка, взяла его на борт и подвезла к богато оснащенной яхте, на которую он взобрался с легкостью моряка; отсюда он еще раз взглянул на Морреля, который со слезами радости дружески пожимал протянутые со всех сторон руки и затуманенным взором благодарил неизвестного благодетеля.

— А теперь, — сказал незнакомец, — прощай, человеколюбие, благодарность... Прощайте все чувства, утешающие сердце!.. Я заменил провидение, вознаграждая добрых... Теперь пусть бог мщения уступит мне место, чтобы я покарал злых!

С этими словами он подал знак, и яхта, которая, казалось, только этого и дожидалась, тотчас же вышла в море.

X. Италия. Синдбад-мореход

В начале 1838 года во Флоренции жили двое молодых людей, принадлежавших к лучшему парижскому обществу: виконт Альбер де Морсер и барон Франц д’Эпине. Они условились принять участие в римском карнавале, на котором Франц, живший в Италии уже четвертый год, должен был служить Альберу в качестве чичероне[19].

Принять участие в римском карнавале дело нешуточное, особенно если не хочешь ночевать под открытым небом на Пьяцца-дель-Пополо или на Кампо Ваччино, а потому они написали маэстро Пастрини, хозяину гостиницы «Лондон» на Пьяцца ди Спанья, чтобы он оставил для них хороший номер.

Маэстро Пастрини ответил, что может предоставить им только две спальни и приемную al secondo piano[20], за умеренную плату, по луидору в день. Молодые люди выразили согласие; Альбер, чтобы не терять время, оставшееся до карнавала, отправился в Неаполь, а Франц остался во Флоренции.

Насладившись жизнью города прославленных Медичи, нагулявшись в раю, который зовут Кашина, узнав гостеприимство могущественных вельмож, хозяев Флоренции, он, уже побывав на Корсике, колыбели Бонапарта, задумал посетить остров, который когда-то стал временным пристанищем Наполеона — остров Эльба.

И вот однажды вечером Франц велел отвязать парусную лодку от железного кольца, приковывавшего ее к ливорнской пристани, лег на дно, закутавшись в плащ, и сказал матросам только три слова: «На остров Эльба». Лодка, словно морская птица, вылетающая из гнезда, неслась в открытое море и на следующий день высадила Франца в Порто-Феррайо.

Молодой человек пересек остров императора, идя по следам Наполеона, и в Марчане снова отправился в море.

Два часа спустя он опять сошел на берег на острове Пианоза, где, как ему обещали, его ждали тучи красных куропаток. Охота оказалась неудачной. Франц с трудом подстрелил несколько тощих птиц и, как всякий охотник, даром потративший время и силы, сел в лодку в довольно дурном расположении духа.

— Если бы ваша милость пожелала, — сказал хозяин лодки, — то можно было бы неплохо поохотиться.

— Где же это?

— Видите этот остров? — продолжал хозяин, указывая на юг, на коническую громаду, встающую из темно-синего моря.

— Что это за остров? — спросил Франц.

— Остров Монте-Кристо, — ответил хозяин.

— Но у меня нет разрешения охотиться на этом острове.

— Разрешения не требуется, остров необитаем.

— Вот так дела! — удивился Франц. — Необитаемый остров в Средиземном море! Это любопытно.

— Ничего удивительного, ваша милость. Весь остров сплошной камень, и клочка плодородной земли не сыщешь.

— А кому он принадлежит?

— Тоскане.

— Какая же там дичь?

— Пропасть диких коз.

— Которые питаются тем, что лижут камни, — сказал Франц с недоверчивой улыбкой.

— Нет, они обгладывают вереск, миртовые и мастиковые деревца, растущие в расщелинах.

—А где же я буду спать?

— В пещерах на острове, или в лодке, закутавшись в плащ. Впрочем, если ваша милость пожелает, мы можем отчалить сразу после охоты; как вы знаете, мы ходим под парусом и ночью и днем, а в случае чего можем идти и на веслах.

Так как у Франца было еще достаточно времени до назначенной встречи с приятелем, а пристанище в Риме уже приготовлено, он принял предложение и решил вознаградить себя за неудачную охоту.

Когда он выразил согласие, матросы начали шептаться между собой.

—О чем это вы? — спросил он. — Есть препятствия?

— Никаких, — ответил хозяин, — но мы должны предупредить вашу милость, что остров под надзором.

— Что это значит?

—А то, что Монте-Кристо необитаем и там случается укрываться контрабандистам и пиратам с Корсики, Сардинии и из Африки, и если узнают, что мы там побывали, нас в Ливорно шесть дней продержат в карантине.

— Черт возьми! Это меняет дело. Шесть дней! Ровно столько, сколько понадобилось Господу Богу, чтобы сотворить мир. Это многовато, друзья мои.

— Да кто же скажет, что ваша милость была на Монте-Кр исто?

— Уж во всяком случае не я, — воскликнул Франц.

— И не мы, — сказали матросы.

— Ну так едем на Монте-Кристо!

Хозяин отдал команду. Взяв новый курс, лодка стремглав понеслась на Монте-Кристо.

Франц подождал, пока они повернули, и, когда лодка уже пошла по новому направлению, когда ветер надул парус и все четыре матроса заняли свои места — трое на баке и один на руле, — возобновил разговор.

— Любезный Гаэтано, — обратился он к хозяину барки, — вы как будто сказали мне, что остров Монте-Кристо служит убежищем для пиратов, а это дичь совсем другого рода, чем дикие козы.

— Да, ваша милость, так оно и есть.

— Я знал, что существуют контрабандисты, но думал, что со времени взятия Алжира и падения берберийского Регентства пираты бывают только в романах Купера и капитана Марриэта.

— Ваша милость ошибается; с пиратами то же, что с разбойниками, которых папа Лев XII якобы истребил и которые тем не менее ежедневно грабят путешественников прямо у застав Рима. Разве вы не слышали, что полгода тому назад французского поверенного в делах при святейшем престоле ограбили в пятистах шагах от Веллетри?

— Я слышал об этом.

— Если бы ваша милость жили, как мы, в Ливорно, то часто слышали бы, что какое-нибудь судно с товарами или нарядная английская яхта, которую ждали в Бастии, в Порто-Фер-райо или в Чивита-Веккии, пропала без вести и что она, по всей вероятности, разбилась об утес. А утес-то — просто низенькая, узкая барка, с шестью или восемью людьми, которые захватили и ограбили ее в темную бурную ночь у какого-нибудь пустынного островка, точь-в-точь как разбойники останавливают и грабят почтовую карету у лесной опушки.

— Однако, — сказал Франц, кутаясь в свой плащ, — почему ограбленные не жалуются? Почему они не сообщают об этих пиратах французскому, или сардинскому, или тосканскому правительству?

— Почему? — с улыбкой спросил Гаэтано.

— Да, почему?

— А потому, что прежде всего с судна или с яхты все добро переносят на барку; потом экипажу связывают руки и ноги, на шею каждому привязывают двадцатичетырехфунтовое ядро, в киле захваченного судна пробивают дыру величиной с бочонок, возвращаются на палубу, закрывают все люки и переходят на барку. Через десять минут судно начинает всхлипывать, стонать и мало-помалу погружается в воду, сначала одним боком, потом другим. Оно поднимается, потом снова опускается и все глубже и глубже погружается в воду. Вдруг раздается как бы пушечный выстрел — это воздух разбивает палубу. Судно бьется, как утопающий, слабея с каждым движением. Вскорости вода, не находящая себе выхода в переборках судна, вырывается из отверстий, словно какой-нибудь гигантский кашалот пускает из ноздрей водяной фонтан. Наконец, судно испускает предсмертный хрип, еще раз переворачивается и окончательно погружается в воду, образуя огромную воронку; сперва еще видны круги, потом поверхность выравнивается, и все исчезает; пять минут спустя только Божие око может найти на дне моря исчезнувшее судно.

— Теперь вы понимаете, — прибавил хозяин с улыбкой, — почему судно не возвращается в порт и почему экипаж не подает жалобы.

Если бы Гаэтано рассказал все это прежде, чем предложить поохотиться на Монте-Кристо, молодой человек, вероятно, еще подумал бы, стоит ли решаться на такую прогулку; но они уже были в пути, и он решил, что изменить теперь свое решение значило бы проявить трусость. Франц был одним из тех людей, которые не ищут опасности, но если столкнутся с ней, то смотрят ей в глаза с невозмутимым хладнокровием; это был один из тех людей с твердой волей, для которых опасность не что иное, как противник на дуэли: они предугадывают его движения, просчитывают его силы, медлят ровно столько, сколько нужно, чтобы отдышаться и вместе с тем не показаться трусом, и, умея одним взглядом оценить все свои преимущества, убивают с одного удара.

— Я проехал всю Сицилию и Калабрию, — сказал он, — дважды плавал по архипелагу и ни разу не встречал даже тени разбойника или пирата.

— Да я не затем рассказал все это вашей милости, — ответил Гаэтано, — чтобы вас отговорить, вы спросили меня, и я ответил, только и всего.

— Верно, милейший Гаэтано, и разговор с вами меня очень занимает; мне хочется еще послушать вас, а потому едем на Монте-Кристо.

Между тем они быстро приближались к цели своего путешествия; ветер был свежий, и лодка шла со скоростью шесть или семь миль в час. По мере того как она подходила к острову, он, казалось, вырастал из моря; в сиянии заката четко вырисовывались, словно ядра в арсенале, нагроможденные друг на друга камни, а в расщелинах утесов краснел вереск и зеленели деревья. Матросы, хотя и не выказывали тревоги, явно были настороже и зорко присматривались к зеркальной глади моря и оглядывали горизонт, где мелькали лишь белые паруса рыбачьих лодок, похожие на чаек, качающихся на гребнях волн.

До Монте-Кристо оставалось не больше пятнадцати миль, когда солнце начало спускаться за Корсику, горы которой высились справа, поднимая к небу свои мрачные зубцы; эта каменная громада, подобная гиганту Адамастору, угрожающе вырастала перед лодкой, постепенно заслоняя солнце; постепенно сумерки поднимались над морем, гоня перед собой прозрачный свет угасающего дня; последние лучи, достигнув вершины скалистого конуса, задержались на мгновенье и вспыхнули, как огненный плюмаж вулкана. Наконец, тьма, поднимаясь все выше, поглотила вершину, как прежде поглотила подножие, и остров превратился в быстро чернеющую серую глыбу. Полчаса спустя наступила непроглядная тьма.

К счастью, гребцам этот путь был знаком, они вдоль и поперек избороздили тосканский архипелаг; иначе Франц не без тревоги смотрел бы на непроглядную темноту, обволакивающую лодку. Корсика исчезла; даже остров Монте-Кристо стал невидим, но матросы видели в темноте, как рыси, и кормчий, сидевший у руля, вел лодку уверенно и твердо.

Прошло около часа после захода солнца, как вдруг Франц заметил слева, на расстоянии четверти мили, какую-ту темную груду; но очертания ее были так неясны, что он побоялся насмешить матросов, приняв облако за твердую землю, и предпочел промолчать. Вдруг на берегу показался яркий свет; земля могла походить на облако, но огонь несомненно не был метеором.

— Что это за огонь? — спросил Франц.

— Тише! — прошептал хозяин лодки. — Это костер.

— А вы говорили, что остров необитаем!

— Я говорил, что на нем нет постоянных жителей, но я вам сказал, что он служит убежищем для контрабандистов.

— И для пиратов!

— И для пиратов, — повторил Г аэтано, — поэтому я и велел проехать мимо; как видите, костер позади нас.

— Но мне кажется, — сказал Франц, — что костер скорее должен успокоить нас, чем вселить тревогу; если бы люди боялись, что их увидят, то они не развели бы костер.

— Это ничего не значит, — заявил Гаэтано. — Вы в темноте не можете разглядеть положение острова, а то бы вы заметили, что костер нельзя увидеть ни с берега, ни с Пианозы, а только с открытого моря.

— Так, по-вашему, этот костер предвещает нам дурное общество?

—А это мы сейчас узнаем, — ответил Гаэтано, не спуская глаз с огня.

— А как вы это узнаете?

— Сейчас увидите.

Гаэтано начал шептаться со своими товарищами, и после пятиминутного совещания лодка бесшумно легла на другой галс и снова пошла в обратном направлении; спустя несколько секунд огонь исчез, скрытый какой-то возвышенностью.

Тогда кормчий повернул руль, и маленькое суденышко заметно приблизилось к острову; вскоре оно очутилось от него в каких-нибудь пятидесяти шагах.

Гаэтано спустил парус, и лодка остановилась.

Все это было проделано в полном молчании; впрочем, с той минуты, как лодка повернула, никто не проронил ни слова.

Гаэтано, предложивший эту прогулку, взял всю ответственность на себя. Четверо матросов не сводили с него глаз, держа наготове весла, чтобы в случае чего приналечь и скрыться, воспользовавшись темнотой.

Что касается Франца, то он хладнокровно осматривал оружие; у него было два двуствольных ружья и карабин; он зарядил их, проверил курки и стал ждать.

Тем временем Гаэтано сбросил бушлат и рубашку, стянул потуже шаровары, а так как он был босиком, то разуваться ему не пришлось. В таком наряде, или, вернее, без него, он бросился в воду, предварительно приложив палец к губам, и поплыл к берегу так осторожно, что не было слышно ни малейшего всплеска. Только по светящейся полосе, остававшейся на воде, можно было следить за ним. Скоро и полоса исчезла. Очевидно, Гаэтано доплыл до берега.

Целых полчаса никто на лодке не шевелился; потом от берега протянулась та же светящаяся полоса и стала приближаться. Через минуту, плывя саженками, Гаэтано достиг лодки.

— Ну что? — спросили в один голос Франц и матросы.

— А то, что это испанские контрабандисты; с ними только двое корсиканских разбойников.

—А как корсиканские разбойники оказались вместе с испанскими контрабандистами?

— Эх, ваша милость, — сказал Гаэтано, — надо же помогать друг другу! Разбойникам иногда плохо приходится на суше из-за жандармов и карабинеров; ну, они и находят на берегу лодку, а в лодке — добрых людей вроде нас. Они просят приюта в наших плавучих домах. Можно ли отказать в помощи бедняге, которого преследуют? Мы его принимаем и для пущей верности выходим в море. Это нам ничего не стоит, а ближнему сохраняет жизнь, или во всяком случае свободу; когда-нибудь он отплатит нам за услугу, укажет укромное местечко, где можно выгрузить товары в сторонке от любопытных глаз.

— Вот как, друг Гаэтано! — воскликнул Франц. — Так и вы занимаетесь контрабандой?

— Что поделаешь, ваша милость? — с плутовской улыбкой сказал Гаэтано. — Занимаешься всем понемножку; надо же чем-нибудь жить.

— Так эти люди на Монте-Кристо для вас не чужие?

— Пожалуй, что так; мы, моряки, что масоны, — узнаем друг друга по знакам.

— И вы думаете, что мы можем спокойно сойти на берег?

— Уверен; контрабандисты не воры.

— А корсиканские разбойники? — спросил Франц, стараясь предусмотреть все возможные опасности.

— Не по своей вине они стали разбойниками, — сказал Гаэтано, — в этом виноваты власти.

— Почему?

—А то как же ? Их ловят за какое-нибудь мокрое дело, только и всего; как будто корсиканец может не мстить.

— Что вы понимаете под мокрым делом? Убить человека? — спросил Франц.

— Уничтожить врага, — ответил хозяин, — это совсем другое дело.

— Ну, что же, — сказал Франц. — Пойдем просить гостеприимства у контрабандистов и разбойников. А они примут нас?

— Разумеется.

— Сколько их?

— Четверо, ваша милость, и два разбойника; всего шестеро.

—И нас столько же. Если даже эти господа будут плохо

настроены, то силы у нас равные, и, значит, мы можем с ними справиться. Итак, вопрос решен, едем на Монте-Кристо.

— Хорошо, ваша милость, но вы разрешите нам принять еще кое-какие меры предосторожности?

— Разумеется, дорогой мой! Будьте мудры, как Нестор, и хитроумны, как Улисс. Я не только разрешаю вам, я вас об этом очень прошу.

— Хорошо. В таком случае молчание! — сказал Гаэтано.

Все смолкли.

Для такого человека, как Франц, всегда трезво смотрящего на вещи, положение представлялось если и не опасным, то во всяком случае довольно рискованным. Он находился в открытом море, в полной темноте, с незнакомыми моряками, у которых не было никаких причин быть ему преданными, отлично знали, что у него в поясе несколько тысяч франков, и раз десять, если не с завистью, то с любопытством принимались разглядывать его превосходное оружие. Мало того: в сопровождении этих людей он причаливал к острову с весьма благочестивым названием, но ввиду присутствия контрабандистов и разбойников этот остров, очевидно, обещал ему такое же гостеприимство, как то, которое ждало Христа на Голгофе; к тому же рассказ о потопленных судах, днем показавшийся ему преувеличенным, теперь, ночью, казался более правдоподобным. Находясь, таким образом, в двойной опасности, быть может, и воображаемой, молодой человек пристально следил за матросами и не выпускал ружья из рук.

Между тем моряки снова поставили паруса и направились к берегу. Франц, успевший немного привыкнуть к темноте, различал во мраке гранитную громаду, вдоль которой беззвучно шла лодка; наконец, когда лодка обогнула угол какого-то утеса, он увидел костер, горевший еще ярче, чем раньше, и несколько человек, сидевших вокруг него.

Отблеск огня стлался шагов на сто по морю. Гаэтано прошел мимо освещенного пространства, стараясь все же, чтобы лодка не попала в полосу света; потом, когда она оказалась как раз напротив костра, он повернул ее прямо на огонь и смело вошел в освещенный круг, затянув рыбачью песню, припев которой хором подхватили матросы.

При первом звуке песни люди, сидевшие у костра, встали, подошли к причалу и начали всматриваться в темноту, стараясь распознать размеры судна и угадать его намерения. Вскоре они, очевидно, удовлетворились осмотром, и все, за исключением одного, оставшегося на берегу, вернулись к костру, на котором жарился целый козленок.

Когда лодка подошла к берегу на расстояние двадцати шагов, человек, стоявший на берегу, вскинул ружье, как часовой при встрече с патрулем, и крикнул на сардском наречии:

— Кто идет?

Франц хладнокровно взвел оба курка.

Гаэтано обменялся с незнакомцем несколькими словами, из которых Франц ничего не понял, хотя речь, по-видимому, шла о нем.

— Вашей милости угодно назвать себя или вы желаете скрыть свое имя? — спросил Гаэтано.

— Мое имя никому ничего не скажет, — ответил Франц. — Объясните им просто, что я француз и путешествую для своего удовольствия.

Когда Гаэтано передал его ответ, часовой отдал какое-то приказание одному из сидевших у костра, и тот немедленно встал и исчез между утесами.

Все молчали. Каждый интересовался только своим делом: Франц — высадкой на остров, матросы — парусами, контрабандисты — козленком; но при этой наружной беспечности все исподтишка наблюдали друг за другом.

Наконец, вернулся тот, кто уходил, но почему-то совсем с другой стороны; он кивнул часовому, тот обернулся к лодке и произнес одно слово:

— S’accomodi.

Итальянское s’accomodi непереводимо. Оно означает в одно и то же время: «Пожалуйте, войдите, милости просим, будьте как дома, вы здесь хозяин». Это похоже на турецкую фразу Мольера, которая так сильно удивляла мещанина во дворянстве множеством содержащихся в ней понятий.

Матросы не заставили повторять себе дважды; в четыре взмаха весел лодка коснулась берега. Гаэтано соскочил на землю, обменялся вполголоса еще несколькими словами с часовым; матросы сошли один за другим; наконец, пришла очередь Франца.

Одно свое ружье он повесил через плечо, другое было у Гаэтано; матрос нес карабин. Франц был одет с изысканностью щеголя, смешанной с небрежностью художника, что не возбудило в хозяевах никаких подозрений, а стало быть и опасений.

Лодку привязали к берегу и отправились на поиски удобного бивака; но, по-видимому, выбранное ими направление не понравилось контрабандисту, наблюдавшему за высадкой, потому что он крикнул Гаэтано:

— Нет, не туда!

Гаэтано пробормотал извинение и, не споря, пошел в противоположную сторону; между тем два матроса зажгли факелы от пламени костра.

Пройдя шагов тридцать, они остановились на площадке, вокруг которой в скалах было вырублено нечто вроде сидений, напоминающих будочки, в которых можно было караулить сидя. Кругом на узких полосах плодородной земли росли карликовые дубы и густые заросли миртов. Франц опустил факел и, увидев кучки золы, понял, что не он первый оценил удобство этого места и что оно, по-видимому, служило обычным пристанищем для кочующих посетителей острова Монте-Кристо.

Никаких неожиданностей Франц уже не ждал; как только он ступил на берег и убедился если не в дружеском, то во всяком случае равнодушном расположении присутствующих, его беспокойство рассеялось, и запах козленка, жарившегося на костре, напомнил ему о том, что он голоден.

Франц сказал об этом Гаэтано, и тот ответил, что ужин — это самое простое дело, потому что в лодке у них есть хлеб, вино и шесть куропаток, а огонь под рукой.

— Впрочем, — прибавил он, — если вашей милости так понравился запах козленка, то я могу предложить нашим соседям двух куропаток в обмен на кусок жаркого.

— Отлично, Гаэтано, отлично, — сказал Франц, — у вас природный талант вести переговоры.

Тем временем матросы нарвали вереска, наломали зеленых миртовых и дубовых веток и развели довольно внушительный костер.

Франц, которого раздразнил запах козленка, с нетерпением ждал возвращения Г аэтано, но тот подошел к нему с весьма озабоченным видом.

— Ну, что? — спросил он. — Они не согласны?

— Напротив, — ответил Гаэтано. — Атаман, узнав, что вы француз, приглашает вас отужинать с ним.

— Он весьма любезен, — сказал Франц, — и я не вижу причин отказываться, тем более что я вношу свою долю ужина.

— Не в том дело: у него еды более чем достаточно, но он может принять вас у себя только при одном очень странном условии.

— Принять у себя? — повторил молодой человек. — Так он выстроил себе дом?

— Нет, но у него есть очень удобное жилье, по крайней мере, так говорят.

— Так вы знаете этого атамана?

— Слышал о нем.

— Хорошее или дурное?

— И то и другое.

— Черт возьми! А какое условие?

— Дать завязать себе глаза и снять повязку, только когда он сам скажет.

Франц старался прочесть по глазам Гаэтано, что кроется за этим предложением.

— Да, да, — ответил тот, угадывая мысли Франца, — я и сам понимаю, что тут надо поразмыслить.

— А вы как поступили бы на моем месте?

— Мне-то нечего терять; я бы пошел.

— Вы приняли бы приглашение?

— Да, хотя бы только из любопытства.

— У него можно увидеть что-нибудь любопытное?

— Послушайте, — произнес Гаэтано, понижая голос, — не знаю только, правду ли говорят...

Он посмотрел по сторонам, не подслушивает ли кто.

—А что говорят?

— Говорят, что он живет в подземелье, рядом с которым дворец Питти ничего не стоит.

— Вы шутите? — сказал Франц, садясь.

— Нет, не шучу, — настаивал Гаэтано, — это чистая правда. Кама, рулевой «Святого Фердинанда», был там однажды и вернулся совсем оторопевший; он говорит, что такие сокровища бывают только в сказках.

— Вот как! Да знаете ли вы, что после таких слов я готов спуститься даже в пещеру Али-Бабы?

— Я повторяю вашей милости только то, что сам слышал.

— Так вы советуете мне согласиться?

— Этого я не говорю. Как вашей милости будет угодно. Не смею советовать в подобном случае.

Франц подумал немного, рассудил, что такой богач не станет гнаться за несколькими тысячами франков и, рассчитывая на превосходный ужин, решил идти. Гаэтано пошел передать его ответ.

Но, как мы уже сказали, Франц был предусмотрителен, а потому хотел узнать как можно больше о странном и таинственном незнакомце. Он обернулся к матросу, который во время его разговора с Гаэтано ощипывал куропаток с важным видом человека, гордящегося своими обязанностями, и спросил его, на чем прибыли эти люди, ведь нигде не видно ни лодки, ни сперонары, ни тартаны.

— Это меня не смущает, — ответил матрос. — Я знаю их судно.

— И хорошее судно?

— Желаю такого же вашей милости, чтобы объехать вокруг света.

— А оно большое?

— Да тонн на сто. Впрочем, это судно на любителя, яхта, как говорят англичане, но такая прочная, что выдержит любую непогоду.

— А где оно построено?

— Не знаю; должно быть, в Генуе.

— Каким же образом, — продолжал Франц, — атаман контрабандистов не боится заказывать себе яхту в генуэзском порту?

— Я не говорил, что хозяин яхты контрабандист, — заметил матрос.

— Но Гаэтано как будто говорил.

— Г аэтано видел экипаж издали и ни с кем из них не разговаривал.

— Но если этот человек не атаман контрабандистов, то кто же он?

— Богатый вельможа, который путешествует для своего удовольствия.

«Личность, по-видимому, весьма таинственная, — подумал Франц, — если суждения о ней так разноречивы».

— А как его зовут?

— Когда его об этом спрашивают, он отвечает, что его зовут Синдбад-Мореход. Но я сомневаюсь, что это его настоящее имя.

— Синдбад-Мореход?

— Да.

— А где живет этот вельможа?

— На море.

— Откуда он?

— Не знаю.

— Вы видели его?

— Случалось.

— Каков он собой?

— Ваша милость сами увидите.

— А где он меня примет?

— Надо думать, в том самом подземном дворце, о котором вам говорил Гаэтано.

— И вы никогда не пытались проникнуть в этот таинственный замок?

— Еще бы, ваша милость, — ответил матрос, — и даже не раз; но все было напрасно; мы обыскали всю пещеру и нигде не нашли даже самого узенького хода. К тому же, говорят, дверь отпирается не ключом, а волшебным словом.

— Положительно, — прошептал Франц, — я попал в сказку из «Тысячи и одной ночи».

— Его милость ждет вас, — произнес за его спиной голос, в котором Франц узнал голос часового.

Его сопровождали два матроса из экипажа яхты.

Вместо ответа Франц вынул из кармана носовой платок и подал его часовому.

Ему молча и весьма тщательно завязали глаза — провожатые явно опасались какого-нибудь обмана с его стороны; после этого молодому человеку предложили поклясться, что он ни в коем случае не будет пытаться снять повязку.

Франц поклялся.

Тогда матросы взяли его под руки и повели, а часовой пошел вперед.

Шагов через тридцать он догадался по соблазнительному запаху козленка, что его ведут мимо бивака. Они прошли еще шагов пятьдесят, по-видимому в том направлении, в котором Гаэтано запретили идти; теперь Францу стало понятно почему. Вскоре, по изменившемуся воздуху, он понял, что вошел в подземелье. После нескольких секунд ходьбы он услышал легкий треск, и на него повеяло благоухающим теплом; наконец, молодой человек почувствовал, что ступает по пышному мягкому ковру; проводники отпустили его руки. Наступила тишина, и чей-то голос произнес на безукоризненном французском языке, хоть и с иностранным выговором:

— Милости прошу, теперь вы можете снять повязку.

Разумеется, Франц не заставил просить себя дважды; он снял платок и увидел перед собой человека лет сорока, в тунисском костюме, то есть в красной шапочке с голубой шелковой кисточкой, в черной суконной, сплошь расшитой золотом куртке, в широких ярко-красных шароварах, такого же цвета гетрах, расшитых, как и куртка, золотом, и в желтых туфлях; поясом ему служила богатая кашемировая шаль, за которую был заткнут маленький кривой кинжал.

Несмотря на мертвенную бледность, лицо незнакомца поражало своей красотой; глаза были живые и пронзительные; прямая линия носа, почти сливающаяся со лбом, напоминала о чистоте греческого типа; а зубы, белые, как жемчуг, в обрамлении черных, как смоль, усов, ослепительно сверкали.

Но бледность этого лица была неестественна; словно человек долгие годы провел в могиле, и краски жизни уже не могли вернуться к нему.

Он был не очень высок ростом, но хорошо сложен, и, как у всех южан, руки и ноги у него были маленькие.

Но что больше всего поразило Франца, принявшего рассказ Гаэтано за басню, так это роскошь обстановки.

Вся комната была обтянута алым турецким шелком, затканным золотыми цветами. В углублении стоял широкий диван, над которым было развешано арабское оружие в золотых ножнах, с рукоятями, усыпанными драгоценными камнями; с потолка свисала изящная лампа венецианского стекла, а ноги по щиколотку утопали в турецком ковре; дверь, через которую вошел Франц, закрывали занавеси, так же как и вторую дверь, которая вела в соседнюю комнату, по-видимому, ярко освещенную.

Хозяин не мешал Францу удивляться, но и сам не спускал с него глаз.

— Милостивый государь, — сказал он наконец, — прошу простить меня за предосторожности, с которыми вас привели ко мне; но этот остров по большей части безлюден, и, если бы кто-нибудь проник в тайну моего обиталища, я, по всей вероятности, при возвращении нашел бы его в довольно плачевном состоянии, а это было бы чрезвычайно досадно не потому, что я горевал бы о понесенном уроне, а потому, что лишился бы возможности по своему желанию предаваться уединению. А теперь я постараюсь загладить эту маленькую неприятность, предложив вам то, что вы едва ли рассчитывали найти здесь, — сносный ужин и удобную постель.

— Помилуйте, — сказал Франц, — к чему извинения? Всем известно, что людям, переступающим порог волшебных замков, завязывают глаза; вспомните Рауля из «Гугенотов»; и, право, я не могу пожаловаться: все, что вы мне показываете, действительно стоит чудес «Тысячи и одной ночи».

— Увы! Я скажу вам, как Лукулл: если бы я знал, что вы сделаете мне честь посетить меня, то приготовился бы к этому. Но как ни скромен мой приют, он в вашем распоряжении; как ни плох мой ужин, я вас прошу его отведать. Али, все готово?

В тот же миг занавеси на дверях раздвинулись и нубиец, черный, как эбеновое дерево, одетый в строгую белую тунику, знаком пригласил хозяина в столовую.

— Не знаю, согласитесь ли вы со мной, — сказал незнакомец Францу, — но для меня нет ничего несноснее, чем часами сидеть за столом друг напротив друга и не знать, как называть своего собеседника. Прошу заметить, что, уважая права гостеприимства, я не спрашиваю вас ни о вашем имени, ни о звании, я только хотел бы знать, как вам угодно, чтобы я к вам обращался. Чтобы со своей стороны не стеснять вас, скажу, что меня обычно называют Синдбад-Мореход.

— А мне, — ответил Франц, — чтобы быть в положении Аладдина, не хватает только знаменитой лампы, и потому я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы называться сегодня Аладдином. Таким образом мы останемся в царстве Востока, куда, по-видимому, меня перенесли чары какого-то доброго духа.

— Итак, любезный Аладдин, — сказал таинственный хозяин, — вы слышали, что ужин подан. Поэтому прошу вас пройти в столовую; ваш покорнейший слуга пойдет вперед, чтобы показать дорогу.

И Синдбад, приподняв занавес, пошел впереди гостя.

Восхищение Франца все росло: ужин был сервирован с изысканной роскошью. Убедившись в этом, он начал осматриваться. Столовая была не менее великолепна, чем гостиная, которую он только что покинул; она была вся из мрамора, с ценнейшими античными барельефами; в обоих концах продолговатого зала стояли прекрасные статуи с корзинами на головах. В корзинах пирамидами лежали самые редкостные плоды: сицилийские ананасы, малагские гранаты, балеарские апельсины, французские персики и тунисские финики.

Ужин состоял из жареного фазана, окруженного корсиканскими дроздами, заливного кабаньего окорока, жареного козленка под соусом тартар, великолепного тюрбо и гигантского лангуста. Между большими блюдами стояли тарелки с закусками. Блюда были серебряные, тарелки — из японского фарфора.

Франц протер глаза — ему казалось, что все это сон.

Али прислуживал один и отлично справлялся со своими обязанностями. Гость с похвалой отозвался о нем.

— Да, — согласился хозяин, со светской непринужденностью угощая Франца, — бедняга мне очень предан и очень старателен. Он помнит, что я спас ему жизнь, а так как он, по-видимому, дорожил своей головой, то благодарен мне за то, что я сохранил ее.

Али подошел к хозяину, взял его руку и поцеловал.

— Не будет ли нескромностью с моей стороны, — произнес Франц, — если я спрошу, при каких обстоятельствах вы совершили это доброе дело?

— Это очень просто, — ответил хозяин. — По -видимому, этот плут прогуливался около сераля тунисского бея ближе, чем это позволительно чернокожему, ввиду чего бей приказал отрезать ему язык, руку и голову: в первый день — язык, во второй — руку, а в третий — голову. Мне всегда хотелось иметь немого слугу; я подождал, пока ему отрезали язык, и предложил бею променять его на чудесное двуствольное ружье, которое накануне, как мне показалось, очень понравилось его высочеству. Он колебался: ему хотелось покончить с этим несчастным. Но я прибавил к ружью английский охотничий нож, которым перерубил ятаган его высочества; тогда бей согласился оставить бедняге руку и голову, но с тем условием, чтобы ноги его больше не было в Тунисе. Напутствие было излишне. Как только этот басурман издали видит берега Африки, так тотчас же забирается в самую глубину трюма, и его невозможно выманить оттуда до тех пор, пока третья часть света не скроется из виду.

Франц задумался, не зная, как истолковать жестокое добродушие, с которым хозяин рассказал ему эту историю.

— Значит, подобно благородному моряку, имя которого вы носите, — сказал он, чтобы переменить разговор, — вы проводите жизнь в путешествиях?

— Да. Это обет, который я дал в те времена, когда совсем не думал, что мне представится возможность выполнить его, — улыбнулся незнакомец. — Я дал еще несколько обетов и надеюсь в свое время выполнить и их.

Хотя Синдбад произнес эти слова с величайшим хладнокровием, в его глазах мелькнуло выражение жестокой ненависти.

— Вы, должно быть, много страдали? — произнес Франц.

Синдбад вздрогнул и пристально посмотрел на него.

— Что навело вас на такую мысль? — спросил он.

— Все, — ответил Франц, — ваш голос, взгляд, ваша бледность, та жизнь, которую вы ведете.

— Я? Я веду самую счастливую жизнь, какая только может быть на земле, — жизнь паши. Я владыка мира; если мне нравится какое-нибудь место, я там остаюсь; если соскучусь, уезжаю; я свободен, как птица; у меня крылья, как у нее; люди, которые меня окружают, повинуются мне по первому знаку. Иногда я развлекаюсь тем, что издеваюсь над человеческим правосудием, похищая у него разбойника, которого оно ищет, или преступника, которого оно преследует. А кроме того, у меня есть собственное правосудие, которое без отсрочек и апелляций осуждает и оправдывает и в которое никто не вмешивается. Если бы вы вкусили моей жизни, то не захотели бы иной и никогда не возвратились бы в мир, разве только ради какого-нибудь сокровенного замысла.

— Мщения, например! — сказал Франц.

Незнакомец бросил на него один из тех взглядов, которые проникают до самого сердца.

— Почему именно мщения? — спросил он.

— Потому что, — пояснил Франц, — вы кажетесь мне человеком, который подвергается гонению общества и готовится свести с ним счеты.

— Ошибаетесь, — сказал Синдбад и рассмеялся своим странным смехом, обнажавшим острые белые зубы, — я своего рода филантроп и, может быть, когда-нибудь отправлюсь в Париж и вступлю в соперничество с господином Аппером и Человеком в синем плаще .

— И это будет ваше первое путешествие в Париж?

— Увы, да! Я не слишком любопытен, не правда ли? Но уверяю вас, не я тому виной; мое время еще придет.

— И скоро вы думаете быть в Париже?

— Сам не знаю, все зависит от стечения обстоятельств.

— Я хотел бы там быть в одно время с вами и постараться, насколько это будет в моих силах, отплатить за гостеприимство, оказанное вами здесь, на Монте-Кристо.

— Я с величайшим удовольствием принял бы ваше приглашение, — ответил хозяин, — но, к сожалению, если я поеду в Париж, то, вероятно, инкогнито.

Между тем ужин продолжался; впрочем, он, казалось, был подан только для Франца, потому что незнакомец едва притронулся к великолепным блюдам, которыми угощал нежданного гостя и которым тот усердно отдавал должное.

Наконец, Али принес десерт, или, вернее, снял корзины со статуй и поставил на стол.

Между корзинами он поставил небольшую золоченую чашу с крышкой.

Почтение, с которым Али принес эту чашу, возбудило во Франце любопытство. Он поднял крышку и увидел зеленоватое тесто, по виду напоминавшее шербет, но совершенно ему не известное.

Молодой человек в недоумении снова закрыл чашу и, взглянув на хозяина, увидел, что тот насмешливо улыбается.

— Вы не можете понять, что в этой чаше, и вас разбирает любопытство?

— Да, признаюсь.

— Этот зеленый шербет — не что иное, как амброзия, которую Геба подавала на стол Юпитеру.

— Но эта амброзия, — сказал Франц, — побывав в руках людей, вероятно, поменяла свое небесное название на земное? Как на человеческом языке называется это снадобье, к которому, впрочем, я не чувствую особенного влечения?

— Вот неопровержимое доказательство нашего материализма! — воскликнул Синдбад. — Как часто проходим мы мимо собственного счастья, не замечая его, не посмотрев на него; а если и посмотрим, то не узнаем. Если вы человек положительный и ваш кумир — золото, попробуйте этот шербет, и перед вами откроются россыпи Перу, Гузерата и Голконды; если вы человек воображения, поэт, — попробуйте его, и границы возможного исчезнут: беспредельные дали откроются перед вами, вы будете блуждать, свободный сердцем и душой, в бесконечных просторах мечты. Если вы честолюбивы, гонитесь за земным величием — попробуйте его, и через час вы будете властелином — не маленькой страны в уголке Европы, как Англия, Франция или Испания, а властелином земли, властелином мира, властелином вселенной. Ваш трон будет стоять на той горе, на которую Сатана возвел Иисуса, и, не поклоняясь ему, вы будете верховным повелителем всех земных царств. Согласитесь, что это соблазнительно, тем более что для этого достаточно... Посмотрите.

С этими словами он поднял крышку маленькой золоченой чаши, взял кофейной ложечкой кусочек волшебного шербета, поднес ко рту и медленно проглотил, полузакрыв глаза и закинув голову.

Франц не мешал хозяину наслаждаться любимым лакомством; когда тот немного пришел в себя, он спросил:

— Но что же это за волшебное кушанье?

— Вы слышали о Горном Старце[22], — спросил хозяин, — о том самом, который хотел убить Филиппа Августа?

— Разумеется.

— Вам известно, что он владел роскошной долиной у подножия горы, которой он обязан своим поэтическим прозвищем. В этой долине раскинулись великолепные сады, посаженные Хасаном ибн-Сабба, а в садах были уединенные беседки. В эти беседки он приглашал избранных и угощал их, по словам Марко Поло, некоей травой, которая переносила их в эдем, где ждали вечно цветущие растения, вечно спелые плоды, вечно юные девы. То, что эти счастливые юноши принимали за действительность, была мечта, но мечта такая сладостная, такая упоительная, такая страстная, что они продавали за нее душу и тело тому, кто дарил ее, повиновались ему, как Богу, шли на край света убивать указанную им жертву и безропотно умирали мучительной смертью в надежде, что это лишь переход к той блаженной жизни, которую сулила священная трава.

— Так это гашиш! — воскликнул Франц. — Я слышал о нем, вернее, мне известно такое название.

— Вот именно, любезный Аладдин, это гашиш, самый лучший, самый чистый александрийский гашиш, от Абугора, несравненного мастера, великого человека, которому следовало бы выстроить дворец с надписью: «Продавцу счастья — благодарное человечество».

—А знаете, — сказал Франц, — мне хочется самому убедиться в справедливости ваших похвал.

— Судите сами, дорогой гость, судите сами; но не останавливайтесь на первом опыте. Чувства надо приучать ко всякому новому впечатлению, нежному или острому, печальному или радостному. Природа борется против этой божественной травы, потому что она не создана для радости и цепляется за страдания. Ну жно, чтобы побежденная природа пала в борьбе, нужно, чтобы действительность последовала за мечтой: и тогда мечта берет верх, мечта становится жизнью, а жизнь — мечтой. Но как различны эти превращения! Сравнив несчастья настоящей жизни с наслаждениями жизни воображаемой, вы отвернетесь от жизни и отдадитесь во власть вечной мечте. Когда вы покинете ваш собственный мир для мира людей, вам покажется, что вы сменили неаполитанскую весну на лапландскую зиму. Вам покажется, что вы спустились из рая на землю, с неба в ад. Отведайте гашиша, дорогой гость, отведайте.

Вместо ответа Франц взял ложку, набрал чудесного шербета столько же, сколько взял хозяин, и поднес ко рту.

— Черт возьми! — сказал он, проглотив божественное снадобье. — Не знаю, насколько приятны будут последствия, но это вовсе не так вкусно, как вы уверяете.

— Потому что ваше нёбо еще не приноровилось к необыкновенному вкусу этого вещества. Скажите, разве вам с первого раза понравились устрицы, чай, портер, трюфели, все то, к чему вы после пристрастились? Разве вы понимаете римлян, которые приправляли фазанов ассой-фетидой, и китайцев, которые едят ласточкины гнезда? Разумеется, нет. То же и с гашишем. Потерпите неделю, и ничто в мире не сравнится с ним, каким бы безвкусным и пресным он ни казался вам сегодня. Впрочем, перейдем в другую комнату, в вашу. Али подаст нам трубки и кофе.

Они встали, и пока тот, кто назвал себя Синдбадом и кого мы тоже время от времени называли этим именем, отдавал распоряжения слуге, Франц вошел в соседнюю комнату.

Убранство ее было проще, но не менее богато. Она была совершенно круглая, и ее опоясывал огромный диван. Диван, стены, потолок и пол были покрыты драгоценными мехами, мягкими и нежными, как самый пушистый ковер; это были шкуры африканских львов с величественными гривами, полосатых бенгальских тигров, шкуры капских пантер, ярко испещренных, как та, которую видел Данте, шкуры сибирских медведей и норвежских лисиц — они полностью устилали пол и диван, так что казалось, будто ступаешь по густой траве или покоишься на пуховой постели.

Гость и хозяин легли на диван; чубуки жасминового дерева с янтарными мундштуками были у них под рукой, уже набитые табаком. Они взяли по трубке. Али подал огня и ушел за кофе.

Наступило молчание; Синдбад погрузился в мысли, которые, казалось, не покидали его даже во время беседы, а Франц предался грезам, всегда посещающим человека, курящего хороший табак, вместе с дымом которого отлетают все грустные мысли и душа наполняется волшебными снами и видениями.

Али принес кофе.

— Как вы предпочитаете, — спросил незнакомец, — по-французски или по-турецки, крепкий или слабый, с сахаром или без сахара, настоявшийся или кипяченый? Выбирайте: есть любой.

— Я буду пить по-турецки, — ответил Франц.

— И вы совершенно правы, — сказал хозяин, — это показывает, что у вас есть склонность к восточной жизни. Ах! Только на Востоке умеют жить. Что касается меня, — прибавил он со странной улыбкой, которая не укрылась от Франца, — когда я покончу со своими делами в Париже, я поеду доживать свой век на Восток; и если вам угодно будет навестить своего покорного слугу, то придется искать меня в Каире, в Багдаде или в Исфагане.

— Это будет совсем нетрудно, — произнес Франц, — потому что мне кажется, будто у меня растут орлиные крылья и на них я облечу весь мир за одни сутки.

— Ага! Это действует гашиш! Так расправьте же крылья и уноситесь в надземные пространства: не бойтесь, вас охраняют, и если ваши крылья, как крылья Икара, растают от жгучего солнца, мы примем вас в свои объятия.

Он сказал Али несколько слов по-арабски, тот поклонился и вышел.

Франц чувствовал, что с ним происходит странное превращение. Вся усталость, накопившаяся за день, вся тревога, вызванная событиями вечера, улетучивались, как в ту первую минуту отдыха, когда еще настолько бодрствуешь, что чувствуешь приближение сна. Его тело приобрело бесплотную легкость, мысли невыразимо просветлели, чувства обострились. Горизонт все расширялся, но не тот мрачный горизонт, который он видел наяву и в котором чувствовал какую-то смутную угрозу, а голубой, прозрачный, необозримый, в лазури моря, в блеске солнца, в благоухании ветра. Потом, под звуки песен матросов, звуки такие чистые и прозрачные, что они составили бы божественную мелодию, если бы удалось их записать, он увидел, как перед ним встает остров Монте-Кристо, но не грозным утесом на волнах, а оазисом в пустыне; чем ближе подходила лодка, тем шире разливалось пение, потому что с острова к небу неслась таинственная и волшебная мелодия, словно Лорелея хотела завлечь рыбака или чародей Амфион — воздвигнуть город.

Наконец, лодка коснулась берега, но без усилий, без толчка, как губы прикасаются к губам, и Франц вошел в пещеру, а чарующая музыка все не умолкала. Он спустился, или, вернее, ему показалось, что он спускается по ступеням, вдыхая свежий благовонный воздух, как тот, который веял вокруг грота Цирцеи, напоенный таким благоуханием, что душа растворяется в мечтах, насыщенный таким огнем, что распаляются чувства; и он увидел все, что с ним было наяву, начиная с Синдбада, фантастического хозяина таинственного подземелья, до Али, немого прислужника; потом все смешалось и исчезло, как последние тени в гаснущем волшебном фонаре, и он очутился в зале со статуями, освещенном одним из тех тусклых светильников, которые у древних ночью охраняли сон или наслаждение.

Это были те же статуи, с пышными формами, сладострастные и в то же время полные поэзии, с магнетическим взглядом, с соблазнительной улыбкой, с пышными кудрями. Это были Фри-на, Клеопатра, Мессалина, три великие куртизанки; и среди этих бесстыдных видений, подобно чистому лучу, подобно ангелу на языческом Олимпе, возникло целомудренное создание, светлый призрак, стыдливо прячущий от мраморных распутниц свое девственное чело.

И вот все три статуи объединились в страстном вожделении к одному возлюбленному, и этим возлюбленным был он; они приблизились к его ложу в длинных, ниспадающих до ног белых туниках, с обнаженной грудью, в волнах распущенных кос; они принимают позы, которые соблазняли богов, но перед которыми устояли святые, они смотрят на него тем неумолимым и пламенным взором, каким смотрит на птицу змея, и у него нет сил противиться этим взорам, мучительным, как объятие, и сладостным, как поцелуй.

Франц закрывает глаза и, бросая вокруг себя последний взгляд, смутно видит стыдливую статую, закутанную в покрывало; и вот его глаза сомкнулись для действительности, а чувства раскрылись для немыслимых ощущений.

Тогда настало нескончаемое наслаждение, неустанная страсть, которую пророк обещал своим избранникам. Мраморные уста ожили, груди потеплели, и для Франца, впервые отдавшегося во власть гашиша, страсть стала мукой, наслаждение — пыткой; он чувствовал, как к его лихорадочным губам прижимаются мраморные губы, упругие и холодные, как кольца змеи; но в то время как руки пытались оттолкнуть эту чудовищную страсть, чувства покорялись обаянию таинственного сна, и, наконец, после борьбы, за которую не жаль отдать душу, он упал навзничь, обессиленный, задыхаясь и изнемогая от наслаждения, отдаваясь поцелуям мраморных любовниц и чародейству исступленного сна.

XI. Пробуждение

Когда Франц очнулся, окружающие его предметы показались ему продолжением сна; ему мерещилось, что он в могильном склепе, куда, словно сострадательный взгляд, едва проникает луч солнца; он протянул руку и нащупал голый камень; молодой человек приподнялся и увидел, что лежит в плаще на ложе из сухого вереска, очень мягком и пахучем.

Видения исчезли, и статуи, словно это были призраки, вышедшие из могил, пока он спал, скрылись при его пробуждении.

Он сделал несколько шагов по направлению к солнечному свету; бурное сновидение сменилось спокойной действительностью. Франц понял, что он в пещере, подошел к полукруглому выходу и увидел голубое небо и лазурное море. Лучи утреннего солнца пронизывали волны и воздух; на берегу сидели матросы, они разговаривали и смеялись; шагах в десяти от берега плавно покачивалась лодка, стоявшая на якоре.

Несколько минут он наслаждался прохладным ветром, овевавшим лоб; слушал слабый плеск волн, разбивавшихся о берег и оставлявших на утесах кружево пены, белой, как серебро; Франц безотчетно, бездумно отдался божественной прелести утра, которую особенно живо чувствуешь после фантастического сновидения; постепенно, глядя на открывшуюся взгляду жизнь природы, такую спокойную, чистую, величавую, он осознал неправдоподобие своих снов, и память вернула его к действительности.

Франц вспомнил свое прибытие на остров, посещение атамана контрабандистов, подземный дворец, полный роскоши, превосходный ужин и ложку гашиша.

Но в ясном дневном свете ему показалось, что прошел по крайней мере год со времени всех этих событий, настолько живо было в уме сновидение и настолько оно поглощало мысли. Временами ему чудились — то возле матросов, то среди скал, то в лодке — те призраки, которые ночью услаждали его своими ласками. Впрочем, голова у него была свежая, тело отдохнувшим; он чувствовал себя превосходно и с особенной радостью вдыхал свежий воздух и подставлял лицо под теплые лучи солнца.

Франц бодрым шагом направился к матросам.

Завидев его, они встали, а хозяин лодки подошел к нему.

— Его милость, Синдбад-Мореход, — сказал он, — велел кланяться вашей милости и передать вам, что он крайне сожалеет, что не мог проститься с вами; он надеется, что вы его извините, когда узнаете, что он был вынужден отправиться в Малагу по очень спешному делу.

— Так неужели все это правда, друг Гаэтано? — спросил Франц. — Неужели существует человек, который по-царски принимал меня на этом острове и уехал, пока я спал?

— Существует, и вот его яхта, которая уходит на всех парусах; и если вы взглянете в подзорную трубу, то, по всей вероятности, найдете среди экипажа хозяина.

И Гаэтано указал рукой на маленькое судно, державшее курс на южную оконечность Корсики.

Франц достал подзорную трубу, наставил ее и посмотрел в указанном направлении.

Гаэтано не ошибся. На палубе, повернувшись лицом к острову, стоял таинственный незнакомец и так же, как Франц, держал в руке подзорную трубу; он был в том же наряде, в каком накануне предстал перед своим гостем, и махал платком в знак прощания.

Молодой человек вынул платок и тоже помахал в ответ.

Через секунду на яхте показалось легкое облако дыма, красиво отделилось от кормы и медленно поднялось к небу; Франц услышал слабый выстрел.

— Слышите? — спросил Г аэтано. — Это он прощается с вами.

Франц взял карабин и выстрелил в воздух, не надеясь, впрочем, что звук выстрела сможет преодолеть пространство, отделявшее его от яхты.

— Что теперь прикажете, ваша милость? — спросил Гаэтано.

— Прежде всего зажгите факел.

— А, понимаю, — сказал хозяин, — вы хотите отыскать вход в волшебный дворец. Желаю вам успеха, ваша милость, если это может вас позабавить; факел я вам сейчас достану. Мне тоже не давала покоя эта мысль, и я раза три-четыре пробовал искать, но наконец бросил. Джованни, — повернулся он к матросу, — зажги факел и подай его милости.

Джованни выполнил приказание, Франц взял факел и вошел в подземелье; за ним следовал Гаэтано.

Он узнал место, где проснулся на ложе из вереска; но тщетно освещал стены пещеры: по дымным следам он видел, что до него многие принимались за поиски.

И все же Франц осмотрел каждую пядь гранитной стены, непроницаемой, как будущее; в малейшую щель он втыкал охотничий нож; на каждый выступ нажимал в надежде, что он подастся; но все было тщетно, и молодой человек только зря потерял два часа.

Наконец он отказался от своего намерения; Гаэтано торжествовал.

Когда Франц возвратился на берег, яхта казалась уже только белой точкой на горизонте. посмотрел в подзорную трубу, но даже и с ее помощью невозможно было что-нибудь различить.

Гаэтано напомнил ему, что он приехал сюда охотиться за дикими козами; Франц совершенно забыл об этом. Он взял ружье и пошел бродить по острову с видом человека, скорее исполняющего обязанность, чем развлекающегося, и за четверть часа убил козу и двух козлят. Эти козы, такие же дикие и ловкие, как серны, были так похожи на наших домашних коз, что Франц не считал их дичью.

Кроме того, его занимали совсем другие мысли. Со вчерашнего вечера он стал героем сказки из «Тысячи и одной ночи», и его мысли постоянно возвращались к пещере.

Несмотря на первую неудачу, он возобновил поиски, приказав тем временем Гаэтано зажарить одного козленка. На этот раз поиски продолжались так долго, что, когда Франц возвратился, козленок был уже зажарен и завтрак готов.

Молодой человек сел на то самое место, где сидел накануне, когда к нему явились с приглашением отужинать у таинственного хозяина, и снова увидел, словно чайку на гребне волны, маленькую яхту, продолжавшую двигаться по направлению к Кор сике.

— Как же это? — обратился он к Г аэтано. — Ведь вы сказали, что господин Синдбад отплыл в Малагу, а по-моему, он держит путь прямо на Порто-Веккио.

— Разве вы забыли, — произнес хозяин лодки, — что среди его экипажа сейчас два корсиканских разбойника?

— Он хочет высадить их на берег? — спросил Франц.

— Вот именно. Этот человек, говорят, ни Бога, ни черта не боится и готов дать пятьдесят миль крюку, чтобы оказать услугу бедному малому!

— Но такие услуги могут поссорить его с властями той страны, где он занимается такого рода благотворительностью, — заметил Франц.

— Ну, так что же! — ответил, смеясь, Гаэтано. — Какое ему дело до властей? Он ни в грош их не ставит! Пусть попробуют погнаться за ним! Во-первых, его яхта — не корабль, а птица, и любому фрегату даст вперед три узла на двенадцать; а во-вторых, стоит ему только сойти на берег, он повсюду найдет друзей.

Из того было ясно, что Синдбад, который так радушно принимал Франца, поддерживал отношения с контрабандистами и разбойниками всего побережья Средиземного моря, что весьма странно характеризовало его.

Франца уже ничто не удерживало на Монте-Кристо; он потерял всякую надежду открыть тайну пещеры и поэтому поспешил заняться завтраком, приказав матросам приготовить лодку.

Через полчаса молодой человек был уже в ней.

Он бросил последний взгляд на яхту; она скрывалась из глаз в заливе Порто-Веккио.

Франц подал знак к отплытию.

Яхта исчезла в ту самую минуту, когда лодка тронулась в путь.

Вместе с яхтой исчез последний след минувшей ночи: ужин, Синдбад, гашиш и статуи — все смешалось в едином сновидении.

Лодка шла весь день и всю ночь, и на следующее утро, когда взошло солнце, исчез и остров Монте-Кристо.

Как только Франц сошел на берег, он забыл о своих похождениях и поспешил покончить с последними светскими обязанностями во Флоренции, чтобы отправиться в Рим, где его ждал Альбер де Морсер.

Затем молодой человек отправился в путь и в субботу вечером в почтовой карете прибыл на площадь Таможни.

Комнаты, как мы уже сказали, были приготовлены; оставалось только добраться до гостиницы маэстро Пастрини, но это было не так-то просто, потому что на улицах теснился народ, и Рим уже был охвачен глухим и тревожным волнением — предвестником великих событий. Ежегодно в Риме бывает четыре великих события: карнавал, страстная неделя, праздник Тела Господня и праздник Св. Петра.

В остальное время года город погружается в спячку и пребывает в состоянии, промежуточном между жизнью и смертью, как будто делает привал между этим и тем светом. В это время Рим бывает поразительно прекрасным, полным поэзии и своеобразия. Франц уже раз шесть посещал город и с каждым разом находил его все более волшебным и пленительным.

Наконец он пробрался сквозь огромную взволнованную толпу и достиг гостиницы. На первый вопрос ему ответили с грубостью, присущей занятым извозчикам и содержателям переполненных гостиниц, что в гостинице «Лондон» для него места нет. Тогда он послал свою визитную карточку маэстро Пастрини и сослался на Альбера де Морсер. Это подействовало. Маэстро Пастрини сам выбежал к нему, извинился, что заставил его милость дожидаться, разбранил слуг, выхватил подсвечник из рук чичероне, который успел завладеть приезжим, и собирался уже проводить к Альберу, но тот сам вышел к нему навстречу.

Заказанный номер состоял из двух небольших спален и приемной. Окна спальни выходили на улицу — обстоятельство, отмеченное маэстро Пастрини, как неоценимое преимущество. Все остальные комнаты на этом этаже снял какой-то богач, не то сицилианец, не то мальтиец — хозяин точно не знал.

— Все это очень хорошо, маэстро Пастрини, — сказал Франц, — но нам хотелось бы сейчас же поужинать, а на завтра и на следующие дни нам нужна коляска.

— Что касается ужина, — ответил хозяин гостиницы, — то вам его подадут немедленно, но коляску...

— Но? — повторил Альбер. — Стойте, стойте, маэстро Пастрини, что это за шутки? Нам нужна коляска.

— Ваша милость, — сказал хозяин гостиницы, — будет сделано все возможное. Это все, что я могу обещать.

— А когда мы получим ответ? — спросил Франц.

— Завтра утром, — пообещал хозяин.

— Да что там! — заявил Альбер. — Заплатим подороже, вот и все. Дело известное: у Дрэка и Арона берут двадцать пять франков в обыкновенные дни и тридцать или тридцать пять по воскресеньям и праздникам; прибавьте пять франков куртажа, выйдет сорок — есть о чем говорить.

— Я сомневаюсь, чтобы ваша милость даже за двойную цену могли что-нибудь достать.

— Так пусть запрягут лошадей в мою дорожную коляску. Она немного поистрепалась в дороге, но это не беда.

— Лошадей не найти.

Альбер посмотрел на Франца, как человек, не понимающий, что ему говорят.

— Как вам это нравится, Франц? Нет лошадей, — воскликнул он. — Но разве нельзя достать хотя бы почтовых?

— Они все были разобраны еще две недели тому назад и теперь остались те, которые необходимы для почты.

— Что вы на это скажете? — спросил Франц.

— Скажу, что, когда я чего-нибудь не понимаю, то обычно не останавливаюсь на этом и перехожу к другому. Как обстоит дело с ужином, маэстро Пастрини?

— Ужин готов, ваша милость.

— Так начнем с того, что поужинаем.

— А коляска и лошади? — спросил Франц.

— Не беспокойтесь, друг мой. Они найдутся; только не надо скупиться.

И Морсер, полагая, что все возможно, пока есть тугой кошелек или набитый бумажник, поужинал, лег в постель, спал, как сурок, и видел во сне, что катается на карнавале в коляске шестерней.

XII. Римские разбойники

На следующий день Франц проснулся первым и тотчас же позвонил.

Колокольчик еще не успел умолкнуть, как вошел сам маэстро Пастрини.

— Вот видите, — торжествующе сказал хозяин, даже не ожидая вопроса Франца, — я вчера угадал, ваша милость, когда не решился ничего обещать вам; вы слишком поздно спохватились, и во всем Риме нет ни одной коляски, то есть на три дня вперед, разумеется.

— Ну конечно! — воскликнул Франц. — Именно на те дни, когда она больше всего нужна.

— О чем это вы? — спросил Альбер входя. — Нет коляски?

— Вы угадали, мой друг, — ответил Франц.

— Нечего сказать, хорош городишко, ваш Вечный город!

— Я хочу сказать, ваша милость, — возразил маэстро Паст-рини, желая поддержать авторитет столицы христианского мира в глазах приезжих, — я хочу сказать, что нет коляски с воскресного утра до вечера вторника; но до воскресенья вы, если пожелаете, найдете хоть пятьдесят.

— Это уже лучше! — воскликнул Альбер. — Сегодня у нас четверг, — кто знает, что может случиться до воскресенья?

— Случится только то, что понаедет еще тысяч десять — двенадцать народу, — заметил Франц, — и положение станет еще более затруднительным.

— Любезный друг, — ответил Морсер, — давайте наслаждаться настоящим и не омрачать будущее.

— По ре окно у нас будет? — спросил Франц.

— Окно? Куда?

— На Корсо, разумеется!

— Вы шутите! Окно! — воскликнул маэстро Пастрини. — Невозможно! Совершенно невозможно! Было одно незанятое, на шестом этаже палаццо Дориа, да и то отдали русскому князю за двадцать цехинов в день.

Молодые люди с изумлением переглянулись,

— Знаете, дорогой друг, — сказал Франц Альберу, — что нам остается делать? Проведем карнавал в Венеции; если там нет колясок, то по крайней мере есть гондолы.

— Ни в коем случае! — возразил Альбер. — Я решил увидеть римский карнавал и увижу его хоть на ходулях.

— Превосходная мысль, — подхватил Франц, — особенно удобно будет гасить мокколетти[23]; мы нарядимся полишинелями, вампирами или обитателями Ландов и будем иметь головокружительный успех.

— Ваши милости все-таки желают получить экипаж хотя бы до воскресенья?

— Разумеется! — сказал Альбер. — Неужели вы думаете, что мы будем ходить по улицам Рима пешком, как какие-нибудь писари?

— Приказание ваших милостей будет исполнено, — произнес маэстро Пастрини. — Только предупреждаю, что экипаж будет вам стоить шесть пиастров в день.

— А я, любезный синьор П астрини, — подхватил Франц, — предупреждаю вас, что поскольку я не так богат, как наш сосед-миллионер, и уже четвертый раз в Риме, то знаю цену на экипажи в будни, в праздники и по воскресеньям; мы вам дадим двенадцать пиастров за три дня, сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний, и вы еще недурно на этом заработаете.

— Позвольте, ваша милость!.. — попытался возразить маэстро Пастрини.

— Как хотите, дорогой хозяин, как хотите, — заметил Франц, — или я сам сторгуюсь с вашим abettatore[24], которого хорошо знаю, — это мой старый приятель, он уже немало заработал на мне, и, в надежде и впредь поживиться, он возьмет с меня меньше, чем я вам предлагаю; вы потеряете разницу по своей собственной вине.

— Зачем же вам беспокоиться, ваша милость? — возразил маэстро Пастрини с улыбкой итальянского обиралы, признающего себя побежденным. — Я постараюсь услужить вам и надеюсь, что вы будете довольны.

— Вот и чудесно! Давно бы так.

— Когда вам угодно коляску?

— Чер ез час.

— Через час она будет у ворот.

И действительно, через час экипаж ждал молодых людей; это была обыкновенная извозчичья пролетка, ввиду торжественного случая возведенная в чин коляски. Но, несмотря на ее более чем скромный вид, молодые люди были бы счастливы иметь ее в своем распоряжении в последние три дня карнавала.

— Ваша светлость! — крикнул чичероне высунувшемуся в окно Францу. — Подать карету ко дворцу?

Хотя молодой человек и привык к напыщенным выражениям итальянцев, он все же осмотрелся; но слова чичероне явно относились к нему.

Его светлостью был он сам, под каретой подразумевалась пролетка, а дворцом именовалась гостиница «Лондон».

Удивительная склонность итальянцев к преувеличению полностью проявилась в этой фразе.

Франц и Альбер сошли вниз. Карета подкатила к дворцу. Их светлости развалились в экипаже, а чичероне вскочил на запятки.

— Куда угодно ехать вашим светлостям?

— Сначала к храму Святого Петра, а потом к Колизею, — как настоящий парижанин, сказал Альбер.

Но он не знал, что нужен целый день, чтобы осмотреть храм Св. Петра и целый месяц, чтобы его изучить. Весь день они осматривали храм.

За этим занятием друзья не заметили, что солнце клонится к закату.

Франц посмотрел на часы: было уже половина пятого.

Пришлось отправиться домой. Выходя из экипажа, Франц велел кучеру быть у подъезда в восемь часов. Он хотел показать Альберу Колизей при лунном свете, как показал храм Св. Петра при лучах солнца. Когда показываешь приятелю город, в котором сам уже бывал, то стараешься, чтобы он так же понравился, как когда знакомишь его с женщиной, любовником которой когда-то был.

Поэтому Франц сам указал кучеру маршрут. Он должен был миновать ворота дель-Пополо, проехать вдоль наружной стены и въехать в ворота Сан-Джованни. Тогда Колизей сразу вырастет перед ними, и его величие не будет умалено ни Капитолием, ни Форумом, ни аркой Септимия Севера, ни храмом Антонина и Фаустины на виа-Сакра, которые они могли бы увидеть по пути.

Сели обедать. Маэстро Пастрини обещал им превосходный обед, который оказался сносным, придраться было не к чему.

К концу обеда явился хозяин; Франц подумал, что тот пришел выслушать одобрение, и готовился польстить ему, но Пастрини с первых же слов прервал его.

— Ваша милость, — сказал он, — я весьма польщен вашими похвалами; но я пришел не за этим.

— Может быть, вы пришли сообщить, что нашли для нас экипаж? — спросил Альбер, закуривая сигару.

— Ни в коем случае; и я советую вашей милости даже не надеяться на это и примириться со своим положением. В Риме что-то возможно или невозможно. Когда вам говорят, что это невозможно, то дело кончено.

— В Париже намного удобнее: когда вам говорят, что это невозможно, вы платите вдвое больше и тотчас же получаете то, что нужно.

— Так говорят все французы, — отвечал задетый за живое маэстро Пастрини, — и я, право, не понимаю, зачем они путешествуют?

— Поэтому, — произнес Альбер, флегматично пуская дым в потолок и раскачиваясь в кресле, — поэтому путешествуют только такие безумцы и дураки, как мы; умные люди предпочитают свой особняк на улице Эльдер, Г антский бульвар и Кафе-де-Пари.

Похоже, не надо объяснять, что Альбер жил на названной улице, каждый день прогуливался по фешенебельному бульвару и обедал в том единственном кафе, где подают обед, и то лишь при том условии, что вы в хороших отношениях с официантами.

Маэстро Пастрини ничего не ответил, явно обдумывая ответ Альбера, показавшийся ему не вполне ясным.

— Однако, — сказал Франц, прерывая географические размышления хозяина, — вы пришли к нам с какой-то целью. С какой именно?

— Вы совершенно правы; речь идет вот о чем: вы велели подать коляску к восьми часам?

— Да.

— Вы хотите взглянуть на Колоссео?

— Вы хотите сказать: на Колизей?

— Это одно и то же.

— Пожалуй.

— Вы велели кучеру выехать в ворота дель-Пополо, проехать вдоль наружной стены и вернуться через ворота Сан-Джованни?

— Совершенно верно.

— Это невозможно.

— Невозможно?

— Или, во всяком случае, очень опасно.

— Опасно? Почему?

— Из-за знаменитого Луиджи Вампа.

— Позвольте, любезный хозяин, — сказал Альбер, — прежде всего, кто такой ваш знаменитый Луиджи Вампа? Он, может быть, очень знаменит в Риме, но, уверяю вас, совершенно неизвестен в Париже.

— Как! Вы его не знаете?

— Не имею чести.

— Вы никогда не слышали его имени?

— Никогда.

— Так знайте, что это разбойник, перед которым Дечезарис и Гаспароне — просто мальчики из церковного хора.

— Внимание, Альбер! — воскликнул Франц. — Наконец-то на сцене появляется разбойник.

— Любезный хозяин, предупреждаю вас, я не поверю ни слову. А поэтому можете говорить, сколько угодно; я вас слушаю. «Жил да был...» Ну, что же, начинайте!

Маэстро Пастрини повернулся к Францу, который казался ему более благоразумным. Нужно отдать должное честному малому. За его жизнь в гостинице перебывало немало французов, но некоторые свойства их ума остались для него загадкой.

— Ваша милость, — сказал он очень серьезно, обращаясь, как мы уже сказали, к Францу, — если вы считаете меня лгуном, бесполезно говорить вам то, что я собирался сказать; однако смею уверить, что я думаю только о вашей пользе.

— Альбер не сказал, что вы лгун, дорогой синьор Пастрини, — прервал Франц, — он сказал, что не поверит вам, только и всего. я вам поверю, будьте спокойны; говорите же.

— Однако, ваша милость, вы понимаете, что, если моя честность под сомнением...

— Дорогой мой, — заметил Франц, — вы обидчивее Кассандры; но ведь она была пророчица, и ее никто не слушал, а вам обеспечено внимание половины вашей аудитории. Садитесь и расскажите нам, кто такой господин Вампа.

— Я уже сказал вашей милости, что это разбойник, какого не видывали со времен знаменитого Мастрильи.

— Но что общего между этим разбойником и моим приказанием выехать в ворота дель-Пополо и вернуться через ворота Сан-Джованни?

— А то, — ответил маэстро Пастрини, — что вы можете спокойно выехать в одни ворота, но я сомневаюсь, чтобы вам удалось вернуться через другие.

— Почему? — спросил Франц.

— Потому, что с наступлением темноты даже в пятидесяти шагах за воротами небезопасно.

— Будто? — не поверил Альбер.

— Господин виконт, — ответил маэстро Пастрини, все еще до глубины души обиженный недоверием Альбера, — я это говорю не для вас, а для вашего спутника; он бывал в Риме и знает, что такими вещами не шутят.

— Друг мой, — сказал Альбер Францу, — чудеснейшее приключение само плывет нам в руки. Мы набиваем коляску пистолетами, мушкетонами и двустволками, появляется Луиджи Вампа, но не он задерживает нас, а мы его; мы доставляем его в Рим, преподносим знаменитого разбойника его святейшеству папе, тот спрашивает, чем он может вознаградить нас за такую услугу. Мы без церемонии просим у него карету и двух лошадей из папских конюшен и смотрим карнавал из экипажа; не говоря уже о том, что благодарный римский народ, по всей вероятности, увенчает нас лаврами на Капитолии и провозгласит спасителями отечества, как Курция и Горация Коклеса.

Выражение лица маэстро Пастрини во время этой тирады Альбера было достойно кисти художника.

— Во-первых, — возразил Франц, — где вы возьмете пистолеты, мушкетоны и двустволки, которыми собираетесь начинить нашу коляску?

— Уж, конечно, не в моем арсенале, поскольку у меня в Тер-рачине отобрали даже кинжал; а у вас?

— Со мной поступили точно так же в Аква-Пенденте.

— Знаете ли, любезный хозяин, — сказал Альбер, закуривая вторую сигару от окурка первой, — что такая мера предосторожности очень на руку грабителям и, мне кажется, введена нарочно, по сговору с ними?

Вероятно, такая шутка показалась хозяину рискованной, потому что он пробормотал в ответ что-то невнятное, обращаясь только к Францу, как к единственному благоразумному человеку, с которым можно было столковаться.

— Вашей милости, конечно, известно, что, когда на вас нападают разбойники, не принято защищаться.

— Как! — воскликнул Альбер, которого возмущала мысль о том, что можно молча дать себя ограбить. — Как так «не принято»!

— Да так. Всякое сопротивление было бы бесполезно. Что вы сделаете против десятка бандитов, которые выскакивают из канавы, из какой-нибудь лачуги или из акведука и все вместе целятся в вас?

— Чер т возьми! Пусть меня лучше убьют! — вскрикнул Альбер.

На лице маэстро Пастрини, обращенном к Францу, было ясно написано: «Положительно, ваша милость, ваш приятель сумасшедший».

— Дорогой Альбер, — возразил Франц, — ваш ответ великолепен и стоит корнелевского «quil mourut»[25]; но только там дело шло о спасении Рима, и Рим этого стоил. Что же касается нас, то речь идет всего лишь об удовлетворении пустой прихоти, а жертвовать жизнью из-за прихоти — смешно.

— Per Вассо![26] — воскликнул маэстро Пастрини. — Вот это золотые слова!

Альбер налил себе стакан лакрима-кристи и начал пить маленькими глотками, бормоча что-то нечленораздельное.

— Ну-с маэстро Пастрини, — продолжал Франц, — теперь, когда мой приятель успокоился и вы убедились в том, что мы настроены миролюбиво, расскажите нам, кто такой этот синьор Луиджи Вампа. Кто он, пастух или вельможа? Молод или стар? Маленький или высокий? Опишите его, чтобы мы могли по крайней мере узнать синьора Вампа, если случайно встретим в обществе, как Сбогара или Лару.

— Вам никто не расскажет о нем лучше меня, ваша милость, потому что я знал Луиджи Вампа еще ребенком; и однажды, когда я сам попался ему по дороге из Ферентино в Алатри, к моему величайшему счастью, он вспомнил о нашем старинном знакомстве; он отпустил меня и не только не взял выкупа, но даже подарил прекрасные часы и рассказал мне свою историю.

— Покажите часы, — сказал Альбер.

Пастрини вынул из жилетного кармана великолепный брегет с именем мастера и графской короной.

— Вот они.

— Черт возьми! — воскликнул Альбер. — Поздравляю вас! У меня почти такие же, — он вынул свои часы из жилетного кармана, — и они стоили мне три тысячи франков.

— Расскажите историю, — попросил Франц, придвигая кресло и приглашая маэстро Пастрини сесть.

— Вы разрешите? — спросил хозяин.

— Помилуйте, дорогой мой, — ответил Альбер, — ведь вы не проповедник, чтобы говорить стоя.

Хозяин сел, предварительно отвесив каждому из слушателей по почтительному поклону, что должно было подтвердить его готовность сообщить им все сведения о Луиджи Вампа.

— Постойте, — сказал Франц, останавливая маэстро Паст-рини, уже было открывшего рот. — Вы сказали, что знали Вампа ребенком. Стало быть, он еще совсем молод?

— Молод ли он? Еще бы! Ему едва исполнилось двадцать два года. О, этот мальчишка далеко пойдет, будьте спокойны.

— Что вы на это скажете, Альбер? Прославиться в двадцать два года! Это не шутка! — заметил Франц.

— Да, в этом возрасте Александр, Цезарь и Наполеон, хотя впоследствии о них и заговорили, успели меньше.

— Итак, — продолжал Франц, обращаясь к хозяину, — герою вашей истории всего только двадцать два года?

— Едва исполнилось, как я уже имел честь докладывать.

— Какого он роста, большого или маленького?

— Среднего, приблизительно такого, как его милость, — ответил хозяин, указывая на Альбера.

— Благодарю за сравнение, — с поклоном произнес Альбер.

— Рассказывайте, маэстро Пастрини, — сказал Франц, улыбнувшись обидчивости друга. — А к какому классу общества он принадлежал?

— Он был простым пастухом в поместье графа Сан Феличе, между Палестриной и озером Габри. Он родился в Пампинаре и с пятилетнего возраста служил у графа. Его отец, пастух, имел в Анании собственное маленькое стадо и жил торговлей бараньей шерстью и овечьим сыром в Риме.

Маленький Вампа еще в раннем детстве отличался странным характером. Однажды, когда ему было только семь лет, он явился к палестринскому священнику и попросил научить его читать. Это было нелегко, потому что маленький пастух не мог отлучаться от стада; но добрый священник ежедневно ходил служить обедню в маленькое местечко, слишком бедное, чтобы содержать священника, и даже не имевшее названия, так что его обычно называли просто «Борго»[27]. Он предложил Луиджи поджидать его на дороге и тут же, на обочине, брать урок, но предупредил, что уроки будут очень короткие и ученику придется очень стараться.

Мальчик с радостью согласился.

Луиджи каждый день водил стадо на дорогу из Палестрины в Борго. Ежедневно в девять часов утра здесь проходил священник; он садился с мальчиком на край канавы, и маленький пастушок учился грамоте по требнику.

За три месяца он научился читать.

Но этого было мало: он хотел научиться писать.

Священник заказал учителю чистописания в Риме три прописи: одну с большими буквами, другую со средними, а третью с маленькими, и показал мальчику, как переписывать их на аспиде заостренной железкой.

В тот же вечер, загнав стадо, Вампа побежал к палестринско-му слесарю, взял большой гвоздь, накалил его, выковал, закруглил и сделал из него нечто вроде античного стилоса.

На следующий день он набрал аспидных пластинок и принялся за дело.

За три месяца он научился писать.

Священник, удивленный его сметливостью и тронутый прилежанием, подарил Луиджи несколько тетрадей, пучок перьев и перочинный ножик.

Мальчику предстояло научиться писать пером. Через неделю он владел пером так же хорошо, как и своим стилосом.

Священник рассказал про него графу Сан-Феличе; тот пожелал видеть пастушка, заставил его при себе читать и писать, велел управляющему кормить его вместе со слугами и назначил жалованье — два пиастра в месяц.

На эти деньги Луиджи покупал книги и карандаши.

Владея необыкновенным даром подражания, он, как юный Джотто, рисовал на аспидных досках овец, дома и деревья.

Потом при помощи перочинного ножа он стал обтачивать дерево и придавать ему различные формы. Так начинал и Пинелли, знаменитый скульптор.

Девочка лет шести, стало быть, немного моложе Луиджи, тоже стерегла стадо вблизи Палестрины; она была сирота, родилась в Вальмонтоне, ее звали Тереза.

Дети встречались, садились друг возле друга, и, пока их стада, смешавшись, паслись вместе, они болтали, смеялись и играли; вечером они отделяли стадо графа Сан-Феличе от стада барона Черветри и расходились в разные стороны, договорившись снова встретиться на следующее утро. Они никогда не нарушали этого договора и, таким образом, росли вместе.

Луиджи исполнилось двенадцать лет, а Терезе — одиннадцать.

Между тем с годами их природные наклонности развивались.

Луиджи по-прежнему занимался искусствами, насколько это было возможно в одиночестве, нрав у него был неровный: он то бывал беспричинно печален, то порывист, вспыльчив и упрям и всегда насмешлив. Ни один из мальчиков Пампинары, Палестрины и Вальмонтоне не только не оказывал на него влияния, но даже не мог стать товарищем Луиджи. Его своеволие, требовательность, нежелание ни в чем уступать отнюдь не располагали к проявлению дружелюбия или хотя бы симпатии. Только Тереза одним взглядом, словом, жестом укрощала его строптивый нрав. Он покорялся движению женской руки, а мужская рука, чья бы она ни была, могла только сломать его, но не согнуть.

Тереза, напротив, была девочка живая, резвая и веселая, но чрезвычайно тщеславная; два пиастра, выдаваемые Луиджи управляющим графа Сан-Феличе, все деньги, выручаемые им за разные безделушки, которые он продавал римским торговцам игрушек, уходили на сережки из поддельного жемчуга, стеклянные бусы и золотые булавки. Благодаря щедрости своего юного друга Тереза была самой красивой и нарядной крестьяночкой в окрестностях Рима.

Они росли, проводя целые дни вместе и беспечно предаваясь детским шалостям. В их разговорах, желаниях и мечтах Вампа всегда воображал себя капитаном корабля, предводителем войска или губернатором какой-нибудь провинции, а Тереза видела себя богатой, в пышном наряде, в сопровождении лакеев в ливреях. Проведя весь день в сладких мечтах о своем будущем, они расставались, чтобы загнать баранов в хлев, и спускались с высоты мечтаний к горькой и убогой действительности.

Однажды молодой пастух сказал графскому управляющему, что видел, как волк вышел из Сабинских гор и рыскал вокруг стада. Управляющий дал ему ружье, а Вампа только этого и хотел.

Ружье было сделано превосходным мастером из Брешии и било не хуже английского карабина; но граф, добивая однажды раненую лисицу, сломал приклад, и ружье было отложено.

Для такого искусного резчика, как Вампа, это не представляло затруднений. Он измерил старое ложе, высчитал, что надо изменить, чтобы ружье пришлось ему по плечу, и смастерил новый приклад с такой чудесной резьбой, что если бы он захотел продать в городе одно только дерево, то получил бы за него верных пятнадцать—двадцать пиастров.

Но он не собирался этого делать: иметь ружье было его заветной мечтой. Во всех странах, где независимость заменяет свободу, всякому смелому человеку, всякому мощному содружеству — прежде всего нужно иметь оружие, которое может служить для нападения и защиты и, наделяя грозной силой своего обладателя, заставляет других считаться с ним.

С этой минуты все свободное время Вампа посвящал упражнению в стрельбе; он купил порох и пули, и для него все стало мишенью: жалкий серенький ствол оливы, растущий на склонах Сабинских гор; лисица, под вечер выходящая из норы в поисках добычи; орел, парящий в воздухе. Скоро он так наловчился, что Тереза превозмогла страх, который вначале чувствовала при каждом выстреле, и любовалась, как ее юный друг всаживал пулю, куда хотел, так же метко, как если бы вкладывал ее рукой.

Однажды вечером из рощи, возле которой они обыкновенно сидели, и в самом деле выбежал волк. Он не пробежал и десяти шагов, как упал мертвым.

Вампа, гордый своей удачей, взвалил его на плечи и принес в поместье.

Все это создавало Луиджи Вампа некоторую известность; человек, стоящий выше других, где бы он ни был, всегда находит почитателей. Во всей округе о молодом пастухе говорили, как о самом ловком, сильном и неустрашимом парне на десять лье кругом; и хотя Тереза слыла чуть ли не первой красавицей среди сабинских девушек, никто не решался заговаривать с ней о любви, потому что все знали, что ее любит Вампа.

А между тем Луиджи и Тереза ни разу не говорили друг с другом о любви. Они выросли вместе, как два дерева, которые переплелись под землей корнями, над землей — ветвями и ароматами — в воздухе; у них было только одно желание: всегда быть вместе; это желание стало потребностью, и они скорее согласились бы умереть, чем разлучиться хотя бы на один день.

Терезе минуло шестнадцать лет, а Луиджи — семнадцать.

В это время начали поговаривать о разбойничьей шайке, собравшейся в Лепинских горах. В окрестностях Рима всегда были разбойники. Иной раз не хватает только атамана; но стоит ему появиться, как вокруг тотчас же собирается шайка.

Знаменитый Кукуметто, выслеженный в Абруццских горах и изгнанный из неаполитанских владений, где он вел настоящую войну, перешел, как Манфред, через Гарильяно и нашел убежище между Соннино и Пиперно, на берегах Амазено.

Теперь он набирал шайку, идя по стопам Дечезариса и Г аспароне и надеясь со временем превзойти их. Из Палестрины, Фраскати и Пампинары исчезло несколько юношей. Сначала их искали, а потом узнали, что они вступили в шайку Кукуметто.

Вскоре Кукуметто стал предметом всеобщего внимания. Рассказывали про его необыкновенную храбрость и возмутительную жестокость.

Однажды он похитил девушку, дочь землемера в Фрози-ноне. Разбойничий закон непреложен: девушка принадлежит сначала похитителю, потом остальные бросают жребий, и несчастная служит забавой для всей шайки, пока она им не наскучит или не умрет.

Когда родители достаточно богаты, чтобы заплатить выкуп, к ним отправляют гонца; девушка головой отвечает за безопасность посланного. Если выкупа не дают, то участь пленницы решена.

У похищенной девушки в шайке Кукуметто был возлюбленный, его звали Карлини.

Увидев его, она протянула к нему руки и считала себя спасенной, но бедный Карлини, узнав ее, почувствовал, что его сердце от жалости разрывается: он не сомневался в том, какая ей готовится участь.

Однако, поскольку он был любимцем Кукуметто, три года делил с ним все опасности и даже однажды спас ему жизнь, застрелив карабинера, который уже занес саблю над его головой, Карлини надеялся, что Кукуметто сжалится над ним.

Он отвел атамана в сторону, в то время как девушка, сидя под высокой сосной, посреди лесной прогалины, прикрывала лицо яркой косынкой, какие носят римские крестьянки, чтобы спрятать его от похотливых взглядов разбойников.

Карлини обо всем рассказал атаману: об их любви, клятвах верности и о том, как они каждую ночь, с тех пор как шайка расположилась в этих местах, встречаются среди развалин.

Как раз в этот вечер Карлини был послан в соседнее село и не мог прийти на свидание; но Кукуметто якобы случайно очутился там и похитил девушку.

Карлини умолял атамана сделать ради него исключение и пощадить Риту, уверяя, что ее отец богат и даст хороший выкуп.

Кукуметто притворился, что уступает мольбам своего друга, и поручил ему найти пастуха, которого можно было бы послать к отцу Риты, во Фрозиноне.

Карлини радостно подбежал к девушке, сказал ей, что она спасена, и попросил ее написать отцу письмо, чтобы сообщить о том, что с ней случилось, и уведомить его, что за нее требуют выкуп в триста пиастров.

Чтобы собрать деньги, давали двенадцать часов — до девяти часов следующего утра.

Взяв письмо, Карлини бросился в долину разыскивать гонца.

Он нашел молодого пастуха, загонявшего в ограду стадо. Пастухи, живущие между городом и горами, на границе дикой и цивилизованной жизни, — обычные посланцы разбойников.

Пастух немедленно отправился в путь, обещая через час быть во Фрозиноне.

Радостный Карлини вернулся к возлюбленной, чтобы передать ей это утешительное известие.

Он застал шайку на прогалине, за веселым ужином; разбойники поглощали припасы, взимаемые с поселян в виде дани; но он тщетно искал между пирующими Кукуметто и Риту.

Карлини спросил, где они; бандиты ответили громким хохотом. Холодный пот выступил на лбу несчастного юноши, волосы на его голове встали дыбом.

Он повторил свой вопрос. Один из сотрапезников налил в стакан орвиетского вина и протянул его Карлини.

«За здоровье храброго Кукуметто и красавицы Риты!»

В ту же минуту Карлини услышал женский крик. И все понял. Он схватил стакан, запустил им в лицо угощавшего и бросился на крик.

Пробежав шагов сто, он за кустом увидел Кукуметто, державшего в объятиях бесчувственную Риту.

Увидев Карлини, Кукуметто встал и навел на него два пистолета.

Разбойники взглянули друг на друга: у одного на губах играла похотливая улыбка, другой был смертельно бледен.

Можно было подумать, что между этими людьми сейчас произойдет жестокая схватка. Но постепенно черты Карлини разгладились, рука, схватившаяся было за один из пистолетов, заткнутых за поясом, повисла в воздухе.

Рита лежала на земле между ними.

Лунный свет озарял эту сцену.

«Ну что? — сказал Кукуметто. — Ты исполнил мое поручение?»

«Да, атаман, — ответил Карлини, — и завтра, к девяти часам, отец Риты будет здесь с деньгами».

«Очень хорошо. А пока мы проведем веселую ночку. Эта девушка восхитительна, у тебя неплохой вкус, Карлини. А так как я не себялюбец, то мы сейчас вернемся к товарищам и будем тянуть жребий, кому она теперь достанется».

«Стало быть, вы решили поступить с ней, как обычно?» — спросил Карлини.

«А почему мы должны делать для нее исключение?»

«Я думал, что моя просьба...»

«Чем ты лучше других?»

«Вы правы».

«Но ты не беспокойся, — продолжал, смеясь, Кукуметто, — рано или поздно придет и твой черед».

Карлини так стиснул зубы, что они хрустнули.

«Ну, что же, идем?» — сказал Кукуметто, делая шаг в сторону товарищей.

«Я иду за вами».

Кукуметто удалился, оглядываясь на Карлини, так как, должно быть, опасался, что тот нападет на него сзади. Но ничто не говорило о том, что молодой разбойник настроен враждебно.

Он жал стоять, скрестив руки, над все еще бесчув

ственной Ритой.

У Кукуметто мелькнула мысль, что Карлини хочет схватить ее на руки и бежать. Но это его не беспокоило, потому что он уже получил от Риты все, что хотел; а что касается денег, то триста пиастров, разделенных между всей шайкой, были такой ничтожной суммой, что они его мало интересовали.

Поэтому он не мешкая направился к прогалине; к его удивлению, Карлини появился там почти одновременно с ним.

«Жребий! Жребий!» — закричали разбойники, увидев атамана.

Глаза бандитов загорелись вожделением, в красноватом отблеске костра они были похожи на демонов.

Требование было справедливо; поэтому атаман в знак согласия кивнул головой. Записки с именами, в том числе и с именем Карлини, положили в шляпу, и самый младший из шайки вытащил из этой самодельной урны одну из записок.

На записке значилось имя Дьяволаччо.

Это был тот самый, который предложил Карлини выпить за здоровье атамана и которому Карлини в ответ на это швырнул стакан в лицо.

Из широкой раны, рассекшей лицо от виска до подбородка, струей текла кровь.

Когда прочли его имя, он громко захохотал.

«Атаман, — сказал он, — Карлини только что отказался выпить за ваше здоровье; предложите ему выпить за мое; может быть, он скорее снизойдет к вашей просьбе, чем к моей».

Все ожидали какой-нибудь вспышки со стороны Карлини; но, к общему изумлению, он взял одной рукой стакан, другой — флягу и налил себе вина.

«За твое здоровье, Дьяволаччо», — сказал он спокойным голосом.

И осушил стакан; у него даже не дрогнула рука. Потом, присаживаясь к огню, он сказал:

«Дайте мне мою долю ужина! Я проголодался после долгой ходьбы».

«Да здравствует Карлини!» — закричали разбойники.

«Так и надо! Вот это называется поступать по-товарищески».

И все снова уселись в кружок у костра; Дьяволаччо удалился.

Карлини ел и пил, как будто ничего не произошло.

Разбойники удивленно поглядывали на него, озадаченные его спокойствием, как вдруг услышали позади себя тяжелые шаги...

Они обернулись: к костру подходил Дьяволаччо с молодой пленницей на руках.

Голова ее была запрокинута, длинные волосы касались земли.

Чем ближе он подходил к светлому кругу костра, тем заметней становилась бледность девушки и разбойника.

Это выглядело так зловеще и торжественно, что все встали, кроме Карлини, который спокойно сидел, продолжая есть и пить, как ни в чем не бывало.

Среди всеобщего молчания Дьяволаччо подошел к костру и наконец положил Риту к ногам атамана.

Тогда все поняли, почему так бледен разбойник и так неподвижна девушка: под ее левой грудью торчала рукоять ножа.

Все посмотрели на Карлини: у него на поясе висели пустые ножны.

«Так, — произнес атаман, — теперь я понимаю, почему Кар I отстал».

Дикие натуры умеют оценить мужественный поступок; хотя, быть может, ни один из разбойников не сделал бы того, что сделал Карлини, все его поняли.

Карлини тоже встал с места и подошел к телу, положив руку на рукоять пистолета.

«А теперь, — сказал он, — будет кто-нибудь оспаривать у меня эту женщину?»

«Никто, — ответил атаман, — она твоя!»

Карлини поднял ее на руки и вынес из освещенного круга, который отбрасывало пламя костра.

Кукуметто, как обычно, расставил часовых, и разбойники, завернувшись в плащи, легли спать около огня.

В полночь часовые подняли тревогу: атаман и разбойники в тот же миг были на ногах.

Оказалось, что пришел отец Риты и принес выкуп за дочь.

«Бери, — сказал он атаману, подавая мешок с серебром. — Вот триста пиастров. Отдай мне дочь».

Но атаман, не взяв денег, сделал знак следовать за ним. Старик повиновался; они пошли за деревья, сквозь ветви которых просвечивал месяц. Наконец Кукуметто остановился, протянул руку и указал старику на две фигуры под деревом.

«Вот, — произнес он, — требуй свою дочь у Карлини, пусть он тебе все объяснит».

И вернулся к товарищам.

Старик замер на месте. Он -

мая беда, огромная, непоправимая, нависла над его головой. Наконец, несчастный отец сделал несколько шагов, стараясь понять, что происходит под деревом.

Услышав шаги, Карлини поднял голову, и старик увидел двух людей.

На земле лежала женщина; ее голова покоилась на коленях мужчины, наклонившегося над ней; приподняв голову, он открыл лицо, которое прижимал к груди.

Старик узнал свою дочь, а Карлини узнал старика.

«Я ждал тебя», — сказал ему разбойник.

«Негодяй! — воскликнул старик. — Что ты сделал?»

И он с ужасом глядел на Риту, неподвижную, окровавленную, с ножом в груди. Лунный луч падал на нее, озаряя тусклым светом.

«Кукуметто обесчестил твою дочь, — проговорил Карлини, — я любил ее и потому убил; после него она стала бы игрушкой для всей шайки».

Старик не сказал ни слова, но побледнел, как привидение.

«Если я виноват, — продолжал Карлини, — отомсти за нее».

Он вырвал нож из груди молодой девушки и одной рукой подал его старику, а другой — обнажил свою грудь.

«Ты хорошо сделал, — сказал старик глухим голосом, — обними меня, сын мой!»

Карлини, рыдая, упал в объятия отца своей возлюбленной. Это были первые слезы в жизни молодого разбойника.

«А теперь, — сказал старик, — помоги мне похоронить мою дочь».

Карлини принес два заступа, и отец вместе с возлюбленным принялись рыть могилу под густыми ветвями столетнего дуба.

Когда могила была вырыта, отец первый поцеловал убитую, после него — возлюбленный; потом один взял ее за ноги, другой за плечи и опустили в яму.

Оба встали на колени у края могилы и прочитали молитвы по усопшей.

Потом они опять взялись за заступы и засыпали могилу.

Старик протянул Карлини руку.

«Благодарю тебя, сын мой, — сказал он, — теперь оставь меня одного».

«Но как же так...» — начал было тот.

«Оставь меня, я так хочу».

Карлини повиновался, возвратился к товарищам, завернулся в плащ и скоро заснул, по-видимому, так же крепко, как они.

Еще накануне было решено переменить стоянку.

За час до рассвета Кукуметто поднял свою шайку и приказал отправляться в путь.

Но Карлини не хотел уходить из леса, не узнав, что сталось с отцом Риты.

Он пошел к тому месту, где расстался с ним.

Старик висел на ветви дуба, осенявшего могилу дочери.

Над телом отца и над могилой возлюбленной Карлини поклялся отомстить за обоих.

Но он не успел сдержать свою клятву, потому что два дня спустя был убит в стычке с римскими карабинерами.

Все удивлялись, что, хотя он стоял лицом к неприятелю, пуля попала ему в спину.

Но когда один из разбойников припомнил, что Кукуметто был в десяти шагах позади Карлини в ту минуту, когда тот упал, — удивляться перестали.

В то утро, когда шайка покидала Фрозинонский лес, Кукуметто пошел за Карлини, слышал клятву и, как человек осмотрительный, опередил его.

Об этом страшном атамане рассказывали еще много других не менее удивительных историй.

Поэтому все от Фонди до Перуджи дрожали при одном имени Кукуметто.

Эти рассказы часто служили предметом беседы между Луиджи и Терезой.

Тереза дрожала от страха, но Вампа с улыбкой успокаивал ее, похлопывая рукой по своему ружью, так метко попадающему в цель; а если она не успокаивалась, он показывал ей на ворона, сидевшего в ста шагах от них на сухой ветке, прицеливался, спускал курок — и птица падала мертвой.

Между тем время бежало; молодые люди решили обвенчаться, когда Луиджи минет двадцать лет, а Терезе — девятнадцать.

Оба они были сироты, и просить разрешения на брак им нужно было только у своих хозяев; они обратились к ним с просьбой и получили согласие.

Однажды, мечтая о будущем, молодые люди вдруг услышали выстрелы; потом из рощи, возле которой они, как обычно, пасли свои стада, выскочил человек и бросился в их сторону.

Подбежав ближе, он крикнул:

«За мной гонятся! Спрячьте меня!»

Луиджи и Тереза сразу догадались, что это разбойник, но между римским крестьянином и римским разбойником существует врожденная симпатия, — первый всегда готов оказать услугу второму.

Вампа, не говоря ни слова, подбежал к камню, закрывавшему вход в их пещеру, отвалил его, показал беглецу это никому неизвестное убежище, закрыл за ним вход и сел на свое прежнее место возле Терезы.

Почти тотчас же четыре конных карабинера показались у опушки рощи; трое, по-видимому, искали беглеца, а четвертый волочил за шею пойманного разбойника.

Карабинеры быстрым взглядом окинули местность, увидели молодых людей, галопом подскакали к ним и начали расспрашивать.

Оказалось, что те никого не видели.

«Досадно, — сказал начальник патруля, — тот, кого мы ищем, — атаман».

«Кукуметто?» — невольно воскликнули в один голос Луиджи и Тереза.

«Да, — ответил начальник, — а так как за его голову назначена награда в тысячу римских скудо, то пятьсот из них достались бы вам, если бы вы помогли поймать его».

Молодые люди переглянулись. У карабинера мелькнула надежда. Пятьсот римских скудо составляют три тысячи франков, а три тысячи франков — это целое состояние для двух сирот, собирающихся обвенчаться.

«Да, досадно, — вздохнул Вампа, — но мы его не видели».

Карабинеры поскакали в разные стороны, но никого не нашли.

Потом, один за другим, они скрылись.

Тогда Вампа отвалил камень, и Кукуметто вышел из пещеры.

В щель гранитной двери он видел, как молодые люди разговаривали с карабинерами; он догадался, о чем они толковали, и прочел на лице Луиджи и Терезы твердую решимость не выдавать его. Вынув из кармана кошелек, набитый золотом, он протянул его своим спасителям.

Вампа гордо поднял голову, но у Терезы разгорелись глаза, когда она подумала, сколько драгоценностей и нарядов можно купить на это золото.

Кукуметто был сущий дьявол, змей, принявший образ разбойника; он перехватил этот взгляд, угадал в Терезе достойную дочь Евы и, прежде чем скрыться в роще, несколько раз оглянулся, как бы прощаясь с молодыми людьми.

Прошло несколько дней. Кукуметто больше не показывался, и о нем ничего не было слышно.

Приближалось время карнавала. Граф Сен-Феличе решил дать большой костюмированный бал, на который было приглашено самое блестящее римское общество.

Терезе очень хотелось посмотреть празднество. Луиджи упросил управляющего позволить ему присутствовать на балу вместе с Терезой, замешавшись в толпу слуг.

Граф затеял празднество, чтобы повеселить свою дочь Кармелу, в которой души не чаял.

Кар мела была сверстницей Терезы и одного с ней роста, а юная крестьянка красотой не уступала графской дочери.

В вечер празднества Тереза надела свой лучший наряд, вколола в прическу самые дорогие булавки, повесила на шею самые сверкающие бусы. Она была в костюме крестьянки из Фраскати.

Луиджи надел живописный праздничный костюм тосканских поселян.

Оба они, как было условлено, затерялись в толпе слуг и крестьян.

Празднество отличалось необыкновенной пышностью. Не только графский дом горел сотнями огней, но на всех деревьях парка висели пестрые фонарики. Поэтому многочисленные гости вскоре хлынули из богатых покоев на террасы, а с террас в аллеи парка.

На каждом перекрестке играл оркестр, стояли столы со сладостями и винами; гуляющие останавливались, составляли кадрили и танцевали, где вздумается.

Кар мела была в костюме поселянки Сонино. Ее чепчик был расшит жемчугом, золотые булавки сверкали алмазами, пояс из турецкого шелка, затканный крупными цветами, охватывал талию, рубашка и юбка были из кашемира, фартучек — из индийского муслина, пуговицами для корсажа служили драгоценные камни.

Две ее подруги были одеты поселянками из Неттуно и Риччиа.

Четверо молодых людей из самых богатых и знатных семейств в Риме сопровождали их с той итальянской свободой обращения, равной которой нет ни в одной другой стране; они тоже были наряжены поселянами — Альбано, Веллетри, Чиви-та-Кастеллана и Сора.

Нечего и говорить, что мужские костюмы, как и женские, сверкали золотом и драгоценными камнями.

Кармела пожелала составить кадриль из костюмов, дополняющих друг друга, но не хватало четвертой дамы.

Она оглядела толпу — ни на одной гостье не было подходящего наряда.

Граф Сан-Феличе указал ей на Терезу, стоявшую поодаль среди крестьян, опираясь на руку Луиджи.

«Вы позволите, отец?» — спросила Кармела.

«Конечно, — ответил граф, — ведь это карнавал!»

Кармела наклонилась к своему кавалеру и тихо сказала ему несколько слов, указывая на девушку. Молодой человек посмотрел, куда указывает хорошенькая ручка, поклонился в знак повиновения и отправился приглашать Терезу на кадриль, составленную дочерью графа.

Румянец залил лицо Терезы. Она вопросительно взглянула на Луиджи; отказаться не было никакой возможности. Луиджи медленно выпустил ее руку, и она, дрожа всем телом, дала увести себя изящному кавалеру и заняла место в господской кадрили.

Конечно, художнику точный и строгий костюм Терезы понравился бы больше, чем платья Кармелы и ее подруг; но

Тереза была девушка легкомысленная и тщеславная; вышитая индийская кисея, затканный турецким узором пояс, пышный кашемир — все это ослепляло ее, а блеск сапфиров и алмазов сводил с ума.

Но и в Луиджи зародилось новое чувство: это была щемящая боль, которая сначала охватила сердце, а потом разлилась по жилам и всему телу. Он не спускал глаз с Терезы ее кавалера; когда они брались за руки, у него кружилась голова, кровь стучала в жилах, а в ушах словно раздавался колокольный звон. Когда они разговаривали и Тереза скромно, потупив глаза, слушала речи своего кавалера, Луиджи, глядя на красивого юношу, понимал, что он восхищается красотой его возлюбленной; тогда ему казалось, что земля уходит у него из-под ног и кто-то шепчет ему о смерти и убийстве. Боясь поддаться безумию, он одной рукой хватался за зеленую изгородь, возле которой стоял, а другой судорожно сжимал резную рукоятку кинжала, заткнутого за пояс, сам не замечая, что то и дело почти вынимает его из ножен.

Луиджи ревновал! Он чувствовал, что может потерять тщеславную и самолюбивую Терезу.

А между тем Тереза, вначале робкая и испуганная, быстро оправилась от смущения. Мы уже сказали, что она была красавица. Мало того — она была полна грации, той дикой грации, которая в тысячу раз пленительней жеманной и деланной грациозности.

Она стала царицей кадрили, и если Тереза завидовала дочери графа Сан-Феличе, то мы не смеем утверждать, что Кармела смотрела на нее не без ревности.

Когда кадриль закончилась, изящный кавалер, рассыпаясь в комплиментах, отвел ее на прежнее место, где стоял Луиджи.

Несколько раз во время кадрили Тереза смотрела на него и видела бледное, страдальческое лицо юноши. Перед ее глазами зловещей молнией даже блеснуло лезвие кинжала.

Почти с трепетом она взяла под руку своего возлюбленного.

Кадриль имела большой успех, все гости просили повторить ее; только Кармела отказывалась; но граф Сан-Феличе так настойчиво просил ее, что она в конце концов дала свое согласие.

Тотчас же один из кавалеров бросился приглашать Терезу, без которой нельзя было составить кадриль; но она уже исчезла.

Луиджи, чувствуя, что не вынесет повторного испытания, наполовину уговорил, наполовину заставил Терезу перейти в другую часть сада. Девушка нехотя повиновалась; она догадалась по искаженному липу Луиджи, по его молчанию и судорожно вздрагивающей руке, что в нем происходит. Тереза тоже была взволнована; и, хоть не сделала ничего плохого, она понимала, что Луиджи вправе упрекнуть ее, — за что? — она не знала, но чувствовала тем не менее, что этот упрек был бы заслужен.

Однако, к немалому удивлению девушки, Луиджи молчал и за весь вечер не произнес ни слова. Только когда вечерняя прохлада заставила гостей покинуть сад и они перенесли танцы в комнаты, Луиджи, проводив возлюбленную до дому, сказал:

«Тереза, о чем ты думала, когда танцевала напротив молодой графини?»

«Я думала, — откровенно ответила девушка, — что отдала бы полжизни за такой наряд, как у нее».

«А что говорил твой кавалер?»

«Он говорил мне, что от меня зависит иметь такой наряд и что для этого мне стоит только сказать слово».

«Он был совершенно прав, — сказал Луиджи. — Так ты хочешь иметь такой наряд?»

«Да».

«Ты его получишь!»

Тереза удивленно подняла голову и хотела задать вопрос; но его лицо было так мрачно и страшно, что слова замерли у нее на губах.

После этого Луиджи тотчас же ушел.

Тереза посмотрела ему вслед. Когда он скрылся в темноте, она со вздохом вошла в дом.

В ту же ночь приключилась беда: вероятно, из-за неосторожности слуг, забывших погасить огни, на вилле Сан-Феличе, во флигеле, где находились комнаты прелестной Кармелы, вспыхнул пожар. Проснувшись среди ночи, девушка увидела пламя, вскочила с постели и, накинув на себя халат, бросилась к двери; но коридор, который ей надо было пробежать, был уже охвачен огнем. Тогда она вернулась в свою комнату, громко зовя на помощь. Вдруг окно, находившееся на высоте двадцати футов от земли, распахнулось; в комнату прыгнул крестьянский парень, схватил ее на руки и, проявив нечеловеческую силу и ловкость, вынес на лужайку; Кармела потеряла сознание. Когда она пришла в себя, возле нее был отец. Кругом толпились слуги, наперебой стараясь оказать ей помощь. Весь флигель виллы сгорел; но кто думал об этом, ведь Кармела была жива и здорова?

Ее спасителя искали всюду; но он не показывался. Спрашивали всех подряд, но никто не видел его. Сама же Кар мела была так взволнована, что не успела разглядеть лицо юноши.

Граф был сказочно богат, и, если не считать опасности, которой подвергалась Кармела, пожар не причинил ему сколько-нибудь чувствительного урона, тем более что чудесное спасение дочери казалось ему новой милостью провидения.

На другой день в обычный час Тереза и Луиджи встретились у опушки леса. Луиджи пришел первый и радостно приветствовал девушку; он, казалось, совсем забыл о вчерашнем. Тереза была задумчива; но, видя Луиджи ласковым и беззаботным, она тоже развеселилась; впрочем, такой она бывала всегда, если только какое-нибудь страстное желание не лишало ее покоя.

Юноша взял ее под руку, привел к пещере и остановился. Девушка, понимая, что происходит что-то необыкновенное, пристально посмотрела на него.

«Тереза, — сказал Луиджи, — вчера ты мне сказала, что отдала бы все на свете, чтобы иметь такой наряд, как у дочери графа?»

«Да, — подтвердила удивленная Тереза, — но это была лишь прихоть».

«А я тебе ответил: “Хорошо, ты его получишь”».

«Да, — произнесла молодая девушка, удивление которой возрастало с каждым словом Луиджи. — Но ты, наверное, так ответил, чтобы доставить мне удовольствие».

«Я никогда ничего не обещал тебе напрасно, Тереза, — сказал Луиджи с гордостью. — Войди в пещеру и оденься».

С этими словами он отодвинул камень и показал девушке пещеру, освещенную двумя свечами, зажженными по бокам великолепного зеркала; на грубом столе, сделанном руками Луиджи, лежали жемчужное ожерелье и бриллиантовые булавки; рядом, на столе, находился весь остальной наряд.

Тереза вскрикнула от радости и, даже не спросив, откуда это все взялось, даже не поблагодарив юношу, бросилась в пещеру.

Луиджи тотчас же завалил вход камнем, потому что на гребне невысокого холма, заслонявшего ему вид на Палестрину, он заметил всадника, который остановился, как бы выбирая дорогу. Всадник так отчетливо вырисовывался на голубом небе, как вырисовываются предметы только в южных далях.

Увидев Луиджи, всадник перешел на галоп и вскоре приблизился к нему.

Луиджи не ошибся: всадник, ехавший из Палестрины в Тиволи, сбился с дороги.

Молодой человек указал ему направление; но так как впереди дорога снова разветвлялась, то всадник, чтобы опять не заблудиться, попросил Луиджи проводить его.

Тот снял плащ, положил его на землю, перекинул карабин через плечо и пошел возле всадника тем быстрым шагом горца, который соперничает с шагом лошади.

Через десять минут Луиджи и всадник добрались до перекрестка.

Тут юноша царственным движением протянул руку и указал на ту из трех дорог, по которой следовало ехать всаднику:

«Вот ваша дорога, — сказал он. — Ваша милость теперь не заблудится».

«А вот твоя награда», — произнес всадник, протягивая молодому пастуху несколько мелких монет.

«Благодарю, — сказал Луиджи, отдергивая руку, — я оказываю услуги, но не продаю их».

«Если ты отказываешься от платы, — проговорил всадник, по-видимому, знающий разницу между угодливостью городских жителей и гордостью поселян, — то, может быть, ты примешь подарок?»

«Это другое дело!»

«Так возьми эти два венецианских цехина, пусть из них сделают серьги для твоей невесты».

«А вы возьмите этот кинжал, — ответил молодой пастух. — От Альбано до Чивита-Кастеллана вам не найти рукоятки с лучшей резьбой».

«Я принимаю твой подарок, — сказал всадник. — Но теперь я у тебя в долгу: ведь этот кинжал стоит дороже двух цехинов».

«Если его купить; но я сам его делал, и мне он стоил не больше пиастра».

«Как тебя зовут?» — спросил всадник.

«Луиджи Вампа, — произнес пастух с таким видом, словно сказал: Александр Македонский. — А вас как?»

«Меня зовут Синдбад-Мореход», — ответил всадник.

Франц д’Эпине удивленно вскрикнул.

— Синдбад-Мореход? — переспросил он.

— Да, — подтвердил рассказчик, — так он назвал себя.

— А вам не нравится это имя? — вмешался Альбер. — Очень красивое имя, и, признаюсь, приключения настоящего Синдбада меня когда-то очень занимали.

Франц промолчал. Имя Синдбад-Мореход, по очень понятным причинам, пробудило в нем целый рой воспоминаний.

— Продолжайте, — сказал он хозяину.

— Вампа небрежно сунул в карман два цехина и медленно пошел обратно. Когда он был всего в трехстах шагах от пещеры, ему показалось, что кто-то кричит.

Он замер, прислушиваясь.

Через секунду он ясно расслышал свое имя.

Крики доносились со стороны пещеры.

Вампа ринулся вперед, как серна, на бегу заряжая ружье, и в два прыжка достиг вершины холма.

Здесь крики слышались еще явственнее.

Он посмотрел вниз: какой-то мужчина уносил Терезу, как кентавр Несс унес Деяниру.

Похититель бежал к лесу и уже преодолел три четверти пути, отделявшего лес от пещеры.

Луиджи глазом измерил расстояние; между ним и похитителем было по меньшей мере двести шагов; Вампа понял, что тот скроется с Терезой в лесу раньше, чем он успеет догнать его.

Молодой пастух словно прирос к месту. вскинул ружье, медленно навел дуло, прицелился и спустил курок.

Похититель вдруг остановился; его колени подогнулись, и он упал, увлекая вместе с собой Терезу.

Но девушка сразу же вскочила на ноги; похититель остался лежать; он бился в предсмертных судорогах.

Вампа бросился к Терезе; отбежав шагов десять от умирающего, она упала на колени; у Луиджи мелькнула ужасная мысль, что пуля, поразившая насмерть врага, задела и возлюбленную.

К счастью, этого не случилось; только пережитый испуг отнял у Терезы силы. Удостоверившись, что она невредима, Вампа подошел к раненому.

Тот уже испустил дух; его кулаки были судорожно сжаты, рот искривлен, волосы всклокочены и влажны от предсмертного пота.

Глаза похитителя были открыты. Вампа узнал в убитом Ку-куметто.

В тот день, когда молодые люди спасли разбойника, он влюбился в Терезу и поклялся, что девушка будет принадлежать ему. Кукуметто постоянно следил за ней; воспользовавшись тем, что Луиджи оставил девушку одну, чтобы указать дорогу всаднику, он похитил ее и уже считал своей, как вдруг пуля, пущенная меткой рукой Вампы, пробила ему сердце.

Луиджи спокойно смотрел на него, тогда как Тереза, все еще трепещущая, едва осмеливалась подойти к трупу и боязливо поглядывала через плечо возлюбленного.

Вампа обернулся к ней:

«Я вижу, ты уже одета, — сказал он. — Теперь моя очередь заняться туалетом».

Тереза и в самом деле была одета в наряд дочери графа Сан-Феличе.

Вампа поднял труп Кукуметто и отнес его в пещеру, но на этот раз Тереза уже не вошла туда.

Если бы в эту минуту проехал еще один всадник, то он увидел бы странное зрелище: девушку, пасущую стадо в кашемировом платье, в серьгах и жемчужном ожерелье, с бриллиантовыми булавками в волосах и рубиновыми пуговицами на корсаже.

Он, несомненно, решил бы, что перенесся во времена Флори-ана и, вернувшись в Париж, стал бы уверять, что видел Альпийскую Пастушку у подножия Сабинских гор.

Через четверть часа Вампа вышел из пещеры. Он был одет с неменьшим щегольством, чем Тереза.

На нем был камзол из гранатового бархата, с чеканными золотыми пуговицами, шелковый вышитый жилет, римский шейный платок, зеленый с красным шелковый пояс, затканный золотом, бархатные голубые штаны до колен, с бриллиантовыми пряжками, замшевые гетры с пестрым узором и шляпа, на которой развевались ленты всех цветов. У пояса висели двое часов, а за пояс был заткнут великолепный кинжал.

Тереза вскрикнула от восхищения. Вампа в костюме Кукуметто напоминал картину Леопольда Робера или Шнеца.

Заметив, какое впечатление он произвел на свою невесту, Луиджи гордо улыбнулся.

«Готова ли ты разделить мою судьбу, какая бы она ни была?» — спросил он ее.

«Да!» — воскликнула Тереза.

«И ты всюду пойдешь за мной?»

«Хоть на край света!»

«Тогда давай руку и пойдем: нельзя терять времени».

Девушка подала руку возлюбленному, не спрашивая даже, куда он ее ведет. В эту минуту он казался ей прекрасным, гордым и всесильным, как божество.

Они направились к лесу и через несколько минут скрылись за деревьями.

Нечего и говорить о том, что Вампа знал все тропинки; он все дальше углублялся в лес, не колеблясь ни секунды, хотя там не было ни одной протоптанной тропинки, он распознавал дорогу по кустам и деревьям; так они шли часа полтора.

Наконец молодые люди забрались в самую чащу леса. Высохшее русло вело в темное ущелье. Вампа пошел по этой нехоженой дороге, вившейся между двумя берегами и затененной густыми ветвями сосен; если бы не отлогий спуск, ее можно было принять за тропу в Аверн, о которой говорит Виргилий.

Тереза, снова оробевшая в этом диком и пустынном месте, молча жалась к своему проводнику; но так как девушка видела, что он идет ровным шагом и его лицо спокойно, она нашла в себе силы скрыть тревогу.

Вдруг в десяти шагах от них из-за дерева вышел человек и навел на Луиджи ружье.

«Ни шагу дальше, — крикнул он, — не то убью!»

«Брось! — сказал Вампа, пренебрежительно подняв руку, между тем как Тереза, не скрывая больше страха, вся дрожа, прижималась к нему. — Разве волки грызутся между собой?»

«Кто ты такой?» — спросил часовой.

«Я — Луиджи Вампа, пастух из поместья Сан-Феличе».

«Что тебе нужно?»

«Мне нужно поговорить с твоими товарищами на прогалине Рокка-Бианка».

«Так ступай за мной, — ответил часовой, — или, лучше, ступай вперед, коли знаешь куда».

Вампа презрительно улыбнулся, прошел вперед вместе с Терезой и продолжал идти тем же твердым и спокойным шагом, каким шел до сих пор.

Через пять минут разбойник велел им остановиться.

Они повиновались.

Разбойник три раза прокаркал по-вороньи.

В ответ раздалось такое же карканье.

«Так, — сказал разбойник. — Теперь можешь идти дальше».

Луиджи и Тереза продолжили путь.

По мере того как они продвигались вперед, девушка все крепче прижималась к возлюбленному: в самом деле — между деревьями замелькали ружейные стволы.

Пр огалина Рокка-Бианка находилась на вершине небольшой горы, которая, вероятно, некогда была вулканом, потухшим раньше, чем Ромул и Рем покинули Альбу и построили Рим.

Тереза и Луиджи взобрались на вершину и оказались лицом к лицу с двумя десятками разбойников.

«Этот парень вас ищет, он хочет поговорить», — сказал часовой.

«Что же он хочет нам сказать?» — спросил разбойник, заменявший атамана во время его отлучки.

«Хочу сказать, что мне надоело быть пастухом», — заявил Вампа.

«А, понимаю, — сказал помощник атамана, — и ты пришел проситься к нам?»

«Милости просим!» — закричали разбойники из Феррузино, Пампинары и Ананьи, узнавшие Луиджи.

«Да, только я хочу быть не просто вашим товарищем».

«А чего же ты хочешь?» — удивились разбойники.

«Я хочу быть вашим атаманом», — ответил Луиджи Вампа.

Разбойники разразились смехом.

«А что ты сделал, чтобы заслужить такую честь?» — спросил помощник атамана.

«Я убил Кукуметто, на мне его наряд, и я поджег виллу Сан-Феличе, чтобы подарить подвенечное платье моей невесте».

Чер Луиджи Вампа стал атаманом.

— Милый Альбер, — сказал Франц, обращаясь к своему другу, — какого вы теперь мнения о синьоре Луиджи Вампа?

— По -моему, это миф, — ответил Альбер, — он никогда не существовал.

— А что такое миф? — спросил Пастрини.

— Слишком долго объяснять, любезный хозяин, — произнес Франц. — Так вы говорите, что синьор Вампа промышляет в окрестностях Рима?

— И с такой дерзостью, какой еще не проявлял ни один разбойник.

— И полиция напрасно пытается его поймать?

— Что поделаешь лине, и с

тибрскими рыбаками, и с береговыми контрабандистами. Его ищут в горах, а он на реке; его преследуют на реке, а он выходит в открытое море; а потом, вдруг, когда думают, что он бежал на остров Джильо, Джаннутри или Монте-Кристо, Вампа снова появляется в Альбано, Тиволи или Риччии.

— А как он обращается с путешественниками?

— Очень просто. Смотря по дальности расстояния от города, он дает им либо восемь, либо двенадцать часов, либо сутки сроку, чтобы внести выкуп. Потом, по истечении срока, дает еще час отсрочки. Если через час деньги не выплачены, он пускает пленнику пулю в лоб или всаживает ему кинжал в грудь, вот вам и весь сказ!

— Ну как, Альбер, — спросил Франц, — вам все еще хочется ехать в Колизей по наружным бульварам?

— Разумеется, — ответил Альбер, — если эта дорога живописнее.

Тем временем пробило девять часов. Дверь отворилась, и вошел кучер.

— Экипаж подан, ваша милость, — произнес он.

— В таком случае едем в Колизей, — сказал Франц.

— Через ворота дель-Пополо, ваша милость, или улицами?

— Улицами, черт возьми, улицами! — воскликнул Франц.

— Друг мой! — заявил Альбер, вставая и закуривая третью сигару. — Признаюсь, я считал вас храбрее.

Молодые люди спустились с лестницы и сели в экипаж.

XIII. Видение

Франц все же нашел способ довезти Альбера до Колизея, не проезжая мимо памятников древности и ничем не умаляя впечатления от гигантских размеров колосса. Для этого надо было ехать по виа-Систина, свернуть под прямым углом перед Санта-Ма-риа-Маджоре и подъехать по виа-Урбана и Сан-Пьетро-ин-Вин-коли к виа-дель-Колоссо.

Эта дорога имела еще одно преимущество: она не отвлекала мыслей Франца от рассказа маэстро Пастрини, в котором упоминался таинственный незнакомец с острова Монте-Кристо. Он откинулся в угол экипажа и снова углубился в бесконечные вопросы, которые сам себе задавал и ни на один из которых не мог найти удовлетворительного ответа.

Кстати сказать, еще одно обстоятельство в этом рассказе напомнило ему о Синдбаде-Мореходе; а именно, таинственная связь между разбойниками и моряками. Когда маэстро Пастрини говорил о том, что Вампа находит убежище на рыбачьих лодках и у контрабандистов, Франц вспомнил корсиканских бандитов, ужинавших вместе с экипажем маленькой яхты, которая отклонилась от курса и зашла в Порто-Веккио только для того, чтобы высадить их на берег. Имя, которым назвал себя владелец подземного замка на острове Монте-Кристо и которое упомянул хозяин гостиницы «Лондон», доказывало ему, что этот человек выступал в роли благодетеля в Пьомбино, Чивита-Веккии, Остии и Гаэте точно так же, как и на корсиканском, тосканском и испанском берегах; а так как он сам, как помнилось Францу, говорил о Тунисе и Палермо, то у него, по-видимому, был довольно обширный круг знакомств.

Но хотя эти размышления очень занимали Франца, они сразу исчезли, когда перед ним вырос мрачный исполинский силуэт Колизея, сквозь отверстия которого месяц бросал длинные бледные лучи, подобные лучам, струящимся из глаз привидений. Экипаж остановился в нескольких шагах от Meta Sudans[28]. Кучер отворил дверцу; молодые люди вышли из экипажа и оказались лицом к лицу с чичероне, который словно вырос из-под земли.

А поскольку друзей уже сопровождал чичероне из гостиницы, то их оказалось двое.

Впрочем, в Риме невозможно избегнуть изобилия проводников: кроме главного чичероне, который овладевает вами с той минуты, как вы переступаете порог гостиницы, и расстается, только когда вы уезжаете из города, имеются еще особые чичероне, состоящие при каждом памятнике и, я бы даже сказал, при каждой части памятника. По этому можно судить, есть ли недостаток в проводниках по Колизею, этому памятнику среди памятников, о котором Марциал сказал:

«Да не похваляется перед нами Мемфис варварским чудом своих пирамид, да не воспевают чудес Вавилона; все должно склониться перед безмерным сооружением амфитеатра Цезарей, и все хвалебные голоса должны слиться воедино, чтобы воспеть славу этому памятнику».

Франц и Альбер даже не пытались избавиться от тирании римских чичероне, которые к тому же одни имеют право ходить по Колизею с факелами. Поэтому они не противились и отдались во власть своих проводников.

Франц побывал на такой прогулке уже раз десять. Но его спутник, менее искушенный, впервые вступал в здание, воздвигнутое Флавием Веспасианом, и надо сказать к его чести, что, несмотря на невежественную болтовню гидов, впечатление, произведенное на него Колизеем, было огромно. В самом деле, не увидев это зрелище своими глазами, нельзя составить представление о величии древних руин, особенно когда они кажутся еще более гигантскими благодаря таинственному свету южной луны, который может поспорить с вечерним светом запада.

Задумчиво пройдя шагов сто под внутренними портиками, Франц предоставил Альбера проводникам, настаивавшим на своем неотъемлемом праве показать ему во всех подробностях львиный ров, помещение для гладиаторов и подиум цезарей; он поднялся по полуразрушенной лестнице и, пока те проделывали свой раз и навсегда установленный путь, попросту сел в тени колонны, напротив отверстия, в которое можно было видеть гранитного великана во всем его величии.

Франц просидел с четверть часа, наблюдая за Альбером и его факелоносцами, которые, выйдя из вомитория, помещающегося на противоположном конце Колизея, словно тени за блуждающим огоньком, спускались по ступенькам к местам, отведенным для весталок. Вдруг ему послышалось, что вглубь Колизея скатился камень, отделившийся от лестницы, расположенной рядом с той, по которой он поднялся. Камень, сорвавшийся под ногой времени и скатившийся в пропасть, конечно, не редкость; но Францу показалось, что камень покатился из-под ноги человека; ему даже послышался неясный шум шагов; было очевидно, что кто-то идет по лестнице, стараясь ступать как можно тише.

И в самом деле, через минуту показалась человеческая фигура, выходящая из тени, по мере того как она поднималась; верхняя ступень лестницы была освещена луной, тогда как остальные чем дальше уходили вниз, тем больше погружались в темноту.

Это мог быть такой же путешественник, как и он, предпочитающий уединенное созерцание глупой болтовне чичероне, и потому в его появлении не было ничего удивительного; но по тому, с какой нерешительностью человек поднимался на последние ступени, по тому, как он, прислушиваясь, остановился на площадке, Франц понял, что он пришел сюда с какой-то целью и кого-то поджидает.

Молодой человек инстинктивно спрятался за колонну.

На высоте десяти футов от земли был круглый пролом, в котором виднелось усеянное звездами небо.

Вокруг этого отверстия, через которое, быть может, уже несколько столетий лился лунный свет, рос мелкий кустарник, нежные зеленые листья которого четко вырисовывались на бледной лазури небосвода; с верхнего выступа свешивались большие лианы и могучие побеги плюща, похожие на развевающиеся на ветру снасти.

Посетитель, таинственное появление которого привлекло внимание Франца, стоял в полутьме, скрывавшей его черты, но все же можно было рассмотреть его костюм; он был завернут в широкий темный плащ; одна пола, перекинутая через левое плечо, закрывала нижнюю часть лица; лоб и глаза были скрыты широкополой шляпой. В свете косых лучей, проникавших в пролом, видны были черные панталоны, изящно падавшие на лакированные башмаки.

Этот человек, несомненно, принадлежал если не к аристократическому, то во всяком случае к высшему обществу.

Он простоял еще несколько минут и уже начал довольно заметно проявлять нетерпение, как вдруг на верхнем выступе послышался слабый шум.

В тот же миг какая-то тень заслонила свет луны, над проломом показался человек, пристально вгляделся в темноту и, по-видимому, заметил незнакомца в плаще; тогда он схватился за свисающие лианы, спустился по ним и, очутившись футах в трех от земли, легко спрыгнул вниз. Он был одет в полный костюм транстеверинца[29].

— Прошу извинить, меня, ваша милость, что заставил вас ждать, — сказал он на римском диалекте. — Но я опоздал всего на несколько минут. Только что на башне Сан-Джованни-ин-Латерано пробило десять.

— Вы не опоздали, это я пришел раньше, — ответил незнакомец на чистейшем тосканском наречии. — Поэтому не смущайтесь; если бы вы и опоздали, это было бы не по вашей вине, я знаю.

— И ваша милость не ошиблись, я прямо из замка Святого Ангела, мне с большим трудом удалось поговорить с Беппо.

— Кто это Беппо?

— Это надзиратель тюрьмы; я плачу ему небольшое жалованье, и он сообщает мне обо всем, что творится в замке его святейшества.

— Я вижу, вы человек предусмотрительный!

— А как же иначе, ваша милость! Почем знать, что может случиться? Может быть, и меня когда-нибудь поймают, как бедного Пеппино, и мне нужна будет крыса, чтобы перегрызть веревки.

— Короче говоря, что вы узнали?

— Две казни назначены на вторник, на два часа, как принято в Риме перед большими праздниками; один будет mazzolato[30]; это негодяй, убивший священника, который его воспитал, — он не стоит внимания; другой будет decapitato[31]: это и есть наш бедный Пеппино.

— Что делать, дорогой мой? Вы нагнали такой страх не только на папское правительство, но и на соседние государства, что власти хотят во что бы то ни стало примерно наказать его.

— Но ведь Пеппино не из моей шайки; это — бедный пастух, он виноват только в том, что приносил нам припасы.

— Это сделало его вашим сообщником. Но вы видите, что ему оказали снисхождение. Если вас когда-нибудь поймают, то размозжат голову, а его только гильотинируют. К тому же такая казнь внесет некоторое разнообразие в это развлекательное зрелище и удовлетворит все вкусы.

— Но зрелище, которое я приготовил публике и которого она совсем не ожидает, будет еще занимательнее, — возразил тран-стеверинец.

— Любезный друг, — ответил человек в плаще, — разрешите сказать вам, что, по-моему, вы затеваете какую-то глупость.

— Я готов на все, чтобы спасти Пеппино, который попал в беду за то, что служил мне; клянусь Мадонной, я считал бы себя трусом, если бы ничего не сделал для этого честного малого.

— И что же вы задумали?

— Я поставлю человек двадцать около эшафота и, когда приведут Пеппино, подам знак, мы бросимся на конвой с кинжалами и похитим его.

— Это очень рискованный способ, и мне думается, что мой план лучшего вашего.

— А какой план у вашей милости?

— Я дам две тысячи пиастров одному человеку, и он выхлопочет, чтобы казнь Пеппино отложили до будущего года; а в течение этого года я дам еще тысячу пиастров другому лицу, и он поможет Пеппино бежать из тюрьмы.

— И вы уверены в успехе?

— Pardieu[32], — сказал человек в плаще.

— Что вы сказали? — переспросил транстеверинец.

— Я говорю, друг мой, что я один, при помощи золота, сделаю больше, чем вы и все ваши люди, вооруженные кинжалами, пистолетами, карабинами и мушкетами. Поэтому предоставьте это дело мне.

— Извольте; но если у вас ничего не выйдет, мы все-таки будем наготове.

— Будьте наготове, если вам так хочется; но можете не сомневаться, что я добьюсь помилования.

— Не забудьте, что вторник — это послезавтра; у вас только один день.

— Так что же? День состоит из двадцати четырех часов, час из шестидесяти минут, минута из шестидесяти секунд; за восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд можно многое сделать.

— Если вашей милости все удастся, то как мы об этом узнаем?

— Очень просто. Я занял три крайних окна в кафе Росполи; если я выхлопочу помилование, то два боковых окна будут затянуты желтой камкой, а среднее — белой с красным крестом.

— Отлично. А как вы передадите бумагу о помиловании?

— Пришлите ко мне одного из ваших людей, переодетого пилигримом. Благодаря этому наряду он проберется к эшафоту и передаст буллу главе братства, который и вручит ее палачу. Тем временем дайте знать Пеппино, а то он еще умрет от страха или сойдет с ума, и выйдет, что мы зря на него потратились.

— Послушайте, ваша милость, я предан вам всей душой, вы это знаете.

— Надеюсь, что так.

— Так вот, если вы спасете Пеппино, то это будет уже не преданность, а повиновение.

— Не говори необдуманно, друг мой. Быть может, я когда-нибудь напомню тебе о твоих словах, потому что и ты можешь мне когда-нибудь понадобиться.

— Я явлюсь в нужный час, ваша милость, как вы пришли сюда сегодня; будь вы хоть на краю света, вам стоит только написать мне: «Сделай то-то» — и я это сделаю, будьте в этом так же уверены, как в том, что меня зовут...

— Шш! — прошептал человек в плаще. — Я слышу шаги...

— Это путешественники с факелами осматривают Колизей.

— Не нужно, чтобы они видели нас вместе. Все эти чичероне — сыщики, они могут узнать вас. И, как ни лестна мне ваша дружба, дорогой мой, но если узнают, что мы с вами так хорошо знакомы, я сильно опасаюсь, как бы мой престиж не пострадал.

— Итак, если вы добьетесь отсрочки казни...

— ...среднее окно будет затянуто белой камкой с красным крестом.

— А если не добьетесь?

— Все три окна будут желтые.

— И тогда...

— ...тогда, любезный друг, пускайте в ход ваши кинжалы, я лично приду полюбоваться на вас.

— До свидания, ваша милость. Я рассчитываю на вас, и вы рассчитывайте на меня.

С этими словами транстеверинец исчез на лестнице, а человек в плаще, еще ниже надвинув шляпу на лоб, прошел в двух шагах от Франца и спокойно спустился на арену.

Через секунду из темноты прозвучало имя Франца: его звал Альбер.

Молодой человек повременил с ответом, пока оба незнакомца не отошли подальше, не желая открывать им, что они беседовали при свидетеле, который, правда, не видел их лиц, но зато не пропустил ни слова.

Десять минут спустя Франц уже сидел в экипаже; по дороге в гостиницу он, позабыв об учтивости, едва слушал ученые размышления Альбера, который, опираясь на Плиния и Кальпур-ния, рассуждал о сетках с железными остриями, не позволявших диким зверям бросаться на зрителей.

Франц не противоречил приятелю. Ему хотелось поскорее остаться одному и, ни на что не отвлекаясь, поразмыслить о том, что он только что слышал.

Из двух людей, которых он видел, один был ему совершенно незнаком, но с другим дело обстояло иначе; хотя молодой человек не рассмотрел его лица, остававшегося в тени и закрытого плащом, но голос этого человека так поразил Франца тогда, когда он впервые его слышал, что он не мог не узнать его тотчас же. В насмешливых интонациях этого голоса было что-то резкое и металлическое, что заставило Франца вздрогнуть в Колизее, как он вздрагивал в пещере Монте-Кристо.

Франц ни минуты не сомневался, что этот человек не кто иной, как Синдбад-Мореход.

При любых других обстоятельствах он открыл бы свое присутствие этому человеку, пробудившему в нем сильнейшее любопытство; но беседа, которую он услышал, была слишком интимного свойства, и молодой человек справедливо опасался, что не доставит своим появлением никакого удовольствия. Поэтому он дал Синдбаду уйти, не остановив его, но твердо решил при следующей встрече не упускать случая.

Франц был так поглощен своими мыслями, что не мог заснуть. Всю ночь он перебирал в уме разные обстоятельства, касавшиеся хозяина пещеры и незнакомца в Колизее и доказывавшие, что эти два человека — одно и то же лицо; и чем больше Франц думал, тем больше утверждался в своем мнении.

Он заснул под утро и потому проснулся поздно. Альбер, как настоящий парижанин, уже успел позаботиться о вечере и послал за ложей в театр Арджентина.

Францу надо было написать письма в Париж, и потому он на весь день предоставил экипаж Альберу.

В пять часов виконт вернулся; он развез рекомендательные письма, получил приглашения на все вечера и осмотрел достопримечательности Рима.

На все это Альберу хватило одного дня.

Он даже успел узнать, какую дают пьесу и какие актеры играют.

Давали «Паризину»; играли Козелли, Мориани и г-жа Шпех.

Молодым людям повезло; их ждало представление одной из лучших опер автора «Лючии Ламмермурской» в исполнении трех лучших артистов Италии.

Альбер, у которого было свое кресло в Буффе и место в ложе бенуара в Опере, никак не мог примириться с итальянскими театрами, где не принято сидеть в оркестре и нет ни балконов, ни открытых лож.

Однако это не мешало ему облачаться в ослепительный наряд всякий раз, когда он ездил с Францем в театр; но все было тщетно; к стыду одного из достойнейших представителей парижской светской молодежи, надо сознаться, что за четыре месяца скитаний по Италии Альбер не завязал ни одной интриги.

Иногда виконт пробовал шутить на этот счет; но в душе он был чрезвычайно раздосадован: как это он, Альбер де Морсер, один из самых блестящих молодых людей, все еще пребывает в ожидании. Неудача была тем чувствительнее, что по скромности, присущей нашим милейшим соотечественникам, Альбер не сомневался, что будет иметь в Италии огромный успех и по возвращении в Париж пленит весь Гантский бульвар рассказами о своих победах.

Увы! Он жестоко ошибся: прелестные генуэзские, флорентийские и римские графини стойко хранили верность если не мужьям, то любовникам, и Альбер с горечью убедился в том, что итальянки — и в этом их преимущество перед француженками — верны своей неверности.

Разумеется, трудно утверждать, что в Италии, как и повсюду, нет исключений.

А между тем Альбер был юноша не только в высшей степени элегантный, но и весьма остроумный; притом он был виконт; правда, виконт новоиспеченный; но в наши дни, когда не требуется доказывать свою доблесть, не все ли равно — считать свой род с 1399 или с 1815 имел пятьдесят тысяч ливров годового дохода. Таким образом, Альбер в избытке обладал всем, что нужно, чтобы стать баловнем парижского света. И ему было неприятно сознавать, что ни в одном из городов, где он побывал, на него не обратили должного внимания.

Впрочем, он рассчитывал вознаградить себя в Риме, поскольку карнавал во всех странах, сохранивших этот похвальный обычай, это пора свободы, когда люди самых строгих правил разрешают себе безумства. А так как карнавал начинался на следующий день, то Альберу следовало заранее показать себя во всем блеске. С этой целью он занял одну из самых заметных лож в первом ярусе и оделся с особенной тщательностью. Кстати сказать, первый ярус считается столь же аристократическим, как бенуар и бельэтаж.

Впрочем, эта ложа, в которой свободно могли поместиться двенадцать человек, стоила друзьям дешевле, чем ложа на четверых в театре Амбипо.

К тому же Альбер рассчитывал на то, что если удастся завладеть сердцем прелестной римлянки, то ему, по всей вероятности, будет предложено место в карете, и, следовательно, он увидит карнавал из аристократического экипажа или с княжеского балкона.

Благодаря всем этим соображениям виконт был особенно оживлен в этот вечер. Он сидел спиной к сцене, высовывался до половины из ложи и смотрел на всех хорошеньких женщин в шестидюймовый бинокль.

Но, как ни усердствовал Альбер, ни одна красавица не наградила его взглядом хотя бы из любопытства.

Зрители разговаривали о делах, о своих любовных похождениях, о званых обедах, о завтрашнем карнавале, не обращая внимания ни на певцов, ни на спектакль, кроме отдельных мест, когда все оборачивались лицом к сцене, чтобы послушать речитатив Козелли, похлопать Мориани или крикнуть «браво» певице Шпех, после чего снова возвращались к прерванной беседе.

В конце первого акта дверь пустовавшей до сих пор ложи отворилась и вошла дама, в которой Франц узнал свою знакомую; он имел честь быть ей представленным в Париже и думал, что она еще во Франции. Альбер заметил невольное движение приятеля и, обернувшись к нему, спросил:

— Вы знакомы с этой женщиной?

— Да. Она вам нравится?

— Она очаровательна, дорогой мой, и к тому же блондинка. Какие дивные волосы! Она француженка?

— Нет, венецианка.

— А как ее зовут?

— Графиня Г.

— Я знаю ее по имени, — сказал Альбер, — говорят, она не только красива, но и умна. Подумать только, что я мог познакомиться с ней на последнем балу у госпожи де Вильфор и не сделал этого! Какой шанс я упустил!

— Хотите, я исправлю эту ошибку? — спросил Франц.

— Вы так хорошо знакомы, что можете привести меня к ней в ложу?

— Я имел честь раза три беседовать с ней. Вы знаете, что этого вполне достаточно, чтобы такой визит не показался наглостью.

В эту минуту графиня заметила Франца и приветливо помахала ему рукой; он ответил почтительным поклоном.

— Я вижу, вы с ней в наилучших отношениях, — заметил Альбер.

— Вот вы и ошиблись. Французы потому и делают тысячу глупостей за границей, что все подводят под парижскую мерку; когда вы находитесь в Испании и особенно в Италии, не стоит судить о близости людей по свободе обращения. Мы с графиней просто чувствуем влечение друг к другу.

— Влечение сердца? — спросил, смеясь, Альбер.

— Нет, ума, только и всего, — серьезно ответил Франц.

— и как это обнаружилось?

— Во время прогулки по Колизею, вроде той, которую мы совершили вместе с вами.

— При лунном свете?

— Да.

— Вдвоем?

— Почти.

— И вы говорили о...

— ...о мертвых.

— Это, разумеется, очень занимательно, — сказал Аль-бер. — Но если я буду иметь счастье оказаться кавалером прекрасной графини во время такой прогулки, то, смею вас уверить, я буду говорить с ней только о живых!

— И может быть, прогадаете.

—А пока вы меня представите ей, как обещали?

— Как только упадет занавес.

— Когда же этот проклятый первый акт кончится?

— Послушайте финал, он чудесный, и Козелли превосходно поет.

— Да, но какая фигура!

— Шпех просто за душу хватает...

— Понимаете, после того как я слышал Зонтаг и Ма-либран...

— Разве вы не находите, что у Мориани прекрасная школа?

— Я не люблю, когда брюнеты поют, как блондины.

— Знаете, дорогой мой, — сказал Франц, отворачиваясь от Альбера, который не отводил бинокль от ложи графини, — на вас не угодишь!

Наконец, к величайшему удовольствию виконта де Морсер, занавес упал; Альбер взял шляпу, поправил волосы, галстук и манжеты и объявил другу, что ждет его.

Так как на вопросительный взгляд Франца графиня знаком ответила, что ожидает его, то он не замедлил удовлетворить нетерпеливое желание Альбера; вместе со своим приятелем, который на ходу расправлял складки на сорочке и лацканах фрака, он обогнул амфитеатр и постучал в ложу № 4, занятую графиней.

Тотчас же молодой человек, сидевший возле графини в аванложе, встал и, по итальянскому обычаю, уступил свое место новому гостю, который, в свою очередь, должен был уступить его, если бы появился другой посетитель.

Франц отрекомендовал Альбера как одного из самых блестящих по общественному положению и уму молодых людей; что, впрочем, было вполне справедливо, ибо в Париже, в том обществе, где вращался Альбер, он слыл безупречным светским львом. Франц прибавил, что виконт в отчаянии от того, что упустил случай быть представленным ей в Париже, и умоляет его исправить это упущение и что он просит графиню простить его смелость.

В ответ графиня любезно поклонилась Альберу и пожала Францу руку, виконт, по ее приглашению, сел на свободное место рядом с ней, а Франц поместился во втором ряду, позади графини.

Альбер нашел прекрасную тему для беседы: он заговорил о Париже и общих знакомых. Франц понял, что его друг на верном пути, и, взяв у него из рук гигантский бинокль, начал, в свою очередь, изучать зрительный зал.

У барьера одной из лож первого яруса сидела женщина необыкновенной красоты, одетая в восточный костюм, который она носила с такой непринужденностью, с какой носят только привычную одежду.

Позади нее, в полумраке, виднелся человек, лицо которого нельзя было рассмотреть.

Франц прервал разговор Альбера с графиней и спросил у нее, не знает ли она эту очаровательную албанку, которая достойна привлечь внимание не только мужчин, но даже женщин.

— Нет, — сказала она, — знаю только, что она в Риме с начала сезона; на открытии театра я видела ее в этой же ложе, и за весь месяц она не пропустила ни одного спектакля; иногда ее сопровождает тот человек, который сейчас с ней, а иногда только слуга-негр.

— Как она вам нравится, графиня?

— Очень хороша. Медора, должно быть, была похожа на нее.

Франц и графиня обменялись улыбками; потом графиня возобновила разговор с Альбером, а Франц принялся разглядывать в бинокль красавицу-албанку.

Начался балет, превосходный итальянский балет, поставленный знаменитым Анри, который снискал в Италии огромную славу, погибшую в пловучем театре; один из тех балетов, в которых все, от первого танцовщика до последнего статиста, принимают такое деятельное участие, что полтораста человек делают одновременно один и тот же жест и все вместе поднимают ту же руку или ту же ногу. Балет назывался «По-лиска».

Франц был слишком занят прекрасной незнакомкой, чтобы обращать внимание на балет, как бы превосходен он ни был. Что касается женщины, то она с явным удовольствием смотрела на сцену, чего нельзя было сказать о ее спутнике, который за все время, пока длилось это чудо хореографического искусства, ни разу не пошевелился и, невзирая на адский шум, производимый трубами, цимбалами и турецкими колокольчиками, казалось, безмятежно спал.

Наконец, балет кончился, и занавес упал под бешеные рукоплескания восторженного партера.

Благодаря похвальной привычке вставлять в оперу балет, антракты в Италии очень непродолжительны: певцы успевают отдохнуть и переодеться, пока танцовщики выделывают свои пируэты и антраша.

Началась увертюра второго акта. При первых взмахах смычка сонливый кавалер албанки медленно приподнялся и придвинулся к ней; она обернулась, сказала ему несколько слов и опять облокотилась на барьер ложи.

Лицо ее собеседника по-прежнему оставалось в тени, и Франц не мог рассмотреть его.

Поднялся занавес, внимание молодого человека невольно обратилось на актеров, и взгляд на минуту оторвался от ложи незнакомки и перенесся на сцену.

Второй акт начинается, как известно, дуэтом: Паризина во сне проговаривается Аццо о своей любви к Уго; обманутый муж проходит все стадии ревности и, наконец, убежденный в измене жены, будит ее и объявляет о предстоящей мести.

Это один из самых красивых, самых выразительных и самых драматических дуэтов, написанных плодовитым пером Доницетти. Франц слышал его уже в третий раз, и хоть он и не был заядлым меломаном, все же дуэт произвел на него глубокое впечатление. Поэтому он уже собрался было присоединить свои аплодисменты к тем, которыми разразилась публика, как вдруг его поднятые руки остановились и готовое сорваться «браво» замерло на губах.

Человек в ложе встал во весь рост, его лицо оказалось в полосе света, и Франц увидел таинственного обитателя острова Монте-Кристо, чью фигуру и голос он, как ему казалось, узнал накануне среди развалин Колизея.

Сомнений не было: странный путешественник живет в Риме.

Вероятно, лицо Франца полностью отразило то смущение, которое вызвал спутник прекрасной незнакомки, потому что графиня, взглянув на него, рассмеялась и спросила, что с ним.

— Графиня, — ответил Франц, — я только что спросил вас, знаете ли вы эту албанку. Теперь я хочу спросить вас, знаете ли вы ее мужа.

— Не больше, чем ее, — сказала графиня.

— Вы не обратили на него внимания?

— Вот истинно французский вопрос! Вы же знаете, что для нас, итальянок, существует только тот, кого мы любим.

— Это верно, — согласился Франц.

— Во всяком случае, — продолжала графиня, наводя бинокль Альбера на ложу напротив, — его, по-видимому, только что выкопали из могилы; это какой-то мертвец, с позволения могильщика вышедший из гроба. Посмотрите, какой он бледный.

— Он всегда такой, — ответил Франц.

— Так вы его знаете? — удивилась графиня. — Тогда я вас спрошу, кто он такой.

— Мне кажется, я его уже где-то видел.

— Я понимаю, — сказала графиня, передернув прелестными плечами, как будто ей стало холодно, — если хоть раз увидишь этого человека, то уже никогда не забудешь.

Франц подумал, что, по-видимому, не только на него таинственный незнакомец производит жуткое впечатление.

— Что вы скажете? — спросил барон, после того как графиня решилась еще раз навести на него бинокль.

— По-моему, это сам лорд Рутвен во плоти.

Это новое напоминание о Байроне поразило Франца; если кто-нибудь мог заставить его поверить в существование вампиров, так именно этот человек.

— Я должен узнать, кто он, — заявил Франц, вставая.

— Нет, нет! — воскликнула графиня. — Не уходите, я рассчитываю на то, что вы меня проводите, и не отпущу вас.

Барон наклонился к ее уху:

— Неужели вы в самом деле боитесь?

— Послушайте! — ответила она. — Байрон клялся мне, что верит в вампиров; уверял, что сам видел их; описывал их лица... Они точь-в-точь такие же: черные волосы, горящие большие глаза, мертвенная бледность; и заметьте: его дама не такая, как все... это какая-нибудь гречанка или... наверное, такая же колдунья, как и он... Умоляю вас, не ходите туда.

Завтра начинайте поиски, если вам угодно, но сегодня я вас решительно не пущу.

Франц продолжал настаивать.

— Нет, нет, — сказала она, вставая, — я уезжаю; мне нельзя оставаться до конца спектакля; у меня гости; неужели вы будете настолько невежливы, что откажете в вашем обществе?

Францу ничего не оставалось, как взять шляпу, отворить дверь ложи и подать графине руку, что он и сделал.

Графиня в самом деле была очень взволнована, да и Франц не мог избавиться от суеверного трепета, тем более что графиня только поддалась безотчетному страху, а его впечатление подкреплялось воспоминаниями. Подсаживая ее в карету, он почувствовал, что она вся дрожит.

Он проводил графиню до дому; у нее не было никаких гостей, никто ее не ждал. Франц упрекнул графиню в обмане.

— Мне в самом деле нехорошо, — произнесла она, — и я хочу побыть одна; встреча с этим человеком совсем расстроила меня.

Молодой человек попытался засмеяться.

— Не смейтесь, — сказала графиня, — притом же вам вовсе не смешно. И обещайте мне...

— Что?

— Прежде дайте слово.

— Я обещаю сделать все, что угодно, но не откажусь от попытки узнать, кто этот человек. По некоторым причинам, о которых я не могу говорить, я должен узнать, кто он, откуда и куда направляется.

— Откуда он, я не знаю; но куда направляется, могу сказать: прямой дорогой в ад.

— Вернемся к обещанию, которое вы хотели потребовать от меня, графиня, — напомнил Франц.

— Ах, да; поезжайте прямо в гостиницу и не ищите сегодня встречи с этим человеком. Есть какая-то связь между теми, с кем расстаешься, и теми, с кем встречаешься. Не будьте посредником между мной и этим человеком. Завтра гоняйтесь за ним, сколько хотите; но никогда не представляйте его мне, если не хотите, чтобы я умерла со страху. Теперь прощайте, постарайтесь заснуть; а я знаю, что глаз не сомкну.

На этом графиня рассталась с Францем, который так и не понял, подшутила она над ним или в самом деле была испугана.

Вернувшись в гостиницу, он застал Альбера в халате, в домашних панталонах, удобно развалившимся в кресле, с сигарой во рту.

— А, это вы, — произнес он. — Не думал, что увижу вас раньше завтрашнего утра.

— Послушайте, Альбер, — ответил Франц, — я рад случаю доказать вам раз и навсегда, что у вас ложное представление об итальянках; а между тем мне кажется, что ваши любовные неудачи должны были вразумить вас.

— Что прикажете? Сам черт не разберет этих женщин! Берут вас за руку, жмут ее; шепчутся с вами, заставляют провожать их: десятой доли таких заигрываний хватило бы, чтобы парижанка потеряла свое доброе имя!

— В том-то и дело. Им нечего скрывать; они живут в прекрасной стране, где, как говорит Данте, звучит «si», не прячась под ярким солнцем. Поэтому они не знают жеманства. итом, вы же видели: графиня в самом деле испугалась.

— Кого? Того почтенного господина, который сидел напротив нас с красивой гречанкой? Мне и самому хотелось узнать, кто они, и я нарочно столкнулся с ними в коридоре. Понять не могу, откуда вы взяли всю эту чертовщину! Это красивый мужчина, превосходно одет, по-видимому, для него шьет наш Блен или Юмани. Он несколько бледен, это правда; но вы знаете, что бледность — признак аристократичности.

Франц улыбнулся: Альбер воображал, что у него очень бледный цвет лица.

— Я и сам убежден, — сказал ему Франц, — что страх графини перед этим человеком — просто фантазия. Он что-нибудь говорил?

— Говорил, но только по-новогречески. Я догадался об этом по нескольким исковерканным греческим словам. Надо вам сказать, дорогой мой, что в коллеже я был очень силен в греческом.

— Так он говорил по-новогречески?

— По -видимому.

— Сомнений нет, — прошептал Франц, — это он.

— Что вы говорите?

— Ничего. Что вы тут делали?

— Готовил вам сюрприз.

— Какой?

— Вы знаете, что коляску достать невозможно.

— Еще бы. Мы сделали все, что в человеческих силах, и ничего не достали.

— Меня осенила блестящая идея.

Франц недоверчиво взглянул на Альбера.

— Дорогой мой, — сказал виконт, — вы удостоили меня таким взглядом, что мне хочется потребовать у вас удовлетворения.

— Я готов вам его дать, если ваша идея действительно так хороша, как вы утверждаете.

— Слушайте.

— Слушаю.

— Коляски достать нельзя?

— Нельзя.

— И лошадей тоже?

— Тоже.

— Но можно достать телегу?

— Может быть.

—И пару волов?

— Вероятно.

— Ну так вот, дорогой мой! Это нам и нужно. Я велю разукрасить телегу, мы оденемся неаполитанскими жнецами и изобразим знаменитую картину Леопольда Робера. Если, для большего сходства, графиня согласится надеть костюм крестьянки из Поццуо или Сорренто, маскарад будет еще удачнее; она так хороша собой, что ее непременно примут за оригинал «Женщины с младенцем».

— Ей-богу, — воскликнул Франц, — на этот раз вы правы, это действительно удачная мысль.

— И самая патриотическая — она воскрешает времена наших королей-лодырей! А, господа римляне, вы думали, что мы будем рыскать по вашим улицам пешком, как лаццарони, только потому, что у вас не хватает колясок и лошадей! Ну, так мы их изобретем!

— И вы уже поделились с кем-нибудь этим гениальным изобретением?

— С нашим хозяином. Вернувшись из театра, я позвал его сюда и изложил свою мысль. Он уверяет, что нет ничего легче; я хотел, чтобы волам позолотили рога, но он говорит, что на это нужно три дня: нам придется отказаться от этой роскоши.

— А где он?

— Кто?

— Хозяин.

— Отправился за телегой. Завтра, может быть, уже будет поздно.

— Так он даст нам ответ еще сегодня?

— Я его жду.

В эту минуту дверь приоткрылась, и показалась голова маэстро Пастрини.

— Permesso?[33] — спросил он.

— Разумеется, можно! — воскликнул Франц.

— что? — произнес Альбер. — Вы нашли нам телегу и волов?

— Я нашел кое-что получше, — ответил хозяин, по всей видимости, весьма довольный собой.

— Остерегитесь, дорогой хозяин, — сказал Альбер, — от добра добра не ищут.

— Ваша милость может положиться на меня, — самоуверенно заявил маэстро Пастрини.

— Но в чем же все-таки дело? — спросил Франц.

— Вы знаете, что граф Монте-Кристо живет на одной площадке с вами?

— Еще бы нам этого не знать, — заметил Альбер, — по его милости мы теснимся здесь, как два студента из Латинского квартала.

— Он узнал о вашей неудаче и предлагает вам два места в своей коляске и два места в окнах, снятых им в палаццо Росполи.

Альбер и Франц переглянулись.

— Но можем ли мы принять предложение человека, которого мы совсем не знаем? — сказал Альбер.

— Кто он такой, этот граф Монте-Кристо? — спросил Франц.

— Сицилийский или мальтийский вельможа, точно не знаю, но знатен, как Боргезе, и богат, как золотая жила.

— Мне кажется, — сказал Франц Альберу, — что если верить маэстро Пастрини, такой человек, как этот граф, мог бы пригласить нас иначе, чем...

В эту минуту в дверь постучали.

— Войдите, — произнес Франц.

Лакей в щегольской ливрее остановился на пороге.

— От графа Монте-Кристо барону Францу д’Эпине и виконту Альберу де Морсер, — сказал он.

И лакей протянул хозяину две визитных карточки, а тот передал их молодым людям.

— Граф Монте-Кристо, — продолжал лакей, — просит вас позволить ему как соседу посетить вас завтра утром; он хотел бы осведомиться у молодых господ, в котором часу им будет угодно принять его.

— Ничего не скажешь, — шепнул Альбер Францу, — все сделано как подобает.

— Передайте графу, — ответил Франц, — что мы сами будем иметь честь нанести ему первый визит.

Лакей вышел.

— Состязание на учтивость, — сказал Альбер. — Вы правы, маэстро Пастрини, ваш граф Монте-Кристо очень воспитанный человек.

— Так вы принимаете его предложение? — спросил Пастрини.

— Разумеется, — ответил Альбер, — но, признаюсь, мне жаль нашей телеги; и если бы окно в палаццо Росполи не вознаградило нас за эту потерю, то я, пожалуй, остался бы при своей первоначальной мысли. Как вы думаете, Франц?

— Признаюсь, и меня соблазнило только окно в палаццо Росполи, — подтвердил Франц.

Два места, предложенные у окна в палаццо Росполи, напомнили Францу подслушанный им в Колизее разговор между незнакомцем и транстеверинцем. Если человек в плаще, как предполагал барон, был тем же самым лицом, чье появление в театре Арджентина так заинтриговало его, то он, несомненно, увидит его, и тогда ничто не помешает ему удовлетворить свое любопытство.

Франц заснул поздно. Мысли о незнакомце и ожидание утра волновали его. В самом деле, утром все должно было разъясниться; на этот раз таинственный человек с острова Монте-Кристо уже не мог ускользнуть от него, если только не обладал перстнем Г игеса, а значит, способностью становиться невидимым.

Когда Франц проснулся, еще не было восьми часов.

Альбер, не имевший причин с нетерпением ждать утра, крепко спал.

Барон послал за хозяином. Тот явился к нему и раскланялся с обычным подобострастием.

— Маэстро Пастрини, — сказал Франц, — если не ошибаюсь, на сегодня назначена чья-то казнь?

— Да, ваша милость, но если хотите, чтобы я достал вам окно, то теперь уже поздно.

— Нет, — возразил Франц, — впрочем, если бы я очень хотел увидеть это зрелище, то, вероятно, нашел бы место на Монте Пинчо.

— О, я думаю, что ваша милость не пожелала бы смешиваться с чернью, которая всегда переполняет Монте Пинчо.

— Скорее всего, я не пойду, — сказал Франц, — но мне хотелось бы кое-что узнать.

— Что именно?

— Число осужденных, их имена и способ казни.

— Ничего нет легче, ваша милость. Мне как раз принесли tavolette.

— Что такое tavolette?

— Это деревянные дощечки, которые развешиваются на углах улиц накануне казни: на них наклеены имена преступников, их преступления и способ казни. Это своего рода просьба к верующим помолиться Богу о ниспослании виновным искреннего раскаяния.

— И вам приносят эти tavolette, чтобы вы присоединили ваши молитвы к молитвам верующих? — спросил Франц с оттенком недоверия.

— Нет, ваша милость; я условился с наклейщиком афиш, и он приносит их мне так же, как приносит театральные афиши, чтобы мои гости были осведомлены на случай, если кто-нибудь из них пожелает присутствовать при казни.

— Вы очень предупредительны! — сказал Франц.

— Могу сказать, — проговорил с улыбкой маэстро Пастри-ни, — я делаю все, что в моих силах, для удобства благородных иностранцев, которые удостаивают меня своего доверия.

— Вижу, дорогой хозяин, и всем буду рассказывать об этом, будьте спокойны. А теперь мне бы хотелось прочесть одну из ваших tavolette.

— Сию минуту, — произнес хозяин, открывая дверь, — я распорядился, чтобы одну из них повесили на площадке лестницы.

Он вышел из комнаты, снял с гвоздя «таволетту» и принес Францу.

Вот дословный перевод этой афиши смерти:

«Сим доводится до всеобщего сведения, что во вторник, 22 февраля, в первый день карнавала, по приговору верховного трибунала, на Пьяцца-дель-Пополо будут казнены: Андреа Рон-доло, осужденный за убийство высокоуважаемого и достопочтенного дона Чезаре Торлини, каноника церкви Св. Иоанна Лате-ранского, и Пеппино, прозванный Рокка Приори, уличенный в сообщничестве с презренным разбойником Луиджи Вампа и членами его шайки.

Первый будет mazzolato.

Второй будет decapitate.

Благочестивые души приглашаются молить Господа о даровании чистосердечного раскаяния сим двум злополучным преступникам».

Это было именно то, что Франц слышал два дня тому назад среди развалин Колизея; в программе не произошло никаких изменений: имена осужденных, их преступления, способ казни были точь-в-точь те же.

Таким образом, транстеверинец был, вероятно, не кто иной, как Луиджи Вампа, а человек в плаще — Синдбад-Мореход, продолжавший и в Риме, как в Порто-Веккио и Тунисе, свою филантропическую деятельность.

Между тем пробило девять часов, и Франц хотел уже разбудить Альбера, как вдруг, к его величайшему изумлению, тот вышел из спальни и даже в полном туалете. Мысли о карнавале не давали ему покоя и подняли с постели раньше обычного.

— Как вы думаете, синьор Пастрини, — обратился Франц к хозяину, — поскольку мы оба готовы, не явиться ли нам к графу Монте-Кристо?

— Разумеется, — ответил тот, — граф Монте-Кристо имеет привычку вставать очень рано; и я уверен, что он уже часа два, как не спит.

— И вы считаете, что мы его не побеспокоим?

— Совершенно уверен.

— В таком случае, Альбер, если вы готовы...

— Я совершенно готов, — сказал Альбер.

— Так идем и выразим нашему соседу благодарность за его любезное внимание.

— Идем!

Францу и Альберу надо было только перейти площадку; хозяин опередил их и позвонил; лакей отпер дверь.

— I signori francesi[34], — сказал Пастрини.

Лакей поклонился и пригласил их войти.

Они прошли через две комнаты, обставленные с роскошью, какой они не ожидали найти в гостинице маэстро Пастрини, и вошли, наконец, в безупречно убранную гостиную. На полу лежал турецкий ковер, удобные кресла словно приглашали посетителей отдохнуть на их упругих подушках и выгнутых спинках. Стены были увешены картинами известных мастеров вперемежку с роскошным оружием, а на дверях колыхались пышные портьеры.

— Если вашим милостям угодно будет сесть, — сказал лакей, — я пойду доложить графу.

И он вышел в другую дверь.

Когда дверь открылась, из-за нее донеслись звуки лютни, но тотчас же смолкли. До молодых людей, ожидавших в гостиной, долетело всего несколько аккордов.

Франц и Альбер обменялись взглядами и снова принялись рассматривать мебель, картины и оружие. Чем дольше они смотрели на всю эту роскошь, тем великолепнее она им казалась.

— Ну-с, — обратился Франц к своему приятелю, — что вы на это скажете?

— Скажу, дорогой мой, что наш сосед либо биржевой маклер, сыгравший на понижение испанских фондов, либо князь, путешествующий инкогнито.

— Тише! — сказал Франц. — Мы это сейчас узнаем: вот и он.

Послышался скрип отворяемой двери, портьеры раздвинулись, и на пороге показался обладатель всех этих богатств. Альбер двинулся ему навстречу, но Франц остался стоять, не в силах сделать ни шагу.

Вошедший был не кто иной, как человек в плаще, незнакомец в ложе, таинственный хозяин замка с острова Монте-Кристо.

XIV. Mazzolata

— Господа, — сказал граф Монте-Кристо, — примите мои извинения, что я позволил вам опередить меня; но я боялся обеспокоить вас, если бы явился в более ранний час. К тому же вы уведомили меня, что сами пожалуете ко мне, и я поступил в соответствии с вашим желанием.

— Мы приносим вам тысячу благодарностей, граф, — произнес Альбер, — вы действительно выручили нас из беды. Мы уже изобретали самые фантастические колымаги, когда нам передали ваше любезное приглашение.

— Во всем виноват этот болван Пастрини, — ответил граф, приглашая молодых людей сесть на диван. — Он ни слова не сказал мне о ваших затруднениях. А я, находясь здесь в полном одиночестве, только искал случая познакомиться с соседями. Как только я узнал, что могу быть вам чем-нибудь полезен, то, как видите, немедленно воспользовался случаем представиться.

Молодые люди ответили глубоким поклоном. Франц не проронил еще ни слова; он был в нерешительности, так как ничто не указывало на желание графа узнать его или быть узнанным, то он не знал, намекнуть ли ему на их первую встречу, или дождаться новых доказательств. К тому же если он был вполне уверен, что накануне в ложе видел именно этого человека, то он не мог бы утверждать так же уверенно, что это тот, кто за день перед тем был в Колизее; поэтому он решил не забегать вперед и ничего не говорить графу. К тому же у барона было то преимущество перед Монте-Кристо, что он владел его тайной, тогда как тот не имел никакой власти над Францем, которому нечего было скрывать.

Все же молодой человек решил начать разговор так, чтобы разрешить некоторые сомнения.

— Вы предоставили нам места в вашей коляске и в окнах палаццо Росполи, — сказал он, — так не научите ли вы нас, как получить какой-нибудь «пост», как говорят в Италии, на Пьяц-ца-дель-Пополо?

— Ах, да, — небрежно заметил граф, пристально вглядываясь в Морсера, — сегодня на Пьяцца-дель-Пополо, кажется, что-то вроде казни?

— Да, — подтвердил Франц, обрадованный тем, что граф сам затрагивает желательную тему.

— Позвольте, я вчера как будто велел моему управляющему заняться этим делом; может быть, я и тут смогу оказать вам маленькую услугу.

Он протянул руку к шнурку и позвонил три раза.

— Вы когда-нибудь задумывались над правильным распределением времени и над возможностью упростить вашим слугам хождение взад и вперед? — спросил он Франца. — Я изучил этот вопрос: теперь я звоню камердинеру один раз, дворецкому — два раза и управляющему — три раза. Таким образом я не трачу ни одной лишней минуты и ни одного лишнего слова. А вот и мой управляющий.

В комнату вошел человек лет сорока пяти, как две капли воды похожий на того контрабандиста, который вводил Франца в пещеру Синдбада, но он не подал вида, что узнает барона. Франц понял, что таково было приказание графа.

— Господин Бертуччо, — сказал граф, — вы помните, что я вчера поручил вам достать окно на Пьяцца-дель-Пополо?

— Да, ваше сиятельство, — ответил управляющий, — но так как было уже слишком поздно...

— Как! — воскликнул граф, нахмурив брови. — Я же сказал вам, что мне нужно окно?

— Ваше сиятельство получит его, но так как оно было сдано князю Лобаньеву, то мне пришлось заплатить за него сто...

— Хорошо, хорошо, господин Бертуччо; избавьте моих гостей от хозяйственных подробностей; вы достали окно — это все, что требуется. Скажите адрес кучеру и ждите нас на лестнице, чтобы проводить; можете идти.

Управляющий отвесил поклон и повернулся к двери.

— Да, вот еще что, — продолжал граф, — будьте так любезны и узнайте у Пастрини, получил ли он «таволетту» и нельзя ли прислать мне программу казни.

— Не беспокойтесь, — заявил Франц, вынимая из кармана записную книжку, — я сам видел эту табличку и списал ее, — вот она.

— Прекрасно. В таком случае, господин Бертуччо, можете идти, вы мне больше не нужны. Распорядитесь только, чтобы нам доложили, когда подадут завтрак. Надеюсь, вы окажете мне честь позавтракать со мной? — прибавил он, обращаясь к гостям.

— Но, право, граф, — сказал Альбер, — мы не можем так злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Нет, нет, напротив, вы доставите мне большое удовольствие; когда-нибудь один из вас, а может быть, и оба, отплатит мне тем же в Париже. Господин Бертуччо, распорядитесь, чтобы поставили три прибора.

Он Франца записную книжку.

— Так, так, — продолжал он небрежным тоном, как будто читал театральную афишу, — «...22 февраля... будут

казнены: Андреа Рондоло, осужденный за убийство высокоуважаемого и достопочтенного дона Чезаре Торлини, каноника церкви Св. Иоанна Латеранского, и Пеппино, прозванный Рокка Приори, уличенный в сообщничестве с презренным разбойником Луиджи Вампа и членами его шайки...». Гм!.. «Первый будет mazzolato. Второй будет decapitato». Да, — прибавил граф, — по-видимому, так все и должно было случиться, но вчера, кажется, произошли изменения в ходе этой церемонии.

— Вот как? — сказал Франц.

— Да, я слышал вчера у кардинала Роспильози, где провел вечер, что казнь одного из преступников отложена.

— Которого? Андреа Рондоло? — спросил Франц.

— Нет, — ответил граф, — другого... (он заглянул в записную книжку, словно не мог вспомнить имени) Пеппино, прозванного Рокка Приори. Это лишает вас гильотины; но у вас остается mazzolata, а это очень любопытная казнь, когда видишь ее впервые, и даже во второй раз; тогда как гильотина, которая вам, впрочем, вероятно, знакома, слишком проста, слишком однообразна, в ней не бывает ничего неожиданного. Нож не срывается, не дрожит, не бьет мимо, не принимается за дело тридцать раз, как тот солдат, который отсекал голову графу де Шале, хотя, конечно, возможно, что Ришелье поручил этого клиента особому вниманию палача. Нет, — продолжал граф презрительным тоном, — не говорите мне об европейцах, когда речь идет о пытках; они в них ничего не понимают, это совершенные младенцы или, вернее, дряхлые старики во всем, что касается жестокости.

— Можно подумать, граф, — сказал Франц, — что вы занимались сравнительным изучением казней у различных народов земного шара.

— Во всяком случае мало найдется таких, которых бы я не видел, — хладнокровно заявил граф.

— Неужели вы находили удовольствие в этих ужасных зрелищах?

— Моим первым чувством было отвращение, потом равнодушие, под конец любопытство.

— Любопытство? Какое страшное слово!

— Почему? В жизни самое важное — смерть. Так разве не любопытно узнать, каким образом душа может расставаться с телом и как, сообразно со своим характером, темпераментом и даже местными нравами, люди переносят последний переход от бытия к небытию? Смею вас уверить: чем больше видишь умирающих, тем легче умирать; а потому я убежден, что смерть может быть казнью, но не искуплением.

— Я вас не вполне понимаю, — ответил Франц. — Поясните вашу мысль, вы не можете себе представить, до какой степени то, о чем вы говорите, меня занимает.

— Послушайте, — сказал граф, и лицо его налилось желчью, как у других оно наливается кровью. — Если бы кто-нибудь заставил умереть в неслыханных пытках, в бесконечных мучениях вашего отца, мать или возлюбленную, словом, кого-нибудь из тех близких людей, которые, покинув вас, оставляют в вашем сердце вечную пустоту и вечно кровоточащую рану, неужели вы бы считали, что общество дало вам достаточное удовлетворение, потому что нож гильотины прошел между основанием затылочной кости и трапециевидными мышцами убийцы и тот, по чьей вине вы пережили долгие годы душевных терзаний, в течение нескольких секунд испытал физические страдания?

— Да, я знаю, — произнес Франц, — человеческое правосудие — плохой утешитель; оно может пролить кровь за кровь и только; не следует требовать от него большего, чем оно может дать.

— А ведь я говорю о таком случае, — продолжал граф, — когда общество, потрясенное убийством одного из своих членов, воздает смертью за смерть. Но существуют миллионы мук, разрывающих сердце человека, которыми общество пренебрегает и за которые оно не мстит даже тем неудовлетворительным способом, о котором мы только что говорили. Разве нет преступлений, достойных более страшных пыток, чем кол, на который сажают у турок, чем вытягивание жил, принятое у ирокезов, а между тем равнодушное общество оставляет их безнаказанными?.. Скажите, разве нет таких преступлений?

— Есть — ответил Франц, — и ради них-то и терпят дуэль.

— Дуэль! — воскликнул граф. — Нечего сказать, славное средство достигнуть цели, когда эта цель — мщение! Человек похитил у вас возлюбленную, обольстил вашу жену, обесчестил вашу дочь; всю вашу жизнь, в течение которой вы имели право ожидать от Бога той доли счастья, которую он обещал каждому своему созданию, этот человек превратил в страдание, муку и позор! И вы будете чувствовать себя отомщенным, если этому человеку, который довел ваш ум до безумия, а сердце до отчаяния, вы проткнете шпагой грудь или всадите пулю в лоб? Полноте! Не говоря уже о том, что он нередко выходит из борьбы победителем, оправданным в глазах света и как бы прощенным Богом. Нет, нет, — продолжал граф, — если мне суждено когда-нибудь мстить, то я буду мстить не так.

— Итак, вы отрицаете дуэль? Вы отказались бы драться? — спросил в свою очередь Альбер, удивленный странной теорией графа.

— Нет, почему же? — возразил граф. — Поймите меня: я буду драться за безделицу, за оскорбление, за попытку уличить меня во лжи, за пощечину и сделаю это с легким сердцем тем более, что благодаря приобретенному мной искусству во всем, что касается физических упражнений, и долголетней привычке к опасности я могу не сомневаться, что убью своего противника. Разумеется, за все это я стал бы драться; но за глубокое, долгое, беспредельное, вечное страдание я отплатил бы точно такими же муками, — око за око, зуб за зуб, как говорят люди Востока, наши извечные учителя, эти избранники, сумевшие превратить жизнь в сон, а явь в земной рай.

— Но мне кажется, — возразил Франц, — когда одновременно становишься и судьей и палачом, трудно удержаться на границе закона и самому не попасть под власть зла. Ненависть слепа, гнев безрассуден, и кто упивается мщением, рискует испить из горькой чаши.

— Да — если он беден и глуп; нет — если он обладает миллионами и умен. Впрочем, в самом худшем случае ему грозит только та казнь, о которой мы сейчас говорили и которой человеколюбивая французская революция заменила четвертование и колесование. А что для него казнь, если он отомщен? Право, мне почти жаль, что этот несчастный Пеппино, по-видимому, не будет «decapitato», как они выражаются; вы увидели бы, сколько это длится и стоит ли об этом говорить. Но, право же, господа, какой странный разговор для первого дня карнавала! С чего он начался? Ах, да, помню! Вы изъявили желание иметь место в моем окне; ну, что ж, пожалуйста; но прежде всего сядем за стол, потому что, кажется, завтрак готов.

В самом деле, одна из четырех дверей гостиной отворилась, и вошедший лакей произнес сакраментальные слова:

— Al suo commodo[35].

Молодые люди поднялись и перешли в столовую.

Во время превосходного и изысканно сервированного завтрака, Франц старался поймать взгляд Альбера, чтобы угадать в нем впечатление, которое произвели на него слова их любезного хозяина; но потому ли, что тот, по свойственной ему беспечности, не обратил на них особого внимания, потому ли, что уступка, сделанная графом Монте-Кристо в вопросе о дуэли, примирила с ним Альбера, потому ли, наконец, что предшествовавшие обстоятельства, известные только Францу, придавали особое значение всему сказанному, — но он не заметил, чтобы его приятель был чем-нибудь озабочен; напротив того, он усердно отдавал должное завтраку, как человек, в продолжение почти пяти месяцев вынужденный довольствоваться итальянской кухней, как известно, одной из худших в мире. Что касается графа, то тот едва прикасался к кушаньям; казалось, что, садясь за стол со своими гостями, он только исполнял долг учтивости и ждал их ухода, чтобы велеть подать себе какое-нибудь странное или особенное блюдо.

Франц невольно вспомнил о том ужасе, который граф внушил графине Г., и ее уверенность, что граф, то есть человек, сидевший в ложе напротив, — вампир.

После завтрака Франц посмотрел на часы.

— Что? — спросил его граф.

— Извините нас, граф, — ответил Франц, — но у нас еще тысяча дел.

— Каких?

— У нас еще нет костюмов, а сегодня костюм обязателен.

— Об этом не беспокойтесь. На Пьяцца-дель-Пополо у нас, по-видимому, отдельная комната; я велю принести вам туда какие угодно костюмы, и мы переоденемся там же, на месте.

— После казни? — воскликнул Франц.

— Разумеется, после, до или во время казни, как вам будет угодно.

— Глядя на эшафот?

— Эшафот входит в программу праздника.

— Знаете, граф, я раздумал, — сказал Франц, — я очень благодарен за вашу предупредительность, но удовольствуюсь местом в вашей коляске и у окна палаццо Росполи и попрошу вас располагать моим местом на Пьяцца-дель-Пополо.

— Но должен вас предупредить, что вы лишаете себя очень любопытного зрелища, — заметил граф.

— Вы мне о нем расскажете, — произнес Франц, — и я уверен, что в вашем пересказе казнь произведет на меня не меньшее впечатление, чем произвело бы само зрелище. Впрочем, я уже несколько раз хотел посмотреть на смертную казнь и никогда не мог решиться; а вы, Альбер?

— Я видел казнь Кастена, — ответил виконт, — но, кажется, был навеселе; это было в день окончания коллежа, и мы провели ночь в каком-то кабаке.

— Если вы чего-либо не делали в Париже, то это еще не причина не делать этого в чужих краях, — сказал граф. — Путешествуешь, чтобы приобрести знания; меняешь места, чтобы увидеть новое. Подумайте, как вам будет стыдно, когда у вас спросят: «Как казнят в Риме?», а вы ответите: «Не знаю». Притом же осужденный, говорят, отъявленный мерзавец, негодяй, убивший каминным таганом почтенного каноника, который воспитал его, как сына. Черт возьми, когда убиваешь духовное лицо, нужно выбирать более приличное орудие, чем таган, особенно если это духовное лицо, быть может, твой отец. Если бы вы путешествовали по Испании, вы бы пошли взглянуть на бой быков, правда? Так предположите, что мы едем смотреть бой быков; вспомните о цирке древних римлян, об охотах, где убивали триста львов и сотню людей. Вспомните о восьмидесяти тысячах зрителей, хлопавших в ладоши, о почтенных матронах, приводивших с собой дочерей-невест, о прелестных белоруких весталках, подававших пальчиком знак, говоривший: «Ну, не ленитесь, добивайте скорей этого человека, он и так уже почти мертв».

— Вы поедете, Альбер? — спросил Франц.

— Пожалуй; я, как и вы, колебался, но красноречие графа меня убедило.

— Так поедемте, если вам угодно, — сказал Франц, — но по дороге на Пьяцца-дель-Пополо я бы хотел побывать на Кор-со; это возможно?

— Пешком — да, в экипаже — нет.

— Так я пойду пешком.

— А вам необходимо попасть на Корсо?

— Да, мне там нужно кое-что посмотреть.

— Хорошо, пойдем пешком на Корсо, а экипаж поедет по виа-дель-Бабуино и будет ждать нас на Пьяцца-дель-Пополо; я и сам ничего не имею против того, чтобы пройтись по Корсо и посмотреть, выполнены ли кое какие мои распоряжения.

— Ваше сиятельство, — открывая дверь, доложил лакей, — какой-то человек в одежде паломника просит позволения поговорить с вами.

— Да, знаю, — сказал граф. — Господа, не угодно ли вам пройти в гостиную? Там на столе вы найдете превосходные гаванские сигары... Через минуту я присоединюсь к вам.

Молодые люди встали и вышли в одну из дверей, между тем как граф, еще раз извинившись перед ними, вышел в другую. Альбер, большой любитель хороших сигар, считавший, что он приносит тяжелую жертву, обходясь без сигар Кафе де Пари, подошел к столу и вскрикнул от радости, увидав настоящие «пурос».

— Ну, — спросил его Франц, — что вы думаете о графе Монте-Кристо?

— Что я о нем думаю? — ответил Альбер, явно удивленный таким вопросом со стороны приятеля. — Я думаю, что это премилый человек, радушный хозяин, который много видел, много изучал, много думал и принадлежит, как Брут, к школе стоиков, а в довершение всего, — прибавил он, любовно выпуская изо рта дым, спирально поднимающийся к потолку, — у него превосходные сигары.

Таково было мнение Альбера о графе. А так как Альбер всегда хвалился, что только после зрелых размышлений составляет себе мнение о ком бы то ни было и о чем бы то ни было, то Франц и не пытался ему противоречить.

— Но вы обратили внимание на одно очень странное обстоятельство? — сказал он.

— Какое?

— Вы заметили, как он пристально на вас смотрел?

— На меня?

— Да, на вас.

Альбер задумался.

— Увы, — вздохнул он, — в этом нет ничего удивительного. Я уже год, как уехал из Парижа, и, вероятно, одет, как чучело. Граф, должно быть, принял меня за провинциала; разуверьте его, дорогой, и при первом случае скажите ему, что это совсем не так.

Франц улыбнулся. Минуту спустя вернулся граф.

— Вот и я, господа, я весь к вашим услугам, — сказал он. — Распоряжения отданы; экипаж направляется на Пьяцца-дель-Пополо, а мы пойдем туда же по Корсо, если вам угодно. Возьмите немного сигар, господин де Морсер.

— Охотно, граф, благодарю вас, — ответил Альбер, — итальянские сигары еще хуже французских. Когда вы приедете в Париж, я отплачу вам тем же.

— Не отказываюсь; я надеюсь когда-нибудь побывать в Париже и, с вашего позволения, явлюсь к вам. Ну, господа, время не ждет, уже половина первого. Идем!

Все трое спустились вниз. Кучер выслушал последние распоряжения своего господина и поехал по виа-дель-Бабуино, а граф с молодыми людьми направился к Пьяцца-ди-Спанья по виа-Фраттина, которая вывела их на Корсо между палаццо Фиано и палаццо Росполи.

Франц во все глаза смотрел на окна дворца; он не забыл о сигнале, о котором говорили транстеверинец и человек в плаще.

— Которые из этих окон ваши? — спросил он графа, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Три последние, — ответил тот с непритворной беспечностью, не угадывая подлинного значения вопроса.

Франц быстро окинул взглядом окна. Боковые были затянуты желтой камкой, а среднее — белой с красным крестом.

Человек в плаще сдержал обещание, и сомнений больше не было: это и был граф Монте-Кристо.

Все три окна были еще пусты.

Повсюду уже готовились к карнавалу, расставляли стулья, строили подмостки, затягивали окна. Маски не смели показываться, а экипажи — разъезжать, пока не ударит колокол; но маски мелькали за всеми окнами, а экипажи за всеми воротами.

Франц, Альбер и граф продолжали идти по Корсо. По мере того как они приближались к Пьяцца-дель-Пополо, народа становилось все больше. Над толпой в середине площади высился обелиск с венчающим его крестом, а на скрещении трех улиц — Бабуино, Корсо и Рипетта — два столба эшафота, между которыми блестел полукруглый нож гильотины.

На углу они увидели графского управляющего, который ждал своего господина.

Окно, нанятое, по-видимому, за такую непомерную цену, что граф не хотел, чтобы гости знали об этом, находилось на третьем этаже большого дворца между виа-дель-Бабуино и Монте Пинчо. Комната представляла собой нечто вроде будуара, смежного со спальней; закрыв дверь спальни, те, кто находился в будуаре, оказывались в отдельной комнате. На стульях были разложены весьма изящные костюмы паяцев из голубого и белого атласа.

— Так как вы разрешили мне самому выбрать костюмы, — сказал граф друзьям, — то я распорядился, чтобы вам приготовили вот эти. Во-первых, в нынешнем году это самые модные, а во-вторых, они очень удобны для конфетти, потому что на них мука незаметна.

Франц почти не слышал слов графа и, может быть, даже недостаточно оценил его любезность; он не сводил глаз с Пьяц-ца-дель-Пополо и того страшного орудия, которое в этот час составляло ее главное украшение.

Первый раз в жизни Франц видел гильотину; мы говорим гильотину, потому что римская mandate очень похожа на французское орудие смерти. Такой же нож, в виде полумесяца, режущий выпуклой стороной, но падающий с меньшей высоты, — вот и вся разница.

Два человека, сидя на откидной доске, на которую кладут осужденного, в ожидании казни закусывали — насколько мог рассмотреть Франц — хлебом и колбасой. Один из них приподнял доску, достал из-под нее флягу с вином, отпил глоток и передал товарищу; это были помощники палача.

Глядя на них, Франц чувствовал, что у корней его волос проступает пот.

Накануне осужденные были переведены из Новой тюрьмы в маленькую церковь Санта-Мария-дель-Пополо и провели там всю ночь, каждый с двумя священниками, приготовившими их к смерти в освещенной множеством свечей часовне, перед которой шагали взад и вперед ежечасно сменявшиеся часовые.

Двойной ряд карабинеров выстроился от дверей церкви до эшафота и окружал его кольцом, оставляя свободным проход футов в десять шириной, а вокруг гильотины — пространство шагов в сто в окружности. Вся остальная площадь была заполнена толпой. Многие женщины держали детей на плечах, откуда этим юным зрителям отлично был виден эшафот.

Монте Пинчо казался обширным амфитеатром, все уступы которого были усеяны народом; балконы обеих церквей, углы виа-дель-Бабуино и виа-ди-Рипетта, были переполнены привилегированной публикой; ступени папертей напоминали морские волны, подгоняемые к портику непрерывным приливом; каждый выступ стены, достаточно широкий, чтобы на нем мог поместиться человек, служил пьедесталом для живой статуи.

Слова графа подтверждались: очевидно, в жизни нет более интересного зрелища, чем смерть.

А между тем вместо тишины, которая, казалось, приличествовала торжественности предстоящей церемонии, от толпы исходил громкий шум, состоявший из хохота, гиканья и радостных возгласов; по-видимому, и в этом граф оказался прав: казнь была для людей не чем иным, как началом карнавала.

Вдруг, как по мановению волшебной палочки, шум затих; церковные двери распахнулись.

Впереди выступало братство кающихся пилигримов, одетых в серые мешки с вырезами для глаз и держащих в руках зажженные свечи; первым шествовал глава братства.

За пилигримами шел мужчина огромного роста. Он был обнажен, если не считать коротких холщовых штанов; на левом боку у него висел большой нож, вложенный в ножны; на правом плече он нес тяжелую железную палицу. На ногах мужчины были сандалии, завязанные у щиколоток бечевками. Это был палач.

Вслед за палачом, в том порядке, в каком они должны были быть казнены, шли Пеппино и Андреа.

Каждого из них сопровождали два священника.

Ни у того, ни у другого глаза не были завязаны.

Пеппино шел довольно твердым шагом; по-видимому, ему успели дать знать о том, что его ожидает.

Андреа священники поддерживали под руки.

Осужденные время от времени целовали распятие, которое им прикладывали к губам.

При одном их виде Франц почувствовал, что у него подкашиваются ноги; он взглянул на Альбера. Тот был бледнее манишки; безотчетным движением он отшвырнул сигару, хотя выкурил ее только до половины.

Только граф был невозмутим. Мало того, легкий румянец проступил на его мертвенно-бледном лице.

Его ноздри раздувались, как у хищного зверя, чующего кровь, а полураскрытые губы обнажали ряд зубов, белых и острых, как у шакала.

И при всем том лицо графа выражало мягкую приветливость, которой Франц еще никогда у него не замечал; особенно удивительны были ласковые бархатные глаза.

Между тем осужденные приблизились к эшафоту, и уже можно было разглядеть их лица. Пеппино был красивый смуглолицый малый лет двадцати пяти с дерзким и смелым взглядом. Он высоко держал голову, словно высматривая, с какой стороны придет спасение.

Андреа был толст и приземист; по его гнусному, жестокому лицу трудно было определить возраст; ему можно было дать лет тридцать. В тюрьме он отпустил бороду. Г олова преступника свешивалась на плечо, ноги подкашивались; казалось, он двигается механически, не думая о том, что делает.

— Кажется, вы говорили, что будут казнить только одного, — сказал Франц графу.

— И я не солгал вам, — холодно ответил тот.

— А между тем осужденных двое.

— Да; но один из них близок к смерти, а другой проживет еще много лет.

— На мой взгляд, если его должны помиловать, то сейчас самое время.

— Так оно и есть; взгляните, — сказал граф.

И в самом деле, в ту минуту, когда Пеппино подходил к подножию эшафота, пилигрим, по-видимому, замешкавшийся, никем не остановленный, пробрался сквозь цепь солдат, подошел к главе братства и передал ему вчетверо сложенную бумагу.

От внимательного взгляда Пеппино не ускользнула ни одна подробность этой сцены; глава братства развернул бумагу, прочел ее и поднял руку.

— Да будет благословен Господь, и хвала его святейшеству папе! — произнес он громко и отчетливо. — Один из осужденных помилован.

— Помилован! — вскрикнула толпа, как один человек. — Один помилован!

Услышав слова «помилован», Андреа встрепенулся и поднял голову.

— Кто помилован? — крикнул он.

Пеппино молча, тяжело дыша, застыл на месте.

— Помилован Пеппино, прозванный Рокка Приори, — сказал глава братства.

И он передал бумагу начальнику карабинеров; тот прочел ее и возвратил.

— Пеппино помилован! — закричал Андреа, сразу стряхнув с себя оцепенение. — Почему помиловали его, а не меня? Мы должны были оба умереть; мне обещали, что он умрет раньше меня; вы не имеете права убивать меня одного, я не хочу умирать один, не хочу!

Он вырывался из рук священников, извивался, вопил, рычал, как одержимый, и пытался разорвать веревки, связывавшие его руки.

Палач сделал знак своим помощникам, они соскочили с эшафота и схватили осужденного.

— Что там происходит? — спросил Франц, обращаясь к графу.

Так как все говорили на римском диалекте, то он плохо понимал, в чем дело.

— Что там происходит? — повторил граф. — Разве вы не догадываетесь? Этот человек, который сейчас умрет, буйствует оттого, что другой не умрет вместе с ним; если бы ему позволили, он разорвал бы его ногтями и зубами, лишь бы не оставить ему жизнь, которой сам лишается. О люди, люди! Порождение крокодилов, как сказал Карл Моор! — воскликнул граф, потрясая кулаками над толпой. — Я узнаю вас, во все времена вы достойны самих себя!

Андреа и помощники палача катались по пыльной земле, и осужденный продолжал кричать: «Он должен умереть! Я хочу, чтобы он умер! Вы не имеете права убивать меня одного!»

— Смотрите, — сказал граф, схватив молодых людей за руки, — смотрите, клянусь вам, на это стоит посмотреть: вот человек, который покорился судьбе, который шел на плаху, который готов был умереть, как трус, правда, но без сопротивления и жалоб. Знаете, что давало ему силы? Что утешало его? Знаете, почему он покорно ждал казни? Потому, что другой также терзался; потому, что другой также должен был умереть; потому, что другой должен был умереть раньше него! Поведите закалывать двух баранов, поведите двух быков на убой и дайте понять одному из них, что его товарищ не умрет; баран заблеет от радости, бык замычит от счастья, а человек, созданный по образу и подобию Божию, человек, которому Бог заповедал, как первейший, единственный, высший закон — любовь к ближнему, человек, которому Бог дал язык, чтобы выражать свои мысли, — какой будет его первый крик, когда он узнает, что товарищ спасен? Проклятие. Хвала человеку, венцу природы, царю творения!

И граф засмеялся, но таким страшным смехом, каким может смеяться только тот, кто много выстрадал.

Между тем борьба возле гильотины продолжалась; смотреть на это было невозможно. Помощники палача тащили Андреа на эшафот; он восстановил против себя всю толпу, и двадцать тысяч голосов кричали: «Казнить! Казнить его!»

Франц отшатнулся; но граф снова схватил его за руку и держал у окна.

— Что с вами? — спросил он. — Вам жаль его? Нечего сказать, уместная жалость! Если бы вы узнали, что под вашим окном бегает бешеная собака, вы схватили бы ружье, выскочили на улицу и без всякого сожаления застрелили бы в упор бедное животное, которое, в сущности, только тем и виновато, что его укусила другая бешеная собака, и оно платит тем же, а тут вы жалеете человека, которого никто не кусал и который тем не менее убил своего благодетеля и теперь, когда он не может убивать, потому что у него связаны руки, исступленно требует смерти товарища по заключению, товарища по несчастью! Нет, смотрите, смотрите!

Требование графа было излишне: Франц не мог оторвать глаз от страшного зрелища. Помощники палача втащили осужденного на эшафот и, несмотря на его пинки, укусы и крики, заставили стать на колени. Палач стал сбоку, держа палицу наготове; по его знаку помощники отошли. Осужденный хотел приподняться, но не успел: палица с глухим стуком ударила его по левому виску; Андреа повалился ничком, как бык, потом перевернулся на спину. Тогда палач бросил палицу, вытащил нож, одним ударом перерезал ему горло, стал на живот и начал топтать его ногами. При каждом нажиме ноги струя крови била из шеи казненного.

Франц не мог дольше выдержать; он бросился в глубь комнаты и почти без чувств упал в кресло.

Альбер, зажмурив глаза, вцепился в портьеру окна.

Граф стоял, высоко подняв голову, словно торжествующий гений зла.

XV. Карнавал в Риме

Когда Франц пришел в себя, он увидел, что Альбер, бледный как смерть, пьет воду, а граф уже надевает костюм паяца. Барон невольно взглянул на площадь: гильотина, палачи, казненный — все исчезло; оставалась только толпа, шумная, возбужденная, веселая. Колокол Монте Читорио, который возвещает только смерть папы и открытие карнавала, громко гудел.

— Что происходит? — спросил он графа.

— Ничего, ровно ничего, как видите, — ответил тот. — Это начинается карнавал. Одевайтесь скорее.

— Удивительно, — сказал Франц, — этот ужас рассеялся, как сон.

— Да это и был только сон, — кошмар, который вам привиделся.

— Мне — да; а казненному?

— И ему тоже; только он уснул навсегда, а вы проснулись; и неизвестно кто из вас счастливее?

— А еппино? — спросил Франц. — Что с ним случилось?

— Пеппино рассудительный малый, без излишнего самолюбия; вместо того чтобы обидеться, что о нем позабыли, он воспользовался этим и нырнул в толпу, не поблагодарив даже почтенных священников, которые сопровождали его до эшафота. Действительно, человек — животное неблагодарное и эгоистичное... Но одевайтесь, сударь, смотрите, ваш друг подает вам пример.

В самом деле, Альбер уже натянул атласные штаны поверх черных панталон и лакированных башмаков.

— Ну как, Альбер, — поинтересовался Франц, — вы расположены дурачиться? Только говорите правду.

— Нет, не расположен, — ответил Альбер, — но в сущности я рад, что видел это. Я согласен с графом: если однажды хватило сил перенести такое зрелище, то в конце концов оно оказывается единственным, что способно доставить сильные ощущения.

— Не говоря уже о том, что только в такие минуты можно изучать людей, — сказал граф. — На первой ступени эшафота смерть срывает маску, которую человек носил всю жизнь, и тогда показывается его истинное лицо. Надо сознаться, лицо Андреа было не из привлекательных... Какой мерзавец!.. Одевайтесь, господа, одевайтесь!

Со стороны Франца было бы смешно разыгрывать институтку и не последовать примеру спутников. Он надел костюм и маску, которая была такой же бледной, как его лицо.

Окончив туалет, они сошли вниз. У дверей их ждала коляска, полная конфетти и букетов.

Они заняли свое место в веренице экипажей.

Трудно было себе представить более резкую перемену. Мрачное и безмолвное зрелище смерти сменилось веселой и шумной оргией. Маски толпами стекались отовсюду, выскакивали из дверей, вылезали из окон; из всех улиц выезжали экипажи, нагруженные пьерро, арлекинами, домино, маркизами, транстеверин-цами, клоунами, рыцарями, поселянами; все это кричало, махало руками, швыряло яйца, начиненные мукой конфетти, букеты, осыпало шутками и метательными снарядами своих и чужих, знакомых и незнакомых, и никто не имел права обижаться, — на всё отвечали смехом.

Франц и Альбер походили на людей, которых привели в кабак, чтобы рассеять их тоску, и которые, по мере того как пьянеют, чувствуют, что прошлое заволакивается туманом. Они еще были во власти только что виденного; но постепенно они заразились общим весельем, им казалось, что рассудок готов помутиться, тянуло с головой окунуться в этот шум, в эту сутолоку, в этот неистовый вихрь. Горсть конфетти, брошенная из соседнего экипажа в Морсера, осыпала Альбера и его спутников, он почувствовал уколы на шее и незащищенной маской части лица, словно в него бросили сотней булавок; это заставило его принять участие в общей битве, к которой уже присоединились все встречавшиеся им маски. Виконт, как и все, встал в экипаже и принялся в свою очередь осыпать соседей яйцами и драже.

Начался ожесточенный бой. Воспоминание о виденном полчаса тому назад бесследно изгладилось из мыслей обоих друзей. Пестрая, изменчивая, головокружительная картина, проносящаяся перед глазами, поглощала их целиком. Что касается графа Монте-Кристо, то он, как мы уже говорили, во время казни ни на минуту не терял спокойствия.

Вообразите длинную, красивую улицу Корсо, от начала до конца окаймленную нарядными дворцами, все балконы которых увешаны коврами, а окна задрапированы; на балконах и в окнах триста тысяч зрителей — римлян, итальянцев, чужестранцев, прибывших со всех концов света; смесь всех аристократий — аристократий крови, денег и таланта; прелестные женщины, увлеченные живописным зрелищем, наклоняются с балконов, высовываются из окон, осыпают проезжающих дождем конфетти, на который им отвечают букетами; воздух наполнен падающими вниз драже и летящими вверх цветами, а на тротуарах — веселая, беспечная толпа в нелепейших костюмах: прогуливающиеся исполинские кочни капусты, мычащие бычьи головы на человеческих туловищах, собаки, шагающие на задних лапах; и вдруг, во всей этой сумятице, под приподнятой маской, как в искушении Св. Антония, пригрезившемся Калло, мелькает очаровательное лицо какой-нибудь Астарты, за которой бросаешься следом, но путь преграждают вертлявые бесы, вроде тех, что снятся по ночам, — вообразите все это, и вы получите слабое представление о том, что такое карнавал в Риме.

После того как они два раза проехали по Корсо, граф воспользовался остановкой в движении экипажей и попросил у своих спутников разрешения сойти, оставив коляску в их распоряжении. Франц поднял глаза и увидел фасад палаццо Росполи. В среднем окне, затянутом белой камкой с красным крестом, виднелось голубое домино, под которым воображение барона тотчас нарисовало прелестную незнакомку, которую он видел в театре Арджентина.

— Господа, — сказал граф, выходя из экипажа, — когда вам наскучит быть актерами и захочется превратиться в зрителей, не забудьте, что вас ждут места у моих окон; а до тех пор располагайте моим кучером, экипажем и слугами.

Мы забыли сказать, что кучер графа был наряжен черным медведем, точь-в-точь как Одри в «Медведе и Паше», а лакеи, стоявшие на запятках, были одеты зелеными обезьянами; их маски были снабжены пружиной, при помощи которой они строили гримасы прохожим.

Франц поблагодарил графа за любезное предложение; что касается Альбера, то он был занят тем, что засыпал цветами коляску, в которой сидели весьма кокетливо одетые поселянки.

К несчастью, поток экипажей снова пришел в движение, и в то время как виконта уносило к Пьяцца-дель-Пополо, экипаж, привлекший внимание Альбера, направился к Венецианскому дворцу.

— Вы видели? — обратился он к Францу.

— Что? — спросил тот.

— Вон ту коляску с поселянками?

— Нет.

— Жаль! Я уверен, что это очаровательные женщины.

— Какое несчастье, что вы в маске, — заметил Франц, — ведь это самый подходящий случай вознаградить себя за любовные неудачи!

— Я очень надеюсь, что карнавал чем-нибудь да вознаградит меня, — ответил виконт полушутя-полусерьезно.

Вопреки надеждам Альбера, день прошел без особенных приключений, если не считать нескольких встреч с той же коляской. Во время одной из них, случайно или нет, маска Альбера отвязалась.

Тогда он схватил в охапку весь оставшийся у него запас цветов и бросил его в коляску.

Вероятно, одна из очаровательных женщин, которых Альбер угадывал под нарядными костюмами поселянок, была тронута его вниманием; когда коляска снова поравнялась с экипажем молодых людей, она бросила им букет фиалок. Альбер подхватил его. Так как Франц не имел никаких оснований полагать, что фиалки предназначаются ему, то он не препятствовал Альберу завладеть ими. Тот победоносно вдел букет в петлицу, и экипаж торжественно проследовал дальше.

— Вот и начало любовного похождения! — сказал Франц.

— Смейтесь сколько угодно, — заявил Альбер, — но я думаю, что это в самом деле так, и с этим букетом уже не расстанусь.

— Еще бы! — продолжал, смеясь, Франц. — Как же иначе узнать друг друга?

Впрочем, вскоре шутка стала походить на правду, потому что, когда Франц и Альбер снова встретились с той же коляской, маска, бросившая Альберу букет, увидев, что он вдел его в петлицу, захлопала в ладоши.

— Браво, браво! — воскликнул Франц, — все идет как по маслу! Может быть, вы хотите, чтобы я оставил вас одного?

— Нет, нет, не будем торопиться! Я не хочу, чтобы она думала, что меня стоит только поманить. Если прелестной поселянке угодно продолжать игру, то мы найдем ее завтра, вернее, она сама нас найдет; она даст о себе знать, и тогда я решу, что делать.

— Браво, Альбер, вы мудры, как Нестор, и благоразумны, как Улисс; и если вашей Цирцее удастся превратить вас в какое-нибудь животное, то она или очень искусна, или очень могущественна.

Альбер был прав: прекрасная незнакомка, по-видимому, решила в этот день не продолжать заигрывания; молодые люди сделали еще несколько кругов, но коляски с поселянками больше не видели; она, вероятно, свернула в одну из боковых улиц.

Тогда друзья возвратились в палаццо Росполи, но там уже не было ни графа, ни голубого домино; у затянутых желтой каемкой окон еще стояли зрители, вероятно, приглашенные графом.

В эту минуту тот же колокол, который возвестил о начале карнавала, сообщил о его окончании. Цепь экипажей на Корсо тотчас же распалась, и коляски мгновенно скрылись в поперечных улицах.

Франц и Альбер находились как раз напротив виа-делле-Маратте.

Кучер, не говоря ни слова, свернул за угол и, миновав палаццо Поли, выехал на Пьяцца-ди-Спанья и подкатил к гостинице.

Маэстро Пастрини вышел на порог встречать своих гостей.

Прежде всего 0ранц спросил о графе и выразил сожаление, что они вовремя за ним не заехали; но Пастрини успокоил его, сказав, что граф Монте-Кристо заказал для себя второй экипаж, который заехал за ним в палаццо Росполи. Кроме того, граф поручил ему передать молодым людям ключ от его ложи в театре Арджентина.

0ранц спросил Альбера о планах на вечер, но тот больше думал о том, как осуществить некий замысел, чем о театре; вместо того чтобы ответить другу, он обратился к маэстро Пастрини с вопросом, не может ли тот рекомендовать ему портного.

— Портного? — спросил хозяин. — Зачем?

— Чтобы сшить нам к завтрашнему дню костюмы поселян, — пояснил Альбер.

Маэстро Пастрини покачал головой.

— Сшить к завтрашнему дню два костюма! — воскликнул он. — Вот уж, право, не в обиду будет сказано, ваша милость, чисто французское желание. Два костюма! Да вы в течение всего карнавала не найдете ни одного портного, который согласился бы пришить полдюжины пуговиц к жилету, хотя бы вы заплатили ему по целому скудо за штуку!

— Значит, невозможно достать такие костюмы?

— Отчего же? Можно достать готовые. Поручите это дело мне, и проснувшись завтра утром, вы найдете целую груду шляп, курток и штанов. Не беспокойтесь, останетесь довольны.

— Друг мой, — сказал 0ранц Альберу, — положимся на нашего хозяина; он уже доказал нам, что он человек находчивый; давайте пообедаем, а потом поедем слушать «Итальянку в Алжире».

— Так и быть, поедем слушать «Итальянку в Алжире», — согласился Альбер. — Но только помните, маэстро Пастрини, что для меня и моего друга, — продолжал он, указав на 0ран-ца, — чрезвычайно важно завтра же иметь костюмы, о которых я вас просил.

Хозяин еще раз подтвердил, что их милостям не о чем беспокоиться и что все будет сделано согласно их пожеланиям, после чего друзья отправились к себе, чтобы снять маскарадные костюмы паяцев.

Альбер бережно спрятал букетик фиалок; это была та примета, по которой прекрасная поселянка могла его узнать.

Друзья сели за стол; виконт не преминул обратить внимание на существенную разницу между кухней маэстро Пастри-ни и кухней графа Монте-Кристо. И Франц, хотя и относился к графу с некоторым предубеждением, должен был признаться, что это сравнение было далеко не в пользу повара гостиницы.

Когда им подали десерт, лакей осведомился, в котором часу молодым людям нужен экипаж. Альбер и Франц в нерешительности переглянулись. Лакей угадал их мысль.

— Его сиятельство граф Монте-Кристо, — сказал он, — приказал, чтобы экипаж весь день был в распоряжении ваших милостей. Ваши милости могут располагать им без всякого стеснения.

Молодые люди решили воспользоваться любезным вниманием графа; они велели запрягать, а сами пошли переодеваться, поскольку их костюмы несколько поизмялись во время многочисленных боев, в которых они принимали участие.

Переодевшись, друзья поехали в театр и расположились в ложе графа.

Во время первого действия в свою ложу вошла графиня Г.; она первым делом взглянула туда, где накануне сидел граф, и увидела Франца и Альбера в ложе того человека, о котором не далее, как вчера, высказала барону такое странное мнение.

Бинокль графини был так настойчиво направлен на Франца, что тот почувствовал, что было бы жестоко тотчас же не удовлетворить ее любопытства; поэтому, воспользовавшись привилегией итальянских театралов, которым разрешается превращать зрительный зал в собственную гостиную, приятели вышли из ложи и отправились засвидетельствовать свое почтение графине.

Не успели они войти, как графиня указала Францу на почетное место рядом с собой.

Альбер сел сзади.

— Итак, — сказала она Францу, едва дав ему сесть, — вы, по-видимому, не теряя времени, поспешили познакомиться с новоявленным лордом Рутвеном и даже подружились с ним?

— Не так коротко, как вы предполагаете, графиня, — ответил Франц, — но не смею отрицать, что мы сегодня весь день пользовались его любезностью.

— Весь день?

— Да, именно весь день; утром мы у него завтракали, днем катались по Корсо в его экипаже, а теперь, вечером, сидим в его ложе.

— Так вы с ним знакомы?

— И

— Как так?

— Это длинная история.

— Вы мне ее расскажете?

— Она напугает вас.

— Вот и хорошо.

— Подождите по крайней мере до развязки.

— Хорошо, я люблю законченные рассказы. все-таки расскажите, как вы встретились? Кто вас познакомил?

— Никто. Он сам познакомился с нами.

— Когда?

— Вчера вечером, после того как мы расстались с вами.

— Каким образом?

— Весьма прозаично. Через хозяина нашей гостиницы.

— Так он тоже живет в гостинице «Лондон»?

— Да, и даже на одной площадке с нами.

— Как его зовут? Вы должны знать его имя.

— Разумеется. Граф Монте-Кристо.

— Что это такое? Это не родовое имя.

— Нет, это имя острова, который он купил.

— И он граф?

— Тосканский граф.

— Ну что ж, проглотим и этого, — заметила графиня, принадлежавшая к одной из древнейших венецианских фамилий. — Что он за человек?

— Спросите у виконта де Морсер.

— Виконт, вы слышите, — сказала графиня, — меня отсылают к вам.

— Мы были бы чересчур придирчивы, графиня, если бы не считали его очаровательным, — ответил Альбер. — Человек, с которым мы были бы дружны десять лет, не сделал бы для нас того, что он сделал. И притом с такой любезностью, чуткостью и вниманием! Не приходится сомневаться, что это вполне светский человек.

— Вот увидите, — рассмеялась графиня, — что мой вампир какой-нибудь парвеню, который хочет, чтобы ему простили его миллионы, и поэтому старается казаться Ларой, чтобы его не спутали с господином Ротшильдом. А ее вы видели?

— Кого ее? — спросил Франц, улыбнувшись.

— Вчерашнюю красавицу-гречанку?

— Нет. Мы только слышали звуки ее лютни.

— Не напускайте таинственности, дорогой Франц, — сказал Альбер. — Кто, по-вашему, был в голубом домино у окна, затянутого белой камкой?

— А это окно? — спросила графиня.

— В палаццо Росполи.

— Так у графа было окно в палаццо Росполи?

— Да. Вы были на Корсо?

— Конечно, была.

— Так может быть, вы заметили два окна, затянутые желтой камкой, и одно, затянутое белой с красным крестом? Эти три окна принадлежат графу.

— Так это настоящий набоб! Вы знаете, сколько стоят три таких окна во время карнавала, да еще в палаццо Росполи, в лучшем месте Корсо?

— Двести или триста римских скудо.

— Скажите лучше — две или три тысячи.

— Ах, черт возьми!

— Это его остров приносит ему такие доходы?

— Его остров? Он не приносит ему ни гроша.

— Так зачем же он его купил?

— Из прихоти.

— Так он оригинал?

— Должен сознаться, — сказал Альбер, — что он мне показался несколько эксцентричным. Если бы граф жил в Париже и появлялся в свете, то я сказал бы, что он либо шут, ломающий комедию, либо прощелыга, которого погубила литература; он сегодня произносил монологи, достойные Дидье или Антони[36].

В ложу вошел новый гость, и Франц согласно этикету уступил ему свое место. Разговор, естественно, принял другое направление.

Час спустя друзья вернулись в гостиницу. Маэстро Пастри-ни уже позаботился об их костюмах и уверял, что они будут довольны его распорядительностью.

В самом деле, на следующий день, в десять часов утра, он вошел в комнату Франца в сопровождении портного, нагруженного костюмами римских поселян. Друзья выбрали себе два одинаковых, более или менее подходящих по росту костюма, и велели нашить на каждую из шляп метров по двадцать лент, а также достать им два шелковых шарфа с поперечными пестрыми полосами, которыми крестьяне подпоясываются в праздничные дни.

Альберу не терпелось посмотреть, идет ли ему новый костюм; он состоял из куртки и штанов из голубого бархата, чулок со стрелками, башмаков с пряжками и шелкового жилета. Внешность Альбера могла только выиграть в этом живописном костюме, и, когда он стянул поясом свою стройную талию и заломил набекрень шляпу, на которой развевались ленты, Францу пришло в голову, что физическое превосходство, которое мы приписываем отдельным народам, нередко зависит от костюма. Например, турки, некогда такие живописные в своих длинных халатах ярких цветов, разве не отвратительны теперь в синих, наглухо застегнутых сюртуках и греческих фесках, делающих их похожими на винные бутылки, запечатанные красным сургучом?

Франц сказал несколько лестных слов Альберу, который, стоя перед зеркалом, смотрел на себя с улыбкой, в значении которой было бы трудно усомниться.

Вошедший граф Монте-Кристо застал их за этим занятием.

— Господа, — сказал он, — как ни приятно делить с кем-нибудь веселье, но свобода еще приятнее, а потому я пришел сказать вам, что на сегодня и на все остальные дни предоставляю в полное ваше распоряжение экипаж, в котором вы вчера катались. Наш хозяин, вероятно, сказал вам, что я держу у него три или четыре коляски, так что вы меня не стесните; пользуйтесь им совершенно свободно и для развлечений и для дел. Если вам нужно будет повидаться со мной, вы всегда найдете меня в палаццо Росполи.

Молодые люди начали было отнекиваться, но в сущности у них не было никаких веских причин отказываться от такого приятного предложения, и все закончилось тем, что они приняли его.

Граф Монте-Кристо просидел у них с четверть часа, с полной непринужденностью разговаривая о том и о сем. Как мы уже заметили, он был знаком с литературой всех народов. Один взгляд на стены его гостиной показал Альберу и Францу, что он любитель картин. Несколько беглых, оброненных при случае замечаний доказали им, что он не чужд наукам; особенно его, по-видимому, занимала химия.

Молодые люди не претендовали на то, чтобы отплатить графу радушием за радушие; с их стороны было бы нелепо, в ответ на его изысканный завтрак, предложить отведать весьма посредственной стряпни маэстро Пастрини. Друзья откровенно сказали ему об этом, и он вполне оценил их такт.

Альбер восхищался манерами графа и признал бы его настоящим джентльменом, если бы он не был так учен. Больше всего его радовала возможность свободно располагать коляской. Он имел виды на прелестных поселянок, а так как накануне они катались в весьма элегантном экипаже, то ему очень хотелось не уступать им в этом отношении.

В половине второго молодые люди вышли на крыльцо; кучер и лакеи придумали надеть ливреи поверх своих звериных шкур, отчего стали еще смешнее вчерашнего и заслужили похвалы Аль-бера и Франца.

Увядший букетик фиалок трогательно поник в петличке виконта.

С первым ударом колокола они пустились в путь по виа-Витториа и устремились на Корсо.

На втором круге в их коляску упал букетик свежих фиалок, брошенный из экипажа, в котором сидели женщины, одетые паяцами. Альбер понял, что по их примеру вчерашние поселянки переменили костюмы и что, быть может случайно, а возможно и нарочно, «контадинки» нарядились паяцами.

Альбер заменил увядший букетик свежим, но продолжал держать его в руке, и когда снова поравнялся с коляской, то нежно поднес его к губам, что, по-видимому, доставило большое удовольствие не только бросившей букетик даме, но и ее веселым подругам.

Оживление на Корсо было не меньше, чем накануне; вполне вероятно, что тонкий наблюдатель подметил бы даже возрастание шума и веселья. Граф на минуту показался в своем окне, но когда экипаж второй раз проезжал мимо, его уже не было.

Разумеется, заигрывание между Альбером и дамой с фиалками продолжалось весь день.

Вечером, вернувшись домой, Франц нашел письмо из посольства; барону сообщали, что завтра его святейшество окажет ему честь принять его. Каждый раз, когда Франц бывал в Риме, он испрашивал эту милость; и, как всегда, движимый не только благочестием, но и благодарностью, не хотел покинуть столицу христианского мира, не засвидетельствовав свое почтение наместнику Св. Петра, являвшего собой редкий образец всех добродетелей.

Поэтому для него не могло быть и речи, чтобы на следующий день принять участие в карнавале. Поскольку, несмотря на сердечную доброту, его святейшества, никто без благоговейного трепета не готовится преклонить колени перед благородным старцем, именуемым Григорием XVI.

Выйдя из Ватикана, Франц сразу же вернулся в гостиницу, старательно избегая Корсо. Он был полон благочестивых мыслей и боялся осквернить их безумствами карнавала.

В десять минут шестого вернулся Альбер. Он был в восторге; его дама снова появилась в костюме поселянки и, встретясь с коляской Альбера, подняла маску.

Она была очаровательна.

Франц искренно поздравил Альбера; тот принял его поздравления как должное. Он уверял, что по некоторым признакам прекрасная незнакомка, несомненно, принадлежит к высшей аристократии.

Он твердо решил на следующий день написать ей.

Франц, выслушав это признание, догадался, что Альбер хочет о чем-то попросить его, но стесняется. Он стал допытываться, уверяя друга, что ради его счастья готов на любые жертвы. Альбер заставил просить себя ровно столько, сколько требовала учтивость, а затем признался Францу, что тот окажет ему большую услугу, если согласится на следующий день уступить ему коляску.

Альбер считал, что прекрасная поселянка приподняла маску только потому, что он был один.

Разумеется, Франц не был таким эгоистом, чтобы мешать Альберу в самом разгаре приключения, обещавшего быть таким приятным и увлекательным. Он хорошо знал беззастенчивую болтливость своего легкомысленного друга и не сомневался, что тот расскажет ему о своем романе со всеми подробностями, а так как, исколесив всю Италию вдоль и поперек, он сам за три года ни разу не имел случая даже завязать какую-нибудь интрижку, то был не прочь узнать, как это делается.

Барон обещал Альберу удовольствоваться ролью зрителя и сказал, что будет любоваться карнавалом из окон палаццо Росполи.

Франц сдержал слово и на следующий день, стоя у окна, смотрел, как Альбер катается взад и вперед по Корсо. В руках он держал огромный букет, в который, вероятно, была засунута любовная записка. Это предположение превратилось в уверенность, когда Франц увидел этот букет в руках очаровательной женщины, одетой в розовый костюм паяца.

Альбер вернулся домой уже не в восторге, а в экстазе. Он не сомневался, что прекрасная незнакомка ответит ему таким же способом. Франц пошел навстречу его желаниям, заявив, что устал от всей этой сутолоки и решил весь следующий день посвятить своему альбому и заметкам.

Виконт не ошибся в своих предположениях: на другой день, вечером, он влетел в комнату Франца, держа за уголок сложенную вчетверо бумажку и победно размахивая ею.

— Ну что? — воскликнул он. — Что я говорил?

— Она ответила? — спросил Франц.

— Читайте.

Тон, которым это было сказано, не поддается описанию. Франц взял записку и прочел:

«Во вторник вечером, в семь часов, выйдите из коляски напротив виа-деи-Понтефичи и последуйте за поселянкой, которая вырвет у вас мокколетто. Когда вы подниметесь на первую ступеньку церкви Сан-Джакомо, не забудьте привязать к рукаву вашего костюма паяца розовый бант.

До вторника вы меня не увидите.

Верность и тайна».

— Ну-с, дорогой друг, — сказал Альбер, когда Франц прочел письмо, — что вы на это скажете?

— Скажу, — ответил Франц, — что дело принимает весьма приятный оборот.

— И я так думаю, — заявил Альбер, — и очень боюсь, что вам придется одному ехать на бал к герцогу Браччано.

Франц и Альбер утром получили приглашение на бал к знаменитому римскому банкиру.

— Берегитесь, дорогой Альбер, — сказал Франц, — у герцога соберется вся знать; и если ваша прекрасная незнакомка в самом деле аристократка, то она должна будет там появиться.

— Появится она там или нет, я не изменю своего мнения о ней, — произнес Альбер. — Вы прочли записку?

— Да.

— Вы знаете, какое образование получают в Италии женщины mezzo cito[37]?

— Да, — ответил Франц.

— Так перечитайте записку, обратите внимание на почерк и найдите хоть одну стилистическую или орфографическую ошибку.

В самом деле, почерк был прекрасный, орфография безукоризненна.

— Вам везет! — сказал Франц, возвращая записку Альберу.

— Смейтесь, сколько угодно, шутите, сколько хотите, — возразил Альбер, — а я влюблен.

— Боже мой, вы меня пугаете, — улыбнулся Франц, — я вижу, что мне придется не только ехать без вас на бал к герцогу Браччано, но даже, того и гляди, одному вернуться во Флоренцию.

— Во всяком случае, если моя незнакомка так же любезна, как хороша собой, то я решительно заявляю, что остаюсь в Риме по меньшей мере на шесть недель. Я обожаю Рим и к тому же всегда имел склонность к археологии.

— Еще два-три таких приключения, и я начну надеяться, что увижу вас членом Академии надписей и изящной словесности.

Вероятно, Альбер принялся бы серьезно обсуждать свои права на академическое кресло, но слуга доложил, что обед подан. Виконт никогда не терял аппетит из-за любви. Поэтому он поспешил сесть за стол вместе с приятелем, готовясь возобновить этот разговор после обеда.

Но после обеда доложили о приходе графа Монте-Кристо. Молодые люди уже два дня не видели его. От маэстро Пастрини они узнали, что граф уехал по делам в Чивита-Веккию. Он уехал накануне вечером и только час, как вернулся.

Граф был чрезвычайно мил. Либо он сдерживался, либо на сей раз не нашлось повода для высказывания язвительных и горьких мыслей, но как бы там ни было, в этот вечер он был такой, как все. Францу их сосед казался неразрешимой загадкой. Граф, конечно, отлично знал, что молодой человек узнал в нем владельца подземного замка на острове МонтеКристо; а между тем со времени их второй встречи он ни словом не обмолвился о том, что уже однажды видел его. А Франц, как ему ни хотелось намекнуть на их первую встречу, боялся досадить человеку, проявившему такую предупредительность по отношению к нему и его другу; поэтому он продолжал ту же игру, что и граф.

Монте-Кристо, узнав, что Франц и Альбер хотели купить ложу в театре Арджентина, но не смогли, поскольку все оказались заняты, принес им ключ от своей ложи, — так по крайней мере он объяснил свое посещение.

Друзья стали было отказываться, говоря, что не хотят лишать его удовольствия; но граф возразил, что собирается в театр Пал-ли и его ложа в театре Арджентина будет пустовать, если они ею не воспользуются.

После этого молодые люди согласились.

Франц постепенно привык к бледности графа, так сильно поразившей его в первый раз. Он не мог не отдать должного строгой красоте его лица, главным недостатком или, быть может, главным достоинством которого была бледность. Граф был настоящим байроновским героем, и Францу стоило не только увидеть его, но хотя бы подумать о нем, чтобы тотчас же представить его мрачную голову на плечах Манфреда или под шляпой Лары. Его лоб был изборожден морщинами, свидетельствующими о горьких размышлениях; проницательный взгляд проникал до самой глубины души; насмешливые и гордые губы придавали всему, что он говорил, особенный оттенок, благодаря которому его слова навсегда врезались в память слушателей.

Графу было, вероятно, уже лет сорок, но никто бы не усомнился, что он одержал бы верх над любым более молодым соперником. В довершение сходства с фантастическими героями английского поэта он обладал огромным обаянием.

Альбер не переставал твердить о счастливой случайности, благодаря которой они познакомились с этим любезным человеком. Франц был более сдержан, но и он поддавался тому влиянию, которое всегда оказывает на окружающих незаурядный человек.

Он вспомнил о том, что граф уже несколько раз выражал намерение посетить Париж, и не сомневался, что при своей эксцентричности, характерной внешности и несметном богатстве граф произведет там сенсацию.

А между тем барон не чувствовал никакого желания очутиться в Париже одновременно с ним.

Вечер прошел так, как обычно проходят вечера в итальянских театрах: зрители, вместо того чтобы слушать певцов, ходили друг к другу в гости. Графиня Г. хотела завести разговор о графе, но Франц сказал ей, что у него есть гораздо более занимательная новость и, несмотря на лицемерные протесты Альбера, сообщил ей о великом событии, уже три дня занимавшем мысли обоих друзей.

Такие приключения, если верить путешественникам, в Италии не редкость, — поэтому графиня не выразила никаких сомнений и поздравила Альбера с началом любовного похождения, обещавшего так приятно завершиться.

Молодые люди откланялись, условившись встретиться с графиней на балу у герцога Браччано, куда был приглашен весь Рим. Дама с фиалками сдержала слово: ни на второй, ни на третий день она нигде не показывалась.

Наконец, наступил вторник — последний, самый шумный день карнавала. В этот день театры открываются с утра, в десять часов, потому что в восемь часов вечера начинается пост. Во вторник все, кто из-за недостатка денег, времени или желания не принимал участия в празднике, присоединяются к вакханалии и вносят свою долю в общее движение и шум.

С двух до пяти часов Франц и Альбер кружили в цепи экипажей и перебрасывались пригоршнями конфетти со встречными колясками и пешеходами, которые протискивались между ног лошадей и колесами экипажей так ловко, что, несмотря на невообразимую давку, не произошло ни одного несчастного случая, ни одной ссоры, ни одной потасовки. Итальянцы в этом отношении удивительный народ. Для них праздник — действительно праздник. Автор этой повести, проживший в Италии около шести лет, не вспомнит, чтобы какое-нибудь торжество было нарушено одним из тех происшествий, которые неизменно сопутствуют нашим празднествам.

Альбер красовался в костюме паяца; на плече развевался розовый бант, концы которого свисали до колен. Чтобы не произошло путаницы, Франц надел костюм поселянина.

Чем ближе был вечер, тем громче становился шум. На мостовой, в экипажах, у окна не было рта, который бы молчал, не было руки, которая бы бездействовала; толпа напоминала ураган, слагавшийся из грома криков и града конфетти, драже, яиц с мукой, апельсинов и цветов.

В три часа звуки выстрелов, с трудом покрывая этот дикий шум, одновременно раздались на Пьяцца-дель-Пополо и у Венецианского дворца и возвестили начало скачек.

Скачки, так же как и мокколи, являются непременной составляющей последнего дня карнавала. По звуку выстрелов экипажи тотчас вышли из цепи и рассыпались по боковым улицам.

Все эти маневры совершаются, кстати сказать, с удивительной ловкостью и быстротой, хотя полиция нисколько не заботится о том, чтобы указывать места или направлять движение.

Пешеходы стали вплотную к дворцам, послышался топот копыт и стук сабель.

Отряд карабинеров, построившись по пятнадцать человек в ряд, галопом промчался по Корсо, очищая его для скачек. Когда отряд доскакал до Венецианского дворца, новые выстрелы возвестили, что улица свободна.

В ту же минуту под неистовый оглушительный рев словно тени пронеслись восемь лошадей, подстрекаемых криками трехсот тысяч зрителей и железными колючками, которые прыгали у них на спинах. Немного погодя с замка Св. Ангела раздалось три пушечных выстрела — это означало, что выиграл третий номер.

Тотчас же, не дожидаясь никакого сигнала, экипажи снова хлынули на Корсо из всех соседних улиц, словно на миг задержанные ручьи одновременно устремились в питаемое ими русло, и огромная река понеслась быстрее прежнего между гранитными берегами.

Но теперь к чудовищному водовороту прибавился еще новый источник шума и сутолоки: на сцену выступили продавцы мокколи.

Мокколи, или мокколетти, — это восковые свечи разной толщины, начиная от пасхальной свечи и кончая самой тоненькой свечкой; для действующих лиц последнего акта римского карнавала главная забота — не давать гасить свой мокколетто и гасить чужие мокколетти.

В этом смысле мокколетто похож на жизнь: человек нашел только один способ передавать ее, да и тот получил от Бога.

Зато он нашел тысячу способов губить жизнь; правда, в этом случае ему несколько помогал дьявол.

Чтобы зажечь мокколетто, достаточно поднести его к огню.

Но как описать тысячи способов, изобретенных для тушения мокколетти: исполинские меха, чудовищные гасильники, гигантские веера?

Мокколетти раскупали нарасхват. Франц и Альбер последовали примеру других.

Быстро наступал вечер, и под пронзительный крик тысяч продавцов: «Мокколи!» — над толпой зажглись первые звезды. Это послужило сигналом. Не прошло и десяти минут, как от

Венецианского дворца до Пьяцца-дель-Пополо засверкало пятьдесят тысяч огоньков.

Это было похоже на праздник блуждающих огней.

Трудно представить себе такое зрелище.

Вообразите, что все звезды спустились с неба и закружились на земле в неистовой пляске. А в воздухе стоит такой крик, какого никогда не слышало человеческое ухо ни в одной точке земного шара.

К этому времени окончательно исчезают все сословные различия. Факкино преследует князя, князь — транстеверинца, транстеверинец — купца; и все это дует, гасит, снова зажигает. Если бы в этот миг появился древний Эол, он был бы провозглашен королем мокколи, а Аквилон — наследным принцем.

Этот яростный огненный бой длился около двух часов; на Корсо было светло, как днем; можно было разглядеть лица зрителей в окнах четвертого и пятого этажей.

Каждые пять минут Альбер смотрел на часы; наконец, они показали семь.

Друзья как раз проезжали мимо виа-деи-Понтефичи. Альбер выскочил из коляски, держа в руке мокколетто.

Несколько масок окружили молодого человека, дуя на его свечу; но, будучи ловким боксером, он отшвырнул их от себя шагов на десять и побежал к церкви Сан-Джакомо.

Паперть кишела любопытными и масками, которые наперебой старались выхватить или потушить друг у друга свечу. Франц наблюдал за Альбером и видел, как тот поднялся на первую ступеньку; почти тотчас же маска, одетая в хорошо знакомый костюм поселянки, протянула руку, и на этот раз Альбер без сопротивления отдал мокколетто.

Франц был слишком далеко, чтобы слышать слова, которыми они обменялись; но, по-видимому, разговор был мирный, поскольку Альбер и поселянка удалились рука об руку. Франц еще с минуту смотрел им вслед, но скоро потерял из виду.

Внезапно раздались звуки колокола, возвещавшего конец карнавала, и в ту же секунду, как по мановению волшебной палочки, все мокколетти разом погасли, словно могучий ветер одним дыханием задул их.

Франц оказался в полной темноте.

Вместе с огнями исчез и шум, словно тот же порыв ветра унес с собой и крики. Слышен был только стук экипажей, развозивших маски по домам; видны были только редкие огоньки, светившиеся в окнах.

Карнавал закончился.

XVI. Катакомбы Сан-Себастиано

Может быть, за всю свою жизнь Франц не испытывал такого резкого перехода от веселья к унынию; словно какой-то дух ночи одним движением превратил весь Рим в огромную могилу. Ущербная луна еще не появилась на небе; поэтому улицы, по которым проезжал Франц, были погружены в непроницаемый мрак. Впрочем, путь был не длинный; минут через десять его коляска, или, вернее, коляска графа, остановилась у дверей гостиницы.

Его ждал обед. Так как Альбер предупредил, что не рассчитывает рано вернуться, то Франц сел за стол один.

Маэстро Пастрини, привыкший видеть их всегда вместе, осведомился, почему Альбер не обедает. Франц ответил, что его друг приглашен в гости. Внезапное исчезновение огней, тьма, сменившая яркий свет, тишина, поглотившая шум, — все это вызвало в душе молодого человека безотчетную грусть, не лишенную смутной тревоги. Обед прошел молчаливо, несмотря на угодливую заботливость хозяина, то и дело заходившего узнать, всем ли доволен его гость. Франц решил ждать Альбера до последней возможности. Поэтому он велел подать экипаж только к одиннадцати часам и попросил маэстро Пастрини немедленно дать ему знать, если Альбер почему-либо явится в гостиницу. К одиннадцати часам виконт не вернулся. Франц оделся и уехал, предупредив хозяина, что проведет ночь на балу у герцога Браччано.

Дом герцога Браччано — один из приятнейших в Риме; его супруга, принадлежащая к старинному роду Колона, очаровательная хозяйка, и их приемы получили европейскую известность. Франц и Альбер приехали в Рим с рекомендательными письмами к герцогу; поэтому первый вопрос, заданный хозяином Францу, касался его спутника. Барон ответил, что они расстались в ту минуту, когда гасили мокколетти, и что он потерял Альбера из виду возле виа-Мачелло.

— Так он до сих пор не вернулся домой? — спросил герцог.

— Я ждал его до одиннадцати часов, — ответил Франц.

— А вы знаете, куда он пошел?

— Точно не знаю; кажется, чуть ли не на свидание.

— Черт возьми! — сказал герцог. — Сегодня плохой день или, лучше сказать, плохая ночь для поздних прогулок, не правда ли, графиня?

Последние слова относились к графине Г., которая только что появилась под руку с г-ном Торлониа, братом герцога.

— Напротив, я нахожу, что это чудесная ночь, — ответила графиня, — и те, кто здесь собрался, будут жалеть лишь о том, что она пролетела слишком быстро.

— Я и не говорю о тех, кто здесь собрался, — улыбаясь возразил герцог. — Единственная опасность, которая им грозит, это влюбиться в вас, если это мужчина, а если это женщина, то заболеть от зависти к вашей красоте; я говорю о тех, кто бродит по улицам Рима.

— Да кто же в это время бродит по улицам, если только он не отправляется на бал? — спросила графиня.

— Наш друг Альбер де Морсер, с которым я расстался в семь часов, — сказал Франц. — Он преследовал свою незнакомку, и с тех пор я его не видел.

— Как? И вы не знаете, где он?

— Не имею ни малейшего понятия.

— У него есть оружие?

— Он в костюме паяца.

— Вам не следовало пускать его, — сказал герцог, — ведь вы знаете Рим лучше.

— Как бы не так! Легче было бы остановить третий номер, который выиграл сегодня скачку, — заметил Франц. — И потом, что же с ним может случиться?

— Кто знает? Ночь очень темная, а от виа-Мачелло до Тибра рукой подать.

У Франца мороз пробежал по коже, когда он увидел, что герцог и графиня разделяют его собственную тревогу.

— Я предупредил в гостинице, что еду к вам, — сказал Франц, — и мне должны сообщить, как только он вернется.

— Да вот, — заметил герцог, — вас, кажется, ищет мой лакей.

Герцог не ошибся: увидев Франца, лакей подошел к нему.

— Ваша милость, — сказал он, — хозяин гостиницы «Лондон» прислал сказать вам, что вас дожидается какой-то человек с письмом от виконта Морсер.

— С письмом от виконта! — вскричал Франц.

— Точно так.

— А что за человек?

— Не знаю.

— Почему он не принес письмо сюда?

— Посланный не дал мне никаких объяснений.

— А где посланный?

— Он ушел, когда увидел, что я отправился доложить вам.

— Боже мой! — воскликнула графиня. — Ступайте скорее. Бедняга! С ним, может быть, случилось несчастье.

— Бегу, — сказал Франц.

— Вы вернетесь сюда и все расскажете? — спросила графиня.

— Да, если не произошло ничего серьезного; в противном случае я не могу обещать, что вернусь.

— Во всяком случае будьте осторожны, — произнесла графиня.

— О, не беспокойтесь.

Франц взял шляпу и поспешно вышел. Приехав на бал, он отослал экипаж и велел кучеру вернуться в два часа ночи; но, к счастью, дворец герцога, выходящий одной стороной на Корсо, а другой на площадь Св. Апостолов, находится всего в десяти минутах ходьбы от гостиницы «Лондон». Подойдя к дверям, Франц увидел человека, стоявшего посреди улицы; он ни минуты не сомневался, что это посланный Альбера. Человек был закутан в широкий плащ. Барон направился к нему, но, к немалому его удивлению, тот первый заговорил с ним.

— Что угодно от меня вашей милости? — спросил он, отступая на шаг.

— Это вы принесли мне письмо от виконта де Морсер? — осведомился Франц.

— Ваша милость живет в гостинице Пастрини?

— Да.

— Ваша милость путешествует вместе с виконтом?

— Да.

— Как зовут вашу милость?

— Барон Франц д’Эпине.

— Значит, письмо адресовано именно вашей милости.

— Нужен ответ? — спросил Франц, беря у него из рук письмо.

— Да, по крайней мере ваш друг надеется на ответ.

— Так поднимитесь ко мне.

— Нет, я лучше подожду здесь, — усмехнулся посланный.

— Почему?

— Ваша милость поймет, когда прочтет письмо.

— Так я найду вас здесь?

— Непременно.

Франц вошел в гостиницу; на лестнице он встретился с маэстро Пастрини.

— Ну что? — спросил его тот.

— Что именно? — сказал Франц.

— Вы видели человека, который пришел к вам по поручению вашего друга? — спросил хозяин.

— Да, видел, — ответил Франц, — он передал мне письмо. Велите, пожалуйста, подать огня.

Хозяин приказал слуге принести свечу. Францу показалось, что у маэстро Пастрини весьма растерянный вид, и это только усилило его желание поскорее прочесть письмо Альбера; как только слуга зажег свечу, он поспешно развернул листок бумаги. Письмо было написано рукой Альбера, под ним стояло его имя. Франц прочел его дважды — настолько неожиданно было содержание.

Вот оно от слова до слова:

«Дорогой друг, тотчас же по получении этого письма возьмите из моего бумажника, который вы найдете в ящике письменного стола, мой аккредитив, присоедините к нему свой, если моего будет недостаточно. Бегите к Торлониа, возьмите у него четыре тысячи пиастров и вручите их подателю сего. Необходимо, чтобы эта сумма была мне доставлена без промедления.

Ограничиваюсь этим, ибо полагаюсь на вас так же, как вы могли бы положиться на меня.

P. S. I believe now in italian banditti.[38]

Ваш друг

Альбер де Морсер».

Под этими строками другим почерком было написано по-итальянски:

«Se allé sei della mattina le quattro mila piastre non sono nelle

mie mani, alle sette il conte Alberto avra cessato di vivere.

Lutgi Vampa»[39].

Вторая подпись все объяснила Францу, и он понял нежелание посланного подняться к нему в комнату: он считал более безопасным для себя оставаться на улице. Альбер попал в руки того самого знаменитого разбойника, в существование которого упорно не хотел верить.

Нельзя было терять ни минуты. Барон бросился к письменному столу, отпер его, нашел в ящике бумажник, а в бумажнике аккредитив; аккредитив был на шесть тысяч пиастров, но из них Альбер уже издержал три тысячи. Что касается Франца, то у него вовсе не было аккредитива; так как он жил во Флоренции и приехал в Рим всего лишь на неделю, то он взял с собой только сотню луидоров, и из этой сотни у него оставалось не больше половины. Таким образом, до необходимой Альберу суммы не хватало семи или восьми сот пиастров. Правда, в таких необычайных обстоятельствах Франц мог надеяться на любезность г-на Торлониа.

Он хотел уже, не медля ни минуты, возвратиться во дворец Браччано, как вдруг его осенила блестящая мысль. Франц вспомнил о графе Монте-Кристо. Франц протянул руку к звонку, чтобы послать за маэстро Пастрини, как вдруг дверь отворилась, и он сам появился на пороге.

— Синьор Пастрини, — быстро спросил барон, — как вы думаете, граф у себя?

— Да, ваша милость, он только что вернулся.

— Он не успел еще лечь?

— Не думаю.

— Так зайдите к нему, пожалуйста, и спросите, могу ли я явиться к нему.

Маэстро Пастрини поспешил исполнить поручение; через пять минут он вернулся.

— Граф ждет вашу милость, — сказал он.

Франц пересек площадку, и лакей ввел его к графу. Тот находился в небольшом кабинете, куда молодой человек еще не заходил. Вдоль стен кабинета стояли диваны. Граф встал ему навстречу.

— Какой счастливый случай привел вас ко мне? — спросил он. — Может быть, вы поужинаете со мной? Это было бы, право, очень мило с вашей стороны.

— Нет, я пришел по важному делу.

— По делу? — сказал граф, внимательно взглянув на Франца. — По какому же?

— Мы здесь одни?

Граф подошел к двери и вернулся:

— Совершенно одни.

Франц протянул ему письмо Альбера.

— Прочтите, — сказал он.

Граф прочел письмо.

— Д-да! — произнес он.

— Вы прочли приписку?

— Да, — сказал он, — вижу:

«Se alle sei della mattina le quattro mila piastre non sono nelle

mie mani, alle sette il conte Alberto avra cessato di vivere.

Luigi Vampa».

— Что вы на это скажете? — спросил Франц.

— Вы располагаете этой суммой?

— Да, не хватает только восьмисот пиастров.

Граф подошел к секретеру, отпер и выдвинул ящик, полный золота.

— Надеюсь, — сказал он Францу, — вы не обидите меня и не обратитесь ни к кому другому?

— Напротив, вы видите, что я пришел прямо к вам, — ответил Франц.

— И я благодарю вас за это. Берите.

И он указал Францу на ящик.

— А разве необходимо посылать Луиджи Вампа эту сумму? — спросил Франц, в свою очередь пристально глядя на графа.

— Еще бы! — воскликнул тот. — Судите сами, приписка достаточно ясна.

— Мне кажется, что если бы вы захотели, то нашли бы более простой способ, — заявил Франц.

— Какой? — удивленно спросил граф.

— Например, если бы мы вместе поехали к Луиджи Вампа, я уверен, что он не отказал бы вам и освободил Альбера.

— Мне? А какое влияние я могу иметь на этого разбойника?

— Разве вы не оказали ему одну из тех услуг, которые никогда не забываются?

— Какую?

— Разве вы не спасли жизнь Пеппино?

— А-а! — произнес граф. — Кто вам сказал?

— Не все ли равно? Я это знаю.

Граф помолчал, нахмурив брови.

— А если я поеду к Луиджи, вы поедете со мной?

— Если мое общество не будет вам неприятно.

— Что же, пусть будет так; погода прекрасная, прогулка в окрестностях Рима доставит нам только удовольствие.

— Надо захватить оружие?

— Зачем?

— Деньги?

— Не нужно. Где человек, который принес письмо?

— На улице.

— Он ждет ответа?

— Да.

— Надо все-таки узнать, куда мы едем; я позову его.

— Бесполезно, он не захотел войти.

— К вам, может быть, но ко мне он придет.

Граф подошел к окну кабинета, выходившему на улицу, и особенным образом свистнул. Человек в плаще отделился от стены и вышел на середину улицы.

— Salite![40] — сказал граф тоном, каким отдают приказание слуге.

Посланный, не колеблясь, даже торопливо повиновался, и, поднявшись на крыльцо, вошел в гостиницу. Пять секунд спустя он стоял у дверей кабинета.

— А, это ты, Пеппино? — сказал граф.

Вместо ответа Пеппино бросился на колени, схватил руку графа и несколько раз поцеловал ее.

— Вот как! — воскликнул граф. — Ты еще не забыл, что я спас тебе жизнь? Странно, ведь прошла уже целая неделя.

— Нет, ваша светлость, я никогда этого не забуду, — ответил Пеппино голосом, в котором звучала глубокая благодарность.

— Никогда? Это очень долго! хорошо уже то, что ты так думаешь. Встань и отвечай.

Пеппино с беспокойством взглянул на Франца.

— Ты можешь говорить при его милости, — сказал граф, — это мой друг. Вы мне разрешите называть вас этим именем? — прибавил граф по-французски, обращаясь к Францу. — Это необходимо, чтобы внушить ему доверие.

— Можете говорить при мне, — произнес Франц, — я друг графа.

— Хорошо, — ответил Пеппино, обращаясь к графу, — пусть ваша светлость спрашивает, я буду отвечать.

— Каким образом виконт Альбер попал в руки Луиджи?

— Ваша светлость, коляска француза несколько раз встречалась с той, в которой сидела Тереза.

— Подруга атамана?

— Да. Француз начал любезничать; Тереза в шутку отвечала ему; француз бросал ей букеты, она тоже бросала ему цветы; разумеется, с позволения атамана, который сидел в той же коляске.

— Как? — воскликнул Франц. — Луиджи Вампа сидел в коляске поселянок?

— Он был наряжен кучером и правил, — пояснил Пеппино.

— Дальше? — сказал граф.

— А дальше француз снял маску, Тереза, с позволения атамана, тоже открыла лицо; француз попросил свидания, Тереза назначила время и место; только вместо Терезы на паперти церкви Сан-Джакомо ждал Беппо.

— Как? — опять прервал Франц. — Эта поселянка, которая вырвала у него мокколетто?..

— Это был пятнадцатилетний мальчик, — ответил Пеппино. — Но вашему другу нечего стыдиться, что он попался. Он не первый, кого надул Беппо.

— И Беппо увел его из города? — спросил граф.

— Да. В конце виа-Мачелло ждала карета; Беппо сел и пригласил француза; тот не заставил просить себя. Он любезно уступил Беппо правую сторону и сел рядом. Тут Беппо сказал ему, что повезет его на виллу, в миле от Рима. Француз ответил, что готов ехать хоть на край света. Кучер поехал на виа-ди-Рипетта, миновал ворота Святого Павла, но когда они выехали в поле, француз стал уже слишком вольничать, и Беппо приставил ему к груди пару пистолетов. Кучер остановил лошадей, обернулся и сделал то же самое. В это же время четверо наших, прятавшихся на берегу Альмо, подбежали к карете. Француз вздумал было защищаться, даже, кажется, немножко придушил Беппо; но что можно сделать против пятерых вооруженных людей? Оставалось только сдаться. Его вытащили из кареты, довели до берега речонки и проводили к Терезе и Луиджи, которые ждали его в катакомбах Сан-Себастиано.

— Ну что же, — сказал граф Францу, — по-моему, эта история стоит всякой другой. Что вы скажете? Вы ведь знаток в этом деле?

— Скажу, что посмеялся бы от души, — ответил Франц, — если бы она случилась с кем-нибудь другим, а не с бедным Альбером.

— Да, если бы вы меня не застали, то это любовное похождение обошлось бы вашему другу довольно дорого; но успокойтесь, он отделается испугом.

— Так поедем за ним? — спросил Франц.

— Непременно! Тем более, что он находится в очень живописном месте. Вы знаете катакомбы Сан-Себастиано?

— Нет, я никогда не спускался туда, но давно собираюсь это сделать.

— Вот как раз подходящий случай, лучшего и желать нельзя. Ваш экипаж внизу?

— Нет.

— Это неважно; у меня всегда экипаж наготове, и днем и ночью.

— И лошади запряжены?

— Да. Надо вам сказать, я человек непоседливый; иногда, встав из-за стола или посреди ночи, я вдруг решаю ехать куда-нибудь на край света, и еду.

Граф позвонил один раз; в комнату вошел камердинер.

— Велите вывезти экипаж из сарая, — сказал он, — и выньте оттуда пистолеты; кучера не будите: нас повезет Али.

Через минуту послышался стук экипажа, поданного к крыльцу. Граф посмотрел на часы.

— Половина первого, — сказал он. — Мы могли бы выехать в пять часов утра и все-таки успели бы вовремя; но, может быть, наше промедление будет стоить вашему приятелю беспокойной ночи, поэтому лучше будет поскорее вырвать его из рук бандитов. Вы все еще склонны ехать со мной?

— Больше, чем когда-либо.

— Так едем.

Франц и граф вышли из комнаты. Пеппино последовал за ними.

У крыльца стоял экипаж. На козлах сидел Али. Франц узнал немого раба из пещеры Монте-Кристо.

Франц и граф сели в экипаж, оказавшийся двухместной каретой, Пеппино поместился рядом с Али, — и лошади помчались галопом.

Али, по-видимому, заранее получил распоряжения, потому что он поехал по Корсо, пересек Кампо Ваччино, поднялся по Страда Сан-Грегорио и остановился у ворот Сан-Себастиано. Сторож не хотел пропускать их, но граф показал разрешение, выданное губернатором Рима на беспрепятственный въезд и выезд из города в любое время дня и ночи; решетку тотчас подняли, сторож получил за труды золотой, и карета покатила дальше.

Они ехали по древней Аппиевой дороге, между двумя рядами гробниц. Францу иногда казалось, что в неверном свете восходящей луны от развалин отделяется фигура часового, но, по знаку Пеппино, фигура тотчас же снова исчезала в темноте.

Немного не доезжая цирка Каракаллы, карета остановилась. Пеппино открыл дверцу, граф и Франц вышли.

— Через десять минут мы будем на месте, — сказал граф своему спутнику.

Потом он отозвал Пеппино в сторону, шепотом отдал ему какое-то приказание, и тот, вынув из ящика кареты факел, удалился.

Прошло еще пять минут, Франц видел, как Пеппино пробирается по узенькой тропинке, вьющейся по холмистой римской равнине; потом он исчез в высокой красноватой траве, напоминающей всклокоченную гриву гигантского льва.

— Последуем за ним, — произнес граф.

Они двинулись по той же тропинке; пройдя шагов сто по отлогому склону, Франц и граф оказались в маленькой долине. Вскоре они заметили двух человек, переговаривавшихся в темноте.

— Идти дальше, — спросил Франц, — или, может быть, надо подождать?

— Идем, идем; Пеппино, вероятно, предупредил часового.

И в самом деле, один из разговаривавших оказался Пеппино, а другой — разбойником, стоявшим на страже.

Граф и Франц подошли к ним, разбойник поклонился.

— Ваша светлость, — сказал Пеппино, — угодно вам идти за мной? Вход в катакомбы в двух шагах отсюда.

— Хорошо, — проговорил граф, — ступай вперед.

Вскоре за кустами, среди камней, показалось отверстие, сквозь которое с трудом мог пробраться человек.

Пеппино полез в расщелину; уже через несколько шагов подземный ход стал расширяться. Тогда он остановился, зажег факел и обернулся.

Граф первый проник в отверстие, Франц последовал за ним.

Дорога спускалась вниз и постепенно расширялась; однако Франц и граф все еще были вынуждены идти согнувшись и с трудом могли бы двигаться рядом. Так они прошли еще шагов полтораста, после чего были остановлены окликом: «Кто идет?»

При свете факела они увидели, как из темноты блеснуло дуло карабина.

— Друг — ответил Пеппино.

Он прошел вперед и сказал несколько слов часовому, который, как и первый, поклонился и сделал ночным посетителям знак, что они могут продолжать путь.

Часовой стоял вверху лестницы ступеней в двадцать; Франц и граф спустились по ней и очутились в каком-то подобии склепа. Отсюда лучами расходились пять углублений; в каменных стенах ярусами были вырублены ниши в форме гробов. Они поняли, что, наконец, спустились в катакомбы.

В одно из этих углублений, длину которого невозможно было угадать, днем проникали лучи света.

Граф положил руку на плечо Франца.

— Хотите видеть разбойничий лагерь на отдыхе? — спросил он.

— Очень даже, — ответил Франц.

— Так идите за мной... Пеппино, потуши факел.

Пеппино исполнил приказание, и Франц с графом оказались

в непроглядной темноте; только впереди, шагах в пятидесяти от них, по стенам плясали красноватые блики, ставшие еще более явственными, когда Пеппино погасил факел.

Они молча пошли вперед, причем граф уверенно вел Франца, словно он обладал способностью видеть в темноте. Впрочем, и Франц все лучше различал дорогу, по мере того как они приближались к пляшущим бликам, служившим им путеводными огнями.

Вскоре они увидели три арки, средняя из которых служила дверью. Эти арки отделяли проход, где находились граф и Франц, от большой квадратной комнаты, окруженной нишами, подобными тем, о которых мы уже говорили. В середине комнаты возвышались четыре камня, когда-то служившие алтарем, на что указывал крест, все еще венчавший их.

Глазам посетителей, невидимых в темноте, представилась странная картина, освещенная слабым, колеблющимся светом одинокой лампы.

Облокотившись на цоколь, спиной к аркам сидел человек и читал.

Это был атаман шайки Луиджи Вампа.

Вокруг него, расположившись в вольных позах, лежали, завернувшись в плащи, или сидели, прислонясь к подобию каменной скамьи, тянувшейся вдоль стен склепа, человек двадцать разбойников. У каждого был под рукой карабин.

В глубине, перед каким-то углублением в стене, которое угадывалось только по тому, что в этом месте мрак казался еще гуще, безмолвный и едва различимый, словно тень, шагал часовой.

Граф дал Францу вволю налюбоваться этой живописной картиной. Потом приложил палец к губам, и, поднявшись по трем ступенькам, которые вели в склеп, вошел через среднюю арку и приблизился к Луиджи, который был так погружен в чтение, что даже не слышал его шагов.

— Кто идет? — крикнул часовой, увидев в свете лампы какую-то тень, выраставшую за спиной атамана.

Пр возгласе Вампа вскочил, выхватывая из-за пояса пистолет. В один миг все разбойники были на ногах, и двадцать карабинов прицелились в графа.

— Однако, — сказал тот спокойным голосом, причем ни один мускул не дрогнул на его лице, — дорогой Вампа, не слишком ли много церемоний, чтобы встретить друга?

— Долой оружие! — скомандовал атаман, властным движением поднимая одну руку, а другой почтительно снимая шляпу.

Потом, обращаясь к графу, который, казалось, полностью владел ситуацией, он сказал:

— Простите, граф, но я никак не ожидал, что вы удостоите меня своим посещением, и поэтому не узнал вас.

— По-видимому, у вас вообще короткая память, Вампа, и вы не только не помните лица людей, но забываете обещания, данные им.

— О каком же обещании я забыл, граф? — спросил разбойник тоном человека, готового немедленно загладить свою ошибку.

— Разве вы не обещали, — сказал граф, — что не только я, но и все мои друзья будут для вас неприкосновенны?

— Как же я нарушил это обещание, ваша милость?

— Вы сегодня похитили и доставили сюда виконта Альбера де Морсер; а этот молодой человек, — продолжал граф таким тоном, что Франц невольно содрогнулся, — из числа моих друзей; он живет в одной гостинице со мной, он целую неделю катался по Корсо в моей коляске, а между тем, повторяю, вы его похитили, доставили сюда и, — прибавил граф, вынимая письмо из кармана, — потребовали с него выкуп, точно это первый встречный.

— Почему мне не сказали об этом? — проговорил атаман, обращаясь к своим людям, попятившимся перед его взглядом, — почему вы заставили меня нарушить слово, данное такому человеку, как граф, который держит в своих руках жизнь каждого из нас? Клянусь кровью Христовой! Если бы я думал, что кто-нибудь из вас знал о том, что этот молодой человек друг его милости, я собственной рукой застрелил бы его!

— Вот видите, — сказал граф, обращаясь к Францу, — я же вам говорил, что это недоразумение.

— Разве вы не один? — с тревогой спросил Вампа.

— Со мной тот, кому было адресовано это письмо. Я хотел доказать ему, что Луиджи Вампа никогда не изменяет своему слову. Подойдите, барон, — сказал он Францу, — Луиджи сам скажет вам, что он в отчаянии от своей ошибки.

Франц приблизился; атаман сделал несколько шагов ему навстречу.

— Прошу вас быть моим гостем, ваша милость, — произнес он. — Вы слышали, что сказал граф и что я ему ответил; я могу только добавить, что охотно отдал бы четыре тысячи пиастров, цену выкупа, чтобы этого не случилось.

— Но где же пленник? — спросил Франц, осматриваясь с беспокойством. — Я не вижу его.

— С ним, надеюсь, ничего не случилось? — спросил граф, нахмурив брови.

— Пленник там, — ответил Вампа, указывая на углубление, у которого шагал часовой, — и я сам пойду объявить ему, что он свободен.

Атаман направился к темнице Альбера. Франц и граф последовали за ним.

— Что делает пленник? — спросил Вампа часового.

— Право, не знаю, начальник, — ответил тот, — уже больше часа, как он даже не шелохнется.

— Пожалуйте, ваша милость, — сказал Вампа.

Граф и Франц, сопровождаемые атаманом, поднялись по ступенькам. Вампа отодвинул засов и отпер дверь.

Тогда, при свете лампы, похожей на ту, которая освещала склеп, они увидели Альбера. Завернувшись в плащ, который ему дал один из разбойников, он спал безмятежным сном.

— Однако! — сказал граф с улыбкой, свойственной ему одному. — Недурно для человека, которого должны были расстрелять в семь часов утра.

Вампа не без восхищения смотрел на спящего Альбера; было видно, что мужество молодого человека произвело на него впечатление.

— Вы сказали правду, граф, — проговорил он, — этот человек, без сомнения, ваш друг.

Потом, подойдя к Альберу, он тронул его за плечо.

— Ваша милость! — сказал он. — угодно ли вам проснуться?

Альбер потянулся, протер глаза и открыл их.

— А, это вы, атаман? — произнес он. — Черт подери, зачем вы разбудили меня; я видел чудесный сон; мне снилось, что я танцую галоп у Торлониа с графиней Г.

Он вынул из кармана часы, которые оставил при себе, чтобы самому следить за ходом времени.

— Половина второго, — сказал он. — Чего ради вы будите меня в такой час?

— Чтобы сказать вашей милости, что вы свободны.

— Дорогой мой, — возразил Альбер с невозмутимым хладнокровием, — на будущее время запомните изречение Наполеона Великого: «Будите меня только в случае дурных вестей». Если бы вы меня не разбудили, я дотанцевал бы галоп и всю жизнь был бы вам благодарен... Так за меня уже внесли выкуп?

— Нет, ваша милость.

— Так почему же я свободен?

— Человек, которому я ни в чем не могу отказать, приехал за вами.

— Сюда?

— Сюда.

— Честное слово, это весьма любезный человек!

Альбер посмотрел кругом и увидел Франца.

— Как! — обратился он к нему. — Это вы, милый Франц, проявили такую преданность?

— Не я, а наш сосед, граф Монте-Кристо, — ответил Франц.

— Ах, граф, — весело сказал Альбер, поправляя галстук и манжеты. — Вы действительно неоценимый человек, и я навеки останусь вашим должником, во-первых, за ваш экипаж, а во-вторых, за мое освобождение! — и он протянул руку графу.

Тот вздрогнул, но все же подал ему свою.

Луиджи Вампа с изумлением смотрел на эту сцену; он привык видеть пленников, дрожащих перед ним; и вот нашелся один, чье беззаботное и легкомысленное настроение ничуть не изменилось; что касается Франца, то он был в восторге, что Альбер даже в глазах разбойника не уронил национальную честь.

— Дорогой Альбер, — сказал он, — если вы поторопитесь, то мы еще успеем закончить вечер у Торлониа; вы продолжите прерванный галоп и простите синьора Луиджи, который, право же, во всем этом деле вел себя как нельзя благороднее.

— Вы правы, — согласился Альбер, — мы будем там к двум часам. Синьор Луиджи, — продолжал он, — какие еще формальности я должен выполнить, прежде чем проститься с вашей милостью?

— Никаких, — ответил разбойник, — вы свободны, как ветер.

— В таком случае желаю вам счастливой и веселой жизни; идемте, господа!

И Альбер, сопутствуемый Францем и графом, пересек большую квадратную комнату; все разбойники стояли с непокрытыми головами.

— Пеппино! — сказал атаман. — Подай мне факел.

— Что вы хотите сделать? — спросил граф.

— Хочу проводить вас, — ответил атаман. — Это наименьшая честь, какую я могу оказать вашей милости.

И взяв зажженный факел из рук Пеппино, он пошел впереди своих гостей не как слуга, исполняющий обязанность, но как король, за которым следуют послы.

Дойдя до выхода, он поклонился.

— Граф, — произнес он, — я еще раз приношу вам свои извинения; надеюсь, вы больше не сердитесь на меня за то, что произошло.

— Нет, дорогой Вампа, — сказал граф, — вы умеете так любезно исправлять свои ошибки, что хочется поблагодарить вас за то, что вы их совершили.

— Господа, — продолжал разбойник, обращаясь к молодым людям, — может быть, мое приглашение не очень заинтересует вас, но если вам когда-нибудь вздумается еще раз навестить меня, то, где бы ни был, я буду рад вас видеть.

Франц и Альбер поклонились. Граф вышел первым. За ним Альбер; Франц медлил.

— Вашей милости угодно меня о чем-нибудь спросить? — улыбнулся Вампа.

— Признаюсь, что да, — ответил Франц. — Мне хотелось бы знать, какую книгу вы читали с таким вниманием, когда мы вошли?

— «Записки Цезаря», — сказал разбойник, — это моя любимая книга.

— Что же вы, Франц? — спросил Альбер.

— Иду, иду, — ответил Франц.

И он в свою очередь вылез из расщелины.

Они прошли несколько шагов.

— Простите, — сказал Альбер, возвращаясь обратно, — вы позволите?

И он закурил свою сигару от факела Луиджи.

— А теперь, граф, — произнес он, — не будем терять времени. Мне очень хочется провести остаток ночи у герцога Браччано.

Экипаж ждал их на том же месте, где они его оставили. Граф что-то сказал Али по-арабски, и лошади понеслись во весь опор.

Ровно в два часа друзья входили в танцевальный зал.

Их появление вызвало сенсацию; но так как они были вдвоем, то все сразу успокоились.

— Графиня, — сказал виконт де Морсер, подходя к графине Г., — вчера вы были так добры, что обещали мне галоп; я немного поздно напоминаю о вашем обещании, но мой друг, правдивость которого вам известна, подтвердит вам, что это не моя вина.

И так как в эту минуту заиграла музыка, то Альбер, обхватив талию графини, закружился с ней среди танцующих пар.

Между тем Франц размышлял о том, как странно вздрогнул граф Монте-Кристо, когда ему волей-неволей пришлось подать руку Альберу.

XVII. Уговор

На следующий день, встав с постели, Альбер первым делом предложил Францу нанести визит графу; он уже благодарил его накануне, но понимал, что услуга, оказанная графом, требует особой благодарности.

Франц, который чувствовал к графу влечение, смешанное со страхом, отправился вместе с ним; их ввели в гостиную; минут через пять появился граф.

— Сударь, — сказал Альбер, подходя к нему, — разрешите мне повторить сегодня то, что я недостаточно внятно высказал вчера; я никогда не забуду, при каких обстоятельствах вы пришли мне на помощь, и всегда буду помнить, что обязан вам жизнью или почти жизнью.

— Дорогой мой сосед, — смеясь ответил граф, — вы преувеличиваете мою услугу; я вам сберег тысяч двадцать франков, только и всего; вы видите, что об этом не стоит говорить. Но позвольте и мне выразить вам свое восхищение: вы держались с очаровательной непринужденностью.

— Что мне оставалось делать, граф? — сказал Альбер. — Я вообразил, что произошла ссора, которая привела к дуэли, и мне хотелось показать этим разбойникам, что хотя во всех странах мира дерутся на дуэли, но только французы дерутся смеясь. Однако это ничуть не умаляет моей признательности к вам, и я пришел спросить вас, не могу ли я сам или с помощью моих друзей и связей быть вам чем-нибудь полезен. Мой отец, граф де Морсер, родом испанец, пользуется большим влиянием и во Франции и в Испании; вы можете быть уверены, что я и все, кто меня любит, в полном вашем распоряжении.

— Должен признаться, господин де Морсер, — ответил граф, — что я ждал от вас такого предложения и принимаю его от всего сердца. Я уже и сам хотел просить вас о большом одолжении.

— О каком?

— Я никогда не бывал в Париже; я совсем не знаю Парижа...

— Неужели? — удивился Альбер. — Как вы могли жить, не видев Парижа? Это невероятно!

— А между тем это так; но, как и вы, я считаю, что мне пора познакомиться со столицей просвещенного мира. Я вам скажу больше: может быть, я уже давно предпринял бы это путешествие, если бы знал кого-нибудь, кто мог бы ввести меня в парижский свет, где у меня нет никаких связей.

— Такой человек, как вы! — воскликнул Альбер.

— Вы очень любезны; но так как я не знаю за собой других достоинств, кроме возможности соперничать в количестве миллионов с господином Агуадо или с господином Ротшильдом, и еду в Париж не для того, чтобы играть на бирже, то именно это обстоятельство меня и удерживало. Но ваше предложение меняет дело. Если я приеду во Францию, возьмете ли вы на себя, дорогой господин де Морсер (при этих словах странная улыбка промелькнула на губах графа), открыть мне двери общества, которому я так же чужд, как гурон или кохинхинец?

— о, что до этого, граф, то с величайшей радостью и от всего сердца! — ответил Альбер. — И тем охотнее (мой милый Франц, прошу вас не поднимать меня на смех), что меня вызывают в Париж письмом, полученным мной не далее как сегодня утром, где говорится об очень хорошей партии в прекрасной семье, имеющей наилучшие связи в парижском обществе.

— Так вы женитесь? — улыбаясь спросил Франц.

— По-видимому. Так что, когда вы вернетесь в Париж, то найдете меня женатым и, быть может, отцом семейства. моей врожденной солидности мне это будет очень к лицу. Во всяком случае, граф, повторяю вам: я и все мои близкие готовы служить вам и телом и душой.

— Я согласен, — сказал граф, — и смею вас уверить, что мне недоставало только такого случая, чтобы привести в исполнение кое-какие планы, которые я давно уже обдумываю.

Франц ни минуты не сомневался, что это те самые планы, на которые граф намекал в пещере Монте-Кристо, и он внимательно взглянул на него, пытаясь понять, что побуждает его ехать в Париж; но нелегко было проникнуть в мысли графа, особенно когда он скрывал их за учтивой улыбкой.

— Но, может быть, граф, — произнес Альбер, восхищенный тем, что ему предстоит ввести в парижское общество такого оригинала, как Монте-Кристо, — может быть, ваше намерение вроде тех, которые приходят в голову, когда путешествуешь, и — построенные на песке — уносятся первым порывом ветра?

— Нет, уверяю вас, это не так, — заверил граф, — я в самом деле хочу побывать в Париже, мне даже необходимо это сделать.

— И когда же?

— Когда вы сами там будете?

— Я? — произнес Альбер. — Да недели через две, через три, самое большее, — сколько потребуется на дорогу.

— Ну что ж, — сказал граф, — даю вам три месяца срока; вы видите, я не скуплюсь.

— И через три месяца вы будете у меня? — радостно воскликнул Альбер.

— Хотите, точно назначим день и час свидания? — спросил граф. — Предупреждаю вас, что я пунктуален до тошноты.

— День и час! — сказал Альбер. — Великолепно!

— Сейчас посмотрим.

Граф протянул руку к календарю, висевшему около зеркала.

— Сегодня у нас двадцать первое февраля, — сказал он и посмотрел на часы, — теперь половина одиннадцатого. Согласны ли вы ждать меня двадцать первого мая в половине одиннадцатого утра?

— Отлично! — воскликнул Альбер. — Завтрак будет на столе.

— А где вы живете?

— Улица Эльдер, двадцать семь.

— Вы живете один, на холостую ногу? Я вас не стесню?

— Я живу в доме отца, но в отдельном флигеле, во дворе.

— Прекрасно.

Граф взял памятную книжку и записал: «Улица Эльдер, 27, 21 мая, в половине одиннадцатого утра».

— А теперь, — сказал он, пряча книжку в карман, — не беспокойтесь, я буду точен, как стрелки ваших часов.

— Я вас еще увижу до моего отъезда? — спросил Альбер.

— Это зависит от того, когда вы уезжаете.

— Я еду завтра, в пять часов вечера.

— В таком случае я с вами прощаюсь. Мне необходимо побывать в Неаполе, и я вернусь не раньше, чем в субботу вечером или воскресенье утром. А вы, — обратился он к Францу, — вы тоже едете, барон?

— Да.

— Во Францию?

— Нет, в Венецию. Я пробуду в Италии еще год или два.

— Так мы не увидимся в Париже?

— Боюсь, что буду лишен этой чести.

— Ну, господа, в таком случае счастливого пути, — сказал граф, протягивая обе руки Францу и Альберу.

В первый раз Франц дотрагивался до руки этого человека; он невольно вздрогнул; она была холодна, как рука мертвеца.

— Значит, решено, — произнес Альбер, — вы дали слово. Улица Эльдер, двадцать семь, двадцать первого мая, в половине одиннадцатого утра.

— Двадцать первого мая, в половине одиннадцатого утра, улица Эльдер, двадцать семь, — повторил граф.

Вслед за тем молодые люди поклонились и вышли.

— Что с вами? — спросил Альбер Франца, когда они вернулись к себе. — У вас такой озабоченный вид.

— Да, — подтвердил Франц, — должен сознаться, что граф — престранный человек, и меня беспокоит свидание, которое он вам назначил в Париже.

— Беспокоит вас?.. Это свидание?.. Да вы с ума сошли! — воскликнул Альбер.

— Что поделаешь? — сказал Франц. — Может быть, я сошел с ума, но это так.

— Послушайте, — продолжал Альбер, — я рад, что мне представился случай высказать вам свое мнение: я давно замечаю в вас какую-то неприязнь к графу, а он, напротив, всегда был с нами необыкновенно любезен. Вы что-нибудь имеете против него?

— Может быть.

— Вы встречались с ним раньше?

— Вот именно.

— Где?

— Вы обещаете мне никому ни слова не говорить о том, что я вам расскажу?

— Обещаю.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Хорошо. Так слушайте.

И Франц рассказал Альберу о своей поездке на остров Монте-Кристо и о том, как он встретил там шайку контрабандистов и среди них двух корсиканских разбойников. Он подробно рассказал, какое сказочное гостеприимство оказал ему граф в своей пещере из «Тысячи и одной ночи»; рассказал об ужине, о гашише, о статуях, о том, что было во сне и наяву, и как наутро от всего этого осталась только маленькая яхта на горизонте, уходившая к Порто-Веккио. Потом он перешел к Риму, к ночи в Колизее, к подслушанному разговору между графом и Луиджи, во время которого граф обещал выхлопотать помилование ÏennèHî, что он и сделал, как видели наши читатели.

Наконец он дошел до минувшей ночи, рассказал, в каком затруднительном положении оказался, когда увидел, что ему недостает до суммы выкупа семисот пиастров, и как ему пришло в голову обратиться к графу, что и привело к такой счастливой и эффектной развязке. Альбер слушал Франца, не перебивая.

— Ну и что же? — спросил он, когда тот закончил. — Что же вы во всем этом видите предосудительного? Граф любит путешествовать, он богат и хочет иметь собственную яхту. Ïоeзжайтe в Ïортсмут или Саутгемптон и вы увидите, что гавань забита яхтами, принадлежащими богатым англичанам, позволяющим себе такую же роскошь. Чтобы всегда иметь пристанище, чтобы не питаться этой отвратительной снедью, которой мы отравляемся, я — вот уже четыре месяца, а вы — четыре года, чтобы не спать в мерзких постелях, где невозможно заснуть, он обставляет для себя квартиру на Монте-Кр исто; обставив ее, он начинает опасаться, что тосканское правительство ее отнимет, и все труды пропадут даром; тогда он покупает остров и присваивает себе его имя. Дорогой мой, поройтесь в памяти и скажите мне, разве мало ваших знакомых называют себя по имени местностей, которыми они никогда не владели?

— А корсиканские разбойники, принадлежащие к его свите? — сказал Франц.

— Что же тут удивительного? Вы отлично знаете, что корсиканские разбойники не грабители, а просто беглецы, которых родовая месть изгнала из родного города или родной деревни; в их обществе можно находиться без ущерба для своей чести. Что касается меня, то я заявляю, что если мне когда-нибудь придется побывать на Корсике, то раньше, чем представиться губернатору и префекту, я попрошу познакомить меня с разбойниками Ко-ломбы, если только удастся разыскать их; я нахожу, что они обворожительны.

— А Вампа и его шайка? — возразил Франц. — Это уже настоящие разбойники, которые просто грабят; с этим, надеюсь, вы не станете спорить. Что вы скажете о влиянии графа на такого рода людей?

— Скажу, дорогой мой, что так как, по всей вероятности, этому влиянию я обязан жизнью, то мне не пристало быть слишком придирчивым. Поэтому я не намерен, как вы, упрекать в этом графа, и вы уж разрешите мне простить нашего соседа за то, что он если и не спас мне жизнь, — это, возможно, было бы преувеличением, — то во всяком случае сберег четыре тысячи пиастров; это на наши деньги составляет не более и не менее, как двадцать четыре тысячи франков — в такую сумму меня во Франции едва ли бы оценили, что доказывает, — прибавил Альбер смеясь, — что нет пророка в своем отечестве.

— Кстати, об отечестве: где отечество графа? Какой его родной язык? На какие средства он живет? Откуда взялись его несметные богатства? Что такого произошло в его таинственной, неведомой жизни, что сделало графа мрачным мизантропом? Вот о чем на вашем месте я постарался бы узнать.

— Дорогой Франц, — ответил Альбер, — когда вы получили мое письмо и увидели, что мы нуждаемся в графе, вы пошли и сказали ему: «Мой друг Альбер де Морсер в опасности; помогите мне выручить его». Так?

— Да.

— А спросил он у вас, кто такой Альбер де Морсер? Откуда он взял свое имя? Откуда взялось его состояние какие средства он живет? Где его отечество? Где он родился? Скажите, спрашивал он вас об этом?

— Нет, признаюсь, не спрашивал.

— Он просто взял и поехал. Он вырвал меня из рук синьора Луиджи, где, несмотря на мой, как вы говорите, чрезвычайно непринужденный вид, я чувствовал себя, по правде сказать, отвратительно. И вот когда за подобную услугу он просит меня сделать то, что делаешь изо дня в день для любого русского или итальянского князя, приезжающего в Париж, то есть просит познакомить его с парижским обществом, то вы хотите, чтобы я ему отказал в этом! Полноте, Франц, вы сошли с ума!

Нельзя не сознаться, что на этот раз, против обыкновения, логика была на стороне Альбера.

— Словом, делайте как хотите, дорогой Виконт, — вздохнул Франц. — Все, что вы говорите, очень убедительно; и все же граф Монте-Кристо — странный человек.

— Граф Монте-Кристо — филантроп. Он не сказал вам, зачем едет в Париж; так вот: для того чтобы стать соискателем Монтионовской премии; и если, чтобы получить ее, ему нужен мой голос и содействие того плюгавого человечка, от которого зависит ее присуждение, то первое я ему даю, а за второе ручаюсь. На этом, друг мой, мы закончим наш разговор и сядем за стол, а потом поедем в последний раз взглянуть на собор Святого Петра.

Программа Альбера была выполнена, а на следующий день, в пять часов пополудни, друзья расстались. Альбер де Морсер возвратился в Париж, а Франц д’Эпине уехал на две недели в Венецию.

Но Альбер так боялся, чтобы его гость не забыл о назначенном свидании, что, садясь в экипаж, вручил слуге для передачи графу Монте-Кристо визитную карточку, на которой под словами «Виконт Альбер де Морсер» приписал карандашом:

21 мая, в половине одиннадцатого утра, улица Эльдер, 27.

Часть третья

I. Гости Альбера

В доме на улице Эльдер, где виконт де Морсер, назначил свидание графу Монте-Кристо, утром 21 мая шли приготовления к тому, чтобы достойно принять гостей.

Альбер жил в отдельном флигеле в углу большого двора, напротив здания, где находились службы. Только два окна флигеля выходили на улицу; три других были обращены во двор, а остальные два — в сад.

Между двором и садом располагался просторный и роскошный дом графа и графини де Морсер, выстроенный в дурном вкусе наполеоновских времен.

Во всю ширину владения, вдоль улицы, тянулась ограда, увенчанная вазами с цветами, посредине которой помещались большие ворота из золоченых копий, служившие для парадных выездов; маленькая калитка рядом с помещением привратника предназначалась для служащих, а также для хозяев, когда они выходили из дому или возвращались домой пешком.

В выборе флигеля, отведенного Альберу, угадывалась нежная предусмотрительность матери, не желающей разлучаться с сыном, но понимающей, однако, что молодой человек его возраста нуждается в полной свободе. С другой стороны, здесь сказывался и трезвый эгоизм виконта, любившего ту вольную праздную жизнь, которую ведут сыновья богатых родителей и которую ему золотили, как птице клетку.

Из окон, выходивших на улицу, Альбер мог наблюдать за внешним миром; ведь молодым людям необходимо, чтобы на их горизонте всегда мелькали хорошенькие женщины, хотя бы этот горизонт был всего только улицей. Затем, если предмет требовал более глубокого исследования, Альбер де Морсер мог выйти через дверь, которая заслуживает особого упоминания.

Казалось, об этой двери забыли с тех пор, как был выстроен дом, и забросили навсегда: так она была незаметна и запылена; но ее замок и петли, заботливо смазанные, указывали на то, что ею часто пользовались. Эта таинственная дверь соперничала с двумя остальными входами и посмеивалась над привратником, ускользая от его бдительного ока, и открывалась как пещера из «Тысячи и одной ночи», как волшебный «Сезам» Али-Бабы, с помощью двух-трех каббалистических слов, произнесенных нежнейшим голоском, или условного стука, производимого самыми тоненькими пальчиками на свете.

Эта дверь вела в просторный и тихий коридор, служивший прихожей. В конце его справа располагалась столовая Альбера, окнами во двор, а слева — маленькая гостиная, окнами в сад. Заросли кустов и ползучих растений, растущие перед окнами, скрывали от нескромных взглядов внутренность этих двух комнат, единственных, куда можно было бы заглянуть со двора и из сада, потому что они находились на нижнем этаже.

На втором этаже были точно такие же две комнаты и еще третья, расположенная над коридором. Тут помещались гостиная, спальня и будуар.

Гостиная на нижнем этаже представляла собой нечто вроде алжирской диванной и предназначалась для курильщиков.

Будуар второго этажа сообщался со спальней, и потайная дверь вела из него прямо на лестницу. Словом, все меры предосторожности были приняты.

Весь третий этаж занимала обширная студия — капище не то художника, не то денди. Там были свалены в кучу и нагромождены одна на другую разнообразнейшие причуды Альбера: охотничьи рога, контрабасы, флейты, целый оркестр, потому что одно время Альбер чувствовал если не влечение, то некоторую охоту к музыке; мольберты, палитры, сухие краски, поскольку любитель музыки вскоре возомнил себя художником; наконец, рапиры, перчатки для бокса, эспадроны и всевозможные палицы, ибо, следуя традициям светской молодежи той эпохи, о которой мы повествуем, Альбер де Морсер с несравненно большим упорством, нежели музыкой и живописью, занимался тремя искусствами, завершающими воспитание светского льва, а именно — фехтованием, боксом и владением палицей, и по очереди принимал в этой студии, предназначенной для всякого рода физических упражнений, Гризье, Ку кса и Шар ля Лебуше.

Остальную часть обстановки этой комнаты составляли старинные шкафы времен Франциска I, уставленные китайским фарфором, японскими вазами, фаянсами Лукка делла Роббиа и тарелками Бернара де Палисси; кресла, в которых, быть может, сиживал Г енрих IV или Сюлли, Людовик XIII или Ришелье, ибо два из этих кресел, украшенные резным гербом, где на лазоревом поле сияли три французских лилии, увенчанные королевской короной, несомненно вышли из кладовых Лувра или во всяком случае какого-нибудь другого королевского дворца. На этих строгих и темных креслах были беспорядочно разбросаны богатые ткани ярких цветов, напоенные солнцем Персии или расцветшие под руками калькуттских или чандернагорских женщин. Для чего здесь лежали эти ткани, никто бы не мог сказать: лаская взгляд, они дожидались предназначения, неизвестного даже их обладателю, а тем временем озаряли комнату золотым и шелковистым блеском.

На самом видном месте стоял рояль из розового дерева, работы Роллера и Бланше, подходящий по размерам к нашим лилипутовым гостиным, но все же вмещающий в своих тесных и звучных недрах целый оркестр и стонущий под бременем шедевров Бетховена, Вебера, Моцарта, Г айдна, Г ретри и Порпоры.

И везде на стенах, над дверьми, на потолке — шпаги, кинжалы, ножи, палицы, топоры, доспехи, золоченые, вороненые, с насечкой; гербарии, глыбы минералов, чучела птиц, распластавшие в неподвижном полете свои огнецветные крылья и раз и навсегда разинувшие клювы.

Нечего и говорить, что это была любимая комната Альбера.

Однако в день, назначенный для свидания, Альбер в утреннем наряде расположился в маленькой гостиной нижнего этажа. столе перед широким мягким диваном были выставлены в голландских фаянсовых горшочках все известные сорта табака, от желтого петербургского до черного синайского; здесь был и мэриленд, и порто-рико, и латакие. Рядом с ними, в ящиках из благовонного дерева, были разложены, по длине и достоинству, пуросы, регалии, гаваны и манилы. Наконец, в открытом шкафу дожидалась своего времени коллекция немецких трубок, чубуков с янтарными мундштуками и коралловой отделкой и кальянов с золотой насечкой, с длинными сафьяновыми шейками, свернувшимися, как змеи. Альбер лично распоряжался устройством этого симметричного беспорядка, который современные гости, после хорошего завтрака и чашки кофе, любят созерцать сквозь дым, причудливыми спиралями поднимающийся к потолку.

Без четверти десять вошел камердинер. Это был, если не считать пятнадцатилетнего грума Джона, говорившего только по-английски, единственный слуга Морсера. Само собой разумеется, что в обыкновенные дни в распоряжении Альбера был повар его родителей, а в торжественных случаях также и лакей отца.

Камердинера звали Жермен. пользовался полным доверием своего молодого господина. Войдя, он положил на стол кипу газет и подал Альберу пачку писем.

Молодой человек бросил на них рассеянный взгляд, выбрал два надушенных конверта, надписанных изящным почерком, распечатал и довольно внимательно прочитал.

— Как получены эти письма? — спросил он.

— Одно по почте, а другое принес камердинер госпожи Данглар.

— Велите передать госпоже Данглар, что я принимаю приглашение в ее ложу... Постойте... Потом вы пойдете к Розе; скажете ей, что после оперы я заеду к ней, и отнесете шесть бутылок лучшего вина, кипрского, хереса и малаги, и бочонок остендских устриц... Устрицы возьмите у Бораля и не забудьте сказать, что это для меня.

— В котором часу прикажете подавать завтрак?

— А который теперь час?

— Без четверти десять.

— Подайте ровно в половине одиннадцатого. Дебрэ, может быть, будет спешить в министерство... И, кроме того (Альбер заглянул в записную книжку), я так и назначил графу: двадцать первого мая, в половине одиннадцатого, и хоть я не слишком полагаюсь на его обещание, хочу быть пунктуальным. Кстати, вы не знаете, графиня встала?

— Если господину виконту угодно, я пойду узнаю.

— Хорошо... попросите у нее погребец с ликерами, мой наполовину пуст. Скажите, что я буду у нее в три часа и прошу разрешения представить ей одного господина.

Когда камердинер вышел, Альбер бросился на диван, развернул газеты, заглянул в репертуар театров, поморщился, увидев, что дают оперу, а не балет, поискал среди объявлений новое средство для зубов, о котором ему говорили, отбросил одну за другой все три самые распространенные парижские газеты и, протяжно зевнув, пробормотал:

— Право, газеты становятся день ото дня скучнее.

В это время у ворот остановился легкий экипаж, и через минуту камердинер доложил о Люсьене Дебрэ. В комнату молча, без улыбки, с полуофициальным видом вошел высокий молодой человек, белокурый, бледный, с самоуверенным взглядом серых глаз, с надменно сжатыми тонкими губами, в синем фраке с чеканными золотыми пуговицами, в белом галстуке, с висящим на тончайшем шелковом шнурке черепаховым моноклем, который ему, при содействии бровного и зигоматиче-ского мускула, время от времени удавалось вставлять в правый глаз.

— Здравствуйте, Люсьен! — сказал Альбер. — Вы просто ужасаете меня своей сверхпунктуальностью! Я ожидал вас последним, а вы являетесь без пяти минут десять, тогда как завтрак назначен только на половину одиннадцатого! Чудеса! Уж не пал ли кабинет?

— Нет, дорогой, — ответил молодой человек, опускаясь на диван, — можете быть спокойны, мы вечно шатаемся, но никогда не падаем, и я начинаю думать, что мы попросту становимся несменяемы, не говоря уже о том, что дела на полуострове окончательно упрочат наше положение.

— Ах, да, ведь вы изгоняете дон лоса из Испании.

— Ничего подобного, не путайте. Мы переправляем его на эту сторону границы и предлагаем ему королевское гостеприимство в же.

— В Бурже?

— Да. Ему не на что жаловаться, черт возьми! Бурж — столица Карла Седьмого. Как! Вы этого не знали ? Со вчерашнего дня это известно всему Парижу, а третьего дня этот слух уже проник на биржу. Данглар (не понимаю, каким образом этот человек узнает все новости одновременно с нами) сыграл на повышение и заработал миллион.

— А вы, по-видимому, новую ленточку? На вашей пряжке голубая полоска, которой раньше не было.

— Да, мне прислали звезду Карла Третьего, — небрежно сказал Дебрэ.

— Не притворяйтесь равнодушным, сознайтесь, что вам приятно ее получить.

— Не скрою, очень приятно. Как дополнение к туалету, звезда отлично идет к застегнутому фраку; это изящно.

—И становишься похож на принца Уэльского или на герцога Рейхштадтского, — улыбнулся Морсер.

— Вот почему я и явился к вам в такой ранний час, дорогой мой.

Кар ла Третьего

— То есть потому, что вы получили звезду и вам хотелось сообщить мне эту приятную новость?

— Нет, не потому. Я провел всю ночь за отправкой писем: двадцать пять дипломатических депеш. Вернулся домой на рассвете и хотел уснуть, но у меня разболелась голова; тогда я встал и решил проехаться верхом. В Булонском лесу я почувствовал скуку и голод. Эти два ощущения противоречат друг другу и редко появляются вместе, но на сей раз они объединились против меня, образовав нечто вроде карлистско-рес-публиканского союза. Тогда я вспомнил, что мы сегодня утром пируем у вас, и вот я здесь. Я голоден, накормите меня; мне скучно, развлеките меня.

— Это мой долг хозяина, дорогой друг, — сказал Аль-бер, звонком вызывая камердинера, между тем как Люсьен кончиком своей тросточки с золотым набалдашником, выложенным бирюзой, подбрасывал развернутые газеты, — Жермен, рюмку хереса и бисквитов. А пока, дорогой Люсьен, вот сигары, контрабандные, разумеется; советую вам попробовать их и предложить министру продавать нам такие же вместо ореховых листьев, которые добрым гражданам приходится курить по его милости.

— Да, как бы не так! Как только они перестанут быть контрабандой, вы от них откажетесь и будете находить их отвратительными. Впрочем, это не касается министерства внутренних дел, это по части министерства финансов; обратитесь к господину Юман, департамент косвенных налогов, коридор А, номер двадцать шесть.

— Вы меня поражаете своей осведомленностью, — сказал Альбер. — Но возьмите же сигару!

Люсьен прикурил манилу от розовой свечи в позолоченном подсвечнике и откинулся на диван.

— Какой вы счастливец, что ничего не делаете, — заметил он, — право, вы сами не сознаете своего счастья!

— А что бы вы делали, мой дорогой умиротворитель королевства, если бы вам нечего было делать? — с легкой иронией возразил Морсер. — Вы — личный секретарь министра, замешанный одновременно во все хитросплетения большой европейской политики и в мельчайшие парижские интриги. Вы защищаете королей и, что еще приятнее, королев, учреждаете партии, руководите выборами, у себя в кабинете, при помощи пера и телеграфа, достигаете большего, чем Наполеон на полях сражений шпагой и победами. Вы — обладатель двадцати пяти тысяч ливров годового дохода, не считая жалованья, владелец лошади, за которую Шато-Рено предлагал вам четыреста луидоров и которую вы ему не уступили. К вашим услугам портной, не испортивший ни одной пары панталон. Опера, Жокей-клуб и театр Варьете — и при всем том вам нечем развлечься? Ну что ж, я сумею развлечь вас.

— Чем же это?

— Новым знакомством.

— С мужчиной или с женщиной?

— С мужчиной.

— Я и без того знаком со многими.

— Но не с таким.

— Откуда же он? С конца света?

— Быть может, и того дальше.

— Черт возьми! Надеюсь, не он должен привезти ваш завтрак?

— Нет, будьте спокойны; завтрак готовят здесь, в доме. Да вы, я вижу, голодны?

— Да, сознаюсь, как это ни унизительно. Но я вчера обедал у господина де Вильфор; а вы заметили, что у судейских всегда плохо кормят? Можно подумать, что их мучат угрызения совести.

— Браните, браните чужие обеды, а как едят у ваших министров?

— Да, но мы по крайней мере не приглашаем порядочных людей, и если бы нам не нужно было угощать благомыслящих и голосующих за нас плебеев, то мы пуще смерти боялись бы обедать дома, смею вас уверить.

— В таком случае выпейте еще рюмку хереса и возьмите бисквит.

— С удовольствием, ваше испанское вино превосходно; вы видите, как мы были правы, водворяя мир в этой стране.

— Да, но как же дон Карлос?

— Ну что ж! Дон Карлос будет пить бордо, а через десять лет мы повенчаем его сына с маленькой королевой.

— За что вы получите Золотое Руно, если к тому времени еще будете служить.

— Я вижу, Альбер, вы сегодня решили кормить меня суетными разговорами.

— Что ж, согласитесь, это лучше всего развлекает желудок. Но я слышу голос Бошана; вы с ним поспорите, и это вас отвлечет.

— О чем же спорить?

— О том, что пишут в газетах.

— Да разве я читаю газеты? — презрительно произнес Люсьен.

— Тем больше оснований спорить.

— Господин Бошан! — доложил камердинер.

— Входите, входите, грозное перо! — сказал Альбер, вставая навстречу новому гостю. — Вот Дебрэ говорит, что не терпит вас, хотя, по его словам, и не читает ваших статей.

— Он совершенно прав, — ответил Бошан, — я тоже браню его, хоть и не знаю, что он делает. Здравствуйте, командор.

— А, вы уже знаете? — сказал личный секретарь министра, улыбаясь и пожимая журналисту руку.

— Еще бы!

— А что говорят об этом в свете?

— В каком свете? В лето от Рождества Христова тысяча восемьсот тридцать восьмое их много.

— В вашем свете, в критико-политическом.

— Г оворят, что это вполне заслуженно и что вы сеете достаточно красного, чтобы выросло немножко голубого.

— Недурно сказано, — заметил Люсьен. — Почему вы не наш, дорогой Бошан? С вашим умом вы в три-четыре года сделали бы карьеру.

— Я только одного и жду, чтобы последовать вашему совету: министерства, которое могло бы продержаться полгода. Теперь одно слово, Альбер, тем более что надо же дать передохнуть бедняге Люсьену. Мы будем завтракать или обедать? Ведь мне надо в Палату. Как видите, в нашем ремесле не одни только розы.

— Мы только завтракаем и ждем еще двоих; как только они приедут, мы сядем за стол.

—А кого вы ждете? — спросил Бошан.

— Одного аристократа и одного дипломата, — ответил Альбер.

— Ну, так нам придется ждать аристократа часа два, а дипломата и того дольше. Я вернусь к десерту. Оставьте мне клубники, кофе и сигар. Я перекушу в Палате.

— Бросьте, Бошан; даже если бы аристократа звали Монморанси, а дипломата — Меттерних, мы все равно бы сели завтракать ровно в половине одиннадцатого; а пока последуйте примеру Дебрэ, е хереса и бисквит.

— Хорошо, я остаюсь. Сегодня мне совершенно необходимо развлечься.

— Ну, вот, и вы, как Дебрэ! А по-моему, когда министерство уныло, оппозиция должна быть весела.

— Да, но вы не знаете, что мне грозит! Сегодня днем, в Палате депутатов, я буду слушать речь Данглара, а вечером, у его жены, трагедию пэра Франции. Черт бы побрал конституционный строй! Ведь говорят, что мы могли выбирать; так как же мы выбрали Данглара?

— Я понимаю: вам надо запастись терпением.

— Не пренебрегайте речами Данглара, — заметил Дебрэ. — Ведь он голосует за вас, он тоже в оппозиции.

— Вот в том-то и беда! И я жду не дождусь, когда вы отправите его разглагольствовать в Люксембургский дворец, тогда уж я посмеюсь вволю.

— Сразу видно, что в Испании дела налажены, — сказал Альбер Бошану. — Вы сегодня ужасно язвительны. Вспомните, что в парижском обществе поговаривают о моей свадьбе с мадемуазель Эжени Данглар. Согласитесь, не могу же я позволить вам издеваться над красноречием человека, который когда-нибудь скажет мне: «Виконт, вам известно, что я даю за моей дочерью два миллиона».

— Этой свадьбе не бывать, — прервал его Бошан. — Король мог сделать его бароном, может возвести его в пэры, но аристократа он из него не сделает. А граф де Морсер слишком родовит, чтобы за два жалких миллиона согласиться на мезальянс. Виконт де Морсер может жениться только на маркизе.

— Два миллиона! Это все-таки недурно, — возразил Морсер.

— Это акционерный капитал какого-нибудь театра на Бульварах или железнодорожной ветки от Ботанического сада до Рапэ.

— Не слушайте его, Морсер, — лениво произнес Дебрэ, — женитесь. Ведь вы сочетаетесь браком с денежным мешком. Так не все ли вам равно! Пусть на нем будет одним гербом меньше и одним нулем больше; в вашем гербе семь мерлеток; три из них вы отдадите жене, и вам останется еще четыре. Это все же на одну больше, чем у герцога Г иза, а он чуть не стал французским королем, и его двоюродный брат был германским императором.

— Да, пожалуй, вы правы, — рассеянно ответил Альбер.

— Еще бы! К тому же всякий миллионер родовит, как незаконнорожденный.

— Шш! Замолчите, Дебрэ, — сказал смеясь Бошан, — вот идет Шато-Рено, он пронзит вас шпагой своего предка Рено де Монтобана, чтобы излечить от пристрастия к парадоксам.

— Этим он унизит свое достоинство, — ответил Люсьен, — ибо я весьма низкого происхождения.

— Ну кликнул Бошан. — Министерство запело на мотив Беранже; господи, куда мы идем!

— Господин де Шато-Рено! Господин Максимилиан Мор-рель! — доложил камердинер.

— Значит, все налицо! — воскликнул Бошан. — И мы сядем завтракать; ведь, если я не ошибаюсь, вы ждали еще только двоих, Альбер?

— Моррель! — прошептал удивленно Альбер. — Кто это — Моррель?

Но не успел он договорить, как г-н де Шато-Рено, красивый молодой человек лет тридцати, аристократ с головы до ног, то есть с внешностью Гиша и умом Мортемара, взял его за руку.

— Разрешите мне, Альбер, — сказал он, — представить вам капитана спаги Максимилиана Моррель, моего друга и спасителя. Впрочем, такого человека не нужно рекомендовать. Приветствуйте моего героя, виконт.

Он посторонился и дал место высокому и представительному молодому человеку, с широким лбом, проницательным взглядом и черными усами, которого наши читатели видели в Марселе при достаточно драматических обстоятельствах, чтобы его не забыть. Прекрасно сидевший живописный мундир, полуфранцузский, полувосточный, обрисовывал его широкую грудь, украшенную крестом Почетного легиона, и его стройную талию. Молодой офицер учтиво поклонился. Все его движения были полны красоты и грации.

— Господин Моррель, — радушно сказал Альбер, — барон Шато-Рено заранее знал, что доставит мне особенное удовольствие, познакомив меня с вами; вы его друг — надеюсь, вы станете и нашим другом.

— Отлично, — произнес Шато-Рено, — и пожелайте, дорогой виконт, чтобы в случае нужды он сделал для вас то же, что для меня.

— А что он сделал? — спросил Альбер.

— Барон преувеличивает, — сказал Моррель, — право, не стоит об этом говорить!

— Как не стоит говорить? — воскликнул Шато-Рено. — Жизнь не стоит того, чтобы о ней говорить?.. Право, вы слишком уж большой философ, дорогой Моррель... Вы можете так говорить, вы рискуете жизнью каждый день, но я, на чью долю это выпало совершенно случайно...

— Во всем этом, барон, для меня ясно только одно: что капитан Моррель спас вам жизнь,

— Да, только и всего, — улыбнулся Шато-Рено.

— А как это случилось? — спросил Бошан.

— Бошан, друг мой, поймите, что я умираю с голоду! — воскликнул Дебрэ. — Не надо длинных рассказов.

— Да разве я вам мешаю сесть за стол?.. — сказал Бошан. — Шато-Рено все расскажет нам за завтраком.

— Господа, — сказал Морсер, — имейте в виду, что сейчас только четверть одиннадцатого и мы ждем последнего гостя.

— Ах, да, дипломата, — проговорил Дебрэ.

— Дипломата или нет, это мне неизвестно. Знаю только, что я дал ему поручение, которое он выполнил так удачно, что, будь я королем, я сделал бы его кавалером всех моих орденов, если бы даже в моем распоряжении были сразу и Золотое Руно и Подвязка.

— В таком случае, если мы еще не садимся за стол, — сказал Дебрэ, — налейте себе рюмку хереса, как сделали мы, и расскажите нам свою повесть, барон.

— Вы все знаете, что недавно мне вздумалось съездить в Африку.

— Это путь, который вам указали ваши предки, дорогой Шато-Рено, — любезно вставил Морсер.

— Да, но едва ли вы, подобно им, делали это ради освобождения Гроба Господня.

— Вы правы, Бошан, — подтвердил молодой аристократ, — я просто хотел по-любительски пострелять из пистолета. Как вам известно, я не выношу дуэли с тех пор, как два моих секунданта, выбранные мной для того, чтобы уладить дело, заставили меня раздробить руку одному из моих лучших друзей... бедному Францу д’Эпине, вы все его знаете.

— Ах, да, верно, — сказал Дебрэ, — вы с ним когда-то дрались... А из-за чего?

— Хоть убейте, не помню, — ответил Шато-Рено. — Но зато отлично помню, что, желая как-нибудь проявить свои таланты в этой области, я решил испытать на арабах новые пистолеты, которые мне только что подарили. Поэтому я отправился в Оран, из Орана доехал до Константины и прибыл как раз в то время, когда снимали осаду. Я начал отступать вместе со всеми. Двое суток я кое-как сносил днем дождь, а ночью снег; но на третье утро моя лошадь околела от холода: бедное животное привыкло к попонам, к теплой конюшне... Это был арабский конь, но он не узнал родину, встретившись в Аравии с десятиградусным морозом.

— Так вот почему вы хотите купить моего английского скакуна, — сказал Дебрэ. — Вы надеетесь, что он будет лучше вашего араба переносить холод.

— Вы ошибаетесь, я поклялся никогда больше не ездить в Африку.

— Вы так струхнули? — спросил Бошан.

— Да, признаюсь, — ответил Шато-Рено, — и было от чего! Итак, лошадь моя околела; я шел пешком; на меня во весь опор налетели шесть арабов, чтобы отрубить голову; двоих я застрелил из ружья, двоих — в упор из пистолетов, но оставалось еще двое, а я был безоружен. Один схватил меня за волосы — вот почему я теперь стригу их так коротко: как знать, что может случиться, — а другой приставил к шее свой ятаган, и я уже чувствовал жгучий холод стали, как вдруг вот этот господин в свою очередь бросился на них, убил выстрелом из пистолета того, который держал меня за волосы, и разрубил голову тому, который собирался перерезать мне горло ятаганом. Он считал своим долгом в этот день спасти чью-нибудь жизнь; случаю угодно было, чтобы это оказалась моя; когда я буду богат, то закажу Клагману или Марокетти статую Случая.

— Это было пятого сентября, — сказал, улыбаясь, Мор-рель, — в годовщину того дня, когда чудом был спасен мой отец; и каждый год, по мере своих сил, я стараюсь ознаменовать этот день, сделав что-нибудь...

— Героическое, не правда ли? — прервал его Шато-Рено. — Короче говоря, мне повезло, но это еще не все. После того как он спас меня от ножа, он спас меня от холода, отдав мне не половину своего плаща, как делал Святой Мартин, а весь плащ целиком; а затем и от голода, разделив со мной... угадайте что?

— Паштет от Феликса? — спросил Бошан.

— Нет, свою лошадь, каждый из нас с большим аппетитом съел по куску; это было нелегко!

— Съесть кусок лошади? — рассмеялся Морсер.

— Нет, пойти на такую жертву, — ответил Шато-Рено. — Спросите у Дебрэ, пожертвует ли он своим английским скакуном для незнакомца?

— Для незнакомца — нет, — сказал Дебрэ, — а для друга — может быть.

— Я предчувствовал, что вы станете моим другом, барон, — произнес Моррель. — Кроме того, как я уже имел честь вам сказать, называйте это героизмом или жертвой, но в тот день я должен был чем-нибудь отплатить судьбе за неожиданное счастье, когда-то посетившее нас.

— Эта история, на которую намекает Моррель, — продолжал Шато-Рено, — совершенно изумительна, и когда вы с ним поближе познакомитесь, он вам ее как-нибудь расскажет; а сегодня займемся желудком, а не воспоминаниями. В котором часу вы завтракаете, Альбер?

— В половине одиннадцатого.

— Точно? — спросил Дебрэ, вынимая часы.

— Вы подарите мне еще пять минут, — сказал Морсер, — ведь я тоже жду спасителя.

— Чьего?

— Моего собственного, черт возьми, — ответил Морсер. — Или, по-вашему, меня нельзя от чего-нибудь спасти, как всякого другого, и только арабы рубят головы? Наш завтрак — завтрак филантропический, и за столом будут сидеть, я надеюсь, два благодетеля человечества.

— Как же быть? — спросил Дебрэ. — У нас ведь только одна Монтионовская премия?

— Что ж, ее отдадут тому, кто ничего не сделал, чтобы ее заслужить, — заявил Бошан. — Обычно Академия так и выходит из затруднения.

— А откуда явится ваш спаситель? — поинтересовался Дебрэ. — Прошу прощения за свою настойчивость; я помню, вы уже мне ответили, но так туманно, что я позволил себе переспросить.

— Правду говоря, я и сам не знаю, — ответил Альбер, — три месяца тому назад, когда я его приглашал, он был в Риме; но кто может сказать, где он успел побывать за это время?

— И вы думаете, он способен быть пунктуальным? — спросил Дебрэ.

— Я думаю, что он способен на все.

— Имейте в виду, что даже с пятью минутами, которые вы попросили у нас, остается ждать только десять минут.

— Так я воспользуюсь ими и расскажу вам про моего гостя.

— Простите, — сказал Бошан, — а можно из вашего рассказа сделать фельетон?

— Даже очень, — ответил Морсер, — и прелюбопытный.

— Так рассказывайте; надо же мне чем-нибудь вознаградить себя, поскольку я не попаду в Палату.

— Я был в Риме во время последнего карнавала.

— Это мы знаем, — прервал Бошан.

— Да, но вы не знаете, что я был похищен разбойниками.

— Разбойников нет, — заметил

— Нет, есть, существуют, и еще какие страшные, я хочу сказать — восхитительные. Они показались мне до ужаса прекрасными.

— Послушайте, дорогой Альбер, — сказал Дебрэ, — сознайтесь, что ваш повар запоздал, что устрицы еще не привезены из Марени или Остенде и что вы, по примеру госпожи де Мен-тенон, хотите заменить еду сказкой. Сознавайтесь же, мы настолько учтивы, что извиним вас и выслушаем вашу историю, как бы фантастична она ни была.

— А я вам говорю, что хоть она и фантастична, в ней все правда от начала до конца. Итак, разбойники взяли меня в плен и отвели в весьма неуютное место, которое называют катакомбы Сан-Себастиано.

— Я их знаю, — произнес Шато-Рено, — я там чуть было не схватил лихорадку.

— А я на самом деле схватил, — продолжал Альбер. — Мне заявили, что я пленник и что за меня требуется выкуп — пустяки, четыре тысячи римских пиастров, двадцать шесть тысяч турских ливров. К несчастью, у меня оставалось только полторы тысячи, мое путешествие подходило к концу и кредит истощился. Я написал Францу... Да, ведь Франц был при этом, и вы можете спросить у него, присочинил ли я хоть слово. Я написал ему, что если в шесть часов утра он не привезет четыре тысячи пиастров, то в десять минут седьмого я буду причислен к лику блаженных святых и славных мучеников. Поверьте, что Луиджи Вампа — так звали атамана разбойников — сдержал бы свое обещание.

— Но Франц привез четыре тысячи пиастров? — сказал Шато-Рено. — Еще бы! Достать четыре тысячи пиастров не хитрость, если тебя зовут Францем д’Эпине или Альбер де Морсер.

— Нет, он просто приехал в сопровождении того человека, о котором я говорю и которого я надеюсь вам представить.

— Так этот господин — Геркулес, убивающий Кака, или Персей, освобождающий Андромеду?

— Нет, он с меня ростом.

— Вооружен до зубов?

— С ним не было даже вязальной спицы.

— Но он заплатил выкуп?

— Он сказал два слова на ухо атаману, и меня освободили.

— Перед ним даже извинились, что задержали тебя, — прибавил Бошан.

— Вот именно, — подтвердил Альбер.

— Уж не Ариосто ли он?

— Нет, просто граф Монте-Кристо.

— Такого имени нет, — сказал

— По-моему тоже, — прибавил Шато-Рено с уверенностью человека, знающего наизусть все родословные книги Европы, — кто когда-нибудь слышал о графах Монте-Кристо?

— Может быть, он родом из Святой земли, — предположил Бошан, — вероятно, кто-нибудь из его предков владел Голгофой, как Мортемары — Мертвым морем.

— Простите, господа, — сказал Максимилиан, — но мне кажется, что я могу вывести вас из затруднения. Монте-Кристо — островок, о котором часто говорили моряки, служившие у моего отца; песчинка в Средиземном море, атом в бесконечности.

— Вы совершенно правы, — произнес Альбер, — и человек, о котором я вам рассказываю, — господин и повелитель этой песчинки, этого атома. Он, по-видимому, купил себе графский титул где-нибудь в Тоскане.

— Так он богат, ваш граф?

— Думаю, что богат.

— Да ведь это должно быть видно?

— Ошибаетесь, Дебрэ.

— Я вас не понимаю.

— Вы читали «Тысячу и одну ночь»?

— Что за вопрос!

— А разве можно сказать, о ком там идет речь — о богачах или о бедняках? Что у них: пшеничные зерна или рубины и алмазы? Вам кажется — это жалкие рыбаки, и вдруг они вводят вас в какую-нибудь таинственную пещеру, — и перед вашими глазами сокровища, за которые можно купить всю Индию.

— Ну и что же?

— А то, что мой граф Монте-Кристо — один из таких рыбаков; у него даже имя оттуда; его зовут Синдбад-Мореход, и у него есть пещера, полная золота.

— А вы видели эту пещеру, Морсер? — спросил Бошан.

— Я — нет, а Франц видел. Но смотрите, ни слова об этом при нем! Франца ввели туда с завязанными глазами, ему прислуживали немые и женщины, перед которыми сама Клеопатра — просто девка. Впрочем, насчет женщин он не вполне уверен, потому что они появились только после того, как он отведал гашиша; так что, может быть, он принял за женщин какие-нибудь статуи.

Молодые люди смотрели на Морсера, и в их глазах ясно читалось: «Ты с ума сошел или просто дурачишь нас?»

— В самом деле, — задумчиво проговорил Моррель, — я слышал от одного старого моряка по имени Пенелон нечто похожее на то, о чем говорит господин де Морсер.

— Я очень рад, что господин Моррель меня поддерживает, — сказал Альбер. — Вам, верно, не нравится, что он склонен верить моим словам?

— Простите, дорогой друг, — произнес Дебрэ, — но вы рассказываете такие невероятные вещи...

— Невероятные для вас, потому что ваши посланники и консулы вам об этом не пишут; им некогда, они заняты тем, что притесняют путешествующих соотечественников.

— Вот вы и рассердились и нападаете на наших бедных представителей. Да как же они могут защищать ваши интересы? Палата все время урезает им содержание; дошло до того, что на эти должности больше не находится желающих. Хотите быть послом, Альбер? Я устрою вам назначение в Константинополь.

— Вот еще! Чтобы султан, чуть только я заступлюсь за Магомета-Али, прислал мне шнурок и чтобы мои же секретари меня удушили!

— Ну вот видите, — сказал Дебрэ.

— Да, но, несмотря на все это, граф Монте-Кристо существует...

— Все существуют! Нашли диковину!

— Все существуют, конечно, но не у всех есть чернокожие невольники, княжеские картинные галереи, музейное оружие, лошади ценой по шесть тысяч франков, наложницы гречанки.

— А вы ее видели, наложницу гречанку?

— Да, и видел и слышал; видел в театре Балле, а слышал, когда завтракал у графа.

— Так он ест, ваш необыкновенный человек?

— Правду говоря, ест так мало, что об этом и упоминать не стоит.

— Увидите, он окажется вампиром.

— Смейтесь, если хотите, но то же сказала графиня Г., которая, как вам известно, знала лорда Рутвена.

— Поздравляю, Альбер, это блестяще для человека, не занимающегося журналистикой! — воскликнул Бошан. — Стоит пресловутой морской змеи в «Конституционалисте». Вампир — просто великолепно!

— Красноватые глаза с расширяющимися и суживающимися, по желанию, зрачками, — произнес Дебрэ, — орлиный нос, большой открытый лоб, в лице ни кровинки, черная бородка, блестящие и острые зубы, и такие же манеры.

— Так оно и есть, Люсьен, — сказал Морсер, — все приметы совпадают. Да, манеры острые и колкие. В обществе этого человека у меня часто пробегал мороз по коже; а один раз, когда мы вместе смотрели казнь, я думал, что упаду в обморок, не столько от работы палача и от криков осужденного, как от вида графа и его хладнокровных рассказов о всевозможных способах казни.

— А он вас в развалины Колизея, чтобы пососать вашу кровь, Морсер? — спросил Бошан.

— А когда отпустил, не заставил расписаться на каком-нибудь пергаменте огненного цвета, что вы отдаете ему свою душу, как Исав первородство?

— Смейтесь, смейтесь, сколько вам угодно, — сказал Морсер, слегка обиженный. — Когда я смотрю на вас, прекрасные парижане, завсегдатаи Г антского бульвара, посетители Булонского леса, и вспоминаю этого человека, то, право, мне кажется, что мы люди разной породы.

— И я этим горжусь! — заявил Бошан.

— Во всяком случае, — добавил Шато-Рено, — ваш граф Монте-Кристо в минуты досуга прекрасный человек, если, конечно, не считать его делишек с итальянскими разбойниками.

— Никаких итальянских разбойников нет! — сказал Дебрэ.

— И вампиров тоже нет! — поддержал Бошан.

— И графа Монте-Кристо тоже нет, — продолжал Дебрэ. — Слышите, Альбер: бьет половина одиннадцатого.

— Сознайтесь, что вам приснился страшный сон, и идемте завтракать, — предложил Бошан.

Но еще не замер гул стенных часов, как дверь распахнулась и Жермен доложил:

— Его сиятельство граф Монте-Кристо!

Все присутствующие невольно вздрогнули, показав тем самым, как на них подействовал рассказ Морсера. Даже Альбер не смог подавить внезапное волнение.

Никто не слышал ни стука кареты, ни шагов в прихожей; даже дверь отворилась бесшумно.

На пороге появился граф; он был одет очень просто, но самый взыскательный светский лев ни в чем не мог бы упрекнуть его костюм. Все отвечало самому изысканному вкусу, все — платье, шляпа и белье — было сделано руками самых искусных поставщиков.

На вид ему было не больше тридцати пяти лет, и особенно поражало сходство с портретом, который набросал Дебрэ.

Граф, улыбаясь, подошел прямо к Альберу, который встал навстречу и горячо пожал ему руку.

— Точность — вежливость королей, как утверждал, насколько мне известно, один из ваших монархов, — сказал Монте-Кристо, — но путешественники, при всем своем желании, не всегда могут соблюсти это правило. Все же я надеюсь, дорогой виконт, что, учитывая мое искреннее желание быть точным, вы простите мне те две или три секунды, на которые я, кажется, все-таки опоздал. Пятьсот лье не всегда можно проехать без препятствий, тем более во Франции, где, говорят, запрещено бить кучеров.

— Граф, — ответил Альбер, — я как раз сообщал о вашем предстоящем приходе моим друзьям, которых пригласил сюда, поскольку вы любезно обещали навестить меня. Позвольте их представить: граф Шато-Рено, его дворянство восходит к двенадцати пэрам, а его предки сидели за Круглым столом; господин Люсьен Дебрэ — личный секретарь министра внутренних дел; господин Бошан — опасный журналист, гроза французского правительства; он широко известен у себя на родине, но вы, в Италии, может быть, никогда не слышали о нем, потому что там его газета запрещена; наконец, господин Максимилиан Мор-рель — капитан спаги.

При этом имени граф, раскланивавшийся со всеми очень вежливо, но с чисто английским бесстрастием и холодностью, невольно сделал шаг вперед, и легкий румянец мелькнул на его бледных щеках.

— Вы носите мундир французов-победителей, — сказал он Моррелю. — Это прекрасный мундир.

Трудно было сказать, какое чувство придало такую глубокую звучность голосу графа и вызвало, как бы помимо его воли, особый блеск в глазах, таких прекрасных, спокойных и ясных, когда их ничто не затуманивало.

— Вы никогда не видели наших африканцев? — спросил Альбер.

— Никогда, — ответил граф, снова овладев собой.

— Под этим мундиром бьется одно из самых благородных и бесстрашных сердец нашей армии.

— О виконт! — прервал Моррель.

— Позвольте мне договорить, капитан... И мы только что узнали, — продолжал Альбер, — о таком геройском поступке господина Морреля, что, хотя я вижу его сегодня первый раз в жизни, я прошу разрешения представить его вам, граф, как моего друга.

При этих словах странно неподвижный взгляд, мимолетный румянец и легкое дрожание век опять выдали волнение Монте-Кристо.

— Вот как! — сказал он. — Значит, капитан — благородный человек. Тем лучше!

Это восклицание, отвечавшее, очевидно, на собственную мысль графа, а не на слова Альбера, всем показалось странным, особенно Моррелю, который удивленно посмотрел на Монте-Кристо. Но в то же время это было сказано так мягко и даже нежно, что, несмотря на всю странность этого восклицания, невозможно было на него рассердиться.

— Какие у него могли быть основания в этом сомневаться? — спросил шепотом Бошан у Шато-Рено.

— В самом деле, — так же тихо ответил тот, зорким глазом аристократа сразу определивший в Монте-Кристо все, что поддавалось определению, — Альбер нас не обманул, и этот граф — необыкновенный человек; как вам кажется, Моррель?

— По-моему, у него открытый взгляд и приятный голос, так что он мне нравится, несмотря на странное замечание на мой счет.

— Господа, — сказал Альбер, — Жермен докладывает, что завтрак подан. Дорогой граф, разрешите указать вам дорогу.

Все молча прошли в столовую и заняли свои места.

— Господа, — заговорил, усаживаясь, граф, — разрешите сделать признание, которое может послужить мне извинением за возможные оплошности: я здесь чужой, больше того, я первый раз в Париже. Поэтому с французской жизнью совершенно незнаком; до сих пор я вел восточный образ жизни, совершенно противоположный французским нравам и обычаям. И я заранее прошу извинить меня, если вы найдете во мне слишком много турецкого, неаполитанского или арабского. А засим — приступим к завтраку.

— Как он говорит! — прошептал Бошан. — Положительно это вельможа!

— Чужеземный вельможа, — добавил Дебрэ.

— Вельможа всех стран света, господин Дебрэ, — заключил Шато-Рено.

II. Завтрак

Как читатели, вероятно, помнят, граф был очень умерен в еде. Поэтому Альбер выразил опасение, что парижский образ жизни с самого начала произведет на него дурное впечатление своей наиболее материальной, хотя в то же время наиболее необходимой стороной.

— Дорогой граф, — сказал он, — я сильно опасаюсь, что кухня улицы Эльдер понравится вам меньше кухни Пьяцца-ди-Спанья. Мне следовало заранее осведомиться о ваших вкусах и заказать блюда, которые вы предпочитаете.

— Если бы вы знали меня лучше, — ответил, улыбаясь, граф, — вас не заботили бы такие пустяки. В путешествиях мне приходилось питаться макаронами в Неаполе, полентой в Милане, оллаподридой в Валенсии, пилавом в Константинополе, кар-риком в Индии и ласточкиными гнездами в Китае. Для такого космополита, как я, вопроса кухни не существует. Где бы я ни был, я ем все, но понемногу; а как раз сегодня, когда вы сетуете на мою умеренность, у меня волчий аппетит, потому что со вчерашнего утра я ничего не ел.

— Как, со вчерашнего утра? — воскликнули все. — Неужели вы ничего не ели целые сутки?

— Да, — подтвердил Монте-Кристо. — Мне пришлось свернуть с дороги, чтобы собрать некоторые сведения в окрестностях Нима, это несколько задержало меня, и я не хотел нигде останавливаться.

— И вы пообедали в карете? — спросил Морсер.

— Нет, я спал; я всегда засыпаю, когда мне скучно и не хочется развлекаться или когда я голоден и не хочется есть.

— Так вы, значит, можете заставить себя заснуть? — уточнил Моррель.

— Почти что так.

— И у вас есть для этого какое-нибудь средство?

— Самое верное.

— Вот что пригодилось бы нам, африканцам, — сказал Моррель, — у нас ведь не всегда есть еда, а питье — и того реже.

— Несомненно, — согласился Монте-Кристо, — но, к сожалению, мое средство, чудесное для такого человека, как я, живущего совсем особой жизнью, было бы опасно применить в армии; она не проснулась бы в нужную минуту.

— А можно узнать, что это за средство? — спросил Дебрэ.

— Разумеется, — сказал Монте-Кристо, — я не делаю из этого тайны: это смесь отличнейшего опиума, за которым я сам ездил в Кантон, чтобы быть уверенным в его качестве, и лучшего гашиша, собираемого между Тигром и Евфратом; их смешивают в равных долях и делают пилюли, которые вы глотаете, когда нужно. Действие наступает через десять минут. Спросите у барона Франца д’Эпине; он, кажется, пробовал их однажды.

— Да, — сказал Альбер, — он говорил мне; Франц сохранил о них самое приятное воспоминание.

— Значит, — спросил Бошан, который, как полагается журналисту, был очень недоверчив, — это снадобье у вас всегда при себе?

— Всегда, — ответил Монте-Кристо.

— Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить вас показать эти драгоценные пилюли? — продолжал Бошан, надеясь захватить чужестранца врасплох.

— Извольте.

И граф вынул из кармана очаровательную бомбоньерку, выточенную из цельного изумруда, с золотой крышечкой, которая, отвинчиваясь, пропускала шарик зеленоватого цвета величиной с горошину. Шарик издавал острый, въедливый запах. В изумрудной бомбоньерке лежало четыре или пять шариков, но она могла вместить и дюжину.

Бомбоньерка обошла всех гостей, но они брали ее друг у друга скорее для того, чтобы взглянуть на великолепный изумруд, чем чтобы посмотреть или понюхать пилюли.

— И это угощение вам готовит ваш повар? — спросил Бошан.

— О, нет, — сказал Монте-Кристо, — я не доверяю мои лучшие наслаждения недостойным рукам. Я неплохой химик и сам готовлю эти пилюли.

— Великолепный изумруд! — восхитился Шато-Рено. — Такого крупного я никогда не видел, хотя у моей матери есть недурные фамильные драгоценности.

— У меня было три таких, — пояснил Монте-Кристо, — один я подарил падишаху, который украсил им свою саблю; второй — его святейшеству папе, который велел вставить его в свою тиару, против почти равноценного ему, но все же не такого красивого изумруда, подаренного его предшественнику Пию Седьмому императором Наполеоном; третий я оставил себе и велел выдолбить. Это наполовину обесценило камень, но зато теперь я могу использовать его как бомбоньерку.

Все с изумлением смотрели на Монте-Кристо; он говорил так просто, что ясно было: его слова либо чистая правда, либо бред безумца; однако изумруд, который он все еще держал в руках, заставлял придерживаться первого предположения.

— Что же вам дали эти два властителя взамен вашего великолепного подарка? — спросил Дебрэ.

— Падишах подарил свободу женщине, — ответил граф, — святейший папа — жизнь мужчине. Так что раз в жизни мне довелось быть столь же могущественным, как если бы я был рожден для трона.

— И чиной был Пеппино, не правда ли? — воскликнул Морсер. — Это его вы спасли, воспользовавшись правом помилования?

— Все может быть, — улыбнулся Монте-Кристо.

— Граф, вы не можете себе представить, как мне приятно вас слушать, — сказал Альбер. — Я уже рекомендовал вас моим друзьям как человека необыкновенного, чародея из «Тысячи и одной ночи», средневекового колдуна; но парижане так склонны к парадоксам, что принимают за плод воображения самые бесспорные истины, когда эти истины не укладываются в рамки их повседневного существования. Вот, например, Бошан ежедневно печатает, а Дебрэ читает, что на Бульваре остановили и ограбили запоздавшего члена Жокей-клуба; что на улице Сен-Дени или в Сен-Жерменском предместье убили четырех человек; что поймали десять, пятнадцать, двадцать воров в кафе на Бульваре Тампль или в Термах Юлиана; а между тем они отрицают существование разбойников в Мареммах, в римской Кампанье или Понтийских болотах. Пожалуйста, граф, скажите им сами, что я был взят в плен этими разбойниками и что, если бы не ваше великодушное вмешательство, я, по всей вероятности, в настоящую минуту ждал бы в катакомбах Сан-Себастиано воскресения мертвых, вместо того чтобы угощать своих друзей в жалком домишке на улице Эльдер.

— Полноте, — сказал Монте-Кристо, — вы обещали мне никогда не вспоминать об этой безделице.

— Я не обещал! — воскликнул Морсер. — Вы путаете меня с кем-то другим, кому оказали такую же услугу. Наоборот, прошу вас, поговорим об этом. Может быть, вы не только повторите кое-что из того, что мне известно, но и расскажете многое, чего я не знаю.

— Но, мне кажется, — улыбнулся граф, — вы играли во всей этой истории достаточно важную роль, чтобы знать не хуже меня все, что произошло.

— А если я скажу то, что знаю, вы обещаете рассказать все, чего я не знаю? — спросил Морсер.

— Это будет справедливо, — ответил Монте-Кристо.

— Ну, так вот, — продолжал Морсер, — расскажу, хотя все это не очень лестно для моего самолюбия. В течение трех дней я воображал, что со мной заигрывает некая маска, которую я принимал за аристократку, происходящую по прямой линии от Туллии или Поппеи, между тем как меня просто-напросто интриговала сельская красотка, чтобы не сказать крестьянка. Скажу больше, я оказался совсем простофилей и принял за крестьянку молодого бандита, стройного и безбородого мальчишку лет пятнадцати. Когда я настолько осмелел, что попытался запечатлеть на его невинном плече поцелуй, он приставил к моей груди пистолет и с помощью семи или восьми товарищей повел или, вернее, поволок в катакомбы Сан-Себастиано. Там я увидел их атамана, чрезвычайно ученого человека. Он был занят тем, что читал «Записки Цезаря», и соблаговолил прервать чтение, чтобы заявить мне, что если на следующий день, к шести часам утра, я не внесу в его кассу четыре тысячи пиастров, то в четверть седьмого меня не будет в живых. У Франца есть мое письмо с припиской маэстро Луиджи Вампа. Если вы сомневаетесь, я напишу Францу, чтобы он дал засвидетельствовать подписи. Вот и все, что я знаю; но я не знаю, каким образом вам, граф, удалось приобрести уважение римских разбойников, которые мало что уважают. Сознаюсь, мы с Францем были восхищены.

— Все очень просто. Я знаю знаменитого Луиджи Вампа уже более десяти лет. Как-то, когда он был мальчишкой-пасту-хом, я дал ему золотую монету за то, что он указал мне дорогу, а он, чтобы не остаться в долгу, отдарил меня кинжалом с резной рукояткой собственной работы; этот кинжал вы, вероятно, видели в моей коллекции оружия. Впоследствии он не то забыл этот обмен подарками — залог дружбы между нами, — не то не узнал меня и пытался взять в плен; но вышло наоборот: я захватил его и еще десяток разбойников. Я мог отдать его в руки римского правосудия, которое всегда действует проворно, а для него особенно постаралось бы, но я не сделал этого: и отпустил их всех с миром.

— С условием, чтобы они больше не грешили, — засмеялся журналист. — И я с удовольствием вижу, что они честно сдержали слово.

— Нет, — возразил Монте-Кристо, — только с тем условием, чтобы они никогда не трогали ни меня, ни моих друзей. Может быть, мои слова покажутся вам странными, господа социалисты, прогрессисты, гуманисты, но я никогда не забочусь о ближних, никогда не пытаюсь защищать общество, которое меня не защищает и вообще занимается мной только тогда, когда может повредить. Если я отказываю и обществу и ближнему в уважении и только сохраняю нейтралитет, они все-таки еще остаются у меня в неоплатном долгу.

— Слава богу! — воскликнул Шато-Рено. — Наконец-то я встретил храброго человека, который честно и неприкрыто проповедует эгоизм. Прекрасно, браво, граф!

— По крайней мере откровенно, — сказал Моррель, — но я уверен, что граф не раскаивается, что однажды изменил своим принципам, которые он сейчас так решительно высказал.

— В чем же я изменил им? — спросил Монте-Кристо, который время от времени так внимательно взглядывал на Морре-ля, что бесстрашный молодой воин уже несколько раз опускал глаза под светлым и ясным взором графа.

— Но мне кажется, — сказал Моррель, — что, спасая господина де Морсера, совершенно незнакомого вам человека, вы служили и ближнему и обществу.

— Лучшим украшением которого он является, — торжественно заявил Бошан, залпом осушая бокал шампанского.

— Вы противоречите себе, граф! — воскликнул Альбер. — Вы, самый логичный человек, какого я знаю; и сейчас докажу, что вы далеко не эгоист, а наоборот — филантроп. Вы называете себя сыном Востока, говорите, что вы левантинец, малаец, индус, китаец, дикарь; ваше имя — Синдбад-Мореход, граф МонтеКристо; и вот, едва вы попали в Париж, как начинает сказывается основное достоинство, или основной недостаток, присущий нам, эксцентричным парижанам: вы приписываете себе не свойственные вам пороки и скрываете добродетели.

— Дорогой виконт, — возразил Монте-Кристо, — в моих словах или поступках я не вижу ничего достойного такой похвалы. Вы были не чужим для меня: я был знаком с вами, уступил вам две комнаты, угощал вас завтраком, предоставил один из моих экипажей, мы вместе любовались масками на Кор со и смотрели из окна на Пьяцца-дель-Пополо на казнь, так сильно взволновавшую вас, что вам едва не сделалось дурно. И вот, я спрашиваю вас всех, мог ли я оставить моего гостя в руках этих ужасных разбойников, как вы их называете? Кроме того, как вам известно, когда я спасал вас, у меня была задняя мысль, что вы окажете мне услугу и, когда я приеду во Францию, введете меня в парижский свет. Прежде вы могли думать, что это просто мимолетное предположение, но теперь вы видите, что я намерен воспользоваться вашей любезностью, и вам придется сдержать свое слово.

— И я сдержу его, — сказал Морсер, — но боюсь, дорогой граф, что вы будете крайне разочарованы, — ведь вы привыкли к живописным местностям, необычайным приключениям, к фантастическим горизонтам. У нас нет ничего похожего на то, к чему вас приучила ваша богатая событиями жизнь. Монмартр — наш Чимборазо, Монвалериен — наши Гималаи, Гренельская равнина — наша Великая Пустыня, да и тут роют артезианский колодец для караванов. У нас есть воры, и даже много, хоть и не так много, как говорят; но эти воры боятся самого мелкого сыщика куда больше, чем самого знатного вельможи; словом, Франция — такая прозаическая страна, а Париж — такой цивилизованный город, что во всех наших восьмидесяти пяти департаментах (разумеется, я исключаю Корсику из числа французских провинций), — во всех наших департаментах вы не найдете даже небольшой горы, на которой не было бы телеграфа и сколько-нибудь темной пещеры, в которую полицейский комиссар не провел бы газ. Так что я могу оказать вам лишь одну услугу, дорогой граф, и тут я весь в вашем распоряжении: ввести вас всюду, или лично, или через друзей. Впрочем, для этого вам никто не нужен: человек с вашим именем, богатством и умом (Монте-Кристо поклонился с легкой иронической улыбкой) не нуждается в том, чтобы его представляли, и будет везде хорошо принят. В сущности я могу быть полезен только в одном. Если вам может пригодиться мое знакомство с парижской жизнью, кое-какой опыт в вопросах комфорта и знание магазинов, то я всецело в вашем распоряжении, чтобы помочь прилично устроиться. Не смею предложить вам разделить со мной эту квартиру, как вы в Риме разделили со мной свою (хоть я и не проповедую эгоизм, а все же эгоист до мозга костей): здесь, кроме меня самого, не поместилась бы и тень, разве что женская.

— Эта оговорка наводит на мысль о супружестве, — сказал граф. — В самом деле, в Риме вы мне намекали на некие брачные планы; должен ли я поздравить вас с наступающим счастьем?

— Это все еще только планы.

— И весьма неопределенные, — вставил Дебрэ.

— Нисколько, — возразил Морсер, — мой отец очень желает этого, и я надеюсь скоро познакомить вас если не с моей женой, то с невестой: мадемуазель Эжени Данглар.

— Эжени Данглар! — подхватил Монте-Кристо. — Позвольте, ее отец — барон Данглар?

— Да, — ответил Морсер, — но барон новейшей формации.

— Не все ли равно, — возразил Монте-Кристо, — если он оказал такие услуги государству, что заслужил это отличие.

— Огромные, — сказал Бошан. — Хоть он и был в душе либерал, но в тысяча восемьсот двадцать девятом году провел для Карла Десятого заем в шесть миллионов; за это король сделал его бароном и кавалером Почетного легиона, так что он носит награду не в жилетном кармане, как можно было бы думать, но честь-честью, в петличке фрака.

— Ах, Бошан, Бошан, — засмеялся Морсер, — приберегите это для «Корсара» и «Шаривари», но при мне пощадите моего будущего тестя.

Потом он обратился к Монте-Кристо:

— Вы произнесли имя барона так, как будто знакомы с ним.

— Я с ним не знаком, — небрежно сказал Монте-Кристо, — но, вероятно, скоро познакомлюсь, потому что в его банке мне открыт кредит банкирскими домами Ричард и Блаунт в Лондоне, Арштейн и Эскелес в Вене и Томсон и Френч в Риме.

Произнося два последних имени, граф искоса взглянул на Морреля.

Если чужестранец надеялся произвести на него впечатление, то он добился своего. Максимилиан вздрогнул, как от электрического разряда.

— Томсон и Френч? — произнес он. — Вы знаете этот банкирский дом, граф?

— Это мои банкиры в столице христианского мира, — спокойно ответил граф. — Я могу быть вам чем-нибудь полезен в этом отношении?

— Быть может, граф, вы могли бы помочь нам в розысках, до сих пор остававшихся бесплодными. Этот банкирский дом когда-то оказал нашей фирме огромную услугу, но почему-то отрицает это.

— Я в вашем распоряжении, — с поклоном ответил Монте-Кр исто.

— Однако, — заметил Морсер, — заговорив о господине Данглар, мы слишком отвлеклись. Речь шла о том, чтобы подыскать графу Монте-Кристо приличное помещение. Давайте подумаем, где поселиться новому гостю великого Парижа?

— В Сен-Жерменском предместье граф может найти недурной особняк с садом, — сказал Шато-Рено.

— Вы только и знаете что свое несносное Сен-Жермен-ское предместье, Шато-Рено, — заявил Дебрэ. — Не слушайте его, граф, и устройтесь на Шоссе д’Антен: это подлинный Париж.

— Бульвар Оперы, — предложил Бошан, — второй этаж, дом с балконом. Граф велит положить там подушки из серебряной парчи и, дымя чубуком или глотая свои пилюли, будет любоваться дефилирующей перед ним столицей.

— А вам разве ничего не приходит в голову, Моррель, что вы ничего не предлагаете? — спросил Шато-Рено.

— Нет, напротив, — улыбнулся молодой человек, — у меня есть одна мысль, но я ждал, не соблазнится ли граф каким-нибудь из ваших блестящих предложений. А теперь я возьму на себя смелость предложить ему небольшую квартирку в прелестном помпадуровском особняке, который вот уже год снимает на улице Меле моя сестра.

— У вас есть сестра? — спросил граф.

— Да, граф, и прекрасная сестра.

— Замужем?

— Уже девятый год.

— И счастлива? — снова спросил граф.

— Так ;ак только вообще возможно, — ответил

Максимилиан. — Она вышла замуж за человека, которого любила, за того, кто не покинул нас в нашем несчастье, — за Эмманюеля Эрбо.

Монте-Кристо чуть заметно улыбнулся.

— Я живу у нее, когда нахожусь в отпуске, — продолжал Максимилиан, — и готов служить вам, граф, вместе с моим зятем, если что-либо понадобится.

— Одну минуту! — прервал Альбер, раньше чем МонтеКристо успел ответить. — Подумайте, что вы делаете, Моррель. Вы хотите заточить путешественника, Синдбада-Морехода в семейную обстановку. Человека, который приехал смотреть Париж, вы хотите превратить в патриарха.

— Вовсе нет, — улыбнулся Моррель, — моей сестре двадцать пять лет, зятю — тридцать; они молоды, веселы и счастливы. К тому же граф будет жить отдельно и встречаться с ними, только когда сам пожелает.

— Благодарю вас, благодарю, — сказал Монте-Кристо, — я буду рад познакомиться с вашей сестрой и зятем, если вам угодно оказать мне эту честь, но не приму ни одного из этих предложений просто потому, что помещение для меня уже готово.

— Как! Ул Морсер. — Неужели вы будете жить в гостинице? Вам будет слишком неуютно!

— Разве я так плохо жил в Риме? — спросил Монте-Кристо.

— Еще бы, в Риме вы потратили на обстановку комнат пятьдесят тысяч пиастров; но не намерены же вы каждый раз идти на такие расходы.

— Меня не это остановило, — заявил Монте-Кристо, — но я хочу иметь в Париже дом, свой собственный. Я послал вперед камердинера, и он, наверное, уже купил дом и велел обставить.

— Так, значит, у вас есть камердинер, который знает Париж? — воскликнул Бошан.

— Он, как и я, первый раз во Франции; он чернокожий и к тому же немой, — ответил Монте-Кристо.

— Так это Али? — воскликнул Альбер среди всеобщего удивления.

— Вот именно, Али, мой немой нубиец, которого вы, кажется, видели в Риме.

— Ну конечно, — ответил Морсер, — я прекрасно его помню. Но как же вы поручили нубийцу купить дом в Париже и немому — обставить его? Несчастный, наверное, все напутал.

— Напрасно вы так думаете; напротив, я уверен, что он все устроил по моему вкусу; а у меня, как вам известно, вкус довольно необычный. Он уже с неделю как приехал; должно быть, обегал весь город, проявляя чутье хорошей собаки, которая охотится одна; он знает мои прихоти, вкусы, потребности; он, наверное, все уже устроил, как надо. Али знал, что я приеду сегодня в десять часов утра, и с девяти ждал у заставы Фонтенбло. Он передал мне эту бумажку; это мой новый адрес; вот, прочтите.

И Монте-Кристо передал Альберу листок.

— «Елисейские Поля, номер тридцать», — прочел Морсер.

— Вот это оригинально! — вырвалось у Бошара.

— И чисто по-княжески! — прибавил Шато-Рено.

— Как, вы еще не знаете вашего дома? — спросил Дебрэ.

— Нет, — ответил Монте-Кристо, — я уже говорил, что не хотел опаздывать к назначенному часу. Я оделся в карете и вышел из нее у дверей виконта.

Молодые люди переглянулись: им казалось, что МонтеКристо разыгрывает комедию, но все слова графа, несмотря на их необычайность, дышали такой простотой, что нельзя было предполагать в них лжи, да и зачем ему было лгать?

— Стало быть, — сказал Бошан, — нам придется довольствоваться теми маленькими услугами, которые мы можем оказать графу. Я как журналист открою ему доступ во все театры Парижа.

— Благодарю вас, — улыбнулся Монте-Кристо, — я уже велел управляющему абонировать в каждом театре по ложе.

— А ваш управляющий тоже нубиец и немой? — спросил Дебрэ.

— Нет, он просто ваш соотечественник, если только корсиканец может считаться чьим-нибудь соотечественником; вы его знаете, господин де Морсер.

— Наверно, это достойный синьор Бертуччо, который так мастерски нанимает окна?

— Вот именно; и вы видели его, когда оказали мне честь позавтракать у меня. Это славный малый, который был и солдатом и контрабандистом — словом, всем понемногу. Я даже не поручусь, что у него не было когда-нибудь недоразумений с полицией из-за какого-нибудь пустяка, вроде удара ножом.

— И этого честного гражданина мира вы взяли к себе в управляющие, граф? — удивился Дебрэ. — Сколько он крадет у вас в год?

— Право же, не больше всякого другого, я в этом уверен; но он мне подходит, не признает невозможного, и поэтому я держу его.

— Таким образом, — сказал Шато-Рено, — у вас налажено все хозяйство: есть дом на Елисейских Полях, прислуга, управляющий, и недостает только любовницы.

Альбер улыбнулся: он вспомнил о прекрасной не то албанке, не то гречанке, которую видел в ложе графа в театре Балле и в театре Арджентина.

— У меня есть кое-что получше: у меня есть невольница, — заявил Монте-Кристо. — Вы нанимаете любовниц в Опере, в Водевиле, в Варьете, а я купил свою в Константинополе; мне это обошлось дороже, но зато больше не о чем беспокоиться.

— Но вы забываете, — смеясь заметил Дебрэ, — что мы вольные франки и что ваша невольница, ступив на французскую землю, стала свободна.

— А кто ей об этом скажет? — спросил Монте-Кристо.

— Да первый встречный.

— Она говорит только по-новогречески.

— Ну, тогда другое дело!

— Но мы, надеюсь, увидим ее? — сказал Бошан. — Или вы, помимо немого, держите и евнухов?

— Нет, — возразил Монте-Кристо, — я еще не дошел до этого в своем ориентализме: все, кто меня окружает, может в любую минуту уйти, и сделав это, уже не будет нуждаться ни во мне, ни в ком-либо другом; вот поэтому, может быть, они меня и не покидают.

Собеседники уже давно перешли к десерту и сигарам.

— Дорогой мой, — тихо сказал Дебрэ, обращаясь к Морсеру, — уже половина третьего; ваш гость очарователен, но нет такого приятного общества, с которым не надо было бы расставаться, иногда его приходится даже менять на неприятное; мне пора в министерство. Я поговорю о графе с министром, надо же нам узнать, кто он такой.

— Берегитесь, — ответил Морсер, — самые проницательные люди отступили перед этой загадкой.

— Нам отпускают три миллиона на полицию; правда, они почти всегда оказываются израсходованными заранее, но на это дело пятьдесят тысяч франков во всяком случае найдется.

— А когда вы узнаете, кто он, вы мне скажете?

— Непременно. До свидания, Альбер; господа, имею честь кланяться.

И в прихожую, Дебрэ громко крикнул:

— Велите подавать!

— Очевидно, — сказал Бошан Альберу, — я так и не попаду в Палату, но моим читателям преподнесу кое-что получше речи господина Данглар.

— Ради бога, Бошан, — ответил Морсер, — ни слова, умоляю вас, не лишайте меня привилегии показать его. Не правда ли, занятный человек?

— Более того, — откликнулся Шато-Рено, — это действительно один из необыкновеннейших людей, каких я когда-либо встречал. Вы идете, Моррель?

— Сейчас, я только передам мою карточку графу, он так любезен, что обещает заехать к нам, на улицу Меле, четырнадцать.

— Могу вас заверить, что обязательно сделаю это, — с поклоном ответил граф.

И Максимилиан Моррель вышел с бароном Шато-Рено, оставив Монте-Кристо вдвоем с Морсером.

III. Первая встреча

Оставшись наедине с Монте-Кристо, Альбер сказал:

— Граф, разрешите мне приступить к моим обязанностям чичероне, показав вам образчик квартиры холостяка. Вам, привыкшему к итальянским дворцам, будет интересно высчитать, на пространстве скольких квадратных футов может поместиться молодой парижанин, который, по здешним понятиям, живет не так уж плохо. Переходя из комнаты в комнату, мы будем открывать окна, чтобы вы не задохнулись.

Монте-Кристо уже видел столовую и нижнюю гостиную. Альбер прежде всего повел его в свою студию; как читатель помнит, это была его любимая комната.

Монте-Кристо оказался достойным ценителем всего того, что собрал там Альбер: старинные лари, японский фарфор, восточные ткани, венецианское стекло, оружие всех стран; все это было ему знакомо, и он с первого же взгляда определял век, страну и происхождение вещи. Морсер думал, что ему придется давать объяснения, а вышло так, что он сам, под руководством графа, проходил курс археологии, минералогии и естественной истории. Они спустились на второй этаж. Аль-бер ввел гостя в гостиную. Стены здесь были увешаны произведениями современных художников. Тут были пейзажи Дюпре: высокие камыши, стройные деревья, ревущие коровы и чудесные небеса; были арабские всадники Делакруа в длинных белых бурнусах, с блестящими поясами, с вороненым оружием; кони бешено грызлись, а люди бились железными палицами; были акварели Буланже — «Собор Парижской Богоматери», изображенный с той силой, которая равняет живописца с поэтом; были холсты Диаса, цветы которого прекраснее живых цветов и солнце ослепительнее солнца в небе; были тут и рисунки Декана, столь же яркие, как и у Сальватора Розы, но поэтичнее; были пастели Жиро и Мюллера, изображавшие детей с ангельскими головками и женщин с девственными лицами; были страницы, вырванные из восточного альбома Доза, — карандашные наброски, сделанные им в несколько секунд, верхом на верблюде или под куполом мечети, — словом, все, что современное искусство может дать взамен погибшего искусства прошлых веков.

Альбер надеялся хоть теперь чем-нибудь поразить странного чужеземца, но, к немалому его удивлению, граф, не читая подписей, к тому же иногда представленных только инициалами, сразу же называл автора каждой вещи, и видно было, что он не только знал каждое из этих имен, но успел оценить и изучить талант каждого мастера.

Из гостиной перешли в спальню; это был образец изящества и вместе с тем строгого вкуса: ее украшал всего лишь один портрет в матово-золотой раме, но он был подписан Леопольдом Робером.

Портрет тотчас же привлек внимание графа Монте-Кристо; он подошел к нему и начал внимательно рассматривать.

Это был портрет женщины лет двадцати пяти, смуглой, с огненным взглядом, сверкающим из-под полуопущенных век; она была в живописном костюме каталанской рыбачки, в красном с черным корсаже и с золотыми булавками в волосах; ее взгляд был обращен к морю, и стройный силуэт четко выделялся на лазурном фоне неба и волн.

В комнате было темно, иначе Альбер заметил бы, какая смертельная бледность покрыла лицо графа и как нервная дрожь пробежала по его плечам и груди.

Прошла минута, Монте-Кристо не отрывал взгляда от картины.

— Ваша возлюбленная прелестна, виконт, — произнес он, наконец, совершенно спокойным голосом, — и этот костюм, очевидно маскарадный, ей очень идет.

— Я не простил бы вам этой ошибки, — сказал Альбер, — если бы возле портрета висел какой-нибудь другой. Вы не знаете мою мать, граф; это ее портрет, он сделан, по ее желанию, лет шесть или восемь тому назад. Костюм, по-видимому, придуман, но сходство изумительное, — я как будто вижу мать такой, какой она была в тысяча восемьсот тридцатом году. Графиня заказала этот портрет в отсутствие отца. Она, вероятно, думала сделать ему приятный сюрприз, но отцу портрет почему-то не понравился; и даже мастерство живописца не могло победить его антипатию, — а ведь это, как вы сами видите, одно из лучших произведений Леопольда Робера. Правда, между нами говоря, господин де Морсер — один из самых ревностных пэров, заседающих в Люксембургском дворце, известный знаток военного дела, но весьма посредственный ценитель искусств. Зато мать разбирается в живописи и сама прекрасно рисует; она слишком ценила это произведение, чтобы расстаться с ним совсем, и подарила мне, чтобы оно реже попадалось на глаза отцу. Его портрет, кисти Гро, я вам тоже покажу. Простите, что я рассказываю вам об этих домашних мелочах; но так как я буду иметь честь представить вас графу, я говорю вам все это, чтобы вы невзначай не похвалили при нем портрет матери. К тому же он плохо действует на мать: когда она приходит ко мне, то не может смотреть на него без слез. Впрочем, недоразумение, возникшее из-за этого портрета между графом и графиней, было единственным между ними; они женаты уже больше двадцати лет, но привязаны друг к другу, как в первый день супружеской жизни.

Монте-Кристо бросил быстрый взгляд на Альбера, как бы желая отыскать тайный смысл в его словах, но видно было, что молодой человек сказал их вполне простосердечно.

— Теперь, граф, — сказал Альбер, — вы видели все мои сокровища; разрешите мне предложить их вам, как они ни ничтожны; прошу вас, будьте здесь как дома. Чтобы вы еще лучше освоились, провожу вас к господину де Морсеру. Я еще из Рима написал ему о том, что вы для меня сделали, и о вашем обещании посетить меня; мои родители с нетерпением ждут возможности поблагодарить вас. Я знаю, граф, вы человек пресыщенный, и семейные сцены не слишком трогают Синдбада-Морехода; вы столько видели. Но примите мое предложение и смотрите на него как на вступление в парижскую жизнь: она вся состоит из обмена любезностями, визитов и представлений.

Монте-Кристо молча поклонился; он, по-видимому, принимал это предложение без радости, но и без неудовольствия, как одну из светских условностей, соблюдать которые следует любому воспитанному человеку. Альбер позвал камердинера и велел доложить графу и графине де Морсер о том, что к ним желает явиться граф Монте-Кристо.

Альбер и граф последовали за ним.

Войдя в прихожую графа, вы прежде всего замечали висящий гербовый щит над дверью в гостиную, который своей богатой оправой и полным соответствием с отделкой всей комнаты свидетельствовал о том значении, какое владелец дома придавал этому гербу.

Монте-Кристо остановился перед щитом и внимательно осмотрел его.

— На лазоревом поле семь золотых мерлеток, расположенных перевязью. Это, конечно, ваш фамильный герб, виконт? — спросил он. — Если не считать того, что я знаком с геральдическими фигурами и поэтому кое-как разбираюсь в гербах, я плохой знаток геральдики; ведь я граф случайный, сфабрикованный в Тоскане за учреждение командорства Святого Стефана, и, пожалуй, не принял бы титул, если бы мне не твердили, что, когда много путешествуешь, это совершенно необходимо. Надо же иметь что-нибудь на дверцах кареты, хотя бы для того чтобы таможенные чиновники вас не осматривали. Поэтому извините, что я задаю вам такой вопрос.

— В нем нет ничего нескромного, — совершенно искренне ответил Морсер. — Вы угадали: это наш герб, то есть родовой герб отца; но он, как видите, соединен с другим гербом — серебряная башня в червленом поле; это родовой герб матери. По женской линии я испанец, но род Морсе-ров — французский и, как мне приходилось слышать, один из древнейших на юге Франции.

— Да, — сказал Монте-Кристо, — об этом и свидетельствуют мерлетки. Почти все вооруженные пилигримы, отправлявшиеся на завоевание Святой земли, выбрали своим гербом или крест — знак их миссии, или перелетных птиц — знак дальнего пути, который им предстоял и который они надеялись совершить на крыльях веры. Кто-нибудь из ваших предков с отцовской стороны, вероятно, участвовал в одном из крестовых походов; если даже это был поход Людовика Святого, то и тогда мы придем к тринадцатому веку, что вовсе неплохо.

— Очень возможно, — произнес Морсер, — у моего отца в кабинете есть наше родословное дерево, которое все это объяснит. Я когда-то составил к нему комментарии, в которых даже д’Озье и Жокур нашли бы для себя немало поучительного. Теперь я к этому остыл, но должен вам сказать как чичероне, что у нас, при нашем демократическом правительстве, начинают сильно интересоваться этими вещами.

— В таком случае ваше правительство должно было выбрать что-нибудь получше тех двух вывесок, которые я видел на памятниках и которые лишены всякого геральдического смысла. Что же касается вас, виконт, вы счастливее вашего правительства, потому что ваш герб прекрасен и волнует воображение. Да, вы и провансалец и испанец; этим и объясняется — если портрет, который вы мне показывали, похож на оригинал — чудесный смуглый цвет лица благородной ката-ланки, который так восхитил меня.

Надо было быть Эдипом или даже самим сфинксом, чтобы разгадать иронию, которую граф вложил в эти слова, казалось бы, проникнутые самой изысканной учтивостью; так что Морсер поблагодарил его улыбкой и, пройдя вперед, чтобы указать дорогу, распахнул дверь, ведущую в гостиную.

На самом видном месте в этой гостиной висел портрет мужчины лет тридцати пяти—тридцати восьми, в генеральском мундире, с эполетами жгутом — знак высокого чина, с крестом Почетного легиона на шее, что указывало на командорский ранг, и со звездами на груди: справа — ордена Спасителя, а слева — Кар ла III, из чего можно было заключить, что изображенная на этом портрете особа сражалась в Греции и Испании или, что в смысле знаков отличия равносильно, исполняла в этих странах какую-либо дипломатическую миссию.

Монте-Кристо был занят тем, что так же подробно, как и первый, рассматривал этот портрет, как вдруг отворилась боковая дверь и появился сам граф де Морсер.

Это был мужчина лет сорока пяти, но на вид ему можно было дать по меньшей мере пятьдесят; черные усы и брови странно контрастировали с почти совсем белыми волосами, остриженными по-военному; он был в штатском, и разноцветная ленточка в петлице напоминала о пожалованных орденах. У мужчины была довольно благородная осанка, и вошел он с очень радушным видом. Монте-Кристо не сделал ни шагу ему навстречу; казалось, его ноги приросли к полу, а глаза впились в лицо графа де Морсера.

— Отец, — сказал Альбер, — имею честь представить вам графа Монте-Кристо, великодушного друга, которого, как вы знаете, я имел счастье встретить в трудную минуту.

— Граф у нас желанный гость, — произнес граф де Морсер, с улыбкой приветствуя Монте-Кристо. — ÎH сохранил нашей семье ее единственного наследника, и мы будем вечно благодарны ему.

С этими словами граф де Морсер указал Монте-Кристо на кресло и сел напротив окна.

Монте-Кристо, усаживаясь в предложенное ему кресло, постарался остаться в тени широких бархатных занавесей, чтобы незаметно читать на усталом озабоченном лице графа рассказ о тайных страданиях, запечатлевшихся в каждой из его преждевременных морщин.

— Графиня одевалась, когда виконт прислал сказать, что она будет иметь удовольствие познакомиться с вами, — сказал Морсер. — Через десять минут она будет здесь.

— Для меня большая честь, — проговорил Монте-Кристо, — в первый же день приезда в Париж встретиться с человеком, заслуги которого равны его славе и к которому судьба, в виде исключения, была справедлива; но, быть может, на равнинах Митиджи или в горах Атласа она готовит вам еще и маршальский жезл?

— О нет, — возразил, слегка краснея, Морсер, — я оставил службу, граф. Возведенный во время Реставрации в звание пэра, я участвовал в первых походах и служил под начальством маршала де Бурмона; я мог, следовательно, рассчитывать на высшую командную должность, и кто знает, что произошло бы, оставайся на троне старшая ветвь! Но, как видно, Июльская революция была столь блестяща, что могла позволить себе быть неблагодарной по отношению ко всем заслугам, не восходившим к императорскому периоду. Поэтому мне пришлось подать в отставку; кто, как я, добыл эполеты на поле брани, тот не умеет маневрировать на скользком паркете гостиных. Я бросил военную службу, занялся политикой, промышленностью, изучал прикладные искусства. Я всегда интересовался такими вещами, но пока служил, у меня не было времени всем этим заниматься.

— Вот откуда превосходство вашего народа над другими, граф, — ответил Монте-Кристо. — Вы, потомок знатного рода, обладатель крупного состояния, пошли добывать первые чины, служа простым солдатом; это случается редко; и, став генералом, пэром Франции, командором Почетного легиона, вы начинаете учиться чему-то новому не ради наград, но только для того, чтобы принести пользу своим ближним... Да, это прекрасно; скажу больше, поразительно.

Альбер наблюдал за графом с удивлением: он не привык видеть в Монте-Кристо такого энтузиазма.

— К сожалению, мы в Италии иные, — продолжал чужестранец, как бы желая рассеять чуть заметную тень, которую вызвали его слова на лице Морсера, — мы растем так, как свойственно нашей породе, и всю жизнь сохраняем ту же листву, тот же облик и нередко ту же бесполезность.

— Но для такого человека, как вы, Италия — неподходящее отечество, — возразил граф де Морсер. — Франция раскрывает вам свои объятия; ответьте на ее призыв. Она не всегда неблагодарна; она дурно обходится со своими детьми, но по большей части радушно встречает иноземцев.

— Видно, что вы не знаете графа Монте-Кристо, отец, — прервал его с улыбкой Альбер. — То, что может его удовлетворить, находится за пределами нашего мира; он не гонится за почестями и берет от них только то, что умещается в паспорте.

— Вот самое верное суждение обо мне, которое я когда-либо слышал, — заметил Монте-Кристо.

— Граф имел возможность устроить свою жизнь, как хотел, — сказал граф де Морсер со вздохом, — и выбрал дорогу, усеянную цветами.

— Вот именно, — ответил Монте-Кристо с улыбкой, которую не передал бы ни один живописец и не объяснил бы ни один физиономист.

— Если бы я не боялся вас утомить, — сказал генерал, совершенно очарованный обращением гостя, — я повел бы вас в Палату; сегодняшнее заседание любопытно для всякого, кто не знаком с современными сенаторами.

— Я буду вам очень признателен, если вы мне предложите это в другой раз, сегодня я надеюсь быть представленным графине, и подожду ее.

— А вот и матушка! — воскликнул виконт.

И Монте-Кристо, быстро обернувшись, увидел на пороге гостиной г-жу де Морсер; неподвижная и бледная, она стояла в дверях, находившихся напротив тех, в которые вошел ее муж; когда Монте-Кри сто повернулся к ней, графиня опустила руку, которой почему-то опиралась на золоченый наличник двери. Она стояла там уже несколько секунд и слышала последние слова гостя.

Тот встал и низко поклонился графине, которая молча, церемонно ответила на его поклон.

— Что с вами, графиня? — спросил граф де Морсер. — Вы нездоровы? Может быть, здесь слишком жарко?

— Матушка, вам дурно? — воскликнул виконт, бросаясь к Мерседес.

Она поблагодарила их улыбкой.

— Нет, — сказала она, — просто меня взволновала встреча с графом. Ведь если бы не он, мы сейчас были бы погружены в печаль и траур. Граф, — продолжала она, подходя к нему с величием королевы, — я обязана вам жизнью сына, и за это благодеяние я от всего сердца благословляю вас. Я счастлива, что могу наконец высказать вам свою благодарность.

Граф снова поклонился, еще ниже, чем в первый раз, и стал еще бледнее, чем Мерседес.

— Вы слишком великодушны, графиня, — произнес он необычайно мягко и почтительно. — Я не сделал ничего необыкновенного. Спасти человека, избавить отца от мучений, а женщину от слез — это не доброе дело, это долг любого человека.

— Как счастлив мой сын, что у него такой друг, как вы, граф, — с глубоким чувством ответила г-жа де Морсер. — Я благодарю Бога, что так случилось.

И Мерседес подняла к небу свои прекрасные глаза с выражением бесконечной благодарности; графу даже показалось, будто в них блеснули слезы.

Г-н де Морсер подошел к ней.

— Я уже просил у графа прощения, что должен оставить его, — сказал он. — Надеюсь, вы также попросите его извинить меня. Заседание открывается в два часа, сейчас три, а я должен выступать.

— Поезжайте, я постараюсь, чтобы наш гость не скучал в ваше отсутствие, — произнесла графиня все еще взволнованным голосом. — Граф, — продолжала она, обращаясь к Монте-Кристо, — не окажете ли вы нам честь провести у нас весь день?

— Я очень благодарен вам, графиня, поверьте мне. Но я вышел у ваших дверей из дорожной кареты. Я еще не знаю, как меня устроили в Париже, даже едва знаю где. Это, конечно, пустяки, но все-таки я немного беспокоюсь.

— Но вы обещаете по крайней мере доставить нам это удовольствие в другой раз? — спросила графиня.

Монте-Кристо поклонился молча, и его поклон можно было принять за знак согласия.

— В таком случае я вас не удерживаю, — промолвила графиня, — я не хочу, чтобы моя благодарность превратилась в неделикатность или назойливость.

— Дорогой граф, — сказал Альбер, — если вы разрешите, я постараюсь отплатить вам в Париже за вашу любезность в Риме и предоставлю в ваше распоряжение мою карету, пока вы еще не обзавелись выездом.

— Весьма благодарен, виконт, — улыбнулся Монте-Кристо, — но я надеюсь, что Бертуччо не без пользы провел четыре с половиной часа, которыми он располагал, и что у ваших дверей меня ждет какой-нибудь экипаж.

Альбер привык к повадкам графа, знал, что тот, как Нерон, всегда гонится за невозможным, и потому уже ничему не удивлялся; он только хотел лично удостовериться в том, что приказания графа выполнены, и проводил его до дверей.

Монте-Кристо не ошибся: как только он вышел в прихожую графа де Морсера, лакей, тот самый, который в Риме приносил Альберу и Францу визитную карточку графа, тотчас же отправился куда-то, и когда знатный путешественник показался на крыльце, его уже в самом деле ждал экипаж. Это была двухместная карета работы Келлера, и в нее была запряжена та самая пара, которую Дрэй накануне, как было известно всем парижским львам, отказался уступить за восемнадцать тысяч франков.

— Виконт, — сказал граф Альберу, — я не приглашаю вас сейчас к себе, потому что там пока все сделано наскоро, а, как вы знаете, я дорожу репутацией человека, умеющего устроиться с удобством даже во временном жилище. Дайте мне день срока, и затем позвольте пригласить вас. Тогда я буду вполне уверен, что не нарушу законов гостеприимства.

— Если вы просите один день, граф, то я могу быть уверен, что вы покажете мне не дом, а дворец. Положительно вам служит какой-нибудь добрый гений.

— Что ж, пусть думают так, — ответил Монте-Кристо, ставя ногу на обитую бархатом подножку своей великолепной кареты, — это обеспечит мне некоторый успех у дам.

Граф сел в карету, дверца захлопнулась, и лошади понеслись галопом, но все же он успел заметить, как чуть заметно дрогнули занавески в окне гостиной, где он оставил г-жу де Морсер.

Когда Альбер вернулся к матери, то застал ее в будуаре в глубоком бархатном кресле; комната была погружена в полумрак, только кое-где на вазах и по углам золоченых рам мерцали блики.

Альбер не мог рассмотреть лица графини, терявшегося в дымке газа, который она накинула на голову; но ему показалось, что голос матери дрожит; к благоуханию роз и гелиотропов, наполнявших жардиньерку, примешивался острый и едкий запах нюхательной соли; и в самом деле Альбер с беспокойством заметил, что флакон графини вынут из шагреневого футляра и лежит в одной из плоских ваз, стоящих на камине.

— Вы больны? — воскликнул он, подходя к матери. — Вам стало дурно, пока меня не было?

— Нисколько, Альбер; но все эти розы, туберозы и померанцевые цветы так сильно пахнут теперь, когда наступили жаркие дни...

— В таком случае надо их вынести, — сказал Морсер, дергая шнур звонка. — Вам в самом деле нездоровится; когда вы вошли в гостиную, вы были очень бледны.

— Очень бледна?

— Это вам к лицу, но мы с отцом испугались.

— Отец сказал тебе об этом? — быстро спросила Мерседес.

— Нет, но он сказал вам самой, помните?

— Не помню, — сказала графиня.

Вошел лакей; он явился на звонок Альбера.

— Вынесите цветы в переднюю, — приказал виконт, — они беспокоят графиню.

Лакей повиновался.

Пока он переносил цветы, мать с сыном молчали.

— Что это за имя — Монте-Кристо? — спросила графиня, когда лакей унес последнюю вазу. — Фамилия, или название поместья, или просто титул?

— Мне кажется, это только титул. Граф купил остров в Тосканском архипелаге и, судя по тому, что он говорил сегодня утром, учредил командорство. Вы ведь знаете, что это принято относительно ордена Святого Стефана во Флоренции, Святого Георгия в Парме и даже Мальтийского креста. Впрочем, он и не чванится своим дворянством, называет себя случайным графом, хотя в Риме все убеждены, что он очень знатный вельможа.

— У него прекрасные манеры, — сказала графиня, — по крайней мере так мне показалось в те несколько минут, что я его видела.

— о, его манеры безукоризненны, он ведет себя безупречней наиболее родовитых представителей трех самых гордых дво-рянств Европы: английского, испанского и немецкого.

Графиня задумалась, но после короткого колебания продолжала:

— Ведь ты видел, дорогой... я спрашиваю, как мать, ты понимаешь... ты видел графа Монте-Кристо у него в доме; ты проницателен, знаешь свет, у тебя больше такта, чем обычно бывает в твоем возрасте; считаешь ли ты графа тем, чем он кажется?

— А чем он кажется?

— Ты только что сам сказал: знатным вельможей.

— Так о нем думают.

— А что думаешь ты?

— Я, признаться, не составил о нем определенного мнения; думаю, что он мальтиец.

— Я спрашиваю не о его происхождении, а о нем самом как о человеке.

— А, это другое дело; я замечал за ним столько странностей, что воспринимаю его как байроновского героя, которого несчастье отметило роковой печатью, как какого-нибудь Манфреда, или Аару, или Вернера, — словом, как обломок какого-нибудь древнего рода, лишенный наследства отцов и получивший богатства с помощью своего предприимчивого гения, вознесшего его выше законов общества.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что Монте-Кристо — остров в Средиземном море, без жителей, без гарнизона, убежище контрабандистов всех наций и пиратов со всего света. Как знать, может быть, эти достойные дельцы платят своему хозяину за гостеприимство?

— Это возможно, — сказала графиня в раздумье.

— Но контрабандист он или нет, — продолжал Аль-бер, — во всяком случае граф Монте-Кристо замечательный человек. Я уверен, вы согласитесь с этим, потому что сами его видели. Он будет иметь огромный успех в парижских гостиных. Не далее как сегодня утром у меня он начал свое вступление в свет тем, что поразил всех, даже самого Ша-то-Рено.

— А сколько ему может быть лет? — спросила Мерседес, видимо придавая этому вопросу большое значение.

— Ает тридцать пять—тридцать шесть.

— Так молод! Не может быть! — воскликнула графиня, отвечая одновременно и на слова Альбера и на свою собственную мысль.

— А между тем это так. Несколько раз он говорил мне, и, конечно, непреднамеренно: «Тогда мне было пять лет, тогда-то десять, а тогда-то двенадцать». Я из любопытства сравнивал числа, и они всегда совпадали. Очевидно, этому странному человеку, возраст которого не поддается определению, в самом деле тридцать пять лет. К тому же, припомните, какие у него живые глаза, какие черные волосы; он бледен, но на лбу нет ни одной морщины; это не только сильный человек, но и еще довольно молодой.

Графиня опустила голову, словно поникшую от горьких мыслей.

— И этот человек дружески относится к тебе, Альбер? — с волнением спросила она.

— Мне кажется, да.

— А ты... ты тоже любишь его?

— Он мне нравится, что бы ни говорил Франц д’Эпине, который хотел уверить меня, что это — выходец с того света.

Графиня вздрогнула.

— Альбер, — сказала она изменившимся голосом, — я всегда предостерегала тебя от новых знакомств. Теперь ты уже взрослый и сам мог бы давать мне советы; однако я повторяю: будь осторожен.

— И все-таки, для того чтобы ваш совет мог принести мне пользу, дорогая, мне следовало бы заранее знать, чего остерегаться. Граф не играет в карты, пьет только воду, подкрашенную каплей испанского вина; он, по всей видимости, так богат, что, если бы попросил у меня взаймы, мне оставалось бы только расхохотаться ему в лицо; чего же опасаться с его стороны?

— Ты прав, — ответила графиня, — мои опасения нелепы, тем более что речь идет о человеке, который спас тебе жизнь. Кстати, Альбер, хорошо ли отец его принял? Нам надо быть исключительно внимательными к графу. Твой отец часто занят, озабочен делами и, может быть, невольно...

— Он был безукоризнен, — прервал Альбер. — Скажу больше: ему, по-видимому, очень польстили чрезвычайно удачные комплименты, которые граф сказал ему так кстати, как будто знает его лет тридцать. Все эти лестные замечания, несомненно, были приятны отцу, — прибавил Альбер смеясь, — так что они расстались лучшими друзьями, и отец даже хотел повезти графа в Палату, чтобы тот послушал его речь.

Графиня ничего не ответила; она так глубоко задумалась, что даже закрыла глаза. Альбер, стоя перед ней, смотрел на нее с той сыновней любовью, которая бывает особенно нежна и проникновенна, когда мать еще молода и красива; увидев, что она закрыла глаза, и прислушавшись к ее ровному дыханию, Альбер решил, что графиня заснула, на цыпочках отошел и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Это не человек, а дьявол, — прошептал он, качая головой, — я еще в Риме предсказывал, что он произведет сенсацию в обществе; теперь это доказывает непогрешимый термометр: если мать обратила на него внимание, значит — он бесспорно замечательный человек.

И Альбер отправился в свою конюшню, не без тайной досады думая о том, что граф Монте-Кристо, не пошевельнув пальцем, получил запряжку, перед которой, в глазах знатоков, его собственные гнедые отодвигались на второе место.

— Положительно, — сказал Альбер, — равенства людей не существует; надо будет попросить отца развить эту мысль в Верхней палате.

IV. Господин Бертуччо

Между тем граф прибыл к себе; на дорогу ушло шесть минут. Этого времени было достаточно, чтобы на него обратили внимание десятка два молодых людей, знавших цену запряжки, которую им было не под силу приобрести самим. Они пустили в галоп своих лошадей, чтобы хоть мельком взглянуть на великолепного вельможу, позволяющего себе покупать лошадей по десять тысяч франков каждая.

Дом, выбранный Али для городской квартиры МонтеКристо, находился на правой стороне Елисейских Полей, если ехать в гору, и был расположен между двором и садом. Несколько густых деревьев, возвышавшихся посреди двора, закрывали часть фасада; по правую и по левую сторону от них простирались, подобно двум рукам, две аллеи, служившие для проезда экипажей от ворот к двойному крыльцу, на каждой ступени которого по углам стояли фарфоровые вазы, полные цветов. Дом одиноко стоял посреди большой открытой площадки; кроме парадного крыльца, был еще и другой выход, на улицу Понтье.

Прежде чем кучер успел позвать привратника, тяжелые ворота распахнулись; графа увидели издали, а в Париже, так же как и в Риме, да и вообще всюду, ему прислуживали с молниеносной быстротой. Так что кучер, не умеряя бега лошадей, въехал во двор и описал полукруг; ворота за ним захлопнулись раньше, чем замер скрип колес на песке аллеи.

Карета остановилась с левой стороны крыльца, и у ее дверцы очутились два человека: один из них был Али, с самой искренней радостью улыбавшийся своему господину и вознагражденный всего только взглядом Монте-Кристо; второй почтительно поклонился и протянул руку, как бы желая помочь графу выйти из кареты.

— Благодарю вас, Бертуччо, — сказал граф, легко соскакивая с трех ступенек подножки. — А нотариус?

— Ждет в маленькой гостиной, ваше сиятельство, — ответил Бертуччо.

— А визитные карточки, которые вы должны были заказать, как только узнаете номер дома?

— Ваше сиятельство, они уже готовы; я был у лучшего гравера в Пале-Рояле, и он сделал их при мне; первая изготовленная карточка была сразу же, как вы приказали, отнесена к господину барону Данглару, депутату, улица Шоссе д’Антен, номер семь, остальные лежат в спальне вашего сиятельства на камине.

— Хорошо. Который час?

— Четыре часа.

Монте-Кристо отдал перчатки, шляпу и трость тому лакею-французу, который бросился из передней графа де Морсера позвать экипаж, затем прошел в маленькую гостиную следом за Бертуччо, который указывал ему дорогу.

— Какие жалкие статуи в этой передней, — сказал Монте-Кр о. — Я надеюсь, что их уберут отсюда.

Бертуччо молча поклонился.

Как и сказал управляющий, нотариус ожидал в маленькой гостиной.

Это был человек с достойной внешностью столичного конторщика, возвысившегося до блестящего положения пригородного нотариуса.

— Вам поручено вести переговоры о продаже загородного дома, который я собираюсь купить? — спросил Монте-Кристо.

— Да, господин граф, — ответил нотариус.

— Купчая готова?

— Да, господин граф.

— Она у вас с собой?

— Вот она.

— Превосходно. А где этот дом, который я покупаю? — небрежно спросил Монте-Кристо, обращаясь не то к Бертуччо, не то к нотариусу.

Управляющий жестом показал, что не знает.

Нотариус с изумлением взглянул на Монте-Кристо.

— Как? — сказал он. — Господин граф не знает, где находится тот дом, который он покупает?

— Признаться, не знаю, — подтвердил граф.

— Граф не видел его?

— Как я мог его видеть? Я только сегодня утром приехал из Кадикса, никогда раньше не бывал в Париже, и даже во Франции я в первый раз.

— Это другое дело, — сказал нотариус. — Дом, который граф собирается купить, находится в Отейле.

Бертуччо побледнел, услышав эти слова.

—А где это Отейль? — спросил граф.

— В двух шагах отсюда, граф, — ответил нотариус. — Сразу же за Пасси; прелестное место, посреди Булонского леса.

— Так близко? — удивился Монте-Кристо. — Какой же это загородный дом? Какого же вы черта, Бертуччо, выбрали мне дом у самой заставы?

— Я?! — воскликнул управляющий с необычайной поспешностью. — Помилуйте! Ваше сиятельство никогда не поручали мне выбирать вам загородный дом; может быть, ваше сиятельство соизволит вспомнить.

— Да, правда, — сказал Монте-Кристо, — теперь припоминаю; я прочел в газете объявление, и меня соблазнили обманчивые слова: «загородный дом».

— Еще не поздно, — живо заговорил Бертуччо, — и, если вашему сиятельству будет угодно поручить мне поискать в другом месте, я найду что-нибудь лучше, либо в Ангене, либо в Фон-тенэ-Роз, либо в Бельвю.

— В общем это не важно, — небрежно заметил МонтеКристо, — если уж есть этот дом, пусть он и остается.

— И ваше сиятельство совершенно правы, — подхватил нотариус, боявшийся лишиться вознаграждения, — это прелестная усадьба: проточная вода, густые рощи, уютный дом, хоть и давно заброшенный, не говоря уж об обстановке; она хоть и не новая, но представляет некоторую ценность, особенно в наше время, когда старинные вещи в моде. Прошу меня извинить, но мне кажется, что ваше сиятельство тоже разделяет современный вкус.

— Продолжайте, не стесняйтесь, — сказал Монте-Кристо. — Так это приличный дом?

— Граф, он не только приличен, он прямо-таки великолепен.

— Что ж, не следует упускать такой случай, — заметил Монте-Кристо. — Давайте сюда купчую, господин нотариус.

И он быстро подписал бумагу, бросив только взгляд на тот пункт, где были указаны местонахождение дома и имена владельцев.

— Бертуччо, — сказал он, — принесите господину нотариусу пятьдесят пять тысяч франков.

Управляющий нетвердым шагом вышел и возвратился с пачкой банковских билетов; нотариус пересчитал их с тщательностью человека, знающего, что в эту сумму включен его гонорар.

— Теперь, — спросил граф, — мы покончили со всеми формальностями?

— Со юдин граф.

— Ключи у вас?

— Они у привратника, который стережет дом; но вот приказ, по которому он введет вас во владение.

— Очень хорошо.

И Монте-Кристо кивнул нотариусу головой, что означало: «Вы мне больше не нужны, можете идти».

— Но мне кажется, — решился сказать честный нотариус, — господин граф ошибся; мне, со всеми издержками, следует только пятьдесят тысяч.

— А ваше вознаграждение?

— Входит в эту сумму, господин граф.

— Но вы приехали сюда из Отейля?

— Да, конечно.

— Так надо заплатить вам за беспокойство, — улыбнулся граф.

И движением руки отпустил его.

Нотариус вышел, пятясь задом и кланяясь до земли; первый раз, с тех пор как его внесли в списки нотариусов, он встречал такого клиента.

— Проводите господина нотариуса, — сказал граф управляющему.

Бертуччо вышел.

Оставшись один, граф тотчас же вынул из кармана запирающийся на замок бумажник и отпер его ключиком, который носил на шее и с которым никогда не расставался.

Порывшись в бумажнике, он отыскал листок бумаги, на котором были сделаны кое-какие заметки, и сличил их с лежавшей на столе купчей, словно проверяя свою память.

— Отейль, улица Фонтен, номер двадцать восемь; так и есть, — произнес он. — Теперь вопрос: насколько можно верить признанию, сделанному под влиянием религиозного или физического страха? Впрочем, через час я все узнаю.

— Бертуччо! — крикнул он, ударяя чем-то вроде маленького молоточка со складной ручкой по звонку, который издал резкий, протяжный звук, похожий на звук там-тама. — Бертуччо!

На пороге появился управляющий.

— Господин Бертуччо, — сказал граф, — вы мне когда-то говорили, что вы бывали во Франции?

— Да, ваше сиятельство, в некоторых местах бывал.

— Вы, вероятно, знакомы с окрестностями Парижа?

— Нет, ваше сиятельство, нет, — ответил управляющий с нервной дрожью, которую Монте-Кристо, отлично разбиравшийся в таких вещах, правильно приписал сильному волнению.

— Досадно, что вы не бывали в окрестностях Парижа, — заметил он, — потому что я хочу сегодня же вечером осмотреть свое новое владение, и, сопровождая меня, вы, наверно, могли бы дать мне ценные указания.

— В Отейль! — воскликнул Бертуччо, смуглое лицо которого стало мертвенно-бледным. — Мне — ехать в Отейль!

— Да что же удивительного в том, что вы поедете в Отейль, скажите на милость? Когда я буду жить в Отейле, вам придется бывать там, поскольку вы состоите при мне.

Под властным взглядом своего господина Бертуччо опустил голову и стоял молча и неподвижно.

— Что это значит? Что с вами? Прикажете звонить два раза, чтобы мне подали карету? — сказал Монте-Кристо тем тоном, которым Людовик XIV произнес свое знаменитое: «Мне чуть было не пришлось дожидаться».

Бертуччо метнулся из гостиной в переднюю и глухим голосом крикнул:

— Карету его сиятельства!

Монте-Кристо написал несколько писем; когда он запечатывал последнее, управляющий показался в дверях.

— Карета его сиятельства подана, — доложил он.

— Хорошо! Возьмите шляпу и перчатки, — сказал Монте-Кр исто.

— Так я еду с вашим сиятельством? — воскликнул Бертуччо.

— Разумеется, ведь вам необходимо кое о чем распорядиться, поскольку я собираюсь там жить.

Не было случая, чтобы графу возражали, и управляющий беспрекословно последовал за ним; тот сел в карету и знаком предложил Бертуччо сделать то же.

Управляющий почтительно уселся на переднем сиденье.

V. Дом в Отейле

Монте-Кристо заметил, что Бертуччо, спускаясь с крыльца, перекрестился по-корсикански, то есть провел большим пальцем крест в воздухе, а садясь в экипаж, прошептал коротенькую молитву. Всякий другой, нелюбопытный, человек сжалился бы над почтенным управляющим, проявляющим странное отвращение к задуманной графом загородной прогулке, но, по-видимому, Монте-Кристо был слишком любопытен, чтобы освободить Бер-туччо от этой поездки.

Через двадцать минут они были уже в Отейле. Волнение управляющего все возрастало. Когда въехали в селение, Бертуччо, забившийся в угол кареты, начал с лихорадочным волнением вглядываться в каждый дом, мимо которого они проезжали.

— Велите остановиться на улице Фонтен, у номера двадцать восемь, — приказал граф, неумолимо глядя на управляющего.

Пот выступил на лице Бертуччо, однако он повиновался, высунулся из экипажа и крикнул кучеру:

— Улица Фонтен, номер двадцать восемь!

Этот дом находился в самом конце селения. Пока они ехали, совершенно стемнело — вернее, все небо заволокла черная туча, насыщенная электричеством и придававшая преждевременным сумеркам торжественность драматической сцены.

Экипаж остановился, и лакей бросился открывать дверцу.

— Ну что же, Бертуччо, — сказал граф, — вы не выходите? Или вы собираетесь оставаться в карете? Да что с вами сегодня?

Бертуччо выскочил из кареты и подставил графу плечо, на которое тот оперся, медленно спускаясь по трем ступенькам подножки.

— Постучите, — приказал граф, — и скажите, что я приехал.

Бертуччо постучал, дверь отворилась и появился привратник.

— Что нужно? — спросил он.

— Приехал ваш новый хозяин, — сказал лакей.

И он протянул привратнику выданное нотариусом удостоверение.

— Так дом продан? — спросил привратник. — И этот господин будет здесь жить?

— Да, друг мой, — ответил граф, — и я постараюсь, чтобы вы не пожалели о прежнем хозяине.

— Признаться, сударь, — произнес привратник, — мне не приходится о нем жалеть, потому что мы его почти никогда не видели. Вот уже пять лет, как он у нас не был, и он хорошо сделал, что продал дом, не приносивший ему никакого дохода.

— А как звали вашего прежнего хозяина? — спросил Монте- Кр исто.

— Маркиз де Сен-Меран. Я уверен, что он не взял за дом то, что он ему стоил.

— Маркиз де Сен-Меран, — повторил Монте-Кристо. — Мне это имя как будто знакомо; маркиз де Сен-Меран...

И он сделал вид, что старается вспомнить.

— Старый дворянин, — продолжал привратник, — верный слуга Бурбонов. У него была единственная дочь, он выдал ее за господина де Вильфора, который служил королевским прокурором сперва в Ниме, потом в Версале.

Монте-Кристо взглянул на Бертуччо: тот был белее стены, к которой прислонился, чтобы не упасть.

— И его дочь умерла? — спросил граф. — Я припоминаю, что слышал про это.

— Да, сударь, двадцать один год назад, и с тех пор мы и трех раз не видели бедного маркиза.

— Так, благодарю вас, — сказал Монте-Кристо, взглянув на изнемогающего Бертуччо и решив, что не следует больше натягивать струну, чтобы она не лопнула, — благодарю вас. А теперь дайте нам огня.

— Прикажете проводить вас?

— Нет, не нужно. Бертуччо мне посветит.

И Монте-Кристо присоединил к этим словам две золотые монеты, вызвавшие взрыв благословений и вздохов.

— Сударь, — сказал привратник, пошарив на выступе камина и на полках, — у меня здесь нет ни одной свечи.

— Возьмите с экипажа фонарь, Бертуччо, и пойдем посмотрим комнаты, — произнес граф.

Управляющий молча повиновался, но по дрожанию фонаря в его руке было видно, чего это ему стоило.

Они обошли довольно обширный нижний этаж, затем второй этаж, состоявший из гостиной, ванной и двух спален. Одна из этих спален сообщалась с винтовой лестницей, выходившей в сад.

— Посмотрите, вот отдельный выход, — заметил граф, — это довольно удобно. Посветите мне, Бертуччо. Идите вперед, и посмотрим, куда ведет эта лестница.

— В сад, ваше сиятельство, — сказал Бертуччо.

— А откуда вы это знаете, скажите на милость?

— Я хочу сказать, что она должна вести в сад.

— Ну что же, проверим.

Бертуччо тяжело вздохнул и пошел вперед. Лестница действительно вела в сад.

У наружной двери управляющий остановился.

— Ну что же вы? — сказал граф.

Но Бертуччо, ошеломленный, остолбеневший, подавленный, не двигался с места. Он затравленно озирался кругом, словно искал следы ужасного прошлого, а судорожно сжатые руки, казалось, отталкивали какие-то страшные воспоминания.

— Ну? — повторил граф.

— Нет, нет, — воскликнул Бертуччо, опуская фонарь и прислоняясь к стене, — нет, ваше сиятельство, я дальше не пойду, это невозможно!

— Что это значит? — непреклонным тоном произнес Монте- Кр исто.

— Да вы же видите, ваше сиятельство, — воскликнул управляющий, — что тут какая-то чертовщина! Собираясь купить в Париже дом, вы покупаете его именно в Отейле, и в Отейле попадаете как раз на номер двадцать восемь по улице Фонтен. Ах, почему я еще дома не сказал вам все! Вы, конечно, не потребовали бы, чтобы я ехал с вами. Но я надеялся, что вы все-таки купили не этот дом. Как будто нет в Отейле других домов, кроме того, где совершилось убийство!

— Что за мерзости вы говорите! — сказал Монте-Кристо, внезапно останавливаясь. — Ну и человек! Настоящий корсиканец. Вечно какие-нибудь тайны и суеверия! Берите фонарь и осмотрим сад: со мной вам не будет страшно, надеюсь.

Повинуясь, Бертуччо поднял фонарь. Дверь распахнулась, открывая тусклое небо, где луна тщетно боролась с целым морем облаков, которые застилали ее темными, на миг озаряемыми волнами и затем исчезали, еще более темные, в просторах бесконечности.

Управляющий хотел повернуть налево.

— Нет, нет, — возразил Монте-Кристо, — зачем нам идти по аллеям? Вот отличная лужайка; пойдем прямо.

Бертуччо вытер пот, струившийся по липу, и повиновался, но все-таки двигался влево.

Монте-Кристо, напротив, шел вправо; подойдя к группе деревьев, он остановился.

Управляющий не мог больше сдерживаться.

— Уйдите отсюда, ваше сиятельство, — воскликнул он, — уйдите отсюда, умоляю вас, ведь вы как раз стоите на том самом месте!

— На каком месте?

— На том месте, где он свалился.

— Дорогой Бертуччо, — сказал граф смеясь, — придите в себя, прошу вас; ведь мы здесь не в Сартене или Корте. Здесь не лесная трущоба, а английский сад, очень запущенный, правда, но не стоит из-за этого нести всякую чушь.

— Не стойте тут, сударь, не стойте тут, умоляю вас!

— Мне кажется, вы сходите с ума, маэстро Бертуччо, — холодно ответил граф. — Если так, скажите, и я отправлю вас в лечебницу, пока не случилось несчастье.

— Ах, ваше сиятельство, — сказал Бертуччо, тряся головой и всплескивая руками с таким потерянным видом, что, наверное, рассмешил бы графа, если бы его в эту минуту не занимали более важные мысли, — несчастье уже произошло...

— Бертуччо, — произнес граф, — я считаю долгом предупредить вас, что, размахивая руками и вращая глазами как одержимый, вы производите впечатление человека, в которого вселился бес; а я давно уже заметил, что самый упрямый из бесов — это тайна. Я знал, что вы корсиканец, и привык видеть вас мрачным и погруженным в размышления о какой-то вендетте[41], но в Италии я не обращал на это внимания, потому что в Италии такие вещи считаются само собой разумеющимся; но во Франции убийство обычно считают поступком весьма дурного тона; здесь есть жандармы, которые им интересуются, судьи, которые за него судят, и эшафот, который за него мстит.

Бертуччо с мольбой сложил руки, а так как он все еще держал фонарь, то свет упал на его искаженное страхом лицо.

Монте-Кристо посмотрел на управляющего так, как в Риме смотрел на казнь Андреа; потом произнес шепотом, от которого бедного Бертуччо снова бросило в дрожь:

— Так, значит, аббат Бузони солгал мне, когда после своего путешествия во Францию в тысяча восемьсот двадцать девятом году прислал вас ко мне с рекомендательным письмом, в котором так превозносил вас? Что ж, я напишу аббату; он должен отвечать за свою рекомендацию, и я, вероятно, узнаю, о каком убийстве идет речь. Только предупреждаю вас, Бертуччо, что, когда я живу в какой-нибудь стране, я имею обыкновение уважать ее законы и совсем не хочу из-за вас ссориться с французским правосудием.

— Не делайте этого, ваше сиятельство! — в отчаянии воскликнул Бертуччо. — Разве я не служил вам верой и правдой? Я всегда был честным человеком и старался, как мог, делать людям добро.

— Я с этим не спорю, — ответил граф, — но тогда почему же вы, черт возьми, так взволнованы? Это плохой знак; если совесть чиста, человек не бледнеет так и руки у него не трясутся...

— Но, ваше сиятельство, — нерешительно возразил Бертуччо, — ведь вы говорили мне, что аббат Бузони, которому я покаялся в нимской тюрьме, предупредил вас, что на моей совести лежит тяжкое бремя?

— Да, конечно, но так как он мне рекомендовал вас как прекрасного управляющего, то я подумал, что речь идет о какой-нибудь краже, только и всего.

— Что вы, ваше сиятельство! — с презрением произнес Бертуччо.

— Или же что вы, по обычаю корсиканцев, не удержались и «сделали кожу»[42], как выражаются в этой стране, когда, наоборот, ее с кого-нибудь снимают.

— Да, ваше сиятельство, да, в том-то и дело! — воскликнул Бертуччо, бросаясь к ногам графа. — Это была месть, клянусь вам, просто месть.

— Я это понимаю; не понимаю только, почему именно этот дом приводит вас в такое состояние.

— Но это естественно, ваше сиятельство, — ответил Бертуччо, — ведь именно здесь все и произошло.

— Как, в моем доме?

— Ведь он тогда еще не был вашим, — наивно возразил Бертуччо.

— А чей он был? Привратник сказал, кажется, маркиза де Сен-Меран? За что же вы, черт возьми, могли мстить маркизу де Сен-Меран?

— Ваше сиятельство, я мстил не ему — другому.

— Какое странное совпадение, — сказал Монте-Кристо, по-видимому, просто размышляя вслух, — что вы вот так, случайно, оказались в том самом доме, где произошло событие, вызывающее у вас такое мучительное раскаяние.

— Ваше сиятельство, — проговорил управляющий, — это судьба, я знаю. Начать с того, что вы покупаете дом именно в Отейле, и он оказывается тем самым, где я совершил убийство; вы спускаетесь в сад именно по той лестнице, по которой спустился он; вы останавливаетесь на том самом месте, где я нанес удар; в двух шагах отсюда, под этим платаном, была яма, где он закопал младенца; нет, все это не случайно, потому что тогда случай был бы слишком похож на Провидение.

— Хорошо, господин корсиканец, предположим, что это провидение; я всегда согласен предполагать все что угодно, тем более что надо же уступать людям с больным рассудком. А теперь соберитесь с мыслями и расскажите мне все.

— Я рассказывал об этом только раз в жизни, и то аббату Бузони. Такие вещи, — прибавил, качая головой, Бертуччо, — рассказывают только на исповеди.

— В таком случае, мой дорогой, — сказал граф, — я отошлю вас к вашему духовнику; вы можете стать, как он, картезианцем или бернардинцем и беседовать с ним о ваших тайнах. Что же касается меня, то я опасаюсь домоправителя, одержимого такими химерами; мне не нужны слуги, которые боятся по вечерам гулять в моем саду. Кроме того, сознаюсь, я вовсе не хочу, чтобы меня навестил полицейский комиссар; имейте в виду, господин Бертуччо: в Италии правосудие получает деньги за бездействие, а во Франции, наоборот, — за активную деятельность. Я знал, что вы корсиканец, а в прошлом даже контрабандист, но главное — чрезвычайно искусный управляющий, а теперь вижу, что вы гораздо более разносторонний человек, господин Бертуччо. Вы мне больше не нужны.

— Ваше сиятельство, ваше сиятельство! — воскликнул управляющий, приходя в ужас от этой угрозы. — Если вы только поэтому хотите меня уволить, я все расскажу, во всем признаюсь; мне легче подняться на эшафот, чем расстаться с вами.

— Это другое дело, — сказал Монте-Кристо, — но подумайте: если вы собираетесь лгать, лучше ничего не рассказывайте.

— Клянусь спасением души, я вам скажу все! Ведь даже аббат Бузони знает только часть моей тайны. прежде всего умоляю вас, отойдите от этого платана. Вот луна выходит из-за облака, а вы стоите здесь, завернувшись в плащ, он скрывает вашу фигуру, и он так похож на плащ господина де Вильфора...

— Как! — воскликнул Монте-Кристо. — Так это Вильфор...

— Ваше сиятельство его знает?

— Он был королевским прокурором в Ниме?

— Да.

— И женился на дочери маркиза де Сен-Меран?

— Да.

— И пользовался репутацией самого честного, самого строгого и самого нелицеприятного судьи?

— Так вот, ваше сиятельство, — продолжал Бертуччо, — этот человек с безупречной репутацией...

— Да?

— ...был негодяй.

— Это невозможно, — сказал Монте-Кристо.

— А все же это правда.

— Да неужели! — удивился граф. — И у вас есть доказательства?

— Во всяком случае были.

— И вы, глупец, потеряли их?

— Да, но если хорошенько поискать, их можно найти.

— Вот как! — сказал граф. — Расскажите-ка мне об этом, Бертуччо. Это в самом деле становится интересно.

И граф, напевая мелодию из «Лючии», направился к скамейке и сел; Бертуччо последовал за ним, стараясь разобраться в своих воспоминаниях.

Он остался стоять перед графом.

VI. Вендетта

— С чего прикажете начать, ваше сиятельство? — спросил Бертуччо.

— Да с чего хотите, — сказал Монте-Кристо, — ведь я вообще ничего не знаю.

— А мне казалось, что аббат Бузони сказал вашему сиятельству...

— Да, он о чем-то говорил, но прошло уже семь или восемь лет, и я все забыл.

— Так боясь наскучить вашему сиятельству...

— Рассказывайте, Бертуччо, рассказывайте, вы мне замените вечернюю газету.

— Это началось в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

— Вот как! — произнес Монте-Кристо. — Это старая история.

— Да, ваше сиятельство, а между тем все подробности так свежи в моей памяти, словно это случилось вчера. У меня был старший брат, он служил в императорской армии и дослужился до чина поручика в полку, состоящем из корсиканцев. Брат был моим единственным другом; мы остались сиротами, когда ему было восемнадцать лет, а мне — пять; он воспитывал меня как сына. В тысяча восемьсот четырнадцатом году, при Бурбонах, он женился. Император вернулся с острова Эльба, брат тотчас же снова пошел в солдаты, был легко ранен при Ватерлоо и отступил с армией за Луару.

— Да вы мне рассказываете историю «Ста дней», Бертуччо, — прервал граф, — а она, если не ошибаюсь, уже давно написана.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, но эти подробности для начала необходимы, и вы обещали терпеливо выслушать меня.

— Ну-ну, рассказывайте. Я дал слово и сдержу его.

— Однажды мы получили письмо, — надо вам сказать, что мы жили в маленькой деревушке Рольяно, на самой оконечности мыса Коре, — письмо было от брата, он писал, что армия распущена, что он возвращается домой через Шатору, Клермон-Ферран, Пюи и Ним, и просил, если у меня есть деньги, прислать их ему в Ним, знакомому трактирщику, с которым у меня были кое-какие дела.

— Контрабанда, — вставил Монте-Кристо.

— Ваше сиятельство, жить-то ведь надо.

— Разумеется; продолжайте.

— Я уже сказал, что горячо любил брата; я решил не посылать ему деньги, а отвезти. У меня было около тысячи франков; пятьсот я оставил Ассунте, моей невестке, а с остальными отправился в Ним. Это было не трудно: у меня была лодка, мне предстояло принять в море груз, — все складывалось благоприятно. Но когда я принял груз, ветер переменился, и четыре дня мы не могли войти в Рону. Наконец, нам это удалось, и мы поднялись до Арля; лодку я оставил между Бельгардом и Бокэ-ром, а сам направился в Ним.

— Мы подходим к сути дела, не так ли?

— Да, ваше сиятельство; прошу прощения, но, как ваше сиятельство сами убедитесь, я рассказываю только самое необходимое. В то время на юге Франции происходила резня. Там было три разбойника, их звали Трестальон, Трюфеми и Граф-фан, — они убивали прямо на улицах всех, кого подозревали в бонапартизме. Ваше сиятельство, верно, слышали об этих убийствах?

— Слышал кое-что; я был тогда далеко от Франции. Продолжайте.

— В Ниме приходилось ходить по лужам крови; на каждом шагу валялись трупы; убийцы бродили шайками, резали, грабили и жгли.

При виде этой бойни я испугался, не за себя, — мне, простому корсиканскому рыбаку, нечего было бояться, напротив, для нас, контрабандистов, это было золотое время, — но я боялся за брата: он, императорский солдат, возвращался из Луарской армии в мундире и с эполетами, и ему надо было всего опасаться.

Я побежал к нашему трактирщику. Предчувствие не обмануло меня. Брат мой накануне прибыл в Ним и был убит на пороге того самого дома, где рассчитывал найти приют.

Я всеми силами старался разузнать, кто были убийцы, но никто не смел назвать их, так все боялись. Тогда я вспомнил о хваленом французском правосудии, которое никого не боится, и пошел к королевскому прокурору.

— И ого прокурора звали Вильфор? — небрежно спросил Монте-Кристо.

— Да, ваше сиятельство, он прибыл из Марселя, где был помощником прокурора. Он получил повышение за усердную службу. Как говорили, Вильфор одним из первых сообщил Бурбонам о высадке Наполеона.

— Итак, вы пошли к нему, — прервал Монте-Кристо.

— «Господин прокурор, — сказал я ему, — моего брата вчера убили на улице Нима; кто убил — не знаю, но ваш долг отыскать убийцу. Вы здесь — глава правосудия, а оно должно мстить за тех, кого не сумело защитить».

«Кто был ваш брат?» — спросил королевский прокурор.

«Поручик корсиканского батальона».

«То есть солдат узурпатора?»

«Солдат французской армии».

«Ну что ж? — заявил он. — Он вынул меч и от меча погиб».

«Вы ошибаетесь, сударь; он погиб от кинжала».

«Чего же вы хотите от меня?» — спросил прокурор.

«Я уже сказал вам: чтобы вы за него отомстили».

«Кому?»

«Его убийцам».

«Да разве я их знаю?»

«Велите их разыскать».

«А для чего? Ваш брат, вероятно, поссорился с кем-нибудь и дрался на дуэли. Все эти старые вояки склонны к буйству; при императоре это сходило им с рук, но теперь — другое дело, а наши южане не любят ни вояк, ни буйства».

«Господин прокурор, — сказал я, — я прошу не за себя. Я буду горевать или мстить — это мое дело. мой несчастный брат был женат. Если и со мной что-нибудь случится, бедная женщина умрет с голоду: она жила только трудами своего мужа. Назначьте ей хоть небольшую пенсию».

«Каждая революция влечет за собою жертвы, — ответил Вильфор. — Ваш брат пал жертвой последнего переворота, — это несчастье, но правительство не обязано за это платить вашему семейству. Если бы нам пришлось судить всех приверженцев узурпатора, которые мстили роялистам, когда были у власти, то, может быть, теперь ваш брат был бы приговорен к смерти. То, что произошло, вполне естественно, — это возмездие».

«Что же это такое? — воскликнул я. — И так рассуждаете вы, представитель правосудия!..»

«Честное слово, все эти корсиканцы — сумасшедшие и воображают, что их соотечественник все еще император, — ответил Вильфор. — Вы упустили время, любезный; вам следовало так говорить со мной два месяца тому назад. Теперь слишком поздно. Убирайтесь отсюда, или я велю вас вывести».

Я смотрел на него, думая, не помогут ли новые просьбы.

Но это был не человек, а камень. Я подошел к нему:

«Ладно, — сказал я вполголоса, — если вы так хорошо знаете корсиканцев, то должны знать, как они держат слово. По-вашему, убийцы правильно сделали, убив моего брата, потому что он был бонапартистом, а вы роялист. Хорошо же! Я тоже бонапартист, и я предупреждаю: я вас убью. С этой минуты я объявляю вам вендетту, поэтому берегитесь: как только мы встретимся лицом к лицу, пробьет ваш последний час».

И прежде, чем он успел опомниться, я открыл дверь и убежал.

— Вот как, Бертуччо, — сказал Монте-Кристо. — Вы с вашей честной физиономией способны говорить такие вещи, да еще королевскому прокурору. Нехорошо! Знал ли он по крайней мере, что значит вендетта?

— Знал так хорошо, что с этой минуты никогда не выходил один и заперся дома, приказав искать меня повсюду. К счастью, у меня было такое хорошее убежище, что у него ничего не вышло. Тогда ему стало страшно; он боялся оставаться в Ниме, просил, чтобы его перевели в другое место, а так как он был влиятельным человеком, то его перевели в Версаль; но, как вам известно, для корсиканца, поклявшегося отомстить врагу, расстояния не преграда. Как он ни спешил, его карета ни разу не опередила меня больше чем на полдня пути, хоть я и шел пешком.

Важно было не просто убить его — я сто раз мог это сделать, — его надо было так убить, чтобы меня не заметили и не задержали. Ведь я больше не принадлежал себе: я должен был кормить невестку. Целых три месяца я подстерегал Вильфора; за эти три месяца он не сделал ни шагу без моего ведома. Наконец, я узнал, что он тайком ездит в Отейль; я продолжал следить и увидел, что он посещает этот самый дом, где мы сейчас находимся; только он не входил в главные ворота, как все; он приезжал верхом или в карете, оставлял лошадь или экипаж в гостинице и входил вон через ту калитку, видите?

Монте-Кристо кивнул в знак того, что, несмотря на темноту, видит вход, на который указывает Бертуччо.

— Мне больше нечего было делать в Версале, я переселился в Отейль и стал собирать сведения. Было ясно, что если я хотел его поймать, именно здесь надо устраивать ловушку.

Дом принадлежал, как вашему сиятельству сказал привратник, маркизу де Сен-Мерану, тестю Вильфора. Маркиз жил в Марселе, этот загородный дом был ему не нужен; маркиз, по слухам, сдал его молодой вдове, которую здесь знали только под именем баронессы.

Однажды вечером, заглянув через ограду, я увидел в саду женщину, она гуляла одна и часто посматривала на калитку. Я понял, что она ждет Вильфора. Когда она подошла так близко, что в темноте можно было разглядеть черты лица, я увидел, что это молодая и красивая женщина лет восемнадцати, высокая и белокурая. На ней был простой капот, ничто не стягивало ее талию, и я заметил, что она беременна и что, по-видимому, роды уже близко.

Через несколько минут калитка отворилась и вошел мужчина; молодая женщина поспешила, насколько могла, ему навстречу; они обнялись, нежно поцеловались и вместе вошли в дом.

Этот мужчина был Вильфор. Я рассчитывал, что, возвращаясь поздно ночью, он должен будет пройти один через весь сад.

— А вы потом узнали имя этой женщины? — спросил граф.

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Бертуччо, — вы сейчас сами увидите, что у меня не было для этого времени.

— Продолжайте.

— В этот вечер я мог бы, вероятно, убить королевского прокурора, но я еще не изучил сад во всех подробностях. Я боялся, что не убью его наповал, и если на крики кто-нибудь прибежит, то не смогу скрыться. Я решил отложить это до следующего свидания и, чтобы было удобней за ними следить, нанял комнатку, выходившую окнами на ту улицу, которая шла вдоль стены сада.

Три дня спустя, около семи часов вечера, я увидел, как из дома выехал слуга верхом на лошади и поскакал в сторону Севрской дороги; я догадался, что он поехал в Версаль, и не ошибся. Через три часа, выполнив поручение, он вернулся, весь в пыли. Прошло еще минут десять, и закутанный в плащ человек открыл калитку, вошел в сад и запер ее за собой.

Я бросился из дому. Я не видел лица Вильфора, но узнал его по биению своего сердца. Я перешел через улицу, к тумбе, стоявшей возле угла садовой стены, — с ее помощью я первый раз заглядывал в сад.

На этот раз я не удовольствовался наблюдением, а вытащил из кармана нож, проверил, хорошо ли он отточен, и перескочил через ограду.

Прежде всего я подбежал к калитке; Вильфор оставил ключ в замке и только из предосторожности два раза повернул его.

Таким образом, ничто не мешало мне бежать этим путем. Я стал осматриваться. Посреди сада была ровная лужайка, по углам которой росли деревья с густой листвой и кусты осенних цветов. Чтобы пройти из дома к калитке или дойти от калитки до дома, Вильфор должен был миновать эти деревья.

Был конец сентября, дул сильный ветер; бледную луну все время закрывали несущиеся по небу черные тучи; она освещала только песок на аллеях, ведущих к дому, а под деревьями тень была такая густая, что там вполне мог спрятаться человек, не опасаясь, что его заметят.

Я спрятался там, где ближе всего должен был пройти Вильфор; едва я успел скрыться, как сквозь свист ветра, гнущего деревья, мне послышались стоны. Но вы знаете, ваше сиятельство, или лучше сказать, вы не знаете, что тому, кто готовится совершить убийство, всегда чудятся глухие крики. Прошло два часа, и за это время мне несколько раз слышались те же стоны. Пробило полночь.

Еще не замер унылый и гулкий отзвук последнего удара, как я увидел слабый свет в окнах той потайной лестницы, по которой мы с вами только что спустились.

Дверь открылась, и снова появился человек в плаще.

Наступила страшная минута, но я так долго готовился к ней, что во мне ничто не дрогнуло; я вытащил нож, раскрыл его и приготовился.

Человек в плаще двигался прямо на меня; пока он шел по открытому пространству, мне показалось, что он держит в правой руке какое-то оружие; я испугался — не борьбы, а неудачи. Но когда он оказался всего в нескольких шагах от меня, я разглядел, что это не оружие, а просто заступ.

Не успел я еще сообразить, зачем ему заступ, как Вильфор остановился у самой опушки, огляделся по сторонам и принялся рыть яму. Только тогда я увидел, что под плащом, который Вильфор положил на лужайку, чтобы он ему не мешал, что-то спрятано.

Тут, признаться, к моей ненависти примешалось любопытство: мне хотелось узнать, что он затеял. Я стоял не шевелясь, затаив дыхание, и ждал.

Потом мне в голову пришла одна мысль; я еще больше утвердился в ней, когда увидел, что королевский прокурор вытащил из-под плаща маленький ящик в два фута длиной и дюймов в семь шириной.

Я дал ему опустить ящик в яму, которую он затем засыпал землей, а после принялся утаптывать свежую землю ногами, чтобы скрыть все следы своей ночной работы. Тогда я бросился на него, вонзил ему в грудь нож и сказал:

«Я Д жованни Бертуччо! За смерть моего брата ты платишь своей смертью, твой клад достанется его вдове; видишь, моя месть удалась даже лучше, чем я надеялся».

Не знаю, слышал ли он мои слова; не думаю; он упал, даже не вскрикнув. Я почувствовал, как горячая кровь брызнула мне на руки и в лицо, но я опьянел, обезумел; эта кровь освежала меня, а не жгла. В одну минуту я заступом отрыл ящик; потом, чтобы не заметили, что я его вынул, снова засыпал яму, перебросил заступ через ограду, выскочил из калитки, запер ее снаружи, а ключ унес с собой.

— Вот как, — сказал Монте-Кристо. — Я вижу, что это было всего лишь убийство, отягченное кражей.

— Нет, ваше сиятельство, — возразил Бертуччо, — это была вендетта с возвратом долга.

— По крайней мере сумма была значительная?

— Это были не деньги.

— Ах, да, — произнес Монте-Кристо, — вы что-то говорили о ребенке.

— Вот именно, ваше сиятельство. Я побежал к реке, уселся на берегу и, торопясь увидеть, что лежит в ящике, взломал замок ножом.

Там, завернутый в пеленки из тончайшего батиста, лежал новорожденный младенец; лицо у него было багровое, руки посинели, — видно, он умер оттого, что пуповина обмоталась вокруг шеи и удушила его. Однако он еще не остыл, и я не решился бросить его в реку, протекавшую у моих ног. Через минуту мне показалось, что его сердце тихонько бьется. Я освободил шею от опутавшей ее пуповины, а поскольку я был когда-то санитаром в госпитале в Бастии, то сделал то, что сделал бы в этом случае врач: принялся вдувать ему в легкие воздух; и через четверть часа после моих неимоверных усилий ребенок начал дышать и вскрикнул. Я и сам вскрикнул, но от радости. «Значит, Бог не проклял меня, — подумал я, — если он позволяет мне возвратить жизнь его созданию, взамен той, которую я отнял у другого!»

— А что же вы сделали с ребенком? — спросил Монте-Кр исто. — Такой багаж не совсем удобен для человека, которому необходимо бежать.

— Вот поэтому у меня даже мысли не было оставить его у себя; но я знал, что в Париже есть Воспитательный дом, где принимают таких несчастных малюток. На что нашел ребенка на дороге, и спросил, где Воспитательный дом. Ящик подтверждал мои слова; батистовые пеленки указывали, что ребенок принадлежит к богатому семейству; кровь, которой я был испачкан, могла с таким же успехом быть кровью ребенка, как и всякого другого. Мой рассказ никого не насторожил; мне указали Воспитательный дом, помещавшийся в самом конце улицы Анфер. Я разрезал пеленку пополам, так что одна из двух букв, которыми она была помечена, осталась при ребенке, а другая у меня, потом положил мою ношу у порога, позвонил и убежал со всех ног. Через две недели я уже был в Рольяно и сказал Ассунте:

«Утешься, сестра; Израэле умер, но я отомстил за него».

Тогда она спросила у меня, что это значит, и я ей все рассказал!

«Джованни, — сказала мне Ассунта, — тебе следовало взять ребенка с собой; мы заменили бы ему родителей, которых он лишился; мы назвали бы его Бенедетто[43], и за это доброе дело Господь благословил бы нас».

Вместо ответа я отдал ей половину пеленки, которую сохранил, чтобы забрать ребенка, когда мы станем побогаче.

— А какими буквами были помечены пеленки? — спросил Монте-Кристо.

— Н и N, под баронской короной.

— Да вы, кажется, разбираетесь в геральдике, Бертуччо? Где это вы, черт возьми, обучались гербоведению?

— У вас на службе, ваше сиятельство, всему можно научиться.

— Продолжайте, мне хочется знать две вещи.

— Какие, ваше сиятельство?

— Что сталось с этим мальчиком? Вы, кажется, сказали, что это был мальчик.

— Нет, ваше сиятельство, я не помню, чтобы я это говорил.

— Значит, мне послышалось. Я ошибся.

— Нет, вы не ошиблись, это и был мальчик. ваше сиятельство желали узнать две вещи: какая же вторая?

— Я хотел знать, в каком преступлении вас обвиняли, когда вы попросили духовника и к вам в нимскую тюрьму пришел аббат Бузони.

— Это, пожалуй, очень длинный рассказ, ваше сиятельство.

— Так что же? Сейчас только десять часов; вы знаете, что я сплю мало, да и вам, думаю, теперь не до сна.

Бертуччо поклонился и продолжал свой рассказ:

— Отчасти, чтобы заглушить преследовавшие меня воспоминания, отчасти для того, чтобы заработать бедной вдове на жизнь, я снова занялся контрабандой; дело шло хорошо, потому что законы стали мягче, как всегда бывает после революции. Хуже всего охранялось южное побережье из-за непрерывных волнений то в Авиньоне, то в Ниме, то в Юзесе. Мы воспользовались передышкой, которую давало правительство, и завязали отношения с жителями всего побережья. С тех пор как моего брата убили в Ниме, я больше не хотел возвращаться в этот город. Поэтому трактирщик, с которым мы вели дела, видя, что мы его оставили, сам пришел к нам и открыл отделение своего трактира (на дороге из Бельгарда в Бокэр, под вывеской «Барский мост»). На дорогах в Эг-Морт Мартиг и Бук у нас было с десяток складочных мест, где мы прятали товары, а в случае нужды прятались от таможенных досмотрщиков и жандармов. Ремесло контрабандиста очень выгодно, когда занимаешься этим с умом и энергией. Я жил в горах, — теперь я вдвойне остерегался жандармов и таможенных досмотрщиков, потому что если бы меня поймали, то началось бы следствие; всякое следствие интересуется прошлым, а в моем прошлом могли найти кое-что поважнее беспошлинно провезенных сигар или контрабандных бочонков спирта. Так что, тысячу раз предпочитая смерть аресту, я действовал смело и не раз убеждался в том, что преувеличенные заботы о собственной шкуре больше всего мешают успеху в предприятиях, требующих быстрого решения и отваги. И в самом деле, если не дорожишь жизнью, то становишься не похож на других людей, или, лучше сказать, другие люди на тебя не похожи, сразу же чувствуешь, как увеличиваются силы и расширяется горизонт.

— Вы философствуете, Бертуччо! — прервал его граф. — Вы, по-видимому, занимались в жизни всем понемножку.

— Прошу прощения, ваше сиятельство.

— Пожалуйста, пожалуйста, но только философствовать в половине одиннадцатого ночи — поздновато. Впрочем, это единственное возражение, потому что я нахожу вашу философию совершенно справедливой, что можно сказать не о всякой философской системе.

— Мои поездки становились все более дальними и приносили мне все больше дохода. Ассунта была хорошей хозяйкой, и наше маленькое состояние росло. Однажды, когда я собирался в путь, она сказала: «Поезжай, а к твоему возвращению я приготовлю тебе сюрприз».

Сколько я ее ни расспрашивал, она ничего не хотела говорить, и я уехал.

Меня не было больше полутора месяцев; мы взяли в Лукке масло, а в Ливорно — английские бумажные материи. Выгрузились мы очень удачно, продали все с большим барышом и радостные вернулись домой.

Войдя в дом, я сразу же увидел младенца месяцев восьми, в роскошной, по сравнению с остальной обстановкой, колыбели. Я вскрикнул от радости. Со времени убийства королевского прокурора меня мучила только одна мысль — мысль о покинутом ребенке. Надо сказать, что о самом убийстве я ничуть не жалел.

Бедная Ассунта все поняла; она воспользовалась моим отсутствием и, захватив половину пеленки и записав, чтобы не забыть точный день и час, когда младенец был оставлен на пороге Воспитательного дома, явилась за ним в Париж. Ей без всяких возражений отдали ребенка.

Должен вам признаться, ваше сиятельство, что, когда я увидел это бедное создание спящим в колыбельке, я даже прослезился.

«Ассунта, — сказал я, — ты хорошая женщина, и Бог благословит тебя».

— Вот это не так справедливо, как ваша философия, — заметил Монте-Кристо. — Правда, это уже вопрос веры.

— Вы правы, ваше сиятельство, — вздохнул Бертуччо. — Господь избрал этого ребенка орудием своей мести. Я не знаю примера, чтобы дурные наклонности проявились у кого-нибудь так рано, как у него, а между тем нельзя сказать, чтобы его плохо воспитывали, потому что невестка заботилась о нем, как о княжеском сыне. Это был прехорошенький мальчик, с глазами светло-голубого цвета, какой бывает на китайском фарфоре и так гармонирует с молочной белизной кожи; только золотистые, слишком яркие волосы придавали его лицу несколько странный вид, особенно в сочетании с живым взглядом и лукавой улыбкой. Существует пословица, что рыжие люди либо очень хороши, либо очень дурны; к несчастью, эта пословица вполне оправдалась в случае с Бенедетто, и с самого детства он проявлял одни только дурные наклонности. Но надо сказать, что и кротость его приемной матери потворствовала этим задаткам; ребенок, ради которого моя бедная невестка нередко ходила на рынок за пять лье покупать первые фрукты и самые дорогие лакомства, предпочитал пальским апельсинам и генуэзским сушеным фруктам каштаны, украденные у соседа, или сушеные яблоки с его чердака, хотя в распоряжении мальчишки были каштаны и яблоки нашего собственного сада.

Однажды, когда Бенедетто было не больше шести лет, наш сосед Василио пожаловался, что у него из кошелька исчез луидор. По корсиканскому обычаю, Василио никогда не запирал ни кошелек, ни драгоценности, потому что, как известно его сиятельству, на Корсике нет воров. Мы думали, что он плохо сосчитал деньги, но сосед утверждал, что не ошибся. В этот день Бенедетто с самого утра ушел из дому, и мы очень беспокоились о нем, как вдруг вечером он вернулся, таща за собой обезьяну; он сказал, что нашел ее привязанной на цепочке к дереву. Уже целый месяц мальчик каждый день говорил нам, что очень хочет иметь обезьяну. Должно быть, эту нелепую фантазию ему внушил фокусник, побывавший в Рольяно, — у него было несколько обезьян, выделывавших всевозможные штуки, и Бенедетто был в восторге от них.

«В наших лесах нет обезьян, — сказал я ему, — особенно цепных. Признавайся, как ты ее достал».

Бенедетто настаивал на своем и рассказал целую кучу подробностей, делавших больше чести его изобретательности, чем правдивости; я вышел из себя, мальчишка рассмеялся; я пригрозил ему, он попятился от меня.

«Ты не смеешь меня бить, — сказал Бенедетто, — не имеешь права: ты мне не отец».

Мы до сих пор не знаем, кто открыл ему эту роковую тайну, которую мы так тщательно скрывали. Как бы то ни было, этот ответ, в котором выразился весь характер ребенка, почти испугал меня, и рука опустилась сама собой, не коснувшись его. Он торжествовал, победа придала ему смелости. С этой минуты все деньги Ассунты, которая любила его тем сильнее, чем меньше он этого стоил, шли на удовлетворение его прихотей, которым она не умела противостоять, и вздорных желаний, в которых у нее не хватало духу отказывать. Когда я жил в Рольяно, было еще сносно, но стоило мне уехать, как Бенедетто становился главой дома, и все шло отвратительно. Ему едва исполнилось одиннадцать лет, а товарищей он себе выбирал среди восемнадцатилетних парней, самых отъявленных шалопаев Бастии и Корты; за некоторые проделки, заслуживающие более серьезного названия, мы уже несколько раз получали предостережение от властей.

Я начал тревожиться: любое расследование могло иметь для меня самые тяжелые последствия. Мне как раз предстояла очень важная поездка. Я долго раздумывал и решил взять Бенедетто с собой, предчувствуя, что избегну таким образом большой беды. Я надеялся, что суровая и деятельная жизнь контрабандистов, строгая судовая дисциплина благотворно подействуют на этот испорченный, если еще не до конца развращенный характер.

Я подозвал Бенедетто и предложил ему ехать со мной, сопровождая это предложение всякими обещаниями, какие могут соблазнить двенадцатилетнего мальчика.

Он выслушал меня и, когда я закончил, расхохотался:

«Да вы с ума сошли, дядя! — сказал он. (Так он называл меня, когда бывал в духе.) — Чтобы я стал менять свою жизнь, свое славное безделье на вашу ужасную работу! Ночью мерзнуть, днем жариться, вечно прятаться, чуть покажешься — попадать под пули, и все это, чтобы заработать немного денег! Денег у меня сколько угодно, Ассунта дает их мне, как только я попрошу. Вы сами видите, что я был бы дураком, если бы поехал с вами».

Я был поражен его дерзостью. Бенедетто вернулся к своим товарищам, и я издали видел, что он насмехается надо мной вместе с ними.

— Очаровательный ребенок! — прошептал Монте-Кристо.

— О, будь он мой, — продолжал Бертуччо, — будь он моим сыном или хотя бы племянником, я бы еще вернул его на правильный путь, потому что сознание права дает силу. Но при одной мысли, что я буду бить сына человека, которого я убил, у меня опускались руки. Я давал добрые советы невестке, которая во время наших споров всегда защищала несчастного мальчишку; а так как она неоднократно признавалась мне, что у нее пропадают довольно значительные суммы денег, то я показал ей место, куда она могла прятать наши скромные сбережения. Что же касается меня, то я уже принял решение. Бенедетто хорошо читал, писал и считал, потому что если у него появлялась охота заниматься, то он за один день мог выучить то, на что другим требовалась неделя. Решение, как я уже сказал, было принято: я хотел устроить мальчика письмоводителем на какое-нибудь судно дальнего плавания и, ни о чем его не предупреждая, забрать в одно прекрасное утро и доставить на корабль; я поручил бы Бенедетто заботам капитана, и, таким образом, его будущее целиком зависело бы от него самого.

Приняв это решение, я уехал во Францию.

На этот раз все должно было происходить в Лионском заливе; работать стало гораздо труднее и опаснее, так как шел уже тысяча восемьсот двадцать девятый год. Спокойствие было восстановлено, и прибрежный надзор велся правильнее и строже, чем когда-либо. К тому же наблюдение временно усилилось благодаря тому, что в Бокэре как раз открылась ярмарка.

Сначала все шло прекрасно. Нашу лодку с двойным дном, где мы прятали запрещенные товары, мы поставили среди множества других лодок, причаленных у обоих берегов Роны, от Бокэра до Арля. Прибыв туда, мы начали по ночам выгружать контрабанду и переправлять в город через людей, поддерживавших с нами связь, или трактирщиков, у которых были склады. То ли успех заставил нас позабыть об осторожности, то ли нас предали, но однажды, около пяти часов вечера, когда мы собрались ужинать, к нам прибежал наш маленький юнга и сообщил, что он видел целый отряд таможенных досмотрщиков, направлявшихся в нашу сторону. В сущности нас испугал не сам отряд — по берегам Роны, особенно в то время, бродили целые роты, — а те предосторожности, которые, по словам мальчика, этот отряд принимал, чтобы не быть замеченным. Мы сразу вскочили и побежали к реке, но было уже поздно: наша лодка, несомненно являвшаяся предметом поисков, была окружена со всех сторон. Среди таможенных досмотрщиков я заметил жандармов, и так как при их виде я всегда настолько же робел, насколько не страшился никаких других войск, то быстро спустился в трюм и, проскользнув в грузовой люк, бросился в реку. Я плыл под водой, только изредка набирая воздух, и таким образом, никем не замеченный, доплыл до недавно вырытого рва, соединявшего Рону с каналом, идущим из Бокэра в Эг-Морт. Добравшись до этого места, я почувствовал себя спасенным, потому что мог плыть незамеченным вдоль рва. Таким образом, я без всяких злоключений добрался до канала. Я выбрал этот путь не случайно: я уже рассказывал вашему сиятельству об одном нимском трактирщике, державшем на дороге из Бельгарда в Бокэр небольшую гостиницу.

— Прекрасно помню, — сказал Монте-Кристо. — Этот достойный человек, если не ошибаюсь, был даже вашим компаньоном.

— Вот-вот! Но лет за семь до этого он передал свое заведение одному бывшему портному из Марселя, который, разорившись на своем ремесле, решил попытать счастья в другом. Разумеется, те отношения, которые мы поддерживали с первым владельцем, сохранились и со следующим; вот у этого человека я и надеялся найти пристанище.

— А как его звали? — спросил граф, который, по-видимому, снова заинтересовался рассказом Бертуччо.

— Гаспар Кадрусс, он был женат на женщине из села Кар-конта, и мы все только под этим именем ее и знали; эта бедная женщина страдала болотной лихорадкой и медленно умирала от истощения. Сам же он был здоровый малый, лет сорока пяти, и уже не раз показал себя в трудные для нас минуты находчивым и храбрым человеком.

— И когда, вы говорите, это случилось? — спросил Монте-Кр исто.

— В тысяча восемьсот двадцать девятом году, ваше сиятельство.

— В каком месяце?

— Июне.

— В начале или в конце?

— Это было вечером третьего июня.

— Так, — произнес Монте-Кристо, — третьего июня тысяча восемьсот двадцать девятого года... Продолжайте.

— Так вот, у этого Кадрусса я и собирался попросить пристанище; но так как обычно, даже если все было спокойно, мы никогда не входили к нему через дверь, выходящую на дорогу, то я решил не изменять этому правилу; я перескочил через садовую изгородь, прополз под низенькими масличными деревцами и дикими смоковницами и, опасаясь, что в трактире у Кадрусса может находиться какой-нибудь путник, добрался до пристройки, в которой я уже не раз проводил ночь не хуже, чем в самой лучшей постели.

Эта пристройка отделялась от комнаты нижнего этажа только дощатой перегородкой, в которой нарочно для нас были оставлены щели, чтобы мы могли улучить благоприятную минуту и дать знать, что мы находимся по соседству. В случае, если у Кадрусса никого не будет, я рассчитывал сообщить ему о моем прибытии, поесть, поскольку мой ужин был прерван появлением таможенных досмотрщиков, и, пользуясь надвигающейся грозой, вернуться на берег Роны и узнать, что случилось с лодкой и с теми, кто был в ней. Итак, я тихонько пробрался в пристройку; это оказалось очень кстати, потому что в ту самую минуту вернулся домой Кадрусс и привел с собой незнакомца.

Я притих и стал ждать, не потому, что хотел подслушать их разговор, а просто потому, что не мог поступить иначе; к тому же так бывало уже раз десять.

Человек, который пришел с Кадруссом, несомненно, не принадлежал к обитателям южной Франции; это был один из тех негоциантов, которые приезжают на ярмарку в Бокэр, чтобы торговать драгоценностями, и за месяц, пока длится эта ярмарка, привлекающая торговцев и покупателей со всех концов Европы, заключают иногда сделки на сто, а то и на полтораста тысяч франков.

Кадрусс вошел первым. Затем, увидев, что нижняя комната как всегда пуста и что ее охраняет только пес, трактирщик позвал жену.

«Эй, Карконта! — крикнул он. — Священник не обманул нас: алмаз настоящий».

Послышалось радостное восклицание, и ступеньки лестницы заскрипели под нетвердыми от слабости и болезни шагами.

«Что ты говоришь?» — спросила Карконта.

«Говорю, что алмаз настоящий, и вот этот господин, один из первых парижских ювелиров, готов нам дать за него пятьдесят тысяч франков. Но только он хочет окончательно убедиться в том, что камень действительно наш; так ты расскажи ему, как рассказал я, каким чудесным образом он к нам попал. А пока, сударь, присядьте, пожалуйста: сейчас так душно, я принесу вам чего-нибудь освежиться».

Ювелир внимательно разглядывал внутренность трактира и бросающуюся в глаза бедность людей, которые предлагали ему купить алмаз, достойный княжеской шкатулки.

«Рассказывайте, сударыня», — сказал он, желая, по-видимому, воспользоваться отсутствием мужа, чтобы тот не мог как-нибудь повлиять на жену и чтобы посмотреть, насколько оба рассказа совпадут.

«Ах, господи, — затараторила женщина, — это Божье благословение, мы ничего такого не ожидали. Представьте себе, дорогой господин, что мой муж дружил в тысяча восемьсот четырнадцатом или тысяча восемьсот пятнадцатом году с одним моряком, которого звали Эдмон Дантес; этот бедный малый, которого Кадрусс совершенно забыл, помнил о нем и, умирая, оставил ему тот алмаз, который вы видели».

«А как же к нему попал этот алмаз? — спросил ювелир. — Или он был у Дантеса до того, как он попал в тюрьму?»

«Нет, сударь, — ответила женщина, — но в тюрьме он познакомился с очень богатым англичанином; тот заболел, и Дантес ухаживал за ним, как за родным братом; за это англичанин, выходя на свободу, оставил ему вот этот алмаз. Бедному Дантесу не посчастливилось, он так в тюрьме и умер, а алмаз перед смертью завещал нам и поручил почтенному аббату, который был у нас сегодня утром, передать его нам».

«Она говорит то же самое, — прошептал ювелир. — В конце концов, может быть, все это так и было, хотя на первый взгляд и кажется неправдоподобным. В таком случае, — сказал он громко, — дело только в цене, о которой мы все еще не договорились».

«Как не договорились? — воскликнул вошедший Кадрусс. — Я был уверен, что вы согласны на мою цену».

«То есть, — возразил ювелир, — я вам предложил за него сорок тысяч франков».

«Сорок тысяч! — возмутилась Карконта. — Уж конечно мы его не отдадим за эту цену. Аббат сказал нам, что он стоит пятьдесят тысяч, не считая оправы».

«А ли этого аббата?»

«Аббат Бузони».

«Так он иностранец?»

«Он итальянец, из окрестностей Мантуи, кажется».

«Покажите мне алмаз, — продолжал ювелир, — я хочу еще раз на него посмотреть; с первого взгляда иногда ошибаешься в камнях».

Кадрусс вынул из кармана маленький черный футляр из шагреневой кожи, открыл его и передал ювелиру. При виде алмаза, который был величиной с небольшой орешек (я как сейчас это вижу), глаза Карконты загорелись алчностью.

— А что вы думали обо всем этом, господин подслушива-тель? — спросил Монте-Кристо. — Вы поверили этой сказке?

— Да, ваше сиятельство; я не считал Кадрусса плохим человеком и не думал, что он способен совершить преступление или украсть.

— Это делает больше чести вашему доброму сердцу, чем житейской опытности, господин Бертуччо. А вы знали Эдмона Дантеса, о котором шла речь?

— Нет, ваше сиятельство, я никогда ничего о нем не слышал ни раньше, ни после; только еще один раз от самого аббата Бузони, когда он был у меня в нимской тюрьме.

— Хорошо, продолжайте.

— Ювелир взял из рук Кадрусса перстень и достал из кармана маленькие стальные щипчики и крошечные медные весы; потом, отогнув золотые крючки, державшие камень, он вынул алмаз из оправы и осторожно положил его на весы.

«Я дам сорок пять тысяч франков, — заявил он, — и ни гроша больше; это красная цена алмазу, к тому же я взял с собой только эту сумму».

«Это не важно, — сказал Кадрусс, — я вернусь вместе с вами в Бокэр за остальными пятью тысячами».

«Нет, — ответил ювелир, отдавая Кадруссу перстень и алмаз, — нет, это крайняя цена, и я даже жалею, что предложил вам эту сумму, потому что в камне есть изъян, который я вначале не заметил; но делать нечего, я не беру свои слова назад: я сказал сорок пять тысяч франков и не отказываюсь от этой цифры».

«По крайней мере вставьте камень обратно», — сердито заметила Карконта.

«Вы правы», — сказал ювелир.

И он вставил камень в оправу.

«Не беда, — проворчал Кадрусс, пряча футляр в карман, — продадим кому-нибудь другому».

«Конечно, — ответил ювелир, — только другой не будет так сговорчив, как я; другой не удовлетворится теми сведениями, которые вы сообщили мне. Согласитесь, очень странно, что человек в вашем положении владеет перстнем в пятьдесят тысяч франков; он сообщит властям, придется разыскивать аббата Бузони, а разыскивать аббатов, раздающих алмазы ценой в две тысячи луидоров, нелегкое дело; правосудие для начала наложит на него руку, вас засадят в тюрьму, а если обнаружится, что вы ни в чем не виновны, и вас через три или четыре месяца освободят, то окажется, что перстень затерялся в какой-нибудь канцелярии, или вам всучат фальшивый камень ценой в три франка вместо алмаза, стоящего пятьдесят, может быть, даже пятьдесят пять тысяч франков, но покупка которого, согласитесь, сопряжена с некоторым риском».

Кадрусс и его жена переглянулись.

«Нет, — заявил Кадрусс, — мы не настолько богаты, чтобы терять пять тысяч франков».

«Как вам угодно, любезный друг, — сказал ювелир, — а между тем я, как видите, принес с собой деньги наличными».

И он вытащил из одного кармана горсть золотых монет, засверкавших перед восхищенными глазами трактирщика, а из другого — пачку ассигнаций.

В душе Кадрусса явно происходила тяжелая борьба: было ясно, что маленький футляр из шагреневой кожи, который он вертел в руке, не казался ему таким привлекательным, как огромная сумма денег, которую предлагал ювелир.

Он повернулся к жене.

«Что скажешь?» — тихо спросил он ее.

«Отдавай, отдавай, — сказала она, — если он вернется в Бокэр без алмаза, то донесет на нас; а он верно говорит: кто знает, удастся ли нам когда-нибудь разыскать аббата Бузони».

«Ну что ж, так и быть! — произнес Кадрусс. — Берите камень за сорок пять тысяч франков; но моей жене хочется иметь золотую цепочку, а мне пару серебряных пряжек».

Ювелир вытащил из кармана длинную плоскую коробку, в которой находилось несколько образцов названных предметов.

«Берите, — сказал он, — в делах я не мелочен, выбирайте».

Жена выбрала золотую цепочку, стоившую, вероятно, луидоров пять, а муж пару пряжек, цена которым была франков пятнадцать.

«Надеюсь, теперь вы довольны?» — спросил ювелир.

«Аббат говорил, что ему цена пятьдесят тысяч франков», — пробормотал Кадрусс.

«Ну, ну, ладно! Вот несносный человек, — продолжал ювелир, беря у него из рук перстень, — я даю ему сорок пять тысяч франков, две с половиной тысячи ливров годового дохода, то есть капитал, от которого я сам не отказался бы, а он еще недоволен!»

«А сорок пять тысяч франков? — спросил Кадрусс хриплым голосом. — Где они у вас?»

«Вот, извольте», — сказал ювелир.

И он отсчитал на столе пятнадцать тысяч франков золотом и тридцать тысяч ассигнациями.

«Подождите, я зажгу лампу, — проговорила Карконта, — уже темно, легко ошибиться».

В самом деле, пока они спорили, наступила ночь, а с ней пришла гроза, уже с полчаса как надвигавшаяся. Вдалеке глухо грохотал гром; но ни ювелир, ни Кадрусс, ни Карконта не обращали на него никакого внимания, полностью поглощенные сделкой.

Я и сам испытывал странное очарование при виде всего этого золота и бумажных денег. Мне казалось, что я вижу сон, и, как во сне, я чувствовал себя прикованным к месту.

Кадрусс сосчитал и пересчитал деньги и банковские билеты, потом передал их жене, которая, в свою очередь, сосчитала и пересчитала их.

Тем временем ювелир вертел перстень при свете лампы, и алмаз метал такие молнии, что он не замечал тех, которые уже полыхали в окнах, предвещая грозу.

«Ну что же? Все верно?» — спросил ювелир.

«Да, — подтвердил Кадрусс, — принеси кошелек, Карконта, и отыщи какой-нибудь мешок».

Карконта подошла к шкафу и вернулась со старым кожаным бумажником; из него вынули несколько старых засаленных писем и на их место положили ассигнации; она принесла и мешок, где лежало два или три экю по шесть ливров — по-видимому, все состояние супругов.

«Ну вот, — сказал Кадрусс, — хоть вы нас и ограбили, может быть, тысяч на десять франков, но не отужинаете ли вы с нами? Я предлагаю от души».

«Благодарю вас, — ответил ювелир, — но, должно быть, уже поздно, и мне пора в Бокэр, а то жена начнет беспокоиться. — Он посмотрел на часы. — Черт возьми! — воскликнул он. — Уже скоро девять, я раньше полуночи не попаду домой. Прощайте, друзья; если к вам еще когда-нибудь забредет такой аббат Бузони, вспомните обо мне».

«Через неделю вас уже не будет в Бокэре, — заметил Кадрусс, — ведь ярмарка закрывается на будущей неделе».

«Да, но это ничего не значит, напишите мне в Париж: господину Жоаннесу, Пале-Рояль, галерея Пьер, номер сорок пять; я нарочно приеду, если надо будет».

Раздался удар грома, и молния сверкнула так ярко, что почти затмила свет лампы.

«Ого, — сказал Кадрусс, — как же вы пойдете в такую погоду?»

«Я не боюсь грозы», — произнес ювелир.

«А грабителей? — спросила Карконта. — Во время ярмарки на дорогах всегда пошаливают».

«Что касается грабителей, — сказал Жоаннес, — то у меня для них кое-что припасено».

И он вытащил из кармана пару маленьких пистолетов, заряженных до самой мушки.

«Вот, — проговорил он, — собачки, которые и лают и кусают; это для первых двух, которые польстились бы на ваш алмаз, дядюшка Кадрусс».

Кадрусс с женой обменялись мрачными взглядами. Казалось, у них у обоих одновременно мелькнула какая-то ужасная мысль.

«В таком случае счастливого пути!» — сказал Кадрусс.

«Благодарю!» — ответил ювелир.

Он взял свою трость, прислоненную к старому ларю, и вышел. В то время как он открывал дверь, в комнату ворвался такой сильный порыв ветра, что лампа едва не погасла.

«Ну и погодка, — вздохнул он, — а ведь мне идти два лье пешком!»

«Оставайтесь, — предложил Кадрусс, — переночуете здесь».

«Да, оставайтесь, — дрожащим голосом сказала Каркон-та, — мы позаботимся, чтобы вам было удобно».

«Никак нельзя. К ночи мне необходимо вернуться в Бокэр. Прощайте!»

Кадрусс медленно подошел к порогу.

«Ни зги не видно, — проговорил ювелир уже за дверью. — Куда мне повернуть, направо или налево?»

«Направо, — сказал Кадрусс, — с пути не собьетесь, дорога с обеих сторон обсажена деревьями».

«Вижу, вижу», — донесся издали слабый голос.

«Да закрой же дверь! — воскликнула Карконта. — Я не выношу открытых дверей, когда гремит гром».

«И когда в доме столько денег, верно?» — ответил Кадрусс, дважды поворачивая ключ в замке.

Он подошел к шкафу, снова достал мешок и бумажки, и оба принялись в третий раз пересчитывать золото и ассигнации.

Я никогда не видел такой алчности, которую выражали эти два лица, освещенные тусклой лампой. Особенно отвратительна была женщина; лихорадочная дрожь, которая всегда трясла ее, еще усилилась, и без того бледное лицо сделалось мертвенным, ввалившиеся глаза пылали.

«Для чего ты предлагал ему переночевать здесь?» — спросила она глухим голосом.

«Да... для того чтобы избавить его от тяжелого пути в Бо-кэр», — вздрогнув, ответил Кадрусс.

«Ах, вот что, — сказала женщина, взглянув на мужа, — а я-то думала, что не для этого».

«Жена, жена! — воскликнул Кадрусс. — Откуда у тебя такие мысли, и почему ты не держишь их при себе?»

«Что ни говори, — заявила Карконта, помолчав, — а ты не мужчина».

«Это почему?» — спросил Кадрусс.

«Если бы ты был мужчиной, он бы не ушел отсюда».

«Жена!»

«Или не дошел бы до Бокэра».

«Жена!»

«Дорога заворачивает, и он не знает другой дороги, а вдоль канала есть тропинка, которая срезает путь».

«Жена, ты гневишь Бога. Вот, слышишь?»

Всю комнату озарила голубоватая молния, одновременно раздался ужасный удар грома, и медленно замирающие раскаты, казалось, неохотно удалялись от проклятого дома.

«Господи!» — перекрестилась Карконта.

В ту же минуту, посреди жуткой тишины, которая обычно наступает после удара грома, послышался стук в дверь.

Кадрусс с женой вздрогнули и в ужасе переглянулись.

«Кто там?» — крикнул Кадрусс, вставая с места, и, сгребя в кучу золото и бумажки, разбросанные по столу, прикрыл их обеими руками.

«Это я!» — ответил чей-то голос.

«Кто вы?»

«Да я же! Ювелир Жоаннес!»

«Ну вот! А еще говорил, что я гневлю Господа!.. — с гнусной улыбкой заявила Карконта. — Сам Господь вернул его к нам».

Кадрусс, бледный и дрожащий, упал на стул.

Карконта, напротив, встала и твердыми шагами пошла открывать.

«Входите, дорогой господин Жоаннес», — сказала она.

«Право, — проговорил ювелир, весь мокрый от дождя, — можно подумать, что сам черт мешает мне вернуться сегодня в Бокэр. Из двух зол надо выбирать меньшее, господин Кадрусс: вы предложили мне гостеприимство, я принимаю его и возвращаюсь к вам ночевать».

Кадрусс пробормотал что-то, вытирая пот со лба.

Карконта, впустив ювелира, дважды повернула ключ в замке.

VII. Кровавый дождь

Ювелир, войдя, окинул комнату испытующим взглядом, но там не было ничего, что могло бы вызвать подозрения, если их не было, или же подкрепить их, если они имелись.

Кадрусс все еще прикрывал обеими руками бумажки и золото. Карконта улыбалась гостю так приветливо, как только могла.

«Ну что ж, — сказал ювелир, — вы, по-видимому, все-таки боялись, что просчитались, если после моего ухода опять стали пересчитывать свое богатство?»

«Да нет, — возразил Кадрусс, — но все это случилось так неожиданно, что мы никак не поверим своему счастью, и если деньги не лежат у нас перед глазами, то нам все еще кажется, что это сон».

Ювелир улыбнулся.

«Ночует у вас тут кто-нибудь?» — спросил он.

«Нет, — ответил Кадрусс, — это у нас не заведено; до города недалеко, и на ночь никто не остается».

«Значит, я вас очень стесню?»

«Да что вы, сударь! — любезно сказала Карконта. — Нисколько не стесните, уверяю вас».

«Где же мне разместиться?»

«В комнате наверху».

«Но ведь это ваша комната?»

«Это неважно; у нас есть вторая кровать в комнате рядом с этой».

Кадрусс удивленно взглянул на жену.

Ювелир стал напевать какую-то песенку, греясь у камина, куда Карконта подбросила охапку хвороста, чтобы гость мог обсушиться.

Тем временем она расстелила на краю стола салфетку и поставила на него остатки скудного обеда и яичницу.

Кадрусс снова спрятал ассигнации в бумажник, золото в мешок, и запер все это в шкаф. Он в мрачном раздумье ходил взад и вперед по комнате, время от времени поглядывая на ювелира, который в облаке пара стоял у камина и, пообсохнув с одного бока, поворачивался к огню другим.

«Вот! — сказала Карконта, ставя на стол бутылку вина. — Если угодно, можете приниматься за ужин».

«А вы?» — спросил Жоаннес.

«Я ужинать не буду», — ответил Кадрусс.

«Мы очень поздно обедали», — поспешила добавить Карконта.

«Так мне придется ужинать одному?» — спросил ювелир.

«Мы будем вам прислуживать», — ответила Карконта с готовностью, какой она никогда не проявляла даже по отношению к платным посетителям.

Время от времени Кадрусс бросал на нее быстрый, как молния, взгляд.

Гроза все еще продолжалась.

«Слышите, слышите? — сказала Карконта. — Право, вы хорошо сделали, что вернулись».

«Но если, пока я ужинаю, буря утихнет, я все-таки пойду», — заявил ювелир.

«Это мистраль, — покачал головой Кадрусс, — это продлится до завтра».

И он тяжело вздохнул.

«Ну, что делать, — сказал Жоаннес, садясь к столу, — тем хуже для тех, кто сейчас в пути».

«Да, — ответила Карконта, — они проведут тяжелую ночь».

Ювелир принялся за ужин, а Карконта ухаживала за ним, как внимательная хозяйка; она, всегда такая сварливая и своенравная, была образцом предупредительности и учтивости. Если бы ювелир знал ее раньше, такая разительная перемена, конечно, удивила бы его и не могла бы не возбудить подозрений. Что касается Кадрусса, то он продолжал молча шагать по комнате и, казалось, старался даже не смотреть на гостя.

Когда тот поужинал, Кадрусс пошел открывать дверь.

«Гроза как будто проходит», — заметил он.

Но в эту минуту, словно чтобы показать, что он ошибается, оглушительный раскат грома потряс весь дом; порыв ветра вместе с дождем ворвался в комнату и потушил лампу. Кадрусс снова запер дверь; его жена угольком из догоравшего камина зажгла свечу.

«Вы, должно быть, устали, — сказала она ювелиру, — я постлала чистые простыни, идите наверх и спите спокойно».

Жоаннес подождал еще немного, чтобы посмотреть, не утихает ли буря, и, убедившись, что гроза и дождь только усиливаются, пожелал хозяевам спокойной ночи и ушел наверх.

Когда он поднимался по лестнице, я слышал, как ступеньки скрипели под его шагами.

Карконта проводила его алчным взглядом, тогда как Кадрусс, напротив, стоял спиной и даже не смотрел в его сторону.

Пока я наблюдал за всем этим, меня ничто не удивляло и не настораживало; в общем все, что случилось, было вполне естественно и закономерно, если не считать истории с алмазом, которая показалась мне довольно неправдоподобной.

Я смертельно устал, но собирался убраться отсюда как только уймется дождь и уляжется буря, а до этого решил поспать несколько часов.

Я слышал, как наверху ювелир поудобнее устраивался на ночь. Вскоре под ним заскрипела кровать; он улегся.

Я чувствовал, что глаза слипаются, а так как у меня не возникало ни малейшего подозрения, то я и не пытался бороться со сном; в последний раз я заглянул в соседнюю комнату. Кадрусс сидел у стола, на деревянной скамейке, которая в деревенских трактирах заменяет стулья; он сидел ко мне спиной, так что не видно было лица, но даже если бы он сидел по-другому, я все равно не мог бы его разглядеть, потому что голову он склонил на руки.

Карконта некоторое время молча наблюдала за ним, потом пожала плечами и села напротив.

В эту минуту потухающее пламя охватило еще нетронутый сухой сук; в темной комнате стало немного светлее. Карконта не сводила глаз с мужа, а так как он сидел все в той же позе, она протянула свои скрюченные пальцы и дотронулась до его лба.

Кадрусс вздрогнул. Мне показалось, что губы Карконты шевелились; но или она говорила слишком тихо, или сон уже притупил мои чувства, — только звук ее голоса не долетал до меня. Глаза заволакивались туманом, и я уже не понимал, наяву все это вижу или во сне. Наконец, веки сомкнулись, и я перестал воспринимать окружающее.

Я спал глубоким сном, как вдруг меня разбудил выстрел и ужасный крик. Над головой раздались нетвердые шаги, и что-то грузно рухнуло на лестнице, как раз над моей головой.

Я еще не совсем пришел в себя. Мне слышались стоны, потом приглушенные крики, как будто где-то происходила борьба.

Последний крик, который был протяжнее, чем остальные, и сменился стонами, окончательно вывел меня из оцепенения.

Я приподнялся на локте, открыл глаза, но не мог ничего разглядеть в темноте и дотронулся до лба, на который, как мне показалось, падали сквозь доски лестницы частые капли теплого дождя.

За разбудившим меня шумом наступила полная тишина. Я слышал над своей головой мужские шаги; заскрипела лестница. Мужчина спустился в нижнюю комнату, подошел к камину и зажег свечу.

Это был Кадрусс; он выглядел очень бледным, и его рубашка была вся в крови.

Он зажег свечу, быстро поднялся по лестнице, и я снова услышал его быстрые, тревожные шаги.

Через минуту Кадрусс снова сошел вниз. В руке он держал футляр; убедившись, что алмаз лежит внутри, он начал совать его то в один, то в другой карман; затем, решив, вероятно, что карман недостаточно надежное место, закатал его в свой красный платок и обернул им шею.

Затем трактирщик бросился к шкафу, вытащил оттуда золото и ассигнации, рассовал их в карманы штанов и куртки, захватил несколько рубашек и выскочил за дверь. Тогда мне все стало ясно; я упрекал себя за случившееся, как будто сам был виноват в этом. Мне показалось, что я слышу стоны; быть может, несчастный ювелир был еще жив; быть может, оказав ему помощь, я мог отчасти загладить зло, которое я не то чтобы совершил, но которому дал совершиться. Я налег спиной на плохо скрепленные доски, отделявшие комнату от пристройки, где я лежал; доски подались, и я оказался в доме.

Я схватил свечу и бросился вверх по лестнице; поперек нее лежало чье-то тело; это был труп Карконты.

Тот выстрел, от которого я проснулся, убил трактирщицу; пуля пробила ей шею навылет, кровь текла из двойной раны и струей била изо рта.

Она была мертва.

Я перешагнул через труп и побежал дальше.

Спальня была в ужасном беспорядке. Часть мебели опрокинута; простыни, за которые судорожно хватался несчастный ювелир, разбросаны по комнате; сам он лежал на полу, головой к стене, в луже крови, вытекшей из трех больших ран на груди.

Из четвертой торчал огромный кухонный нож, вонзившийся в тело несчастного по самую рукоятку.

Под ноги мне попался второй пистолет, неразряженный, вероятно, потому, что порох отсырел.

Я подошел к ювелиру; он был еще жив; от шума моих шагов, а главное, от сотрясения пола, он открыл мутные глаза, остановил их на мне, пошевелил губами, словно желая что-то сказать, и испустил дух.

От этого страшного зрелища я почти обезумел; поскольку я никому уже не мог помочь, мне хотелось только одного: бежать. Я схватился за голову и с ужасными криком выскочил на лестницу.

В нижней комнате было человек шесть таможенных досмотрщиков и два-три жандарма — целый вооруженный отряд.

Меня я даже не пытался сопротивляться, я больше

не владел собой. Я пытался говорить, но издавал только нечленораздельные звуки.

Я увидел, что таможенники и жандармы показывают на меня пальцами, и осмотрел себя — я был весь в крови. Тот теплый дождь, который капал на меня сквозь доски лестницы, был кровью Карконты.

Я указал пальцем на то место, где лежал спрятавшись.

«Что он хочет сказать?» — спросил один из жандармов.

Один из таможенников заглянул туда.

«Он хочет сказать, что прошел оттуда», — ответил он.

И указал на пролом, через который я в самом деле прошел.

Тогда я понял, что меня принимают за убийцу. Ко мне вернулся голос и силы; я вырвался из рук державших меня людей и крикнул:

«Это не я! Не я!»

Два жандарма навели на меня карабины.

«Если ты пошевелишься, — сказали они, — тебе конец».

«Но я же вам говорю, — воскликнул я, — что это не я!»

«Все это ты можешь рассказывать судьям в Ниме, — ответили они. — А пока иди за нами, и наш тебе совет — не сопротивляйся».

Да я и не думал сопротивляться; я был подавлен и испуган. На меня надели наручники, привязали к лошадиному хвосту и отвели в Ним.

Оказывается, меня выследил один из таможенных; поблизости от трактира он потерял меня из виду, предположил, что я там проведу ночь, и отправился предупредить своих товарищей; они явились сюда как раз, когда грянул выстрел, и застали меня на месте преступления. Я сразу понял, как мне трудно будет доказать свою невиновность.

Тогда все мои усилия свелись к одному: прежде всего я попросил следователя, чтобы он велел разыскать некоего аббата Бузони, заезжавшего в этот день в трактир «Барский мост». Если Кадрусс все выдумал, если этого аббата не существовало — значит, я пропал, разве что поймали бы самого Кадрусса и он бы во всем сознался.

Прошло два месяца, в течение которых, должен сказать к чести моего следователя, были приняты все меры для разыскания аббата. Я уже потерял всякую надежду. Кадрусса не нашли. Меня должны были судить в ближайшую сессию, как вдруг восьмого сентября, то есть через три месяца и пять дней после убийства, в тюрьму явился аббат Бузони, которого я уже и не ждал, и сказал, что слышал, будто один из заключенных хочет поговорить с ним. Он, по его словам, узнал об этом в Марселе и поспешил явиться на мой зов.

Можете себе представить, с какой радостью я его принял; я рассказал ему все, что видел и слышал; волнуясь, приступил к истории с алмазом; вопреки всем моим ожиданиям, она оказалась чистой правдой; и, опять-таки вопреки всем моим ожиданиям, он поверил всему, что я рассказал.

Я был пленен его кротким милосердием, видел, что ему хорошо известны нравы моей родины, — и тогда в надежде, что, быть может, из этих милосердных уст я получу прощение за единственное свое преступление, рассказал ему на исповеди во всех подробностях, что произошло в Отейле. То, что я сделал по сердечному влечению, имело такое же последствие, как если бы я сделал это из расчета; признание в первом убийстве, к которому меня ничто не принуждало, убедило его, что я не совершил второе, и он, уходя, велел мне надеяться и обещал сделать все от него зависящее, чтобы убедить судей в моей невиновности.

Я понял, что он занялся мной, когда увидел, что для меня постепенно смягчается тюремный режим, и узнал, что мое дело отложено до следующей сессии.

Провидению было угодно, чтобы в это время за границей схватили Кадрусса и доставили во Францию. Он во всем сознался, свалил всю вину на свою жену и заявил, что она подстрекала его к преступлению. Его приговорили к пожизненной каторге, а меня освободили.

— И тогда, — произнес Монте-Кристо, — вы явились ко мне с рекомендательным письмом от аббата Бузони.

— Да, ваше сиятельство, он принял во мне живое участие.

«Ваше ремесло контрабандиста погубит вас, — сказал он мне. — Если вы выйдете отсюда, бросьте это».

«Но, отец мой, — спросил я, — как же мне жить и содержать мою несчастную невестку?»

«Один из моих духовных сыновей, — ответил он, — относится ко мне с большим уважением и поручил мне подыскать человека, которому он мог бы доверять. Хотите быть этим человеком? Я ему вас рекомендую».

«Отец мой! — воскликнул я. — Как вы добры!»

«Но вы обещаете мне, что я никогда в этом не раскаюсь?»

Я поднял руку, чтобы дать клятву.

«Этого не нужно, — сказал он, — я знаю и люблю корсиканцев; вот вам рекомендация».

И он написал несколько строк, которые я вам передал и на основании которых ваше сиятельство взяли меня к себе на службу. Теперь я могу с гордостью спросить, имели ли когда-нибудь ваше сиятельство причины быть мною недовольны?

— Нет, — ответил граф, — я с удовольствием признаю, что вы хороший слуга, Бертуччо, хоть и недостаточно доверяете мне.

— Я, ваше сиятельство?

— Да, вы. Как могло случиться, что у вас есть невестка и приемный сын, а вы мне никогда о них не говорили?

— Увы, ваше сиятельство, мне остается поведать самую грустную часть моей жизни. Я уехал на Корсику. Вы сами понимаете, что я торопился повидать и утешить мою бедную невестку; но в Рольяно меня ждало несчастье; в моем доме произошло нечто такое ужасное, что об этом до сих пор еще помнят соседи. Следуя моим советам, моя бедная невестка отказывала Бенедетто, который постоянно требовал денег. Однажды утром он обругал ее и исчез на целый день. Бедная Ассунта, любившая этого негодяя, как родного сына, горько плакала. Пришел вечер; она ждала его и не ложилась спать. В одиннадцать часов вечера он вернулся в сопровождении двух приятелей, обычных сотоварищей его проделок; она хотела обнять его, но они схватили ее, и один из них, — боюсь, что это и был этот проклятый мальчишка, — воскликнул: «Мы сыграем в пытку, и ей придется сказать, где у нее спрятаны деньги».

Наш сосед Василио уехал в Бастию, и дома осталась только его жена. Кроме нее, никто не мог ни увидеть, ни услышать того, что происходило в доме невестки. Двое крепко держали Ассунту, которая была уверена, что все это невинная шутка и ласково улыбалась будущим палачам; третий наглухо забаррикадировал двери и окна, потом вернулся к остальным, и все трое, стараясь заглушить крики ужаса, вырывавшиеся у Ас-сунты при виде этих страшных приготовлений, поднесли ее ногами к пылающему очагу. Они ждали, что это заставит ее сказать, где спрятаны деньги; но, пока она боролась с ними, вспыхнула ее одежда; тогда они бросили несчастную, боясь, чтобы огонь не перекинулся на них. Вся охваченная пламенем, Ассунта бросилась к выходу, но дверь была заперта. Она побежала к окну, но оно было забито.

И вот соседка услышала ужасные крики: это Ассунта звала на помощь. Потом ее голос стал глуше, крики перешли в стоны. На следующий день, после целой ночи ужаса и тревоги, жена Василио, наконец, решилась выйти из дому, и судебные власти, к которым она обратилась, взломали дверь нашего дома. Ассунту нашли полуобгоревшей, но еще живой, шкафы были взломаны, деньги исчезли. Что до Бенедетто, то он навсегда исчез из Рольяно; с тех пор я его не видел и даже не слышал о нем.

Узнав об этом печальном происшествии, — продолжал Бер-туччо, — я и отправился к вашему сиятельству. Мне уже не к чему было рассказывать вам ни о Бенедетто, потому что он исчез, ни о моей невестке, потому что она умерла.

— И что вы думаете об этом происшествии? — спросил Монте-Кристо.

— Что это кара за мое преступление, — ответил Бертуч-чо. — О, эти Вильфоры, проклятый род!

— Я думаю то же, — мрачно прошептал граф.

— Теперь, — продолжал Бертуччо, — ваше сиятельство понимает, почему этот дом, где я с тех пор не был, этот сад, где я неожиданно оказался, это место, где я убил человека, тоже вызвали во мне мучительное волнение, причину которого вам угодно было узнать; признаюсь, я не уверен, что здесь, у моих ног, в той самой могиле, которую он выкопал для своего ребенка, не лежит господин де Вильфор.

— Что ж, все возможно, — сказал Монте-Кристо, вставая, — даже и то, — добавил он чуть слышно, — что королевский прокурор еще жив. Аббат Бузони хорошо сделал, что прислал вас ко мне. И вы тоже хорошо сделали, что рассказали мне свою историю, потому что теперь я уже не буду дурно о вас думать. А что этот Бенедетто, так неудачно названный? Вы так и не старались найти его, не пытались узнать, что с ним случилось?

— Никогда. Если бы я даже знал, где он, то не старался бы увидеться с ним, а бежал бы от него, как от чудовища. Нет, к счастью, я никогда ни от кого ничего о нем не слышал; надеюсь, что его нет в живых.

— Не надейтесь, Бертуччо, — произнес граф. — Злодеи так не умирают: Господь охраняет их, чтобы сделать орудием своего отмщения.

— Пусть так, — сказал Бертуччо. — Я только молю Бога, чтобы мне не привелось с ним встретиться. Теперь, — продолжал, опустив голову, управляющий, — вы знаете все, ваше сиятельство; на земле вы мой судья, как Господь — на небе; не скажете ли вы мне что-нибудь в утешение?

— Да, вы правы, и я могу повторить то, что сказал бы вам аббат Бузони; этот Вильфор, на которого вы подняли руку, заслуживал наказание за то, как он поступил с вами, и, может быть, еще кое за что. Если Бенедетто жив, то как я вам уже сказал, он послужит орудием Божьей кары, а потом и сам будет наказан. Вы же, собственно говоря, можете упрекнуть себя только в одном: спросите себя, почему, вернув этого ребенка к жизни, вы не возвратили его матери; вот в чем ваша вина, Бертуччо.

— Да, ваше сиятельство, в этом я виноват, я поступил малодушно. Когда я вернул ребенку жизнь, мне оставалось только, как вы говорите, отдать его матери. Но для этого нужно было собрать кое-какие сведения, обратить на себя внимание, может быть, выдать себя. Мне не хотелось умирать, меня привязывали к жизни моя невестка, мое врожденное самолюбие корсиканца, который хочет мстить победоносно и до конца, и, наконец, я просто любил жизнь. Я не так храбр, как мой несчастный брат!

Бертуччо закрыл лицо руками, а Монте-Кристо посмотрел на него долгим, загадочным взглядом.

Потом, после минутного молчания, которому время и место придавали еще больше торжественности, граф сказал с несвойственной ему печалью в голосе:

— Чтобы достойно закончить нашу беседу, к которой, надеюсь, мы не вернемся, Бертуччо, запомните слова, которые я часто слышал от аббата Бузони: «От всякой беды есть два лекарства — время и молчание». А теперь я хочу пройтись по саду. То, что тягостно для вас, участника ужасных событий, вызовет во мне скорее приятные ощущения и удвоит ценность этого поместья. Видите ли, Бертуччо, деревья милы только тем, что дают тень, а сама тень мила лишь потому, что вызывает грезы и мечты. Вот я приобрел сад, считая, что покупаю лишь огороженное место, — а это огороженное место вдруг оказывается садом, в котором бродят привидения, не предусмотренные контрактом. А я любитель привидений, я никогда не слышал, чтобы мертвецы за шесть тысяч лет наделали столько зла, сколько его делают живые за один день. Возвращайтесь домой, Бертуччо, и спите спокойно. Если в последний час ваш духовник будет к вам не так милосерд, как аббат Бузони, позовите меня, если я еще буду жив, и я найду слова, которые тихо убаюкают вашу душу, когда она будет готовиться в трудный путь, который зовется вечностью.

Бертуччо почтительно склонился перед графом и, тяжело вздохнув, удалился.

Монте-Кристо остался один; он сделал несколько шагов.

— Здесь, около этого платана, могила, куда был положен младенец, — прошептал он, — там — калитка, через которую входили в сад; в том углу — потайная лестница, ведущая в спальню. Не думаю, что нужно заносить все это в записную книжку, потому что у меня здесь перед глазами, под ногами — рельефный живой план.

И граф, еще раз обойдя сад, направился к карете. Бертуччо, видя его задумчивость, молча сел рядом с кучером.

Карета покатила в Париж.

В тот же вечер, вернувшись в свой дом на Елисейских Полях, граф Монте-Кристо обошел все помещение, как мог бы это сделать человек, знакомый с ним уже многие годы; и хотя он шел впереди других, он ни разу не ошибся дверью и не направился по той лестнице или коридору, которые не привели бы его прямо туда, куда он хотел попасть. Али сопровождал его в этом ночном обходе. Граф отдал Бертуччо кое-какие распоряжения, касавшиеся украшения и распределения комнат, и, взглянув на часы, сказал внимательно слушавшему нубийцу:

— Уже половина двенадцатого. Гайде должна скоро приехать. Предупреждены ли французские служанки?

Али показал рукой на половину, предназначенную для прекрасной албанки; она была так тщательно скрыта, что, если завесить дверь ковром, можно было обойти весь дом и не догадаться, что там есть еще гостиная и две жилых комнаты; Али, как мы уже сказали, показал рукой на эту дверь, поднял три пальца левой руки и, положив голову на ладонь этой руки, закрыл глаза, изображая сон.

— Понимаю, — сказал Монте-Кристо, привыкший к такому способу общения, — все три дожидаются ее в спальне, не так ли?

Али утвердительно кивнул.

— Госпожа будет утомлена сегодня, — продолжал МонтеКристо, — и должно быть, сразу захочет лечь; не надо ни о чем с ней разговаривать; служанки француженки должны только приветствовать свою новую госпожу и удалиться; проследи, чтобы служанка гречанка не общалась с француженками.

Али поклонился.

Вскоре послышался голос, зовущий привратника; ворота распахнулись, в аллею въехал экипаж и остановился у крыльца.

Граф сошел вниз; дверца кареты была уже открыта; он подал руку молодой девушке, закутанной с головы до ног в шелковую зеленую накидку, сплошь расшитую золотом.

Девушка взяла протянутую ей руку, любовно и почтительно поцеловала ее и произнесла несколько ласковых слов, на которые граф ответил с нежной серьезностью на том звучном языке, который старик Гомер вложил в уста своих богов.

Затем, предшествуемая Али, несшим розовую восковую свечу, девушка — та самая красавица албанка, которая сопровождала Монте-Кристо в Италии, — прошла на свою половину, после чего граф удалился к себе.

В половине первого в доме погасли все огни, и можно было подумать, что все мирно спят.

VIII. Неограниченный кредит

На следующий день, около двух часов пополудни, экипаж, запряженный парой великолепных английских лошадей, остановился у ворот особняка графа Монте-Кристо. Мужчина в синем фраке с шелковыми пуговицами такого же цвета, в белом жилете, пересеченном огромной золотой цепью, и в панталонах орехового цвета, с волосами, настолько черными и так низко спускающимися на лоб, что легко было усомниться в их естественности, тем более что они мало соответствовали глубоким надбровным морщинам, которых не могли скрыть, — словом, мужчина лет пятидесяти пяти, но желавший казаться сорокалетним, выглянул из окна кареты, на дверцах которой была изображена баронская корона, и послал грума спросить у привратника, дома ли граф Монте-Кристо.

В ожидании ответа этот человек с любопытством, граничившим с неделикатностью, рассматривал внешний вид дома, доступную взглядам часть сада и ливреи слуг, мелькавших за оградой. Глаза у него были живые, но скорее хитрые, чем умные. Губы были так тонки, что вместо того чтобы выдаваться вперед, западали внутрь; наконец, его широкие и сильно выдающиеся скулы — верный признак коварства, низкий лоб, выпуклый затылок, огромные, отнюдь не аристократические уши, навели бы всякого физиономиста на мысль о весьма неприятном характере этого человека, производившего на непосвященных немалое впечатление своим великолепным выездом, огромным бриллиантом, вдетым вместо запонки в манишку, и красной орденской лентой, тянувшейся от одной петлицы до другой.

Грум постучал в окно привратника и спросил:

— Здесь живет граф Монте-Кристо?

— Да, его сиятельство живет здесь, — подтвердил привратник, — но...

Он вопросительно взглянул на Али.

Али сделал отрицательный знак.

— Но?.. — спросил грум.

— Но его сиятельство не принимает, — ответил привратник.

— В таком случае вот карточка моего господина, барона Данглара. Передайте ее графу Монте-Кристо и скажите, что по дороге в Палату мой господин заезжал сюда, чтобы иметь честь его видеть.

— Я не имею права разговаривать с его сиятельством, — сказал привратник, — ваше поручение выполнит камердинер.

Грум вернулся к экипажу.

— ^ что? — спросил Данглар,

Мальчик, пристыженный полученным уроком, передал ответ привратника своему господину.

— Ого, — сказал тот, — видно, важная птица этот приезжий, которого величают его сиятельством, если с ним имеет право разговаривать только его камердинер; все равно, поскольку он аккредитован на мой банк, мне придется с ним встретиться, когда ему понадобятся деньги.

И Данглар откинулся в глубь кареты и так, чтобы было слышно через дорогу, крикнул кучеру:

— В Палату депутатов!

Сквозь жалюзи своего флигеля Монте-Кристо, вовремя предупрежденный, видел барона и успел разглядеть его в превосходный бинокль, причем проявил не меньше любопытства, чем сам Данглар, когда исследовал дом, сад и ливреи.

— Положительно, — сказал он с отвращением, ввинчивая обратно трубки бинокля в костяную оправу, — положительно этот человек гнусен; как можно увидеть его и не распознать в нем с первого же взгляда змею по плоскому лбу, коршуна по выпуклому черепу и сарыча по острому клюву!

— Али! — крикнул он, потом ударил один раз по медному звонку. Вошел Али. — Позови Бертуччо, — приказал Монте-Кр исто.

В ту же минуту вошел Бертуччо.

— Ваше сиятельство спрашивали меня? — сказал он.

— Да, — ответил граф. — Вы видели лошадей, которые только что стояли у моих ворот?

— Разумеется, ваше сиятельство, и нахожу их превосходными.

— Каким же образом, — спросил Монте-Кристо нахмурясь, — когда я потребовал, чтобы вы приобрели мне лучшую пару в Париже, в Париже нашлась еще одна пара, равная моей, и эти лошади не стоят в моей конюшне?

Видя сдвинутые брови графа и слыша его строгий голос, Али опустил голову.

— Ты тут ни при чем, мой добрый Али, — по-арабски сказал граф с такой лаской в голосе и в выражении лица, которой от него трудно было ожидать, — ты ведь ничего не понимаешь в английских лошадях.

Лицо Али снова прояснилось.

— Ваше сиятельство, — проговорил Бертуччо, — лошади, о которых вы говорите, не продавались.

Монте-Кристо пожал плечами.

— Знайте, господин управляющий, нет ничего, что не продавалось бы, когда умеешь предложить нужную цену.

— Господин Данглар заплатил за них шестнадцать тысяч франков, ваше сиятельство.

— Так надо было предложить ему тридцать две тысячи; он банкир, а банкир никогда не упустит случая удвоить свой капитал.

— Ваше сиятельство говорит серьезно? — спросил Бертуччо.

Монте-Кристо посмотрел на управляющего взглядом человека, который удивлен, что ему осмеливаются задавать вопросы.

— Сегодня вечером, — сказал он, — мне надо отдать визит; я хочу, чтобы эти лошади были заложены в мою карету.

Бертуччо поклонился и отошел; у двери он остановился.

— В котором часу ваше сиятельство поедет с визитом? — спросил он.

— В пять часов, — ответил Монте-Кристо.

— Я позволю себе заметить, ваше сиятельство, что сейчас уже два часа, — нерешительно сказал управляющий.

— Знаю, — коротко ответил Монте-Кристо.

Потом он обернулся к Али:

— Проведи всех лошадей перед госпожой, пусть она выберет ту запряжку, которая ей понравится; узнай, желает ли она обедать вместе со мной: тогда пусть обед подадут у нее в комнатах. Ступай и пришли ко мне камердинера.

Едва Али успел уйти, как вошел камердинер.

— Батистен, — сказал граф, — вы служите у меня уже год; этот срок я обычно назначаю для испытания своих слуг; вы мне подходите.

Батистен поклонился.

— Остается только узнать, подхожу ли я вам.

— О, ваше сиятельство!

— Дослушайте до конца, — продолжал граф. — Вы получаете полторы тысячи франков в год, то есть содержание хорошего, храброго офицера, каждый день рискующего своей жизнью; вы получаете стол, которому позавидовали бы многие начальники канцелярий — несчастные служаки, гораздо больше обремененные работой, чем вы. Вы слуга, но вы сами имеете слуг, которые заботятся о вашем белье и одежде. Помимо полутора тысяч франков жалованья, вы, делая покупки для моего туалета, обкрадываете меня еще примерно на полторы тысячи франков в год.

— О, ваше сиятельство!

— Я не жалуюсь, Батистен, это скромно; однако я желал бы, чтобы этой суммы вы не превышали. Следовательно, вы нигде не найдете места лучше того, на которое вам посчастливилось попасть. Я никогда не бью своих слуг, никогда не браню их, никогда не сержусь, всегда прощаю ошибку и никогда не прощаю небрежности или забывчивости. Мои распоряжения кратки, но ясны и точны; мне приятнее повторить их два и даже три раза, чем видеть, что их не понимают. Я достаточно богат, чтобы знать все, что меня интересует, а я очень любопытен, предупреждаю вас. Поэтому, если я когда-нибудь узнаю, что вы обо мне говорили, — все равно, хорошо или дурно, — обсуждали мои поступки, следили за моим поведением, вы в ту же минуту будете уволены. Я предупреждаю своих слуг только один раз; вы предупреждены, ступайте!

Батистен поклонился и сделал несколько шагов к двери.

— Кстати, — продолжал граф, — я забыл вам сказать, что ежегодно я кладу известную сумму на имя моих слуг. Те, кого я увольняю, естественно теряют эти деньги в пользу остальных, которые получат их после моей смерти. Вы служите у меня уже год; начало вашего состояния положено; от вас зависит увеличить его.

Эта речь, произнесенная при Али, который оставался невозмутим, поскольку ни слова не понимал по-французски, произвела на Батистена впечатление, понятное всякому, кто знаком с психологией французского слуги.

— Я постараюсь учесть все желания вашего сиятельства, — сказал он. — Притом же я буду руководствоваться примером господина Али.

— Ни в коем случае, — ледяным тоном возразил граф. — У Али, при всех его достоинствах, много недостатков; не берите с него пример, потому что Али — исключение; он не получает жалованья; это не слуга, это мой раб, моя собака: если он нарушит свой долг, я его не прогоню, я его убью.

Батистен вытаращил глаза.

— Вы не верите? — спросил Монте-Кристо.

И он повторил Али то, что перед этим сказал по-французски Батистену.

Али выслушал его, улыбнулся, подошел к своему господину, стал на одно колено и почтительно поцеловал руку.

Этот наглядный урок окончательно ошеломил Батистена.

Граф сделал ему знак удалиться. Али последовал за господином. Они прошли в кабинет и долго там беседовали.

В пять часов граф три раза ударил по звонку. Одним звонком он вызывал Али, двумя — Батистена, тремя — Бертуччо.

Управляющий явился.

— Лошадей! — распорядился Монте-Кристо.

— Лошади поданы, — ответил Бертуччо. — Я должен сопровождать ваше сиятельство?

— Нет, только кучер, Батистен и Али.

Граф вышел на крыльцо и увидел свой экипаж, запряженный той самой парой, которой он любовался утром, когда на ней приезжал Данглар.

Проходя мимо лошадей, он окинул их взглядом.

— Они в самом деле великолепны, — заметил он, — вы хорошо сделали, что купили их; правда, это было сделано немного поздно.

— Ваше сиятельство, — сказал Бертуччо, — мне стоило большого труда добыть их, и они обошлись очень дорого.

Граф пожал плечами.

— Разве лошади стали хуже от этого?

— Если ваше сиятельство довольны, — произнес Бертуччо, — то все хорошо. Куда прикажете ехать?

— На улицу Шоссе д’Антен, к барону Данглару. Да, вот что, Бертуччо, — добавил граф. — Мне нужен участок на морском берегу, скажем, в Нормандии, между Г авром и Булонью. Я, как видите, не стесняю вас в выборе. Необходимо, чтобы на том участке, который вы приобретете, была маленькая гавань, бухточка или залив, где бы мог стоять мой корвет; его осадка всего пятнадцать футов. Судно должно быть готово выйти в море в любое время дня и ночи. Вы наведете справки у всех нотариусов относительно участка, отвечающего этим условиям; когда соберете сведения, отправитесь посмотреть и, если одобрите, купите на свое имя. Корвет, вероятно, уже на пути в Фекан?

— В тот самый вечер, когда мы покидали Марсель, я видел, как он вышел в море.

— А яхта?

— Яхте отдан приказ стоять в Мартиге.

— Хорошо! Вы время от времени будете сноситься с обоими капитанами, чтобы они не засыпали.

— А как с пароходом?

— Который стоит в Шалоне?

— Да.

— Те же распоряжения, что и относительно обоих парусников.

— Слушаю.

— Как только вы купите участок, позаботьтесь, чтобы на северной и на южной дороге были приготовлены подставы через каждые десять лье.

— Ваше сиятельство может на меня положиться.

Граф кивнул, вскочил в карету, великолепные кони рванулись и остановились только у дома банкира.

Данглар председательствовал на заседании железнодорожной комиссии, когда ему доложили о визите графа Монте-Кристо. Впрочем, заседание уже подходило к концу.

При имени графа Данглар поднялся с места.

— Господа, — сказал он, обращаясь к коллегам, некоторые из которых были членами Верхней или Нижней палаты, — простите, что я вынужден вас покинуть; но представьте, фирма Томсон и Френч в Риме направила ко мне некоего графа МонтеКристо, открыв ему неограниченный кредит. Такой нелепой шутки мои корреспонденты еще никогда себе не позволяли. Разумеется, меня охватило любопытство; сегодня утром я заезжал к этому лжеграфу. Будь он настоящим графом, вы сами понимаете, он не был бы так богат. Они не соизволили меня принять. Что вы на это скажете? Ведь только высочайшие особы или хорошенькие женщины обращаются с людьми так, как этот господин МонтеКристо! Впрочем, дом его на Елисейских Полях в самом деле принадлежит ему и, кажется, очень недурен. Но неограниченный кредит, — продолжал Данглар, улыбаясь гнусной улыбкой, — сильно повышает требования того банкира, у которого он открыт. Так что мне не терпится посмотреть на этого господина. По-видимому, меня мистифицируют. Но они не знают, с кем имеют дело; еще посмотрим, кто посмеется последним.

Произнеся эти слова с такой выразительностью, что даже ноздри его раздулись, господин барон покинул гостей и перешел в белую с золотом гостиную, славившуюся на все Шоссе д’Ан-тен. Туда-то он и приказал провести посетителя, чтобы сразу же поразить его.

Граф стоял, рассматривая копии с полотен Альбани и Фато-ре, проданные банкиру как оригиналы, но и будучи только копиями, они никак не подходили к аляповатым золотым завитушкам, украшавшим потолок.

Услышав шаги Данглара, граф обернулся.

Данглар слегка кивнул и жестом пригласил графа сесть в кресло золоченого дерева, обитое белым атласом, затканным золотом. Граф сел.

— Я имею честь разговаривать с господином де Монте-Кр исто?

— А я, — ответил граф, — с господином бароном Дангла-ром, кавалером Почетного легиона, членом Палаты депутатов?

Монте-Кристо повторял все титулы, которые прочитал на визитной карточке барона.

Данглар понял насмешку и закусил губу.

— Прошу извинить меня, — сказал он, — если я не назвал вас сразу тем титулом, под каким мне доложили о вас; но, как вы знаете, мы живем при демократическом правительстве, и я являюсь представителем народных интересов.

— Так что, сохранив привычку называть себя бароном, — ответил Монте-Кристо, — вы отвыкли именовать других графами.

— О, я и сам к этому равнодушен, — небрежно заявил Данглар, — мне дали титул барона и сделали кавалером Почетного легиона, учитывая некоторые мои заслуги, но...

— Но ись от своих титулов, как некогда Монмо

ранси и Лафайет? Пример, достойный подражания.

— Не совсем, конечно, — возразил смущенный Данглар, — вы понимаете, из-за слуг...

— Да, ваши слуги называют вас «ваша милость»; для журналистов вы — милостивый государь, а для ваших избирателей — гражданин. Эти оттенки очень в ходу при конституционном строе. Я прекрасно вас понимаю.

Данглар поджал губы; он убедился, что на этой почве МонтеКристо сильнее, и решил вернуться в более привычную область.

— Граф, — сказал он с поклоном, — я получил уведомление от банкирского дома Томсон и Френч.

— Очень приятно, барон. Разрешите мне титуловать вас так, как титулуют вас ваши слуги; это дурная привычка, усвоенная в странах, где еще существуют бароны именно потому, что там не делают новых. Итак, повторяю, мне это очень приятно, — это избавляет от необходимости представляться самому, что всегда довольно неудобно. Стало быть, вы получили уведомление?

— Да, — подтвердил Данглар, — но должен признаться, что я не вполне уяснил себе его смысл.

— Да что вы!

— И я даже имел честь заезжать к вам, чтобы попросить у вас некоторых разъяснений.

— Пожалуйста, я вас слушаю.

— Уведомление, — сказал Данглар, — кажется, при мне, — он пошарил в кармане, — да, вот оно; это уведомление открывает графу Монте-Кристо неограниченный кредит в моем банке.

— В чем же дело, барон? Что тут неясного?

— Ничего: только слово «неограниченный»...

— Что-то неправильно? Вы понимаете, это пишут англичане...

— Нет-нет, что касается грамматики — все правильно, но что касается бухгалтерии — все не так просто.

— Разве банкирский дом Томсон и Френч, по вашему мнению, не вполне надежен, барон? — наивно спросил Монте-Кристо. — Черт возьми, это было бы весьма неприятно, у меня там лежат кое-какие деньги.

— Нет, он вполне надежен, — ответил Данглар почти насмешливо, — но сам смысл слова «неограниченный», в приложении к финансам, настолько туманен...

— Что не имеет границ, да? — сказал Монте-Кристо.

— Я именно это и хотел сказать. Все неясное возбуждает сомнение, а в сомнении, говорит мудрец, воздержись.

— Из чего следует, — продолжал Монте-Кристо, — что если банкирский дом Томсон и Френч поступает легкомысленно, то фирма Данглар не склонна следовать его примеру.

— То есть?

— Да очень просто: господа Томсон и Френч не связаны размером суммы, а для господина Данглара существует предел; он человек мудрый, как он только что сказал.

— Господин граф, — гордо ответил банкир, — мою кассу еще никто не считал.

— В таком случае, — холодно произнес Монте-Кристо, — по-видимому, я буду первым, кому это предстоит сделать.

— Почему вы так думаете?

— Потому что разъяснения, которых вы от меня требуете, очень похожи на колебания.

Данглар нахмурился; уже второй раз этот человек победил его, и теперь уже в той области, в которой он считал себя знатоком. Его насмешливая учтивость была деланной и граничила с дерзостью, хотя Монте-Кристо улыбался самым приветливым образом и по желанию принимал наивный вид, дававший ему немалые преимущества.

— Словом, сударь, — сказал Данглар, помолчав, — я хотел бы, чтобы вы меня поняли, и прошу вас назначить ту сумму, которую вы желали бы от меня получить.

— Но, сударь, — возразил Монте-Кристо, решивший в этом споре не уступать ни пяди, — если я просил о неограниченном кредите, то именно потому, что я не могу знать заранее, какая сумма мне может понадобиться.

Банкиру показалось, что наступила минута его торжества; с высокомерной улыбкой он откинулся в кресле.

— Говорите смело, — сказал он, — вы сможете убедиться, что наличность фирмы Данглара, хоть и ограниченная, способна удовлетворить самые высокие требования, и если даже вы попросите миллион...

— Простите? — прервал его Монте-Кристо.

— Я говорю миллион, — повторил Данглар с глупейшим апломбом.

— А зачем мне миллион? — сказал граф. — Боже милостивый! Если бы мне нужен был только миллион, то я из-за такого пустяка не стал бы и говорить о кредите. Миллион! Да у меня с собой всегда есть миллион в бумажнике или в дорожном несессере.

И Монте-Кристо вынул из маленькой книжечки, где лежали его визитные карточки, две облигации казначейства на предъявителя, по пятьсот тысяч франков каждая.

Такого человека, как Данглар, надо было именно хватить обухом по голове, а не уколоть. Удар обухом возымел свое действие: банкир покачнулся и почувствовал головокружение; он уставился на Монте-Кристо бессмысленным взглядом, его зрачки расширились.

— Послушайте, — произнес Монте-Кристо, — признайтесь, что вы просто не доверяете банкирскому дому Томсон и Френч. Ну что же, я предвидел это, и хоть мало смыслю в делах, но все же принял некоторые меры предосторожности; вот тут еще два таких же уведомления, как то, которое адресовано вам; одно от венского банкирского дома Арштейн и Эсколес к барону Ротшильду, а другое от лондонского банкирского дома Беринг к господину Лаффиту. Вам стоит только сказать слово, и я избавлю вас от всяких забот, обратившись в один из этих банков.

Это решило дело: Данглар был побежден. Он с заметным трепетом развернул венское и лондонское уведомления, брезгливо протянутые графом, и проверил подлинность подписей с тщательностью, которая могла бы показаться Монте-Кристо оскорбительной, если бы он не отнес ее к растерянности банкира.

— Да, эти три подписи стоят многих миллионов, — сказал Данглар, вставая, словно желая почтить могущество золота, которое воплощал сидящий перед ним человек. — Три неограниченных кредита. Простите, граф, но и перестав сомневаться, можно все-таки остаться изумленным.

— О, ваш банкирский дом ничем не удивишь, — со всей возможной учтивостью проговорил Монте-Кристо. — Так, значит, вы могли бы прислать мне некоторую сумму денег?

— Назовите ее, граф, я к вашим услугам.

— Ну что ж, — сказал Монте-Кристо, — если мы пришли к соглашению, — а ведь мы пришли к соглашению, верно?

Данглар кивнул.

— И вы уже не сомневаетесь? — продолжал Монте-Кристо.

— Что вы, граф! — воскликнул банкир. — Я никогда и не сомневался.

— Нет, вы только хотели получить доказательства, не более. Итак, — повторил граф, — поскольку мы пришли к соглашению и у вас больше нет никаких сомнений, назначим, если вам угодно, какую-нибудь общую сумму на первый год: скажем, шесть миллионов.

— Шесть миллионов? Отлично! — задыхаясь, произнес Данглар.

— Если мне понадобится больше, — небрежно продолжал Монте-Кристо, — мы назначим больше; но я не намерен оставаться во Франции больше года и не думаю, чтобы за год я превысил эту цифру... ну, там видно будет... Для начала, пожалуйста, распорядитесь доставить мне завтра пятьсот тысяч франков, я буду дома до полудня; а впрочем, если меня и не будет, то я оставлю своему управляющему расписку.

— Деньги будут у вас завтра в десять часов утра, граф, — ответил Данглар. — ÊàK вы желаете — золотом, ассигнациями или серебром?

— Пополам золотом и ассигнациями, пожалуйста.

И граф поднялся.

— Должен вам сознаться, граф, — сказал Данглар, — я думал, что точно осведомлен о всех крупных состояниях Европы, а между тем о вашем состоянии, по-видимому, очень значительном, мне ничего неизвестно; оно недавнего происхождения?

— Нет, сударь, — возразил Монте-Ёристо, — наоборот, оно очень старого происхождения; это нечто вроде семейного клада, который запрещено было трогать, так что накопившиеся проценты утроили капитал; назначенный завещателем срок истек всего лишь несколько лет тому назад, так что я пользуюсь им с недавнего времени; естественно, что вы ничего о нем не знаете; впрочем, скоро ситуация изменится.

При этих словах граф улыбнулся той бледной улыбкой, которая наводила такой ужас на Франца д’Эпине.

— С вашими вкусами и намерениями, — продолжал Данглар, — вы в столице заведете такую роскошь, что затмите всех нас, жалких миллионеров; но так как вы, по-видимому, любитель искусств, — помнится, когда я вошел, вы рассматривали мои картины, — то все-таки разрешите показать вам мою галерею: всё старые картины знаменитых мастеров, с ручательством за подлинность; я не люблю новых.

— Вы совершенно правы, у них всех один большой недостаток: они еще не успели сделаться старыми.

— Я вам покажу несколько скульптур Торвальдсена, Барто-лони, Ёановы — всё иностранных скульпторов. Ёак видите, я не поклонник французских мастеров.

— Вы имеете право быть несправедливым к ним, ведь они ваши соотечественники.

— Но все это мы отложим до того времени, когда познакомимся ближе; сегодня я удовольствуюсь тем, что представлю вас, если позволите, баронессе Данглар; простите мою поспешность, граф, но такой клиент, как вы, становится почти членом семейства.

Монте-Ёристо поклонился в знак того, что принимает лестное предложение финансиста.

Данглар позвонил; вошел лакей в пышной ливрее.

— Баронесса у себя? — спросил Данглар.

— Да, господин барон.

— Она одна?

— Нет, у баронессы гости.

— Надеюсь, граф, не будет нескромностью, если я представлю вас в присутствии друзей? Вы не собираетесь сохранять инкогнито?

— Нет, барон, — улыбнулся Монте-Кристо, — я не думаю, что имею право на это.

— А кто у баронессы? Господин Дебрэ? — простодушно спросил Данглар, что заставило Монте-Кристо, уже осведомленного о прозрачных тайнах его семейной жизни, едва заметно улыбнуться.

— Да, господин барон.

Данглар кивнул. Потом обратился к Монте-Кристо.

— Господин Люсьен Дебрэ, — сказал он, — это наш старый друг, личный секретарь министра внутренних дел; что касается моей жены, то она, выходя за меня, соглашалась на неравный брак, потому что она очень старинного рода: урожденная де Сервьер, а по первому браку — вдова маркиза де Наргон.

— Я не имею чести быть знакомым с баронессой Данглар; но уже встречался с господином Люсьеном Дебрэ.

— Вот как! — удивился Данглар. — Где же это?

— У господина де Морсера.

— Вы знакомы с виконтом?

— Мы встречались с ним в Риме во время карнавала.

— Ах, да, — сказал Данглар, — я что-то слышал о каком-то необыкновенном приключении с разбойниками и грабителями в каких-то развалинах. Он каким-то чудесным образом спасся. Виконт как будто рассказывал об этом моей жене и дочери, когда вернулся из Италии.

— Баронесса просит пожаловать, — доложил лакей.

— Я пройду вперед, чтобы указать вам дорогу, — с поклоном сказал Данглар.

— Следую за вами, — ответил Монте-Кристо.

IX. Серая в яблоках пара

Барон в сопровождении графа прошел длинный ряд комнат, отличавшихся пышной роскошью и безвкусицей, и дошел до будуара г-жи Данглар, небольшой восьмиугольной комнаты, стены которой были обтянуты розовым атласом и задрапированы индийской кисеей. Здесь стояли старинные золоченые кресла, обитые старинной парчой; над дверьми были нарисованы пастушеские сцены в манере Буше; две прелестные пастели в форме медальонов гармонировали с остальной обстановкой и придавали этой маленькой комнате, единственной во всем доме, некоторое своеобразие; правда, ей посчастливилось не попасть в общий план, выработанный Дангларом и его архитектором, одной из самых больших знаменитостей империи, — ее убранством занималась сама баронесса и Люсьен Дебрэ. Поэтому Данглар, большой поклонник старины, как ее понимали во времена Директории, весьма пренебрежительно относился к этому кокетливому уголку, где его, впрочем, принимали только с тем условием, чтобы он оправдал свое присутствие, приведя кого-нибудь; так что на самом деле не Данглар представлял других, а наоборот, его принимали лучше или хуже, в зависимости от того, насколько наружность гостя была приятна или неприятна баронессе.

Госпожа Данглар, красота которой еще заслуживала того, чтобы о ней говорили, хотя ей было уже тридцать шесть лет, сидела за роялем маркетри, маленьким чудом искусства, между тем как Люсьен Дебрэ у рабочего столика перелистывал альбом.

Еще да графа Люсьен успел достаточно рассказать о

нем баронессе. Читатели уже знают, какое сильное впечатление за завтраком у Альбера произвел Монте-Кристо на его гостей; и несмотря на то что Дебрэ трудно было чем-нибудь поразить, это впечатление у него еще не изгладилось, что и отразилось на сведениях, сообщенных им баронессе. Таким образом, любопытство г-жи Данглар, возбужденное прежними рассказами Морсера и новыми подробностями, услышанными от Люсьена, было доведено до крайности. И рояль и альбом были всего лишь светской уловкой, помогающей скрыть волнение. Вследствие всего этого баронесса встретила г-на Данглара улыбкой, чего обычно не делала. Графу, в ответ на его поклон, был сделан церемонный, но вместе с тем грациозный реверанс.

Со своей стороны, Люсьен приветствовал графа как недавнего знакомого, а Данглара дружески.

— Баронесса, — сказал Данглар, — разрешите представить вам графа Монте-Кристо, которого мне рекомендуют римские корреспонденты; я лично могу добавить только одно, но это сразу же сделает его кумиром всех наших прекрасных дам: он приехал в Париж с намерением пробыть здесь год и за это время потратить шесть миллионов; это сулит нам целую серию балов, обедов и ужинов; причем, надеюсь, граф не забудет и нас, так же как и мы его не забудем в случае какого-нибудь маленького торжества в нашем доме.

Хотя это представление и отдавало грубой лестью, но так редко случается встретить человека, приехавшего в Париж с целью истратить за один год княжеское состояние, что г-жа Данг-лар окинула графа взглядом, не лишенным некоторого интереса.

— И вы приехали, граф... — спросила она.

— Вчера утром, баронесса.

— И приехали, согласно вашей привычке, о которой я уже слышала, с того края света?

— На этот раз всего-навсего из Кадикса.

— Но вы приехали в самое плохое время года. Летом Париж отвратителен: нет ни балов, ни раутов, ни праздников. Итальянская опера уехала в Лондон, Французская опера кочует где угодно, только не здесь; а Французского театра, как вам известно, вообще больше нет. Из развлечений у нас остались только плохонькие скачки на Марсовом Поле и в Сатори. Граф, будут ли ваши лошади участвовать в скачках?

— Я буду делать все, что принято в Париже, — сказал Монте-Кристо, — если мне посчастливится встретить кого-нибудь, кто расскажет мне о французских обычаях.

— Вы любитель лошадей?

— Я провел часть жизни на Востоке, баронесса, а восточные народы ценят только две вещи на свете: благородство лошадей и женскую красоту.

— Вам следовало бы, любезности ради, назвать женщин первыми.

— Вот видите, баронесса, как я был прав, когда выражал желание иметь наставника, который мог бы познакомить меня с французскими обычаями.

В эту минуту вошла горничная баронессы Данглар и, подойдя к госпоже, шепнула ей на ухо несколько слов.

Госпожа Данглар побледнела.

— Не может быть! — сказала она.

— Но это чистая правда, сударыня, — настаивала горничная.

Госпожа Данглар обернулась к мужу.

— Неужели это так?

— Что именно? — взволнованно спросил Данглар.

— То, что мне сказала горничная...

— А что она вам сказала?

— Она говорит, что когда кучер пошел закладывать моих лошадей, их в конюшне не оказалось; что это значит, позвольте вас спросить?

— Сударыня, — сказал Данглар, — выслушайте меня.

— Да, я вас слушаю, сударь, потому что мне любопытно узнать, что вы скажете; пусть эти господа рассудят нас, а я начну с того, что расскажу им все по порядку. Господа, — продолжала баронесса, — у барона Данглара в конюшне стоят десять лошадей; из этих десяти лошадей две принадлежат мне, дивные лошади, лучшая пара в Париже; да вы их знаете, Дебрэ, мои серые в яблоках. И вот в тот самый день, как госпожа де Вильфор просит у меня мой выезд, когда я уже обещала его на завтра для прогулки в Булонском лесу, эта пара исчезает! Господину Данглар, очевидно, представился случай нажить несколько тысяч франков, и он их продал. Боже, что за отвратительные люди эти торгаши!

— Сударыня, — ответил Данглар, — лошади были слишком резвы, ведь это были четырехлетки, и я вечно дрожал за вас.

— Вы отлично знаете, — заявила баронесса, — что у меня уже месяц служит лучший кучер Парижа, если только вы его не продали вместе с лошадьми.

— Мой друг, я вам найду такую же пару, даже еще лучше, если это возможно; но лошадей смирных, спокойных, которые не будут внушать мне такой страх, как эти.

Баронесса с глубоким презрением пожала плечами.

Данглар сделал вид, что не заметил этого более чем супружеского жеста, и обратился к Монте-Кристо.

— Право, граф, я сожалею, что не познакомился с вами раньше, — сказал он, — ведь вы сейчас устраиваетесь?

— Конечно, — подтвердил граф.

— Я бы вам их предложил. Представьте себе, что я продал их за бесценок; но, как уже сказал, я был рад избавиться от них; такие лошади годятся только для молодого человека.

— Я вам очень благодарен, — сказал граф, — я приобрел сегодня довольно сносную пару, и недорого. Да вот, посмотрите, господин Дебрэ, вы, кажется, любитель?

В то время как Дебрэ направлялся к окну, Данглар подошел к жене.

— Понимаете, — прошептал он, — мне предложили за эту пару сумасшедшую цену. Не знаю, кто этот решивший разориться безумец, который послал ко мне сегодня своего управляющего, но я нажил на ней шестнадцать тысяч франков; не сердитесь, из них я дам вам четыре тысячи и две тысячи Эжени.

Госпожа Данглар кинула на своего мужа уничтожающий взгляд.

— Господи боже! — воскликнул Дебрэ.

— Что такое? — спросила баронесса.

— Нет, я не ошибаюсь, это ваша пара, ваши лошади запряжены в карету графа.

— Мои серые в яблоках! — вскрикнула г-жа Данглар и подбежала к окну.

— В самом деле это они, — сказала она.

Данглар разинул рот.

— Не может быть! — с деланым изумлением сказал Монте-Кр исто.

— Невероятно! — пробормотал банкир. Баронесса шепнула два слова Дебрэ, и тот подошел к Монте-Кристо.

— Баронесса просит сказать, сколько ее муж взял с вас за выезд?

— Право, не знаю, — произнес граф, — это мой управляющий сделал мне сюрприз, и... он, кажется, обошелся мне тысяч в тридцать.

Дебрэ пошел передать этот ответ баронессе.

Данглар был так бледен и расстроен, что граф сделал вид, что жалеет его.

— Вот видите, — сказал он ему, — до чего женщины неблагодарны: ваша предупредительность нисколько не тронула баронессу; неблагодарны — не то слово, следовало бы сказать — безумны. Но что поделаешь! Все, что опасно, привлекает; поверьте, любезный барон, проще всего — предоставить им поступать, как вздумается; если они разобьют себе голову, им по крайней мере придется пенять только на себя.

Данглар ничего не ответил; он предчувствовал, что в недалеком будущем его ждет жестокая сцена: брови баронессы уже сдвинулись и, подобно челу Юпитера Громовержца, предвещали грозу. Дебрэ, чувствуя, что она надвигается, сослался на дела и ушел. Монте-Кристо, не желая повредить положению, которое он рассчитывал занять, решил не оставаться дольше, откланялся и удалился, предоставив барона гневу его жены.

«Отлично! — уходя, думал Монте-Кристо. — Пр оизошло именно то, чего я хотел; теперь в моей власти восстановить семейный мир и завладеть сердцем мужа и жены. Какая удача! Однако, — прибавил он про себя, — я не был представлен мадемуазель Эжени Данглар, с которой мне очень хотелось бы познакомиться. Ничего, — продолжал он размышлять со своей обычной улыбкой, — мы в Париже, и время терпит... Это от нас не уйдет!..»

С этими мыслями граф сел в экипаж и поехал домой.

Два часа спустя г-жа Данглар получила от графа МонтеКристо очаровательное письмо: он писал, что не желает начинать парижскую жизнь с того, что огорчит красивую женщину, и умоляет баронессу принять лошадей обратно.

Они были в той же упряжи, в которой она их видела днем, только в каждую из розеток, надетых на уши лошадей, граф велел вставить по алмазу.

Данглар тоже получил письмо. Граф просил его позволить баронессе выполнить каприз миллионера и простить ему восточную манеру, с которой он возвращает лошадей.

Вечером Монте-Кристо уехал в Отейль в сопровождении Али.

На следующий день, около трех часов дня, вызванный звонком Али вошел в кабинет графа.

— Али, — сказал ему граф, — ты мне часто говорил, что ловко бросаешь лассо.

Али кивнул головой и горделиво выпрямился.

— Отлично!.. Так что при помощи лассо ты сумел бы остановить быка?

Али снова кивнул.

— И тигра?

Али кивнул.

— И льва?

Али сделал жест человека, кидающего лассо, и изобразил сдавленное рычание.

— Да, я понимаю, — сказал Монте-Кристо, — ты охотился на львов.

Али гордо кивнул головой.

— А ты сумеешь остановить взбесившихся лошадей?

Али улыбнулся.

— Так слушай, — произнес Монте-Кристо. — Скоро мимо нас промчится экипаж с двумя взбесившимися лошадьми, серыми в яблоках, теми самыми, которые у меня были вчера. Пусть тебя раздавят, но ты должен остановить экипаж у моих ворот.

Али вышел на улицу и провел у ворот черту поперек мостовой, потом вернулся в дом и показал черту своему господину, следившему за ним взглядом.

Граф тихонько похлопал его по плечу; этим он обычно выражал Али свою благодарность. После этого нубиец снова вышел из дому, уселся на угловой тумбе и закурил трубку, между тем как Монте-Кристо ушел к себе, не заботясь больше ни о чем.

Однако к пяти часам, когда граф поджидал экипаж, в его поведении стали заметны легкие признаки нетерпения; он ходил взад и вперед по комнате, окна которой выходили на улицу, иногда прислушиваясь и подходя к окну, из которого ему был виден Али, выпускавший клубы дыма с размеренностью, указывавшей, что нубиец полностью поглощен этим важным занятием.

Вдруг послышался отдаленный стук колес, который очень быстро приближался; потом показалась коляска, кучер которой тщетно старался сдержать взмыленных лошадей, мчавшихся бешеным галопом.

В коляске сидели молодая женщина и ребенок лет восьми; они тесно прижались друг к другу и от безмерного ужаса потеряли даже способность кричать; коляска трещала; наскочи колесо на камень или зацепись за дерево, она, несомненно, разбилась бы вдребезги. Коляска неслась посреди мостовой, и со всех сторон раздавались крики ужаса.

Тогда Али отложил в сторону чубук, вынул из кармана лассо, бросил его и тройным кольцом охватил передние ноги левой лошади; она протащила его за собой еще несколько шагов, потом, опутанная лассо, упала, сломав дышло и мешая той лошади, которая осталась на ногах, двинуться дальше. Кучер воспользовался этой задержкой и спрыгнул с козел; но Али уже зажал пальцами ноздри второй лошади, и она, заржав от боли, судорожно дергаясь, повалилась рядом с левой.

На все это потребовалось не больше времени, чем нужно пуле, чтобы попасть в цель.

Однако этого времени оказалось достаточно, чтобы из дома, перед которым все это произошло, успел выскочить мужчина в сопровождении нескольких слуг. Едва кучер распахнул дверцу, как он вынес из коляски даму, которая одной рукой еще цеплялась за подушку, а другой прижимала к груди потерявшего сознание сына. Монте-Кристо отнес обоих в гостиную и положил на диван.

— Вам больше нечего бояться, сударыня, — произнес он, — вы спасены.

Женщина пришла в себя и вместо ответа указала глазами на сына; ее взгляд был красноречивее всяких слов.

В самом деле, ребенок все еще был в обмороке.

— Понимаю, сударыня, — сказал граф, осматривая ребенка, — но не беспокойтесь, с ним ничего не случилось, это просто от страха.

— Ради бога! — воскликнула мать. — Может быть, вы только успокаиваете меня? Смотрите, как он бледен! Мальчик мой! Эдуар! Откликнись! Скорее пошлите за доктором. Я все отдам, чтобы спасли моего сына!

Монте-Кристо сделал знак рукой, пытаясь ее успокоить, затем открыл какой-то ящичек, достал инкрустированный золотом флакон из богемского хрусталя, наполненной красной, как кровь, жидкостью, и дал упасть одной капле на губы ребенка.

Мальчик, все еще бледный, тотчас же открыл глаза.

Видя это, мать чуть не обезумела от радости,

— Да где же я? — воскликнула она. — И кому я обязана спасением?

— Вы находитесь в доме человека, который счастлив, что мог избавить вас от горя, — ответил Монте-Кристо.

— О, проклятое любопытство! — сказала дама. — Весь Париж говорил о великолепных лошадях госпожи Данглар, и я по своей глупости захотела покататься на них.

— Как? ул граф с прекрасно разыгранным изум

лением. — Разве это лошади баронессы?

— Да, сударь; вы знакомы с ней?

— С госпожой Данглар?.. Я имею честь быть с ней знакомым, и я вдвойне рад, что вы избежали опасности, которой подвергались из-за этих лошадей, потому что вы могли бы винить в несчастье меня; этих лошадей я вчера купил у барона, но баронесса была так огорчена, что я вчера же отослал их прося принять обратно.

— Так значит, вы граф Монте-Кристо, о котором так много говорила Эрмина?

— Да, сударыня, — ответил граф.

— А меня зовут Элоиза де Вильфор.

Граф поклонился с видом человека, которому называют совершенно незнакомое имя.

— Как вам будет благодарен господин де Вильфор! — продолжала Элоиза. — Ведь вы спасли нам обоим жизнь; вы вернули ему жену и сына. Если бы не ваш храбрый слуга, мы бы оба погибли.

— Сударыня, мне страшно подумать, какой опасности вы подвергались.

— Но я надеюсь, вы разрешите мне вознаградить достойным образом самоотверженность этого человека?

— Нет, прошу вас, — ответил Монте-Кристо, — не портите мне Али ни похвалами, ни наградами; я не хочу приучать его к этому. Али мой раб; спасая вам жизнь, он тем самым служит мне, а служить мне — его долг.

— Но он рисковал жизнью! — возразила г-жа де Вильфор, подавленная его повелительным тоном.

— Эту жизнь спас я, — заявил Монте-Кристо, — следовательно, она принадлежит мне.

Госпожа де Вильфор замолчала; быть может, она задумалась о том, почему этот человек с первого же взгляда производил такое сильное впечатление на окружающих.

Во время этого короткого молчания граф мог спокойно рассмотреть ребенка, которого мать покрывала поцелуями. Он был маленький и хрупкий, с белой кожей, какая бывает у рыжеволосых детей; а между тем его выпуклый лоб закрывали густые черные волосы, не поддающиеся завивке, и, обрамляя лицо, спускались до плеч, оттеняя живость взгляда, в котором светились затаенное лукавство и детская злость; у него был большой рот с тонкими губами, которые только слегка порозовели. Этому восьмилетнему ребенку по выражению лица можно было дать, по крайней мере, лет двенадцать. Едва придя в себя, он резким движением вырвался из объятий матери и побежал открывать ящичек, из которого граф достал эликсир; затем, ни у кого не спрашивая, как ребенок, привыкший исполнять все свои прихоти, он начал откупоривать флаконы.

— Не трогай это, дружок, — поспешно сказал граф, — некоторые из этих жидкостей опасно не только пить, но даже нюхать.

Госпожа де Вильфор побледнела и отвела руку сына, притянув его к себе; но успокоившись, она все же кинула на ящичек быстрый, но выразительный взгляд, на лету подхваченный графом.

В эту минуту вошел Али.

Госпожа де Вильфор ласково взглянула на него и еще крепче прижала к себе ребенка.

— Эдуар, — сказала она, — посмотри на этого достойного слугу; он очень храбрый, он рисковал своей жизнью, чтобы остановить наших взбесившихся лошадей и коляску. Поблагодари его: если бы не он, нас обоих, вероятно, сейчас уже не было бы в живых.

Мальчик надул губы и презрительно отвернулся.

— Какой урод! — скривился он.

Граф улыбнулся, как будто ребенок поступил именно так, как он ждал; г-жа де Вильфор пожурила сына, но так мягко, что это вряд ли пришлось бы по вкусу Жан-Жаку Руссо, если бы маленького Эдуара звали Эмилем.

— Видишь, — по-арабски сказал граф Али, — эта дама просит сына поблагодарить тебя за то, что ты спас им жизнь, а ребенок говорит, что ты слишком уродлив.

Али повернул свое умное лицо и посмотрел на ребенка, не меняя выражения; но по дрожанию его ноздрей Монте-Кристо понял, что араб обижен до глубины души.

— Граф, — произнесла г-жа де Вильфор, вставая и собираясь идти, — вы всегда живете в этом доме?

— Нет, сударыня, — ответил граф, — я сюда иногда приезжаю, а живу на Елисейских Полях, в доме номер тридцать. Но я вижу, что вы совершенно оправились и собираетесь идти. Я уже распорядился, чтобы лошадей запрягли в мою карету, и Али, этот урод, — сказал он, улыбаясь мальчику, — отвезет вас домой, а ваш кучер останется здесь, чтобы присмотреть за починкой коляски. Как только это будет сделано, одна из моих запряжек доставит ее прямо к госпоже Данглар.

— Но я ни за что не решусь ехать на этих лошадях, — проговорила г-жа де Вильфор.

— Вы увидите, — ответил Монте-Кристо, — что в руках Али они станут кроткими, как овечки.

Тем временем Али подошел к лошадям, которых с большим трудом подняли на ноги. В руках он держал маленькую губку, пропитанную ароматическим уксусом; он потер ею ноздри и виски покрытых пеной и потом лошадей; они тотчас же стали громко фыркать и несколько секунд дрожали всем телом.

Потом, на глазах у собравшейся перед домом толпы, привлеченной зрелищем разбитой коляски и слухами о случившемся, Али велел впрячь лошадей в карету графа, взял в руки вожжи и взобрался на козлы. К великому изумлению всех, кто видел, как эти лошади только что неслись вихрем, ему пришлось усиленно стегать их кнутом, чтобы заставить тронуться с места, и то от этих хваленых серых, совершенно остолбеневших, окаменевших, помертвевших лошадей ему удалось добиться только самой неуверенной и вялой рыси; г-же де Вильфор потребовалось около двух часов, чтобы добраться до предместья Сент-Оноре, где она жила.

Как только г-жа де Вильфор вернулась домой и первое волнение улеглось, она написала г-же Данглар следующее письмо:

«Дорогая Эрмина!

Меня и моего сына только что чудом спас от смерти тот самый граф Монте-Кристо, о котором мы столько говорили вчера вечером и которого я никак не ожидала встретить сегодня. Вчера вы говорили мне о нем с восхищением, над которым я смеялась со всем доступным мне остроумием, но сегодня я нахожу, что ваше восхищение этим человеком было недостаточным. В Ранелаге ваши лошади понесли, и мы, несомненно, разбились бы насмерть о первое встречное дерево или первую тумбу в деревне, если бы вдруг какой-то араб, негр, нубиец — словом, какой-то чернокожий, слуга графа, кажется, по его приказу, не остановил мчавшихся лошадей, рискуя собственной жизнью; это просто чудо, что он уцелел. Тут \ граф, отнес нас к себе и вернул моего Эдуара к

жизни. Домой нас доставили в собственной карете графа; вашу коляску вернут завтра. Лошади очень ослабели после этого несчастного случая, они точно одурели; можно подумать, будто они не могут себе простить, что дали человеку усмирить их. Граф поручил мне передать вам, что если они проведут спокойно два дня в конюшне, питаясь только ячменем, то снова будут в таком же цветущем, то есть устрашающем состоянии, как вчера.

До свидания! Я не благодарю вас за прогулку; но все-таки с моей стороны было бы неблагодарностью сердиться на вас за капризы вашей пары, потому что такому капризу я обязана знакомством с графом Монте-Кристо, а этот знатный иностранец кажется мне, даже помимо его миллионов, такой интересной и любопытной загадкой, что я всеми силами постараюсь разгадать ее, даже если бы мне для этого пришлось снова прокатиться по Булонскому лесу на ваших лошадях.

Эдуар перенес этот случай с поразительным мужеством. Он, правда, потерял сознание, но до этого ни разу не вскрикнул, а после не пролил ни слезинки. Вы мне снова скажете, что меня ослепляет материнская любовь, но в этом хрупком и нежном теле живет железный дух. Валентина шлет сердечный привет вашей милой Эжени, а я от всего сердца целую вас.

Элоиза де Вильфор.

P. S. Дайте мне возможность каким-нибудь образом встретиться у вас с этим графом Монте-Кристо, я непременно хочу его снова увидеть. Между прочим, мне удалось убедить г-на де Вильфора отдать ему визит; я надеюсь, что он сделает это».

Вечером отейльское происшествие было у всех на устах: Аль-бер рассказывал о нем своей матери, Шато-Рено — в Жокей-клубе, Дебрэ — в салоне министра; даже Бошан оказал графу внимание, посвятив ему в своей газете двадцать строчек в отделе происшествий, что сделало благородного чужестранца героем в глазах всех женщин высшего света. Очень многие оставляли свои карточки у г-жи де Вильфор, чтобы иметь возможность при случае повторить визит и услышать из ее уст рассказ об этом необычайном событии.

Что касается г-на де Вильфора, то, как писала Элоиза, он надел черный фрак, белые перчатки, нарядил лакеев в самые лучшие ливреи и, сев в парадный экипаж, в тот же вечер отправился в дом № 30 на Елисейских Полях.

X. Философия

Если бы граф Монте-Кристо дольше вращался в парижском свете, он по достоинству оценил бы поступок г-на де Вильфора. Хорошо принятый при дворе — безразлично, был на троне король из старшей линии или из младшей, был первый министр доктринером, либералом или консерватором, — признанный всеми как чрезвычайно искусный человек, как это обычно бывает с людьми, никогда не терпевшими политических неудач, ненавидимый многими, но горячо защищаемый некоторыми, хоть и не любимый никем, — Вильфор занимал высокое положение в судебном ведомстве и держался на этой высоте, как какой-нибудь Арлэ или Моле[44]. Его салон, хоть и оживленный присутствием молодой жены и восемнадцатилетней дочери от первого брака, был одним из тех строгих парижских салонов, где царит культ традиций и религия этикета. Холодная учтивость, абсолютная верность принципам правительства, глубокое презрение к теориям и теоретикам, глубокая ненависть ко всяким философствованиям — вот что составляло видимую сущность частной и общественной жизни г-на де Вильфора, который был не только судебным деятелем, но почти дипломатом. Его отношение к прежнему двору, о котором он всегда упоминал почтительно и с достоинством, заставляли и нынешний относиться к нему с уважением, и он столько знал, что с ним не только всегда считались, но даже иногда прибегали к его советам. Может быть, все было бы иначе, если бы нашлась возможность избавиться от Вильфора; но он, как непокорный своему сюзерену феодальный властитель, заперся в неприступной крепости. Этой крепостью был чин королевского прокурора, преимуществами которого он отлично умел пользоваться и с которым он расстался бы лишь для депутатского кресла, что позволило бы ему сменить нейтралитет на оппозицию.

Обычно Вильфор мало кому наносил или отдавал визиты. Это делала за него жена; в свете уже привыкли к этому и приписывали многочисленным и важным занятиям судьи то, что в действительности делалось из расчетливого высокомерия, из подчеркнутого аристократизма, в полном соответствии с аксиомой: «Показывай, что уважаешь себя, — и тебя будут уважать»; эта аксиома гораздо полезней в нашем мире, чем греческое: «Познай самого себя», ныне замененное гораздо менее трудным и более выгодным искусством познавать других. Для своих друзей Вильфор был могущественным покровителем; для недругов — тайным, но непримиримым противником; для равнодушных — скорее статуей, изображающей закон, чем живым человеком; высокомерный вид, бесстрастное лицо, бесцветный, тусклый или дерзко пронизывающий и испытывающий взгляд — таков был этот человек, чей пьедестал сначала соорудили, а затем укрепили четыре удачно нагроможденных друг на друга революции.

Вильфор пользовался репутацией наименее любопытного и наименее банального человека во Франции; он ежегодно давал бал, где появлялся только на четверть часа, то есть на сорок пять минут меньше, чем король на придворных балах; его никогда не видели ни в театрах, ни на концертах — словом, ни в одном общественном месте; изредка он играл партию в вист, и в этом случае ему старались подобрать достойных партнеров: какого-нибудь посланника, архиепископа, князя, какого-нибудь президента или, наконец, вдовствующую герцогиню.

Вот каким был человек, экипаж которого остановился у дверей графа Монте-Кристо.

Камердинер доложил о г-не де Вильфоре в ту минуту, когда граф, наклонившись над большим столом, изучал по карте путь из Санкт-Петербурга в Китай.

Королевский прокурор вошел в комнату тем же степенным, размеренным шагом, каким входил в зал суда; это был тот же человек, или, вернее, почти тот же человек, которого мы некогда знали в Марселе как помощника прокурора. Природа, всегда последовательная, ничего не изменила и для него. Из тонкого он стал тощим, из бледного — желтым; глубоко сидящие глаза ввалились, так что очки в золотой оправе, сливаясь с глазными впадинами, казались частью лица; за исключением белого галстука, весь костюм был совершенно черный, и этот траурный цвет нарушала лишь едва заметная красная ленточка в петлице, напоминавшая нанесенный кистью кровавый мазок.

Как ни владел собой Монте-Кристо, все же, отвечая на поклон, он с явным любопытством взглянул на прокурора. Виль-фор, недоверчивый по привычке и не имевший обыкновения слепо восхищаться чудесами светской жизни, был более склонен смотреть на благородного чужестранца, — так уже прозвали Монте-Кристо, — как на авантюриста, избравшего новую арену деятельности, или как на сбежавшего преступника, чем как на князя папского престола или султана из «Тысячи и одной ночи».

— Милостивый государь, — сказал Вильфор тем визгливым голосом, к которому прибегают прокуроры в ораторских выступлениях и от которого не могут или не хотят избавиться и в разговорной речи, — милостивый государь, исключительная услуга, оказанная вами вчера моей жене и сыну, налагает на меня в отношении вас долг благодарности. Поэтому я явился выполнить этот долг и выразить вам всю свою признательность.

И их словах суровый взгляд Вильфора был полон вы сокомерия. Он произнес их своим обычным тоном главного прокурора, при этом его шея и плечи оставались неподвижными, что заставляло льстецов утверждать, что он живая статуя закона.

— Милостивый государь, — ответил с такой же ледяной холодностью граф, — я счастлив, что мог сохранить матери ее ребенка, потому что материнская любовь, как говорят, самое святое из чувств; и это счастье, выпавшее на мою долю, избавляло вас от необходимости выполнять то, что вы называете долгом и что для меня является честью, которой я, разумеется, очень дорожу, так как знаю, что господин де Вильфор редко кого ею удостаивает, но которая, как высоко я ее ни ставлю, менее ценна в моих глазах, чем внутреннее удовлетворение.

Вильфор, изумленный этим неожиданным для него выпадом, вздрогнул, как воин, чувствующий нанесенный ему удар сквозь броню, и возле губ появилась презрительная складка, указывающая, что он никогда и не причислял графа Монте-Кристо к отменно учтивым людям. Он окинул взглядом комнату, ища другую тему, чтобы возобновить разговор, казалось, безнадежно погибший. Вильфор увидел карту, которую Монте-Кристо изучал в ту минуту, когда он вошел, и заметил:

— Вы интересуетесь географией? Это интересно, особенно для вас, ведь вы, как уверяют, посетили столько стран, сколько их изображено в этом атласе.

— Да, — ответил граф, — я задался целью произвести на человечестве в целом то, что вы ежедневно проделываете на исключениях, — то есть физиологическое исследование. Я считал, что впоследствии мне будет легче перейти от целого к части, чем от части к целому. Алгебраическая аксиома требует, чтобы из известного выводили неизвестное, а не из неизвестного известное... Но садитесь же, прошу вас.

И Монте-Кристо жестом указал королевскому прокурору на кресло, которое тот был вынужден собственноручно придвинуть к столу, а сам просто опустился в то, на которое опирался коленом, когда вошел Вильфор; таким образом, граф теперь сидел вполоборота к своему гостю, спиной к окну и опираясь локтями на географическую карту, о которой шла речь. Разговор принимал характер, совершенно аналогичный той беседе, которая велась у Морсера и у Данглара, — если не по обстановке, то по положению участников.

— Да вы философствуете, — начал Вильфор после паузы, во время которой он собирался с силами, как атлет, встретивший опасного противника. — Честное слово, если бы мне, как вам, нечего было делать, я выбрал бы себе менее унылое занятие.

— Вы правы, — ответил Монте-Кристо, — когда при солнечном свете изучаешь человеческую натуру, она выглядит довольно мерзко. Но вы, кажется, изволили сказать, что мне нечего делать? А скажите, кстати, вы-то сами, по-вашему, что-нибудь делаете? Проще говоря, считаете ли вы, что то, что вы делаете, достойно называться делом?

При очередном резком выпаде странного противника изумление Вильфора удвоилось; давно уже прокурор не слышал такого смелого парадокса, — вернее, он слышал его в первый раз.

Королевский прокурор решил ответить.

— Вы иностранец, — сказал он, — и вы, кажется, сами говорили, что часть вашей жизни прошла на Востоке; следовательно, вы не можете знать, насколько человеческое правосудие, стремительное в варварских странах, действует осторожно и методично у нас.

— Как же, как же; это pede claudo[45] древних. Я все это знаю, потому что в каждой стране я больше всего интересовался именно правосудием и сравнивал уголовное судопроизводство каждой нации с естественным правосудием; и должен сказать, что закон первобытных народов, закон возмездия, по-моему, Богу угоднее всего.

— Если бы этот закон был введен, — произнес королевский прокурор, — он бы весьма упростил наши уложения о наказаниях, и в этом случае нашим судьям, как вы сказали, действительно нечего было бы делать.

— К этому, может быть, мы еще придем, — ответил МонтеКристо. — Вы ведь знаете, что человек от сложного переходит к простому; а простое всегда совершенно.

— Но пока, — сказал прокурор, — существуют наши законы с их противоречивыми статьями, почерпнутыми из галльских обычаев, римского права и франкских традиций; и вы должны согласиться, что знание всех этих законов приобретается не так легко и нужно много трудиться, чтобы приобрести это знание, и немалые умственные способности, чтобы, изучив эту науку, не забыть ее.

— Я того же мнения, но все, что вы знаете о французских законах, я знаю о законах всех наций: английские, турецкие, японские и индусские законы мне так же хорошо известны, как и французские; поэтому я был прав, говоря, что по сравнению с тем, что я проделал, вы мало что делаете, и по сравнению с тем, что я изучил, вам еще многому надо поучиться.

— Но для чего вы изучали все это? — спросил удивленный Вильфор.

Монте-Кристо улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — я вижу, что, несмотря на вашу репутацию необыкновенного человека, вы смотрите на вещи с общественной точки зрения, материальной и обыденной, начинающейся и кончающейся человеком, то есть с самой ограниченной и узкой точки зрения, возможной для человеческого разума.

— Что вы хотите этим сказать? — произнес, все более изумляясь, Вильфор. — Я вас... не совсем понимаю.

— Я хочу сказать, что, глядя на социальную организацию народов, вы видите лишь механизм машины, а не того совершенного мастера, который приводит ее в движение; вы замечаете вокруг себя только чиновников, назначенных на должности министрами или королем, а люди, которых Бог поставил выше чиновников, министров и королей, поручив им выполнение миссии, а не исполнение должности, — эти люди ускользают от ваших близоруких глаз. Это свойственно человеку с его несовершенными и слабыми органами. Товий принял ангела, явившегося возвратить ему зрение, за обыкновенного юношу. Народы считали Атиллу, явившегося уничтожить их, таким же завоевателем, как и все остальные. Им обоим пришлось открыть свое божественное назначение, чтобы быть узнанными; одному пришлось сказать: «Я ангел Господень», а другому: «Я Божий молот», чтобы их божественная сущность открылась.

—И вы, — сказал удивленный Вильфор, думая, что он говорит с фанатиком или безумцем, — вы считаете себя одним из этих необыкновенных существ, о которых только что говорили?

—А почему бы нет? — холодно спросил Монте-Кристо.

— Прошу извинить меня, — проговорил сбитый с толку Вильфор, — но, собираясь к вам, я не знал, что познакомлюсь с человеком, чьи знания и ум настолько превышают обычные знания и обычный человеческий разум. У нас, несчастных людей, испорченных цивилизацией, не принято, чтобы знатные обладатели огромных состояний, подобные вам, — так по крайней мере уверяют: вы видите, я ни о чем не спрашиваю, а только повторяю то, что слышал, — так вот, у нас не принято, чтобы такие баловни фортуны тратили время на социальные проблемы, на философские мечтания, созданные разве что для утешения тех, кому судьба отказала в земных благах.

— Скажите, — ответил граф, — неужели вы достигли занимаемого вами высокого положения, ни разу не подумав и не увидев, что возможны исключения; и неужели вы, которому следовало бы быть таким проницательным и справедливым, никогда не пытались проникнуть в самую сущность человека? Разве судья не должен быть не только лучшим применителем закона, не только самым хитроумным истолкователем темных статей, но и стальным зондом, исследующим человеческие сердца, пробным камнем для того золота, из которого сделана всякая душа, с большей или меньшей примесью лигатуры?

— Вы, право, ставите меня в тупик, — сказал Вильфор, — я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил так, как вы.

— Это потому, что вы никогда не выходили из круга обычных жизненных явлений и никогда не осмеливались посмотреть в высшие сферы, которые Бог населил невидимыми и исключительными созданиями.

— И вы допускаете, что эти сферы существуют, что исключительные и невидимые создания окружают нас?

— А почему бы нет? Разве вы видите воздух, которым дышите и без которого не могли бы существовать?

— Но в таком случае мы не видим тех, о ком вы говорите.

— Нет, вы их видите, когда Богу угодно, чтобы они материализовались; вы их касаетесь, сталкиваетесь с ними, разговариваете, и они вам отвечают.

— Признаюсь, — улыбнулся Вильфор, — очень бы хотел, чтобы меня предупредили, когда одно из таких созданий столкнется со мной.

— Ваше желание исполнилось: вас уже предупредили, и я еще раз предупреждаю вас.

— Так что вы сами...

— Да, я одно из этих исключительных созданий, и думаю, что до сих пор ни один человек в мире не был в таком положении, как я. Державы царей ограничены — либо горами, либо реками, либо чужими нравами и обычаями, либо иноязычием. Мое же царство необъятно, как мир, потому что я ни итальянец, ни француз, ни индус, ни американец, ни испанец — я космополит. Ни одно государство не может считать себя моей родиной, и только Богу известно, в какой стране я умру. Я принимаю все обычаи, я говорю на всех языках. Вам кажется, что я француз, не правда ли, потому что я говорю по-французски так же свободно и так же чисто, как вы ? А вот Али, мой нубиец, принимает меня за араба; Бертуччо, мой управляющий, — за уроженца Рима; Гайде, моя невольница, считает меня греком. Я не принадлежу ни одной стране, не ищу защиты ни у одного правительства, ни одного человека не считаю своим братом, — и потому ни одно из тех сомнений, которые связывают могущественных, и ни одно из тех препятствий, которые останавливают слабых, меня не останавливает и не связывает. У меня только два противника — это время и расстояние, — но своей настойчивостью я побеждаю их. Третий, и самый страшный, — это мое положение смертного.

Только смерть может остановить меня раньше, чем я достигну намеченной цели; все остальное я рассчитал. То, что люди называют превратностями судьбы, — разорение, перемены, случайности, — все это я предвидел; некоторые из них могут задеть меня, но ни одно не может свалить. Пока я не умру, я буду оставаться таким же, как и теперь; вот почему я говорю вам вещи, которых вы никогда не слышали, даже из королевских уст, потому что короли в вас нуждаются, а остальные люди вас боятся. едь кто не говорит себе в нашем, так смешно устроенном обществе: «Может быть, и мне когда-нибудь придется иметь дело с королевским прокурором!»

— А разве к вам самому это не относится? Ведь если вы живете во Франции, вы, естественно, подчинены французским законам.

— Я это знаю, — ответил Монте-Кристо. — Но когда я собираюсь в какую-нибудь страну, я начинаю с того, что известными мне путями стараюсь изучить всех тех людей, которые могут быть мне чем-нибудь полезны или опасны, и в конце концов я узнаю их так же хорошо, а может быть, даже и лучше, чем они сами себя знают. Это приводит к тому, что любой королевский прокурор, с которым мне придется иметь дело, несомненно, окажется в более затруднительном положении, чем я.

— Вы хотите сказать, — произнес с некоторым колебанием Вильфор, — что так как человеческая природа слаба, то всякий человек, по-вашему, совершал в жизни... ошибки?

— Ошибки... или преступления, — небрежно ответил Монте- Кр исто.

— И что вы единственный из всех людей, которых вы, по вашим же словам, не признаете братьями, — продолжал слегка изменившимся голосом Вильфор, — вы единственный совершенны?

— Не овершенен, — уточнил граф, — непроницаем, только и всего. Но прекратим этот разговор, если он вам не по душе; мне ваше правосудие угрожает не более, чем вам моя прозорливость.

— Нет-нет, — с живостью сказал Вильфор, явно опасавшийся, что графу покажется, будто он желает оставить эту тему, — зачем же! Ваша блестящая и почти вдохновенная речь вознесла меня над обычным уровнем; мы уже не разговариваем — мы рассуждаем. А богословы с сорбоннской кафедры или философы в своих спорах, сами знаете, иногда говорят друг другу жестокие истины; предположим, что мы занимаемся социальным богословием или богословской философией; и я вам скажу следующую истину, какой бы горькой она ни была: «Брат мой, вас обуяла гордыня; вы превыше других, но превыше вас Бог».

— Превыше всех, — проговорил Монте-Кристо так проникновенно, что Вильфор невольно вздрогнул, — моя гордость — для людей, этих гадов, всегда готовых подняться против того, кто выше их и кто не попирает их ногами. Но я повергаю свою гордость перед Богом, который вывел меня из ничтожества и сделал тем, что я теперь.

— В таком случае, граф, я восхищаюсь вами, — сказал Вильфор, впервые в течение разговора назвав собеседника этим титулом. — Да, если вы в самом деле обладаете силой, если вы высшее существо, если вы святой или непроницаемый человек, — вы правы; это в сущности почти одно и то же, — тогда ваша гордость понятна: на этом основывается власть. Но есть же что-нибудь, к чему вы стремитесь?

— Да, было.

— Что именно?

— И я так же, как это случается раз в жизни со всяким человеком, был вознесен сатаной на самую высокую гору; оттуда он показал мне на мир и, как некогда Христу, сказал: «Скажи мне, сын человеческий, чего ты просишь, чтобы поклониться мне?» Тогда я долго думал, потому что давно жила во мне страшная мечта. Потом я ответил ему: «Послушай, я часто слышал о провидении, а между тем я никогда не видел ни его, ни чего-либо похожего на него, и стал думать, что его не существует; я хочу стать провидением, потому что не знаю в мире ничего выше, прекраснее и совершеннее, чем награждать и карать». Но сатана склонил голову и вздохнул. «Ты ошибаешься, — сказал он, — провидение существует, только ты не видишь его, поскольку оно дитя Господне, и так же невидимо, как и его отец. Ты не видел ничего похожего на него, поскольку оно движет тайные пружины и шествует по темным путям; все, что я могу сделать для тебя, — это обратить в одно из орудий провидения». Договор был заключен; быть может, я погубил свою душу. Но все равно, — продолжал Монте-Кристо, — если бы пришлось снова заключать договор, я заключил бы его снова.

Вильфор в изумлении смотрел на Монте-Кристо.

— Граф, — произнес он, — у вас есть родные?

— Нет, я один.

— Тем хуже!

— Почему? — спросил Монте-Кристо.

— Потому что вам, может быть, пришлось бы стать свидетелем зрелища, которое разбило бы вашу гордость. Вы говорите, что вас пугает только смерть?

— Я не говорю, что она меня пугает; я говорю, что только она может мне помешать.

— А старость?

— Моя миссия будет закончена до того, как наступит старость.

— А сумасшествие?

— Я уже был на пороге безумия, а вы знаете правило: nоn bis in idem[46]; это правило уголовное и, следовательно, относится к вашей компетенции.

— Страшны не только смерть, старость или безумие, — сказал Вильфор, — существует, например, апоплексия — это громовой удар, он поражает вас, но не уничтожает, и, однако, после него все кончено. Это все еще вы и уже не вы; вы, который, словно Ариель, был почти ангелом, становитесь неподвижной массой, которая, подобно Калибану, уже почти животное; на человеческом языке это называется, как я уже сказал, попросту апоплексией. Прошу вас заехать когда-нибудь ко мне, граф, чтобы продолжить эту беседу, если у вас появится желание встретиться с противником, способным вас понять и стремящимся вас опровергнуть, и я покажу вам моего отца, господина Нуартье де Вильфора, одного из самых ярых якобинцев времен первой революции, сочетание самой блестящей отваги с самым крепким телосложением; этот человек если и не видел, как вы, все государства мира, то участвовал в свержении одного из самых могущественных; он, как и вы, считал себя одним из посланцев если не Бога, то верховного существа, если не провидения, то судьбы; и что же — разрыв кровеносного сосуда в мозгу уничтожил все это, и не за день, не за час, а за одну секунду. Еще накануне Нуартье, бывший якобинец, бывший сенатор, бывший карбонарий, которому нипочем ни гильотина, ни пушка, ни кинжал, Нуартье, играющий революциями, Нуартье, для которого Франция была лишь огромной шахматной доской, где должны были исчезнуть и пешки, и туры, и кони, и королева, лишь бы королю был сделан мат, — этот грозный Нуартье на следующий день превратился в «несчастного Нуартье», неподвижного старца, оказавшегося во власти самого слабого члена семьи, своей внучки Валентины, в немой и застывший труп, который живет без страданий, только чтобы дать время материи понемногу дойти до окончательного разложения.

— К сожалению, — сказал Монте-Кристо, — в этом зрелище не будет ничего нового ни для моих глаз, ни для ума; я немного врач, и я так же, как и мои собратья, не раз искал душу в живой или мертвой материи; но, как и провидение, она осталась невидимой для глаз, хотя сердце ее чувствовало. Сотни авторов вслед за Сократом, Сенекой, Святым Августином или Г аллем приводили в стихах и прозе то же сравнение, что и вы; но я понимаю, что страдания отца могут сильно изменить образ мыслей сына. Поскольку вы делаете мне честь, приглашая меня, я приеду к вам поучиться смирению на том тягостном зрелище, которое должно так печалить вашу семью.

— Несомненно, так бы и было, если бы Господь не наградил меня щедро. Рядом с этим старцем, который медленными шагами сходит в могилу, у порога жизни стоят двое детей: Валентина, моя дочь от первого брака с мадемуазель Рене де Сен-Меран, и Эдуар, мой сын, которого вы спасли от смерти.

— Какой же вы делаете из этого вывод? — спросил Монте-Кр исто.

— Тот вывод, — ответил Вильфор, — что мой отец, охваченный страстями, совершил одну из тех ошибок, которые ускользают от людского правосудия, но не уходят от Божьего суда!.. И что Бог, желая покарать только одного человека, поразил лишь его одного.

Монте-Кристо, продолжая улыбаться, про себя произносил такое, что если бы Вильфор мог его слышать, он бежал бы без оглядки.

— До свидания, сударь, — продолжал королевский прокурор, уже несколько минут тому назад вставший с кресла и разговаривавший стоя, — я покидаю вас с чувством глубокого уважения, которое, надеюсь, будет вам приятно, когда вы поближе познакомитесь со мной, потому что я во всяком случае не банальный человек. К тому же в госпоже де Вильфор вы приобрели друга на всю жизнь.

Граф поклонился и проводил Вильфора только до двери кабинета; королевский прокурор спустился к карете, предшествуемый двумя лакеями, которые, по его знаку, поспешили распахнуть дверцу.

Когда он исчез из виду, Монте-Кристо с трудом перевел дыхание и улыбнулся.

— Нет, — произнес он, — нет, довольно яда; и поскольку мое сердце переполнено им, поищем противоядия.

Он ударил один раз в гулкий звонок.

— Я буду у госпожи, — сказал он вошедшему Али, — и через полчаса пусть подадут карету.

XI. Гайде

Читатель помнит, кто были новые или, вернее, старые знакомые графа Монте-Кристо, жившие на улице Меле, — это были Максимилиан, Жюли и Эмманюель.

Ожидание этой милой встречи, нескольких счастливых минут, райского луча, озаряющего ад, куда он добровольно спустился, наложило, чуть только уехал Вильфор, чудесную ясность на лицо Монте-Кристо. Прибежавший на звонок Али, увидя это лицо, сияющее такой необычайной радостью, удалился на цыпочках и затаив дыхание, словно боясь спугнуть приятные мысли, которые, как ему казалось, витали вокруг его господина.

Был уже полдень; граф оставил себе свободный час, чтобы провести его с Гайде; радость не сразу овладевала этой истерзанной душой, которой нужно было как бы подготовиться к приятным ощущениям, подобно тому как другим душам необходимо подготовиться к сильным переживаниям.

Молодая гречанка, как мы уже сказали, занимала комнаты, совершенно отделенные от комнат графа. Все они были обставлены на восточный лад: паркет был устлан толстыми турецкими коврами, стены завешаны парчой, и в каждой комнате вдоль стен тянулся широкий диван с грудами подушек, в беспорядке разбросанных по нему.

У Гайде были три служанки француженки и одна гречанка. Все три француженки находились в первой комнате, готовые прибежать по первому звуку золотого колокольчика и выполнить приказания невольницы гречанки, достаточно хорошо владевшей французским языком, чтобы передавать пожелания своей госпожи трем камеристкам, которым Монте-Кристо приказал относиться к Гайде так же почтительно, как к королеве.

Молодая девушка была в самой дальней из комнат, то есть в круглом будуаре, куда дневной свет проникал только сверху, сквозь розовые стекла. Она лежала на полу, на подушках из голубого атласа, затканных серебром, слегка прислонившись спиной к дивану; закинув за голову правую руку, левой она подносила к губам коралловый мундштук с прикрепленной к нему гибкой трубкой кальяна, чтобы табачный дым попадал в ее рот только пропитанный бензоевой водой, через которую его заставляло проходить нежное дыхание гречанки.

Ее поза, вполне естественная для восточной женщины, показалась бы аффектированно-кокетливой, будь на ее месте француженка.

На Гайде был обычный костюм эпирских женщин: белые атласные, затканные розовыми цветами шаровары, доходившие до крошечных детских ножек, которые показались бы изваянными из паросского мрамора, если бы они не подкидывали две маленькие, вышитые золотом и жемчугом сандалии с загнутыми носками; рубашка с продольными белыми и голубыми полосами, с широкими откидными рукавами, оставлявшими руки свободными, с серебряными петлями и жемчужными пуговицами; и, наконец, нечто вроде корсажа, застегнутого на три бриллиантовые пуговицы, треугольный вырез которого позволял видеть шею и верхнюю часть груди. Талию охватывал яркий пояс с длинной шелковой бахромой — предмет мечтаний парижских модниц.

На голове была золотая, вышитая жемчугом шапочка, слегка сдвинутая набок, и в иссиня-черных волосах — чудесная живая пурпурная роза.

Что касается лица, то это было воплощение греческой красоты во всем ее совершенстве: большие черные бархатные глаза, прямой нос, коралловый рот и жемчужные зубы.

И все это очарование было озарено весной молодости, во всем ее блеске и благоухании: Гайде было не больше девятнадцати или двадцати лет.

Монте-Кристо вызвал прислужницу гречанку и велел спросить у госпожи разрешения посетить ее.

Вместо ответа Гайде знаком велела служанке приподнять портьеру, закрывавшую дверь, и в ее четырехугольной раме, словно прелестная картина, возникла лежащая молодая девушка.

Монте-Кристо вошел в комнату.

Гайде приподнялась на локте, не выпуская кальян, и с улыбкой протянула графу свободную руку.

— Почему, — сказала она на звучном языке женщин Спарты и Афин, — почему ты спрашиваешь позволения войти ко мне? Разве ты больше не господин мой, разве я больше не раба твоя?

Монте-Кристо тоже улыбнулся.

— Гайде, — произнес он, — вы знаете...

— Почему ты не говоришь мне «ты», как всегда? — прервала его молодая гречанка. — Разве я чем-нибудь провинилась? В таком случае меня следует наказать, но не говорить мне «вы».

— Гайде, — продолжал граф, — ты знаешь, что мы находимся во Франции и что, следовательно, ты свободна.

— Свободна в чем? — спросила молодая девушка.

— Ты можешь покинуть меня.

— Покинуть тебя!.. А зачем мне покидать тебя?

— Как знать? Мы будем встречаться с людьми...

— Я никого не хочу видеть.

— А если среди тех красивых молодых людей, с которыми тебе придется встретиться, кто-нибудь понравится тебе, я не буду так жесток...

— Я никого не встречала красивее тебя и никого не любила, кроме отца и тебя.

— Бедное дитя, — сказал Монте-Кристо, — ведь ты никогда ни с кем и не говорила, кроме отца и меня.

— Так что ж! Я больше ни с кем и не хочу говорить. Мой отец называл меня «моя радость», ты называешь меня «моя любовь», и оба вы зовете меня «мое дитя».

— Ты еще помнишь отца, Гайде?

Молодая девушка улыбнулась.

— Он тут и тут, — произнесла она, прикладывая руку к глазам и к сердцу.

— А я где? — улыбаясь, спросил Монте-Кристо.

— Ты, — ответила она, — ты везде.

Монте-Кристо взял руку Гайде и хотел поцеловать се, но простодушное дитя отдернуло руку и подставило ему лоб.

— Теперь ты знаешь, Гайде, — сказал он, — что ты свободна, что ты госпожа, что ты царица; ты можешь по-прежнему носить свой костюм и можешь расстаться с ним; если хочешь — оставайся дома, если хочешь — выезжай; для тебя всегда будет готов экипаж; Али и Мирто будут сопровождать тебя всюду и исполнять твои приказания, но только я прошу тебя об одном...

— Я слушаю тебя.

— Храни тайну своего рождения, не говори ни слова о прошлом, ни в коем случае не произноси имени своего прославленного отца и своей несчастной матери.

— Я уже сказала тебе, господин, я ни с кем не буду встречаться.

— Послушай, Гайде, быть может, такое восточное затворничество будет в Париже невозможным; продолжай изучать нравы северных стран, как ты это делала в Риме, Флоренции, Милане и Мадриде; это пойдет тебе на пользу, будешь ли ты жить здесь, или вернешься на Восток.

Молодая девушка подняла на графа большие влажные глаза и ответила:

— Или мы вернемся на Восток, ты хочешь сказать, мой господин?

— Да, дитя мое, — сказал Монте-Кристо, — ты же знаешь, я никогда не покину тебя. Не дерево расстается с цветком, а цветок расстается с деревом.

— Я никогда не покину тебя, господин, — проговорила Гайде, — я знаю, что не смогу жить без тебя.

— Бедное дитя! Через десять лет я уже буду стариком, а ты через десять лет все еще будешь молода.

— У моего отца была длинная седая борода. Это не мешало мне любить его; моему отцу было шестьдесят лет, и он казался мне прекраснее всех молодых людей, которых я встречала.

— Но скажи, как ты думаешь, ты привыкнешь к этой стране?

— Я буду видеть тебя?

— Каждый день.

— Так о чем же ты спрашиваешь меня, господин?

— Я боюсь, что ты соскучишься.

— Нет, господин, ведь по утрам я буду думать о том, что ты придешь, а по вечерам вспоминать, что ты приходил; и потом, когда я одна, я вспоминаю, я вижу огромные картины, широкие горизонты, с Пиндом и Олимпом вдали; а в моем сердце живут три чувства, с которыми никогда не соскучишься: печаль, любовь и благодарность.

— Ты достойная дочь Эпира, Гайде, нежная и поэтичная, и видно, что ты происходишь от богинь, которых породила твоя земля. Будь же спокойна, дитя мое, я сделаю все, чтобы твоя молодость не прошла даром, потому что если ты любишь меня, как отца, то я люблю тебя, как свое дитя.

— Ты ошибаешься, господин; я любила отца не так, как тебя; моя любовь к тебе — не такая любовь; мой отец умер — а я осталась жива, а если ты умрешь — умру и я.

С улыбкой, полной глубокой нежности, граф протянул девушке руку; она, как обычно, поднесла ее к губам.

Подготовившись таким образом к свиданию с семьей Мор-рель, Монте-Кристо удалился, шепча стихи Пиндара:

— «Юность — цветок, и любовь — его плод... Блажен виноградарь, для которого он медленно зрел!»

Карета, как он велел, ожидала его. сел, и лошади, как всегда, помчались во весь опор.

XII. Семья Моррель

Через несколько минут граф прибыл на улицу Меле, № 7.

Дом был белый, веселый, двор перед ним украшали небольшие цветочные клумбы.

В привратнике, открывшем ему ворота, граф узнал старого Коклеса. Но так как этот последний, как читатели помнят, был крив на один глаз, а здоровый глаз за эти девять лет сильно ослабел, то Коклес не узнал графа.

Для того чтобы подъехать к крыльцу, экипаж должен был обогнуть небольшой фонтан, бивший из бассейна, обложенного раковинами и камнями, — роскошь, которая возбудила среди соседей немалую зависть и послужила причиной того, что этот дом прозвали «Маленьким Версалем». Нечего говорить, что в бассейне сновало множество красных и желтых рыбок.

В самом доме, не считая нижнего этажа, занятого кухнями и погребами, были еще два этажа и чердачное помещение. Молодые люди приобрели его вместе с огромной мастерской и садом с двумя павильонами. Эмманюель сразу же понял, что из этих построек можно будет извлечь небольшую выгоду. Он оставил себе дом и половину сада и отделил все это, то есть построил стену между своим владением и мастерской, которую сдал в аренду вместе с павильонами и прилегающей частью сада; так что он устроился очень недорого и так же обособленно, как самый придирчивый обитатель Сен-Жерменского предместья.

Столовая была дубовая; гостиная — из красного дерева и обита синим бархатом; спальня — из лимонного дерева и обита зеленой камкой; кроме того, имелся рабочий кабинет Эмманюеля, не занимавшегося никакой работой, и музыкальная комната для Жюли, не игравшей ни на одном инструменте.

Весь третий этаж был в распоряжении Максимилиана; это было точное повторение квартиры сестры, только столовая вела в бильярдную, куда он приводил своих приятелей. Максимилиан лично следил за чисткой лошади и курил сигару, стоя у входа в сад, когда у ворот остановилась карета графа.

Коклес, как мы уже сказали, открыл ворота, а Батистен, соскочив с козел, спросил, может ли граф Монте-Кристо видеть господина и госпожу Эрбо и господина Максимилиана Морреля.

— Граф Монте-Кристо! — воскликнул Моррель, бросая сигару и спеша навстречу посетителю. — Еще бы мы были не рады его видеть. Благодарю вас, граф, тысячу раз благодарю, что вы не забыли о своем обещании.

И офицер так сердечно пожал руку графа, что тот не мог усомниться в искренности молодого человека и понял, что его ждали с нетерпением и встречают с радостью.

— Идемте, идемте, — сказал Максимилиан, — я сам познакомлю вас; о таком человеке, как вы, не должен докладывать слуга; сестра в саду, она срезает отцветшие розы; зять читает свои газеты, «Прессу» и «Дебаты», в шести шагах от нее, потому что, где бы ни находилась госпожа Эрбо, вы можете быть заранее уверены, что встретите в радиусе четырех метров и Эм-манюеля, и обратно, как говорят в Политехнической школе.

Молодая женщина в шелковом капоте, тщательно обрывавшая увядшие лепестки с куста желтых роз, подняла голову, услышав их шаги.

Эта женщина была знакомая нам маленькая Жюли, превратившаяся, как ей и предсказывал уполномоченный фирмы Томсон и Френч, в госпожу Эмманюель Эрбо. Увидев постороннего, она вскрикнула. Максимилиан рассмеялся.

— Не сгра, — сказал он, — хотя граф всего несколько дней в Париже, но он уже знает, что такое рантьерша из Марэ, а если еще не знает, то увидит по тебе.

— Ах, воскликнула Жюли, — привести вас так — это предательство со стороны моего брата; он совершенно не заботится о том, какой вид у его бедной сестры!.. Пенелон!.. Пенелон!..

Старик, окапывавший бенгальские розы, всадил в землю заступ и, сняв фуражку, подошел к ним стараясь по возможности скрыть жвачку, которую он тотчас же задвинул поглубже за щеку. В его еще густых волосах серебрилось несколько белых прядей, а коричневое лицо и смелый, острый взгляд изобличали старого моряка, загоревшего под солнцем экватора и знакомого с бурями.

— Вы меня звали, мадемуазель Жюли? — спросил он. — Что вам угодно?

Пенелон по старой привычке звал дочь хозяина мадемуазель Жюли и никак не мог привыкнуть называть ее госпожой Эрбо.

— Пенелон, — проговорила Жюли, — скажите господину Эмманюелю, что у нас дорогой гость, а Максимилиан проводит графа в гостиную.

Потом она обратилась к Монте-Кристо:

— Вы, надеюсь, разрешите мне оставить вас на минуту?

И, не дожидаясь согласия графа, она обежала клумбу и бросилась к дому по боковой дорожке.

— Послушайте, дорогой господин Моррель, — сказал Монте-Кристо, — я с огорчением вижу, что нарушил покой вашей семьи.

— Взгляните, взгляните, — смеясь ответил Максимилан, — вот и муж побежал менять куртку на сюртук! Ведь вас знают на улице Меле, вас ждали, поверьте мне.

— У вас, мне кажется, счастливая семья, — заметил граф, как бы отвечая на собственные мысли.

— Несомненно, граф. Что ж, ведь у них есть все, что надо для счастья: они молоды, жизнерадостны, любят друг друга и, хоть им и приходилось видеть огромные состояния, они со своими двадцатью пятью тысячами франков дохода считают себя богатыми, как Ротшильд.

— А между тем двадцать пять тысяч франков дохода — это немного, — сказал Монте-Кристо, и в его голосе было столько нежности, что он отозвался в сердце Максимилиана, как голос любящего отца, — но ведь это не предел для нашей молодой четы, они, вероятно, тоже станут миллионерами. Ваш зять адвокат или доктор?..

— Он был негоциантом, граф, и продолжал дело моего покойного отца. Господин Моррель скончался, оставив после себя капитал в пятьсот тысяч франков; половина из них досталась мне и половина сестре, потому что нас было только двое. Ее муж, вступая с ней в брак, не обладал ничем, кроме благородной честности, ясного ума и незапятнанной репутации. Он пожелал иметь столько же, сколько и его жена; и работал до тех пор, пока не собрал двести пятьдесят тысяч франков; для этого понадобилось шесть лет. Клянусь вам, граф, было трогательно смотреть на них — такие трудолюбивые, такие дружные, они, при их способностях, могли бы стать богатыми людьми, но не захотели ничего менять в традициях отцовской фирмы и потратили шесть лет на то, на что людям новой формации потребовалось бы года два или три; весь Марсель до сих пор восторгается их мужественной самоотверженностью. Наконец, однажды Эмманюель подошел к своей жене, которая заканчивала выплату по обязательствам.

«Жюли, — обратился он к ней, — вот сверток с последней сотней франков, ее только что передал мне Коклес, теперь у нас есть те двести пятьдесят тысяч франков, которые мы назначили себе пределом. Удовольствуешься ли ты тем немногим, чем нам придется теперь ограничиваться? Наша фирма делает в год миллионный оборот и может давать сорок тысяч франков прибыли. Если мы захотим, мы можем через час продать нашу клиентуру за триста тысяч франков: вот письмо от господина Делоне, он предлагает эту сумму за нашу фирму, которую хочет присоединить к своей. Решай, как поступить».

«Друг мой, — ответила моя сестра, — фирму Моррель может вести только Моррель. Разве не стоит отказаться от трехсот тысяч франков, чтобы раз и навсегда оградить имя нашего отца от превратностей судьбы?»

«Я тоже так думал, — сказал Эмманюель, — но я хотел знать твое мнение».

«Ну, так вот оно. Мы получили все, что хотели, выплатили по всем обязательствам; мы можем подвести итог и закрыть кассу; подведем же итог и закроем кассу».

И они немедленно это сделали. Было три часа; в четверть четвертого явился клиент, чтобы застраховать два судна, это составляло пятнадцать тысяч франков чистой прибыли.

«Будьте любезны, — заявил ему Эмманюель, — обратиться с этой страховкой к нашему коллеге, господину Делоне. Что касается нас, мы ликвидировали наше дело».

«Давно?» — спросил удивленный клиент.

«Четверть часа тому назад».

И вот каким образом случилось, — продолжал Максимилиан, улыбаясь, — что у моей сестры и зятя только двадцать пять тысяч годового дохода.

Максимилиан едва успел закончить свой рассказ, который граф выслушал с огромным удовольствием, как появился принарядившийся Эмманюель, в сюртуке и шляпе. Он поклонился с видом человека, высоко ценящего честь, оказанную ему гостем, потом, обойдя с графом цветущий садик, провел его в дом.

Гостиная благоухала цветами, наполнявшими огромную японскую вазу. На пороге, приветствуя графа, стояла Жюли, должным образом одетая и кокетливо причесанная (она ухитрилась потратить на это не более десяти минут!).

В вольере весело щебетали птицы; ветви ракитника и розовой акации с цветущими гроздьями заглядывали в окна из-за синих бархатных драпировок, в этом очаровательном уголке все дышало миром — от песен птиц до улыбок хозяев.

Едва войдя в дом, граф почувствовал, что и его коснулось счастье этих людей; он стал молчаливым и задумчивым, забывая, что должен вернуться к беседе, прервавшейся после первых приветствий.

Вдруг он заметил, что повисло неловкое молчание и с трудом оторвался от своих мыслей.

— Сударыня, — сказал он наконец, — простите мне мое волнение. Оно, вероятно, показалось вам странным, — вы привыкли к этому покою и счастью, но для меня так ново видеть довольное лицо, что я не могу оторвать глаз от вас и вашего супруга.

— Мы действительно очень счастливы, — согласилась Жюли, — но нам пришлось очень долго страдать, и мало кто заплатил так дорого за свое счастье.

На лице графа отразилось любопытство.

— Это длинная семейная история, как вам уже говорил Шато-Рено, — сказал Максимилиан. — Вы, граф, привыкли видеть ужасные катастрофы и большие радости, вам мало интересна эта домашняя картина. Но Жюли права: мы перенесли немало страданий, хоть они и ограничивались узким семейным кругом...

— И Бог, как всегда, послал вам утешение в страданиях? — спросил Монте-Кристо.

— Да, граф, — ответила Жюли, — мы должны это признать, потому что он поступил с нами, как со своими избранниками: он послал нам своего ангела.

Краска залила лицо графа, и, чтобы скрыть волнение, он закашлялся и поднес к губам платок.

— Тот, кто родился в порфире и никогда ничего не желал, — сказал Эмманюель, — не знает счастья жизни, так же как не умеет ценить ясного неба тот, кто никогда не доверял свою жизнь четырем доскам, носящимся по разъяренному морю.

Монте-Кристо встал и, ничего не ответив, потому что дрожь в голосе выдала бы охватившее его волнение, начал медленно ходить взад и вперед по гостиной.

— Вас, вероятно, смешит это, граф, — произнес Максимилиан, наблюдавший за Монте-Кристо.

— Нет, нет, — побледнев, ответил Монте-Кристо. Пр ижав руку к сильно бьющемуся сердцу, другой рукой он указывал на хрустальный колпак, под которым на черной бархатной подушке лежал шелковый вязаный кошелек. — Я просто смотрю, что это за кошелек, в котором как будто с одной стороны лежит какая-то бумажка, а с другой — великолепный алмаз.

Лицо Максимилиана стало серьезным, и он ответил:

— Здесь, граф, самое драгоценное из наших семейных сокровищ.

— В самом деле, алмаз довольно хорош, — сказал Монте-Кр исто.

— Нет, мой брат говорит не о стоимости камня, хоть его и оценивают в сто тысяч франков, он только хочет сказать, что вещи, находящиеся в этом кошельке, — это реликвии того ангела, о котором мы вам говорили.

— Я не понимаю ваших слов, сударыня, и не смею просить объяснения, — с поклоном произнес Монте-Кристо. — стите, я не хотел быть неделикатным.

— Неделикатным, граф? Напротив, мы рады рассказать об этом! Если бы мы хотели сохранить в тайне благородный поступок, о котором напоминает этот кошелек, мы бы не выставляли его напоказ. Нет, мы хотели бы рассказать о нем всему свету, чтобы наш неизвестный благодетель хотя бы трепетанием крыльев открыл себя.

— Вот как! — проговорил Монте-Кристо глухим голосом.

— Граф, — сказал Максимилиан, приподнимая хрустальный колпак и благоговейно прикасаясь губами к вязаному кошельку, — это держал в своих руках человек, который спас моего отца от смерти, нашу семью от разорения, а наше имя от бесчестия, — человек, благодаря которому мы, несчастные дети, обреченные на горе и нищету, теперь со всех сторон слышим, как люди восторгаются нашим счастьем. Это письмо, — и Максимилиан, вынув из кошелька записку, протянул ее графу, — это письмо было написано им в тот день, когда мой отец принял отчаянное решение, а этот алмаз великодушный незнакомец предназначил в приданое моей сестре..

Монте-Кристо развернул письмо и прочел его с чувством невыразимого счастья; это была записка, знакомая нашим читателям, адресованная Жюли и подписанная Синдбадом-Мо-реходом.

— Незнакомец, вы говорите? есть, человек, оказавший эту услугу, остался вам неизвестен?

— Да, мы так и не смогли пожать ему руку, — ответил Максимилиан, — и не потому, что не молили Бога об этой милости. Но во всем произошедшем было столько таинственного, что мы до сих пор не можем разобраться: все направляла невидимая рука, могущественная, как рука чародея.

— Но я все еще не потеряла надежды поцеловать когда-нибудь эту руку, как я целую кошелек, которого она касалась, — сказала Жюли. — Четыре года тому назад Пенелон был в Триесте; Пенелон, граф, это тот старый моряк, которого вы видели с заступом в руках и который из боцмана превратился в садовника. В Триесте он видел на набережной англичанина, собиравшегося отплыть на яхте, и узнал в нем человека, посетившего моего отца пятого июня тысяча восемьсот двадцать девятого года и пославшего мне пятого сентября эту записку. Это был, тот самый незнакомец, как утверждает Пенелон, но он не решился заговорить с ним.

— Англичанин! — задумчиво произнес Монте-Кристо, которого тревожил каждый взгляд Жюли. — Англичанин, вы говорите?

— Да, — подтвердил Максимилиан, — англичанин, явившийся к нам как уполномоченный римской фирмы Томсон и Френч. Вот почему я вздрогнул, когда вы сказали у Морсера, что Томсон и Френч ваши банкиры. Дело происходило, как мы вам уже сказали, в тысяча восемьсот двадцать девятом году; пожалуйста, граф, скажите, вы не знали этого англичанина?

— Но вы говорили, будто фирма Томсон и Френч неизменно отрицала, что оказала вам эту услугу?

— Да.

— В таком случае, может быть, этот англичанин просто был благодарен вашему отцу за какой-нибудь добрый поступок, позабытый им самим, и воспользовался предлогом, чтобы оказать ему услугу?

— Тут можно предположить что угодно, даже чудо.

— Как его звали? — спросил Монте-Кристо.

— Он не назвал другого имени, — ответила Жюли, внимательнее вглядываясь в графа, — только то, которым подписал записку: Синдбад-Мореход.

— Но ведь это, очевидно, не имя, а псевдоним.

Видя, что Жюли смотрит на него все пристальнее и вслушивается в звук голоса, граф добавил:

— Послушайте, не был ли он приблизительно одного роста со мной, может быть чуть-чуть повыше, немного тоньше, в высоком воротничке, туго затянутом галстуке, в облегающем и наглухо застегнутом сюртуке и с неизменным карандашом в руках?

— Так вы его знаете? — воскликнула Жюли, и ее глаза заблестели от радости.

— Нет, — сказал Монте-Кристо, — я только высказываю предположение. Я знал некоего лорда Уилмора, который был щедр на такие благодеяния.

— Не открывая, кто он?

— Это был странный человек, не веривший в благодарность.

— Господи, — воскликнула Жюли, всплеснув руками, — во что же он верит, несчастный!

— Во всяком случае, он не верил в нее в то время, когда я с ним встречался, — произнес Монте-Кристо, сильно взволнованный этим возгласом, вырвавшимся из глубины души. — Может быть, с тех пор ему пришлось убедиться, что благодарность существует.

— И вы знакомы с этим человеком, граф? — спросил Эм-манюель.

— Если вы знакомы с ним, — промолвила Жюли, — скажите, можете ли вы отвести нас к нему, показать его, сказать, где он находится? Послушай, Максимилиан, послушай, Эмманю-ель, ведь если мы когда-нибудь встретимся с ним, он не сможет не поверить в память сердца!

Монте-Кристо почувствовал, что на глаза у него навернулись слезы; он снова прошелся по гостиной.

— Ради бога, граф, — сказал Максимилиан, — если вы что-нибудь знаете об этом человеке, расскажите нам все, что знаете!

— Увы, — ответил Монте-Кристо, стараясь скрыть волнение, звучащее в его голосе, — если ваш благодетель действительно лорд Уилмор, то я боюсь, что вы никогда не встретитесь с ним. Мы расстались года три тому назад в Палермо, и он собирался в сказочные страны, так что я очень сомневаюсь, что он когда-нибудь вернется.

— Как жестоко то, что вы говорите! — воскликнула Жюли в полном отчаянии, и ее глаза наполнились слезами.

— Если бы лорд Уилмор видел то, что вижу я, — проникновенно сказал Монте-Кристо, глядя на прозрачные жемчужины, струившиеся по щекам Жюли, — он снова полюбил бы жизнь, потому что слезы, которые вы проливаете, примирили бы его с человечеством.

Он протянул ей руку; она подала ему свою, завороженная взглядом и голосом графа.

— Но ведь у этого лорда Уилмора, — произнесла она, цепляясь за последнюю надежду, — была же родина, семья, родные, знал же его кто-нибудь? Разве мы не могли бы...

— Не стоит искать, — сказал граф, — не стройте предположений на словах, которые у меня вырвались. Едва ли лорд Уилмор — тот человек, которого вы разыскиваете; мы были с ним дружны, я знал все его тайны, — он рассказал бы мне и эту.

— А он ничего не говорил вам? — воскликнула Жюли.

— Ничего.

— Никогда ни слова, из которого вы могли бы предположить?..

— Никогда.

— Однако вы сразу назвали его имя.

— Знаете... мало ли что приходит в голову.

— Сестра, — сказал Максимилиан, желая помочь графу, — наш гость прав. Вспомни, что нам так часто говорил отец: не англичанин принес нам это счастье.

Монте-Кристо вздрогнул.

— Ваш отец, господин Моррель, говорил вам?.. — с живостью воскликнул он.

— Отец смотрел на это происшествие как на чудо. Он верил, что наш благодетель встал из гроба. И так верил в это, что я не смел разуверять его! Как часто он задумывался, шепча имя дорогого погибшего друга! На пороге смерти, когда близость вечности придала его мыслям какое-то потустороннее озарение, это предположение перешло в уверенность, и последние слова, которые он произнес умирая, были: «Максимилиан, это был Эдмон Дантес!»

При этих словах граф побледнел; вся кровь отхлынула к сердцу, он не мог произнести ни слова. Он посмотрел на часы, словно вспомнив о времени, взял шляпу, как-то неожиданно и смущенно простился с г-жой Эрбо и пожал руки Эмманюелю и Максимилиану.

— Сударыня, — сказал Монте-Кристо, — разрешите мне иногда навещать вас. Мне хорошо в вашей семье, и я благодарен вам за прием, потому что у вас я первый раз за много лет позабыл о времени.

И он быстро вышел.

— Какой странный человек этот граф Монте-Кристо, — заметил Эмманюель.

— Да, — ответил Максимилиан, — но мне кажется, у него золотое сердце, и я уверен, что мы ему симпатичны.

— Его голос проник мне в самое сердце, — сказала Жюли, — и мне даже показалось, будто я слышу его не в первый раз.

XIII. Пирам и Фисба

Если пройти две трети предместья Сент-Оноре, то можно увидеть позади прекрасного особняка, заметного даже среди великолепных домов этого богатого квартала, обширный сад; его густые каштановые деревья возвышаются над огромными, почти крепостными стенами, роняя каждую весну белые и розовые цветы в две бороздчатые каменные вазы, стоящие на четырехугольных столбах, в которые вделана железная решетка времен Людовика XIII.

Хотя в этих вазах растут чудесные герани, колебля на ветру пурпурные цветы и крапчатые листья, этим величественным входом не пользуются с того времени, когда владельцы особняка решили оставить за собой только дом, обсаженный деревьями, двор с выходом в предместье, в сад, обнесенный решеткой, за которой раньше находился прекрасный огород, принадлежавший этой же усадьбе. Но явился демон спекуляции, наметил рядом с огородом улицу, которая должна была соперничать с огромной артерией Парижа, называемой предместьем Сент-Оноре. И так как эта новая улица, благодаря железной дощечке еще до своего возникновения получившая название, должна была застраиваться, то огород продали.

Но когда дело касается спекуляции, то человек предполагает, а капитал располагает; уже названной улице не суждено было появиться. Владельцу огорода, заплатившему за него сполна, не удалось перепродать его за желаемую сумму, и в ожидании повышения цен, которое рано или поздно должно было с лихвой вознаградить его за потраченные деньги, он ограничился тем, что сдал участок в аренду огородникам за пятьсот франков в год.

Таким образом, он получал за свои деньги только полпроцента, что очень скромно по теперешним временам, когда многие получают по пятидесяти процентов и еще находят, что деньги приносят нищенский доход.

Как бы то ни было, садовые ворота, когда-то выходившие в огород, закрыты, и их петли покрываются ржавчиной; мало того: чтобы презренные огородники не смели осквернить своими плебейскими взглядами внутренность аристократического сада, ворота на шесть футов от земли заколотили досками. Правда, доски не настолько плотно пригнаны друг к другу, чтобы нельзя было бросить в щелку беглый взгляд, но этот дом — почтенный дом, и не боится нескромных взглядов.

В этом огороде вместо капусты, моркови, редиски, горошка и дынь растет высокая люцерна — единственное свидетельство, что кто-то еще помнит об этом пустынном месте. Низенькая калитка, выходящая на намеченную улицу, служит входом в этот окруженный стенами участок, который арендаторы совсем недавно оставили из-за его неплодородности, так что вот уже неделя, как вместо прежнего полупроцента он не приносит ровно ничего.

Со стороны особняка над оградой склоняются уже упомянутые нами каштаны, что не мешает и другим цветущим и буйным деревьям протягивать между ними свои жаждущие воздуха ветви. В одном углу, где сквозь густую листву едва пробивается свет, широкая каменная скамья и несколько садовых стульев указывают на место встреч или на излюбленное убежище кого-нибудь из обитателей особняка, расположенного в ста шагах и едва различимого сквозь зеленую чащу. Словом, выбор этого уединенного местечка объясняется и его недоступностью для солнечных лучей, и неизменной, даже в самые знойные летние дни, прохладой, полной щебетанья птиц, и удаленностью от дома и от улицы — то есть от деловых тревог и шума.

Под вечер одного из самых жарких дней, подаренных этой весной жителям Парижа, на каменной скамье лежали книга, зонтик, рабочая корзинка и батистовый платочек с начатой вышивкой; а неподалеку, у забранных досками ворот, нагнувшись к щели, стояла молодая девушка и смотрела в знакомый нам пустынный огород.

Почти в ту же минуту бесшумно открылась калитка огорода и вошел высокий, мужественный молодой человек в блузе из сурового полотна и бархатном картузе, причем этой простонародной одежде несколько противоречили холеные черные волосы, усы и борода; торопливо оглянувшись, чтобы удостовериться, что никто за ним не следит, он закрыл калитку и быстрыми шагами направился к воротам.

При виде того, кого она поджидала, но, по-видимому, не в таком костюме, девушка испуганно отшатнулась.

Однако молодой человек успел заметить сквозь щели ограды, как мелькнуло белое платье и длинный голубой пояс. Он подбежал к воротам и приложил губы к щели.

— Не бойтесь, Валентина, — сказал он, — это я.

Девушка подошла ближе.

— Почему вы так поздно сегодня? — спросила она. — Вы ведь знаете, что скоро обед и что мне нужно много дипломатии и осторожности, чтобы освободиться от мачехи, которая следит за каждым моим шагом, от горничной, которая шпионит за мной, от брата, который мне надоедает, и прийти сюда с работой; боюсь, что я еще не скоро закончу эту работу. А когда вы мне объясните, почему задержались, скажете еще, что означает этот костюм; из-за него я сначала даже не узнала вас.

— Милая Валентина, — ответил молодой человек, — вы так недосягаемы для моей любви, что я не смею говорить вам о ней, и все-таки, когда я вас вижу, то не могу удержаться и не сказать, что я обожаю вас. И эхо моих собственных слов утешает меня в разлуке с вами. А теперь спасибо вам за выговор; он очарователен, он доказывает не то, что вы ждали меня, этого я не смею сказать, но что вы думали обо мне. Вы хотите знать, почему я опоздал и почему я так одет? Я сейчас расскажу, и, надеюсь, тогда вы меня простите: я выбрал себе профессию.

— Профессию!.. Что вы хотите этим сказать, Максимилиан? Разве мы с вами так уже счастливы, чтобы шутить над тем, что нас так близко касается?

— Боже меня упаси шутить над тем, что для меня дороже жизни, — сказал молодой человек, — но я устал бродить по пустырям и перелезать через заборы, и меня всерьез пугала мысль, что ваш отец когда-нибудь отдаст меня под суд как вора, — это опозорило бы всю французскую армию! — и в то же время я опасаюсь, что постоянное присутствие капитана спаги в этих местах, где нет ни одной самой маленькой осажденной крепости и ни одного требующего защиты форта, может вызвать подозрения. Поэтому я стал огородником и оделся в подобающий моему званию костюм.

— Что за безумие!

— Напротив, я считаю, что это самый разумный поступок за всю мою жизнь, потому что он обеспечивает нам безопасность.

— Да объясните же, в чем дело.

— Пожалуйста! Я был у владельца этого огорода; срок договора с предыдущим арендатором истек, и я снял его сам. Вся эта люцерна теперь моя; ничто не мешает мне построить среди травы шалаш и жить в двух шагах от вас! Я счастлив, я не в силах сдержать свою радость! Все это можно купить за деньги. Невероятно, правда? А между тем все это блаженство, счастье, радость, за которые я бы отдал десять лет моей жизни, стоят мне — угадайте, сколько?.. — пятьсот франков в год, с уплатой по третям! Так что, видите, мне больше нечего бояться. Я здесь у себя, я могу приставить к ограде лестницу и смотреть в ваш сад и, не опасаясь никаких патрулей, имею право говорить вам о своей любви, если только ваша гордость не возмутится тем, что это слово исходит из уст бедного поденщика в рабочей блузе и картузе.

От радостного удивления Валентина слегка вскрикнула; потом, как будто завистливая тучка неожиданно омрачила зажегшийся в ее сердце солнечный луч, печально сказала:

— Теперь мы будем слишком свободны, Максимилиан. Я боюсь, что наше счастье — соблазн, и если мы злоупотребим нашей безопасностью, она погубит нас.

— Как вы можете говорить это! Ведь с тех пор как я вас знаю, я ежедневно доказываю вам, что подчинил свои мысли и свою жизнь вашей жизни и вашим мыслям. Что вам помогло довериться мне? Моя честь. Разве не так? Вы мне сказали, что вас тревожит необъяснимое предчувствие грозящей опасности, — и я предложил свою помощь и преданность, не требуя от вас никакой награды, кроме счастья служить вам. Разве с тех пор я хоть словом, хоть знаком дал вам повод раскаиваться в том, что вы отличили меня среди всех тех, кто был бы счастлив отдать за вас свою жизнь? Вы сказали мне, бедняжка, что обручены с господином д’Эпине, что этот брак устроен вашим отцом и, следовательно, неминуем, ибо решения господина де Вильфора бесповоротны. И что же, я остался в тени, надеясь не на себя, не на вас, а на время, на провидение, на Бога... а между тем вы любите меня, Валентина, вы жалеете меня, и вы мне это сказали; благодарю вас за эти бесценные слова и прошу только о том, чтобы вы хоть изредка их повторяли, это даст мне силу не думать ни о чем другом.

— Вот это и дает вам смелость, Максимилиан, это сделало мою жизнь и радостной и несчастной. Я часто спрашиваю себя, что для меня лучше: боль, которую мне причиняет суровость мачехи и ее слепая любовь к сыну, или полное опасностей счастье, которое подарили вы?

— Опасность! — воскликнул Максимилиан. — Как вы можете произносить такое жестокое и несправедливое слово! Разве я не самый покорнейший из рабов? Вы позволили мне иногда говорить с вами, Валентина, но запретили мне искать встречи; я покорился. С тех пор как я нашел способ пробираться в этот огород, говорить с вами через ворота — словом, быть так близко от вас, не видя вас, — скажите, просил ли я хоть раз позволения прикоснуться сквозь решетку к краю вашего платья? Пытался ли я хоть раз перебраться через ограду, смехотворное препятствие для молодого и сильного человека? Разве я когда-нибудь упрекал вас в суровости, говорил вам о своих желаниях? Я был связан словом, как рыцарь былых времен. Признайте хоть это, чтобы я не считал вас несправедливой.

— Это правда, — сказала Валентина, просовывая в щель между двумя досками кончик пальца, к которому Максимилиан приник губами, — это правда, вы честный друг. Но ведь в конце концов вы поступали так в собственных интересах, мой дорогой Максимилиан: вы же отлично знали, что в тот день, когда раб станет требователен, он лишится всего. Вы обещали мне братскую дружбу, — мне, у кого нет друзей, кого забыл отец и преследует мачеха, — мне, чье единственное утешение — неподвижный старик, немой, холодный, — он не может пошевелить рукой, чтобы пожать мою руку, он говорит со мной только глазами, и в его сердце, должно быть, сохранилось для меня немного нежности. Да, судьба горько посмеялась надо мной, она сделала меня врагом и жертвой всех, кто сильнее меня, а в качестве друга и поддержки оставила труп! Право, Максимилиан, я очень несчастлива, и вы хорошо делаете, что, любя меня, думаете обо мне, а не о себе!

— Валентина, — волнуясь ответил Максимилиан, — я не скажу вам, что люблю только вас, — я люблю и свою сестру и зятя, но это любовь нежная, спокойная, совсем не похожая на мое чувство к вам. Когда я думаю о вас, вся кровь кипит, мне трудно дышать, сердце бьется, как безумное; все эти силы, весь пыл, всю сверхчеловеческую мощь я вкладываю в любовь к вам. Но т день, когда вы мне скажете, я все это брошу к вашим ногам. Говорят, что Франц д’Эпине будет отсутствовать еще год; а за год может представиться столько счастливых случаев, столько благоприятных обстоятельств! Будем надеяться, — надежда так хороша, так сладостна! Вы упрекаете меня в эгоизме, Валентина, а чем вы были для меня? Прекрасной и холодной статуей целомудренной Венеры. Что вы обещали мне взамен преданности, послушания, сдержанности? Ничего. Что вы дарили мне? Крохи. Вы говорите со мной о господине д’Эпине, вашем женихе, и вздыхаете при мысли, что будете когда-нибудь принадлежать ему. Послушайте, Валентина, неужели это все, что у вас на душе? Как! Я отдаю вам жизнь, душу, только для вас одной бьется мое сердце, и вот, когда я полностью принадлежу вам, когда я мысленно говорю себе, что умру, если потеряю вас, — вас даже не ужасает мысль, что вы будете принадлежать другому! Нет, если бы я был на вашем месте, если бы я чувствовал, что меня любят так, как я вас люблю, я бы уже сто раз протянул руку сквозь прутья решетки и сжал руку несчастного Максимилиана со словами: «Я буду вашей, только вашей, Максимилиан, в этом мире и в том».

Валентина ничего не ответила, но Максимилиан услышал, что она вздыхает и плачет. Он сразу опомнился.

— Валентина, Валентина! — воскликнул он. — Забудьте мои слова, если я огорчил вас!

— Нет, — сказала она, — все это верно: но разве вы не видите, как я несчастна и одинока. Я живу почти в чужом доме, потому что мой отец почти чужой мне; вот уже десять лет мою волю каждый день, каждый час, каждую минуту подавляет железная воля моих властителей. Никто не видит моих страданий, и я сказала о них только вам. Кажется, будто все добры ко мне, все меня любят; на самом деле я никому не нужна. Люди говорят: господин де Вильфор слишком серьезный и слишком строгий человек, чтобы проявлять к дочери большую нежность, но зато она должна быть счастлива, что нашла в госпоже де Вильфор вторую мать. Так вот, люди ошибаются: отец совершенно равнодушен ко мне, а мачеха жестоко ненавидит, и эта ненависть тем ужаснее, что она прикрывается вечной улыбкой.

— Ненавидит вас, Валентина? Как можно вас ненавидеть?

— Друг мой, — сказала Валентина, — я должна сознаться, что ее ненависть ко мне объясняется очень просто. Она обожает своего сына, моего брата Эдуара.

— Так что же?

— Право, мне как-то странно примешивать сюда денежные вопросы, но все-таки мне кажется, ее ненависть вызывается именно этим. У нее самой нет никакого состояния, я же получила большое наследство после матери, и это богатство еще удвоится тем, что я когда-нибудь унаследую от господина и госпожи де Сен-Меран; ну вот, мне и кажется, что она завидует. Боже мой, если бы я могла отдать ей половину своего состояния, лишь бы чувствовать себя родной дочерью в доме собственного отца, я, конечно, сейчас же сделала бы это.

— Бедная моя Валентина!

— Да, я чувствую себя скованной и в то же время такой слабой, что мне кажется, будто мои оковы поддерживают меня, и я боюсь их сбросить. К тому же отец не из тех людей, которых можно безнаказанно ослушаться; он распоряжается мной, он распоряжался бы вами и даже самим королем, потому что он силен своим незапятнанным прошлым и почти неприступным положением. Клянусь вам, Максимилиан, я не борюсь, потому что боюсь этим погубить нас.

— И все же, Валентина, — возразил Максимилиан, — зачем отчаиваться и так мрачно смотреть на будущее?

— Друг мой, я сужу о нем по прошлому.

— Но послушайте, если с точки зрения происхождения я и не представляю блестящей партии, то во многих отношениях я все же принадлежу к тому обществу, в котором вы вращаетесь. Прошло то время, когда во Франции существовали две Франции: знать времен монархии слилась со знатью Империи, аристократия меча сроднилась с аристократией пушки... А я принадлежу к последней: в армии меня ждет прекрасное будущее; у меня хоть и небольшое, но независимое состояние; наконец, в наших краях помнят и чтут моего отца как одного из самых благородных негоциантов. Я говорю: «в наших краях», Валентина, потому что вы тоже почти из Марселя.

— Не говорите мне о Марселе, Максимилиан, одно это слово напоминает мне о матери, об этом всеми оплакиваемом ангеле, который недолгое время охранял свою дочь на земле и — я верю — продолжает охранять ее, наблюдая за ней из вечной обители! Ах, Максимилиан, будь жива моя бедная мать, мне нечего было бы опасаться; я сказала бы ей, что люблю вас, и она защитила бы нас.

— Будь она жива, — возразил Максимилиан, — я не знал бы вас, потому что вы сами сказали, вы были бы тогда счастливы, а счастливая Валентина не снизошла бы ко мне.

— Друг мой! — воскликнула девушка. — Теперь вы несправедливы ко мне... Но скажите...

— Что вы хотите, чтобы я вам сказал? — спросил Максимилиан, заметив ее колебание.

— Скажите мне, — продолжала Валентина, — не было ли в Марселе какого-нибудь недоразумения между вашим отцом и моим?

— Нет, я никогда не слышал об этом, — ответил Максимилиан, — если не считать того, что ваш отец был более чем ревностным приверженцем Бурбонов, а мой был предан императору. Я полагаю, что в этом было их единственное разногласие. Но ему вы об этом спрашиваете?

— Сейчас объясню, — сказала молодая девушка, — вам следует все знать. Это произошло в тот день, когда в газетах напечатали о вашем производстве в кавалеры Почетного легиона. Мы все были у дедушки Нуартье, и там был еще Данглар, — знаете, этот банкир, его лошади третьего дня чуть не убили мою мачеху и брата. Я читала дедушке газету, а остальные обсуждали брак мадемуазель Данглар. Когда я дошла до места, где речь шла о вас и которое я уже знала, потому что еще накануне утром вы сообщили мне эту приятную новость, — так вот когда я дошла до этого места, я почувствовала себя очень счастливой... и я была очень взволнована, потому что надо было произнести ваше имя вслух, — я, конечно, пропустила бы его, если бы не боялась, что мое умолчание будет дурно истолковано, — так что я собрала все свое мужество и прочитала его.

— Милая Валентина!

— И вот, как только ваше имя было произнесено, мой отец обернулся. Я была настолько убеждена, что ваше имя сразит всех, как удар грома (видите, какая я сумасшедшая!), что мне показалось, будто мой отец вздрогнул, так же как и господин Данглар (это уж, я уверена, игра воображения).

«Моррель, — сказал мой отец, — постойте, постойте! (Он нахмурил брови.) Не из тех ли он марсельских Моррелей, отъявленных бонапартистов, с которыми нам пришлось столько возиться в тысяча восемьсот пятнадцатом году?»

«Да, — ответил Данглар, — мне даже кажется, что это сын арматора».

— Вот как! — проговорил Максимилиан. — А что же сказал ваш отец?

— Ужасную вещь, я даже не решаюсь вам повторить.

— Скажите все-таки, — с улыбкой попросил Максимилиан.

«Их император, — продолжал он, хмуря брови, — умел их ставить на место, всех этих фанатиков; он называл их пушечным мясом, и это было подходящее название. Я с радостью вижу, что новое правительство тоже придерживается этого принципа. Если бы оно только для этого сохранило Алжир, я приветствовал бы правительство, хоть Алжир и дороговато нам обходится».

— Это действительно довольно грубая политика, — сказал Максимилиан. — Но пусть вас не смущает то, что сказал господин де Вильфор: мой отец не уступал в этом смысле вашему и неизменно повторял: «Не могу понять, почему император, всегда так здраво поступающий, не наберет полк из судей и адвокатов, чтобы посылать их на передовые позиции?» Как видите, милая Валентина, они стоят друг друга живописностью выражений и мягкосердечием. А что ответил Данглар на выпад королевского прокурора?

— Он по обыкновению усмехнулся своей угрюмой усмешкой, которая мне кажется такой жестокой; а через минуту они встали и вышли. Только тогда я заметила, что дедушка очень взволнован. Надо вам сказать, Максимилиан, что только я замечаю, когда бедный паралитик волнуется. Впрочем, я догадывалась, что этот разговор должен был произвести на него тяжелое впечатление. Ведь на бедного дедушку никто уже не обращает внимания; осуждали императора, а он, по-видимому, был ему фанатично предан.

— Его имя действительно было одним из самых известных во времена Империи, — сказал Максимилиан, — он был сенатором, и, как вы знаете, Валентина, а может быть, и не знаете, участвовал почти во всех бонапартистских заговорах времен Реставрации.

— Да, я иногда слышу, как шепотом говорят об этом, и это мне кажется очень странным: дед бонапартист, отец роялист; странно, правда?.. Так вот я обернулась к нему. Он взглядом указал мне на газету.

«Что с вами, дедушка? — спросила я. — Вы довольны?»

Он сделал мне глазами знак, что да.

«Тем, что сказал мой отец?», — спросила я.

Он сделал знак, что нет.

«Тем, что сказал господин Данглар?»

Он снова сделал знак, что нет.

«Так, значит, тем, что господин Моррель, — я не посмела сказать «Максимилиан», — произведен в кавалеры Почетного легиона?»

Он знак, что да.

— Подумайте, Максимилиан, он был доволен, что вы стали кавалером Почетного легиона, а ведь он незнаком с вами. Может быть, это признак безумия, потому что, говорят, он впадает в детство, но мне он доставил много радости этим «да».

— Как странно, — в раздумье сказал Максимилиан. — Значит, ваш отец ненавидит меня, тогда как, напротив, ваш дедушка... Как трудно разобраться в политических симпатиях и антипатиях!

— Тише! — вдруг воскликнула Валентина. — Спрячьтесь, бегите, сюда идут!

Максимилиан схватил заступ и начал безжалостно окапывать люцерну.

— Мадемуазель! Мадемуазель! — кричал чей-то голос из-за деревьев. — Госпожа де Вильфор зовет вас; в гостиной сидит гость.

— Гость? — повторила взволнованная Валентина. — Кто бы это мог быть?

— Знатный гость! Говорят, вельможа, граф Монте-Кристо.

— Иду, иду! — громко сказала Валентина.

Стоявший по ту сторону ворот человек, для которого «иду, иду» Валентины служило прощанием после каждого свидания, вздрогнул, услышав это имя.

«Вот как! — подумал Максимилиан, задумчиво опираясь на заступ. — Значит граф Монте-Кристо знаком с Вильфором?»

XIV. Токсикология

Это в самом деле был граф Монте-Кристо, явившийся к г-же де Вильфор с намерением отдать визит королевскому прокурору, и вполне понятно, что, услышав это имя, весь дом пришел в волнение.

Госпожа де Вильфор, находившаяся в гостиной в ту минуту, когда ей доложили о посетителе, тотчас же послала за сыном, чтобы мальчик мог снова поблагодарить графа. Эдуар, за эти два дня наслушавшийся разговоров о знатной особе, сразу прибежал не из послушания матери, не для того, чтобы поблагодарить графа, а из-за любопытства и желания что-нибудь схватить на лету и вставить какое-нибудь глупое словцо, всякий раз вызывавшее у матери восклицание: какой несносный ребенок! Но я не могу на него сердиться, он так умен!»

После обмена обычными приветствиями граф осведомился о г-не де Вильфоре.

— Мой муж обедает у министра юстиции, — ответила молодая женщина, — он только что уехал и, я уверена, будет очень жалеть, что не имел счастья вас видеть.

Два посетителя, которых граф застал в гостиной и которые не спускали с него глаз, встали и удалились, помедлив несколько минут не столько из приличия, сколько из любопытства.

— Кстати, что делает твоя сестра Валентина? — спросила Эдуара г-жа Вильфор. — Пусть ее позовут, чтобы я могла представить ее графу.

— У вас есть дочь, сударыня? — спросил граф. — Но это еще, должно быть, совсем дитя?

— Это дочь господина де Вильфора от первого брака, взрослая красивая девушка.

— Но меланхоличная, — вставил маленький Эдуар, вырывая, перья из хвоста великолепного ара, испускавшего от боли отчаянные крики на своем золоченом шесте; мальчик намеревался сделать себе султан на шляпу.

Госпожа де Вильфор ограничилась замечанием:

— Замолчи, Эдуар!

Потом она добавила:

— Мой маленький шалун недалек от истины, он повторяет то, что я не раз при нем говорила: мадемуазель де Вильфор, несмотря на все наши старания развлечь ее, очень печальна и молчалива, это несколько нарушает очарование ее красоты. Но она что-то не идет; Эдуар, узнай, в чем дело.

— Это оттого, что ее ищут там, где ее нет.

— А где ее ищут?

— У дедушки Нуартье.

— А, по-твоему, ее там нет?

— Нет, нет, нет, нет, нет, ее там нет, — нараспев ответил Эдуар.

— А где же она? Если знаешь, так скажи.

— Она у больших каштанов, — продолжал злой мальчишка, не обращая внимания на окрики матери и скармливая живых мух попугаю, по-видимому, очень лакомому до этой дичи.

Госпожа де Вильфор уже протянула руку к звонку, чтобы сказать горничной, где искать Валентину, как вдруг девушка вошла в комнату.

Она действительно казалась очень грустной, и внимательный взгляд заметил бы, что она недавно плакала.

Валентина, которую мы в своем торопливом рассказе представили читателям, не описав ее внешности, была высокая, стройная девушка девятнадцати лет, со светло-каштановыми волосами, темно-синими глазами, томной походкой, полной того несравненного изящества, которое отличало ее мать; тонкие, белые руки, матовая, как жемчуг, шея, нежный румянец делали ее похожей на тех прекрасных англичанок, которых так поэтично сравнивают с лебедями, глядящимися в воду.

Она вошла и, увидев рядом с мачехой иностранца, о котором столько слышала, поклонилась ему без всякого девичьего жеманства и не опуская глаз, но с такой грацией, что граф еще внимательнее посмотрел на нее.

Он встал.

— Мадемуазель де Вильфор, моя падчерица, — сказала г-жа де Вильфор, откидываясь на подушки дивана и указывая графу рукой на Валентину.

— И граф Монте-Кристо, король китайский, император ко-хинхинский, — добавил маленький сорванец, исподтишка разглядывая сестру.

На этот раз г-жа де Вильфор побледнела и готова была рассердиться на семейный бич, именуемый Эдуаром; но граф, напротив, улыбнулся и, казалось, ласково взглянул на ребенка, что наполнило сердце матери беспредельной радостью.

— Но, сударыня, — произнес граф, возобновляя беседу и по очереди вглядываясь в г-жу де Вильфор и Валентину, — я как будто уже имел честь где-то видеть вас и мадемуазель де Виль-фор? У меня уже мелькнула эта мысль, а когда вошла мадемуазель, ее вид, как луч света, прояснил мое смутное воспоминание, если я смею так выразиться.

— Едва ли это так; мадемуазель де Вильфор не любит общество, и мы редко выезжаем, — сказала молодая женщина.

— Я видел мадемуазель де Вильфор не в обществе, так же как и вас, сударыня, и этого очаровательного проказника. К тому же парижское общество мне совершенно незнакомо, потому что, как я, кажется, уже имел честь вам сказать, я нахожусь в Париже всего несколько дней. Нет, если вы разрешите мне постараться припомнить... позвольте...

Граф поднес руку ко лбу, как бы желая сосредоточиться на воспоминаниях.

— Нет, это было на свежем воздухе... это было... не знаю... мне почему-то вспоминается яркий солнечный день и что-то вроде церковного праздника... У мадемуазель де Вильфор были в руках цветы; мальчик гонялся по саду за красивым павлином, а вы сидели в беседке, обвитой виноградом... Помогите же мне, сударыня! Неужели то, что я сказал, ничего вам не напоминает?

— Нет, право, ничего, — ответила г-жа де Вильфор, — к тому же, граф, я уверена, что если бы где-нибудь встретила вас, то не забыла бы об этом.

— Может быть, граф видел нас в Италии? — робко предположила Валентина.

— В самом деле, в Италии... Возможно, — сказал Монте-Кр исто. — Вы бывали в Италии, мадемуазель?

— Мы были там с госпожой де Вильфор два года тому назад. Вррачи за мои легкие и посоветовали пожить в Неаполе. Мы проездом были в Болонье, Перудже и Риме.

— Так и есть! — воскликнул Монте-Кристо, как будто это простое указание помогло ему разобраться в воспоминаниях. — В Перудже, в день праздника Тела Господня, в саду Почтовой гостиницы, где случай свел всех нас — вас, сударыня, мадемуазель де Вильфор, вашего сына и меня, я и имел честь вас видеть.

— Я отлично помню Перуджу, и Почтовую гостиницу, и праздник, о котором вы говорите, граф, — сказала г-жа де Вильфор, — но сколько я ни роюсь в воспоминаниях и сколько ни стыжу себя за плохую память, я совершенно не помню, чтобы имела честь вас видеть.

— Это странно, и я тоже, — произнесла Валентина, поднимая на Монте-Кристо прекрасные глаза.

— А я отлично помню, — заявил Эдуар.

— Я сейчас помогу вам, — продолжал граф. — День был очень жаркий; вы ждали лошадей, которых из-за праздника вам не торопились подавать. Мадемуазель удалилась в глубь сада, а ваш сын скрылся, гоняясь за павлином.

— Я поймал его, мама, помнишь, — сказал Эдуар, — и вырвал у него из хвоста три пера.

— Вы, сударыня, остались сидеть в виноградной беседке. Неужели вы не помните, что вы сидели на каменной скамье, и, пока вашей дочери и сына, как я сказал, не было, довольно долго с кем-то разговаривали?

— Да, правда, — подтвердила г-жа де Вильфор, краснея, — я припоминаю, это был человек в длинном шерстяном плаще... доктор, кажется.

— Совершенно верно. Этим человеком был я; я жил в этой гостинице уже недели две; я вылечил своего камердинера от лихорадки, а хозяина гостиницы от желтухи, так что меня принимали за знаменитого доктора. Мы довольно долго беседовали с вами на разные темы: о Перуджино, о Рафаэле, о нравах, о костюмах, о пресловутой аква-тофана, секретом которой, как вам говорили, еще владеет кое-кто в Перудже.

— Да-да, — быстро и с некоторым беспокойством сказала г-жа Вильфор, — я припоминаю.

— Я уже подробно не помню ваших слов, — совершенно спокойно продолжал граф, — но отлично помню, что, разделяя всеобщее заблуждение, вы советовались со мной относительно здоровья мадемуазель де Вильфор.

— Но вы ведь действительно были врачом, если вылечили несколько больных, — заметила г-жа де Вильфор.

— Мольер и Бомарше ответили бы вам, что так случилось именно потому, что я им не был, — не я вылечил своих больных, а просто они выздоровели; сам я могу только сказать вам, что довольно основательно занимался химией и естественными науками, но лишь как любитель, вы понимаете...

В это время часы пробили шесть.

— Уже шесть часов, — сказала явно очень взволнованная г-жа де Вильфор, — может быть, вы пойдете узнать, Валентина, не желает ли ваш дедушка обедать?

Девушка встала и, поклонившись графу, молча вышла из комнаты.

— Боже мой, сударыня, неужели вы из-за меня отослали мадемуазель де Вильфор? — спросил граф, когда Валентина вышла.

— Вовсе нет, граф, — поспешно ответила молодая женщина, — но в это время мы кормим господина Нуартье обедом, который поддерживает его жалкое существование. Вам известно, в каком плачевном состоянии находится отец моего мужа?

— Господин де Вильфор говорил мне об этом; он, кажется, разбит параличом?

— Да, к несчастью. Бедный старик не может сделать ни одного движения, только душа еще теплится в этом человеческом остове, слабая и дрожащая, как угасающий огонь в лампе. Но, простите, граф, что я посвящаю вас в наши семейные несчастья; я прервала вас в ту минуту, когда вы говорили мне, что вы искусный химик.

— Я этого не говорил, — с улыбкой ответил граф, — напротив, я изучал химию только потому, что, решив жить преимущественно на Востоке, хотел последовать примеру царя Митридата.

— Mithridates, rex Ponticus, — произнес маленький проказник, вырезая силуэты из листов прекрасного альбома, — тот самый, который каждое утро выпивал чашку яда со сливками.

— Эдуар, противный мальчишка! — воскликнула г-жа де Вильфор, вырывая из рук сына изуродованную книгу. — Ты нестерпим, ты надоедаешь нам. Уходи отсюда, ступай к сестре, в комнату дедушки Нуартье.

— Альбом... — сказал Эдуар.

— Что альбом?

— Да, я хочу альбом...

— Почему ты изрезал картинки?

— Потому что мне так нравится.

— Ступай отсюда! Уходи!

— Не уйду, если не получу альбом, — заявил мальчик, усаживаясь в глубокое кресло, верный своей привычке ни в чем не уступать.

— Бери и оставь нас в покое, — сказала г-жа де Вильфор.

Она дала Эдуару альбом и довела его до дверей.

Граф наблюдал за г-жой де Вильфор.

— Посмотрим, закроет ли она за ним дверь, — пробормотал он.

Госпожа де Вильфор тщательно закрыла за ребенком дверь; граф сделал вид, что не заметил этого.

Потом, еще раз оглянувшись по сторонам, молодая женщина снова уселась на козетку.

— Позвольте мне сказать вам, — заявил граф, с уже знакомым нам простодушным видом, — что вы слишком строги с этим очаровательным проказником.

— Иначе нельзя, — возразила г-жа де Вильфор.

— Эдуар цитировал нам Корнелия Непота, когда говорил о царе Митридате, — сказал граф, — и вы прервали его на цитате, доказывающей, что его учитель не теряет времени даром и что ваш сын очень развит для своих лет.

— Вы правы, граф, — ответила польщенная мать, — он очень способный ребенок и запоминает все, что захочет. У него только один недостаток: он слишком своеволен... но, возвращаясь к тому, что он сказал, граф, верите ли вы, что Митридат принимал эти меры предосторожности и что они оказывались действенными?

— Настолько верю, что сам прибегал к этому способу, чтобы не быть отравленным в Неаполе, Палермо и Смирне, то есть в трех случаях, когда мне пришлось бы проститься с жизнью, не прими я этих мер.

— И это помогло?

— Вполне.

— Да, верно; я вспоминаю, что нечто подобное вы мне уже рассказывали в Перудже.

— В самом деле? — сказал граф, притворяясь удивленным. — Я совсем не помню этого.

— Я вас спрашивала, действуют ли яды одинаково на северян и на южан, и вы мне даже ответили, что холодный темперамент северян меньше подвержен действию яда, чем пылкая и энергичная природа южан.

— Это верно, — подтвердил Монте-Кристо, — мне случалось видеть, как русские без всякого вреда для здоровья поглощали растительные вещества, которые неминуемо убили бы неаполитанца или араба.

— И вы считаете, что у нас в этом смысле можно добиться лучших результатов, чем на Востоке, и что человек легче привыкнет к яду, живя среди туманов и дождей, чем в более жарком климате?

— Безусловно, но это предохранит его только от того яда, к которому он приучил свой организм.

— Да, я понимаю; а как, например, вы стали бы приучать себя или, вернее, как вы себя приучили?

— Это очень просто. Предположите, что вам заранее известно, какой яд вам собираются дать... предположите, что этим ядом будет... например, бруцин...

— Бруцин, кажется, добывается из лжеангустуровой коры[47], — сказала г-жа де Вильфор.

— Совершенно верно, — ответил Монте-Кристо, — но я вижу, мне нечему вас учить; позвольте вас поздравить: женщины редко обладают такими познаниями.

— Должна признаться, — сказала г-жа де Вильфор, — что я обожаю оккультные науки, которые волнуют воображение, как поэзия, и разрешаются цифрами, как алгебраическое уравнение; но, прошу вас, продолжайте: то, что вы говорите, меня очень интересует.

— Ну так вот! — продолжал Монте-Кристо. — Предположите, что этим ядом будет, например, бруцин и что вы в первый день примете миллиграмм, во второй день два миллиграмма; через десять дней вы, таким образом, дойдете до центиграмма; через двадцать дней, прибавляя в день еще по миллиграмму, вы дойдете до трех центиграммов, то есть будете поглощать без каких-либо последствий довольно большую дозу, которая была бы чрезвычайно опасна для всякого человека, не принявшего тех же предосторожностей; наконец, через месяц, выпив стакан воды из графина, вы бы убили человека, который пил бы вместе с вами, а сами только по легкому недомоганию чувствовали бы, что к этой воде было примешано ядовитое вещество.

— Вы не знаете другого противоядия?

— Нет, не знаю.

— Я не раз читала и перечитывала этот рассказ о Митрида-те, — задумчиво сказала г-жа де Вильфор, — но я считала его сказкой.

— Нет, вопреки мнению историков, это правда. Но, я вижу, тема нашего разговора для вас не случайный каприз; два года тому назад вы задавали мне такие же вопросы и сами говорите, что рассказ о Митридате уже давно вас занимает.

— Это правда, граф; в юности я больше всего интересовалась ботаникой и минералогией; а когда узнала, что изучение способов употребления лекарственных трав нередко дает ключ к пониманию всей истории восточных народов и всей жизни восточных людей, подобно тому как различные цветы служат выражением их понятий о любви, я пожалела, что не родилась мужчиной, чтобы сделаться каким-нибудь Фламелем, Фонтаной или Кабанисом.

— Тем более, сударыня, — ответил Монте-Кристо, — что на Востоке люди делают из яда не только броню, как Митридат, но и кинжал; наука становится в их руках не только оборонительным оружием, но и наступательным; с помощью первого они защищаются от телесных страданий, а с помощью второго борются со своими врагами; опиум, белладонна, лжеангустура, ужовая целибуха, лавровишневое дерево помогают им усыплять тех, кто хотел бы их разбудить. Нет ни одной египтянки, турчанки или гречанки из тех, кого вы здесь зовете добрыми старушками, которая своими познаниями в химии не повергла бы в изумление любого врача, а своими сведениями в области психологии не привела бы в ужас любого духовника.

— Вот как! — сказала г-жа де Вильфор, глаза которой горели странным огнем во время этого разговора.

— Да, — продолжал Монте-Кристо, — все тайные драмы Востока начинаются с любовного зелья и оканчиваются смертоносной травой или напитком, раскрывающим человеку небеса или повергающим его в ад. Здесь столько же различных оттенков, сколько прихотей и странностей в физической и моральной природе человека; скажу больше, эти химики умеют прекрасно сочетать болезни и лекарства со своими любовными вожделениями и жаждой мщения.

— Но граф, — промолвила молодая женщина, — это восточное общество, в котором вы провели часть жизни, по-видимому так же фантастично, как и сказки этих чудесных стран? И там можно безнаказанно убить человека? Так, значит, действительно существует Багдад и Бассора, описанные Галланом[48]? Значит, те султаны и визири, которые управляют этим обществом и представляют то, что во Франции называется правительством, действительно Харун-аль-Рашиды и Джаффары: они не только прощают отравителя, но и делают его первым министром, если его преступление было хитро и искусно, и приказывают вырезать историю этого преступления золотыми буквами, чтобы забавляться ею в часы скуки?

— Нет, сударыня, время необычайного миновало даже на Востоке; и там, под другими названиями и в другой одежде, тоже существуют полицейские комиссары, следователи, королевские прокуроры и эксперты. Там превосходно умеют вешать, обезглавливать и сажать на кол преступников; но эти ловкие обманщики умеют уйти от человеческого правосудия и воплотить в жизнь свои хитроумные замыслы. У нас глупец, охваченный ненавистью или алчностью, желая покончить с врагом или умертвить престарелого родственника, отправляется к аптекарю, называет себя вымышленным именем, по которому его еще легче находят, чем если бы он назвал настоящее имя, и под тем предлогом, что крысы не дают ему спать, покупает пять-шесть граммов мышьяку; если он очень предусмотрителен, он заходит к пяти или шести аптекарям, что в пять или шесть раз облегчает его поиски. Достав нужное средство, он дает своему врагу или престарелому родственнику такую дозу мышьяку, которая уложила бы на месте мамонта или мастодонта и от которой жертва, без всякой видимой причины, начинает испускать такие вопли, что вся улица приходит в волнение. Тогда налетает туча полицейских и жандармов, посылают за врачом, который вскрывает покойника и ложками извлекает из его желудка и кишок мышьяк. На следующий день в ста газетах появляется рассказ о происшествии с именами жертвы и убийцы. Вечером аптекарь или аптекари являются сообщить: «Это он у меня купил мышьяк»; и они скорее узнают двадцать покупателей, чем не узнают одного; тут преступного глупца хватают, сажают в тюрьму, допрашивают, делают ему очные ставки, уличают, осуждают и гильотинируют или, если это оказывается достаточно знатная дама, приговаривают к пожизненному заключению. Вот как ваши северяне обращаются с химией. Впрочем, Дерю[49] надо признать, был умнее.

— Что вы хотите, граф, — сказала, смеясь, г-жа де Виль-фор, — люди делают что могут. Не все владеют тайнами Медичи или Борджиа.

— Теперь, — продолжал граф, пожав плечами, — хотите, я вам скажу, почему совершаются все эти нелепости? Поэтому, что в ваших театрах, насколько я могу судить, читая пьесы, которые там ставятся, люди то и дело залпом выпивают содержимое флакона или глотают заключенный в перстне яд и падают бездыханными; через пять минут занавес опускается и зрители расходятся по домам. Последствия убийства остаются неизвестными: вы никогда не увидите ни полицейского комиссара, опоясанного шарфом, ни капрала с четырьмя солдатами, и поэтому неразумные люди верят, будто в жизни все так и происходит. Но выезжайте за пределы Франции, отправляйтесь в Алеппо, в Каир или хотя бы в Неаполь или Рим, и вы встретите на улице стройных людей со свежим, розовым цветом лица, про которых хромой бес, столкнись вы с ним невзначай, мог бы вам сказать: «Этот господин уже три недели как отравлен и через месяц будет трупом».

— Так значит, — произнесла г-жа де Вильфор, — они нашли секрет знаменитой аква-тофана, про который мне в Перудже говорили, что он утрачен?

— Да разве в мире что-нибудь теряется? Искусства кочуют по миру; вещи получают другие наименования и только, а чернь не разбирается в этом, но результат всегда один и тот же: яды поражают тот или иной орган, — один действует на желудок, другой на мозг, третий на кишечник. И вот яд вызывает кашель, кашель переходит в воспаление легких или какую-нибудь другую болезнь, отмеченную в книге науки, что не мешает ей быть смертельной, а если даже она и не была смертельна, то неминуемо станет таковой благодаря лекарствам: наши немудрые врачи чаще всего посредственные химики, и борются их снадобья с болезнью или помогают ей — это дело случая. И вот человека убивают по всем правилам искусства, а закон бессилен, как говорил один из моих друзей, добрейший аббат Адельмонте из Таормины, искуснейший химик в Сицилии, хорошо изучивший эти национальные явления.

— Это страшно, но чудесно, — сказала молодая женщина, внимательно слушая графа. — Сознаюсь, я считала все эти истории выдумками Средневековья.

— Да, несомненно, но в наши дни они еще усовершенствовались. Для чего же и существует течение времени, всякие меры поощрения, медали, ордена, Монтионовские премии, как не для того, чтобы вести общество к наивысшему совершенству? А человек достигнет совершенства лишь тогда, когда сможет, подобно божеству, создавать и уничтожать по своему желанию; уничтожать он уже научился — значит, половина пути пройдена.

— Таким образом, — сказала г-жа де Вильфор, упорно возвращаясь к интересующей ее теме, — яды Борджиа, Медичи, Рене, Руджьери и, вероятно, позднее барона Тренка, которыми так злоупотребляли современная драма и роман...

— Были произведениями искусства, — ответил граф. — Неужели вы думаете, что настоящий ученый просто возьмется за нужного ему человека? Ни трикошеты, фокусы, фантазию, если можно так выразиться. Так, например, милейший аббат Адельмонте, о котором я вам говорил, производил совершенно удивительные опыты.

— В самом деле?

— Да, и я вам приведу пример. У него был прекрасный сад, полный цветов, овощей и плодов; из этих овощей он выбирал какой-нибудь самый невинный — скажем, кочан капусты. В течение трех дней он поливал этот кочан раствором мышьяка; на третий день кочан заболевал и желтел, наступало время его срезать; в глазах любого человека он имел созревший и по-прежнему вполне невинный вид; только аббат Адельмонте знал, что он отравлен. Тогда он приносил этот кочан домой, брал кролика, — у аббата Адельмонте была целая коллекция кроликов, кошек и морских свинок, ничуть не уступавшая его коллекции овощей, цветов и плодов, — итак, аббат Адельмонте брал кролика и давал ему съесть лист капусты; кролик околевал. Какой следователь нашел бы в этом что-либо предосудительное? Какому королевскому прокурору могло бы прийти в голову возбудить дело против Маженди или Флуранса[50] по поводу умерщвленных ими кроликов, кошек и морских свинок? Ни кролик околевает, не возбуждая внимания правосудия. Затем аббат Адельмонте велит своей кухарке выпотрошить мертвого кролика и бросает внутренности в навозную кучу. По этой навозной куче бродит курица; она клюет эти внутренности, тоже заболевает и на следующий день околевает. Пока она бьется в предсмертных судорогах, мимо пролетает ястреб (в стране аббата Адельмонте много ястребов), бросается на труп, уносит его на скалу и пожирает. Спустя три дня бедный ястреб, которому, с тех пор как он поел курицы, все время нездоровится, вдруг чувствует головокружение и прямо из-под облаков грузно падает в ваш садок; а щука, угорь и мурена, как вам известно, прожорливы; они набрасываются на ястреба. Ну так вот, представьте себе, что на следующий день к вашему столу подадут эту щуку, угря или мурену, отравленных в четвертом колене; ваш гость будет отравлен в пятом, — и дней через восемь или десять умрет от кишечных болей, от сердечных припадков, от нарыва в желудке. После вскрытия доктора скажут: «Смерть наступила от опухоли в печени или от тифа».

— Но, — сказала г-жа де Вильфор, — все это ваше сцепление обстоятельств может очень легко прерваться: ястреб может ведь не пролететь в нужный момент или упасть в ста шагах от садка.

— А вот в этом и заключается искусство. На Востоке, чтобы быть великим химиком, надо уметь управлять случайностями, — и там это умеют.

Госпожа де Вильфор задумчиво слушала.

— Но, — возразила она, — следы мышьяка не исчезают: как бы он ни попал в тело человека, он будет обнаружен, если его там достаточное количество, чтобы вызвать смерть.

— Вот-вот, — воскликнул Монте-Кристо, — именно это я и сказал добрейшему Адельмонте.

Он подумал, улыбнулся и ответил мне сицилианской пословицей, которая, по-моему, есть и во французском языке: «Сын мой, мир был создан не за один день, а за семь; приходите в воскресенье».

В воскресенье я снова пришел к нему; вместо того чтобы поливать кочан капусты мышьяком, он поливал его раствором соли, настоенном на стрихнине strychnos colubrina, как это называют в науке. На этот раз кочан капусты вовсе не казался больным, и у кролика не возникло никаких сомнений, а через пять минут кролик околел; курица поклевала кролика и скончалась на следующий день. Тогда мы изобразили ястребов, унесли к себе курицу и вскрыли ее. На этот раз исчезли все особые симптомы и налицо были только общие. Ни в одном органе не оказалось никаких специфических признаков: только раздражение нервной системы и следы прилива крови к мозгу; курица околела не от отравления, а от апоплексии. С курами это случается редко, я знаю, но у людей это обычное явление.

Госпожа де Вильфор становилась все задумчивее.

— Какое счастье, — сказала она, — что подобные препараты могут быть изготовлены только химиками; иначе, право, одна половина человечества отравила бы другую.

— Химиками или людьми, которые интересуются химией, — небрежно ответил Монте-Кристо.

— И кроме того, — добавила г-жа де Вильфор, с трудом отрываясь от своих мыслей, — как бы искусно ни было совершено преступление, оно все равно остается преступлением, и если преступника минует человеческое правосудие, ему не укрыться от Божьего ока. У восточных народов не такая чуткая совесть, как у нас, и они благоразумно упразднили ад; в этом все дело.

— В такой чистой душе, как ваша, естественно, должны возникать подобные сомнения, но зрелое размышление заставит вас позабыть о них. Темные стороны человеческой души целиком выражаются в известном парадоксе Жан-Жака Руссо — вы знаете? — «Мандарин, которого убивают за пять тысяч миль, шевельнув кончиком пальца». Вся жизнь человека полна таких поступков, и его ум постоянно порождает такие мечты. Трудно найти людей, спокойно всаживающих нож в сердце ближнего или дающих ему, чтобы сжить со свету, такую порцию мышьяка, о которой мы с вами говорили. Это действительно было бы эксцентрично или глупо. Для этого необходимо, чтобы кровь кипела, чтобы пульс неистово бился, чтобы вся душа перевернулась. Но, если заменить слово синонимом, как это делается в филологии, вы производите простое устранение; если, вместо того чтобы совершить гнусное убийство, вы просто удаляете с вашего пути того, кто вам мешает, и делаете это тихо, без насилия, без страданий, пыток, которые делают из жертвы мученика, а из вас — в полном смысле слова кровожадного зверя; если нет ни крови, ни стонов, ни судорог, ни, главное, этого ужасного и подозрительного мгновенного конца, то вы избегаете наказания, поскольку не нарушите основной закон, гласящий: «Не нарушай общественное спокойствие!» Вот таким образом действуют и достигают своей цели на Востоке, где люди серьезны и флегматичны и не жалеют времени, когда дело касается чего-нибудь серьезного.

— А совесть? — взволнованно спросила г-жа де Вильфор, подавляя вздох.

— Да, — ответил Монте-Кристо, — да, к счастью, существует совесть, иначе мы были бы очень несчастны. После любого решительного поступка нас спасает наша совесть; она находит нам тысячу извинений, а мы оказываемся очень милосердными судьями; и хоть эти доводы и сохраняют нам спокойный сон, они, пожалуй, не уберегут нас от приговора уголовного суда. Вероятно, совесть чудесно успокоила Ричарда III после убийства обоих сыновей Эдуарда IV; в самом деле, он мог сказать себе: «Эти дети жестокого короля-гонителя унаследовали пороки своего отца, чего, кроме меня, никто не распознал в их юношеских наклонностях; эти дети мешают благоденствию английского народа, которому они неминуемо принесли бы несчастье». Так же успокаивала совесть и леди Макбет, желавшая, что бы там ни говорил Шекспир, посадить на трон своего сына, а вовсе не мужа. Да, материнская любовь — это такая великая добродетель, такая могущественная движущая сила, что она многое оправдывает; и после смерти Дункана леди Макбет была бы очень несчастна, если бы не ее совесть.

Госпожа де Вильфор жадно упивалась страшными выводами и циничными парадоксами, которые граф высказывал со свойственной ему простодушной иронией.

После минутного молчания она сказала:

— Знаете, граф, ваши аргументы ужасны, вы видите мир в довольно мрачном свете! Или вы так судите о человечестве потому, что смотрите на него сквозь колбы и реторты? Ведь вы в самом деле выдающийся химик, и этот эликсир, который вы дали моему сыну и который так быстро вернул его к жизни...

— Не очень доверяйте ему, сударыня, — произнес Монте-Кристо, — капли этого эликсира было достаточно, чтобы вернуть к жизни умиравшего ребенка, но три капли вызвали бы у него такой прилив крови к легким, что началось бы сердцебиение; шесть капель перехватили бы дыхание и вызвали бы гораздо более серьезный обморок, чем тот, в котором он находился; наконец, десять капель убили бы его на месте. Вы помните, как я отстранил его от флаконов, когда он хотел их потрогать?

— Так это очень сильный яд?

— Вовсе нет! Надо помнить о том, что ядов самих по себе не существует: медицина пользуется самыми сильными ядами, но, если их умело применять, они превращаются в спасительные лекарства.

— Так что же это было?

— Это был препарат, изобретенный моим другом, добрейшим аббатом Адельмонте, который и научил меня его применять.

— Должно быть, это прекрасное средство против судорог! — сказала г-жа де Вильфор.

— Превосходное, вы могли убедиться в этом, — ответил граф, — и я часто им пользуюсь; но очень осторожно, разумеется, — прибавил он смеясь.

— Еще бы, — в тон ему произнесла г-жа де Вильфор. — А вот мне, такой нервной и склонной к обморокам, был бы очень нужен доктор вроде Адельмонте, который придумал бы что-нибудь, чтобы я могла свободно дышать и не боялась умереть от удушья. Но так как во Франции подобного доктора найти нелегко, а ваш аббат едва ли совершит путешествие в Париж ради меня, я должна пока что довольствоваться лекарствами господина Планша; я обычно принимаю мятные и гофманские капли. Посмотрите, вот лепешки, которые для меня изготавливают по особому заказу: они содержат двойную дозу.

Монте-Кристо открыл черепаховую коробочку, которую ему протягивала молодая женщина, и с видом любителя, знающего толк в таких препаратах, понюхал лепешки.

— Они превосходны, — заявил он, — но их необходимо глотать, что не всегда возможно, когда человек в обмороке. Я предпочитаю мое средство.

— разумеется, я тоже предпочла бы его, тем более что сама видела, как оно действует; но, вероятно, это секрет, и я не так нескромна, чтобы о нем расспрашивать.

— Но я настолько учтив, — сказал, вставая, Монте-Кристо, — что считаю своим долгом его вам сообщить.

— Ах, граф!

— Но только помните: в маленькой дозе — это лекарство, в большой дозе — яд. Одна капля возвращает к жизни, как вы сами в этом убедились; пять или шесть принесут мгновенную смерть, тем более, что, растворенные в рюмке вина, они совершенно не меняют его вкус. Но я умолкаю, сударыня, можно подумать, что я даю вам советы.

Часы пробили половину седьмого; доложили о приезде приятельницы г-жи де Вильфор, которая должна была у нее обедать.

— Если бы я имела честь видеть вас уже третий или четвертый раз, граф, а не второй, — сказала г-жа де Вильфор, — если бы я имела честь быть вашим другом, а не только счастье быть вам обязанной, я бы настаивала на том, чтобы вы остались у меня обедать и не приняла бы ваш отказ.

— Весьма признателен, — возразил Монте-Кристо, — но я связан обещанием, которое не могу не выполнить. Я должен проводить в театр одну греческую княжну, мою знакомую, которая еще не видела оперу и рассчитывает на меня, чтобы посетита ее.

— В таком случае до свидания, граф, но не забудйте о моем лекарстве.

— Ни в коем случае, сударыня; для этого нужно было бы забытй то время, которое я провел беседуя с вами, а это совершенно невозможно.

Монте-Кристо поклонился и вышел.

Госпожа де Вилйфор задумаласй.

— Вот странный человек, — сказала она себе, — и мне кажется, что его зовут Аделймонте.

Что касается Монте-Кристо, то резулйтат разговора превзошел все его ожидания. «Однако, — подумал он, уходя, — это благодарная почва; я убежден, что брошенное в нее семя не пропадет даром».

И на следующий денй, верный своем слову, он послал обещанный рецепт.

XV. Роберт-дьявол

Ссылка на Оперу была тем более основателйной, что в этот вечер в королевской Музыкалйной академии должно было состоятйся болйшое торжество. Левассер впервые после долгой болезни выступал в роли Бертрама, и произведение модного композитора, как всегда, привлекло самое блестящее парижское общество.

У Алйбера, как у болйшинства богатых молодых людей, было кресло в оркестре; кроме того, для него всегда нашлосй бы место в десятке лож близких знакомых, не считая того, на которое он имел неотъемлемое право в ложе светской золотой молодежи.

Соседнее кресло принадлежало Шато-Рено.

Бошан, как подобает журналисту, был королем зала и мог сидетй, где хотел.

В этот вечер Люсйен Дебрэ располагал министерской ложей и предложил ее графу де Морсеру, который, из-за отказа Мерседес, передал ее Данглару, сообщив, что позже он навестит баронессу с дочерйю, если дамы соблаговолят принята ложу. Дамы, разумеется, не отказалисы Никто так не падок на бесплатные ложи, как миллионеры.

Что касается Данглара, то он заявил, что его политические принципы и положение депутата оппозиции не позволяют ему сидеть в министерской ложе. Поэтому баронесса послала Люсьену записку, прося заехать за ней, — не могла же она ехать в Оперу вдвоем с Эжени.

В самом деле, если бы дамы сидели в ложе вдвоем, это, наверно, сочли бы предосудительным, но если мадемуазель Дан-глар поедет в театр с матерью и ее возлюбленным, то против этого никто не возразит, — приходится мириться с общественными предрассудками.

Как всегда занавес поднялся при почти пустом зале. Это опять-таки обычай нашего высшего света — приезжать в театр после начала спектакля; таким образом, во время первого действия те, кто приехал вовремя, не могут смотреть и слушать пьесу: они созерцают прибывающих зрителей и слышат только хлопанье дверей и разговоры.

— Вот как! — сказал Альбер, увидев, что открывается дверь в одной из нижних боковых лож. — Вот как! Графиня Г.

— Кто такая графиня Г.? — спросил Шато-Рено.

— Однако, барон, что за непростительный вопрос? Вы не знаете, кто такая графиня Г.?..

— Ах, да, — произнес Шато-Рено, — это, вероятно, та самая очаровательная венецианка?

— Вот именно.

В эту минуту графиня Г. заметила Альбера и с улыбкой кивнула, отвечая на его поклон.

— Вы знакомы с ней? — спросил Шато-Рено.

— Да, — ответил Альбер, — Франц представил меня ей в Риме.

— Не окажете ли вы мне в Париже ту же услугу, которую вам в Риме оказал Франц?

— С удовольствием.

— Тише! — крикнули в публике.

Молодые люди продолжали разговор, ничуть не считаясь с желанием партера слушать музыку.

— Она была на скачках на Марсовом Поле, — сказал Шато-Рено.

— Сегодня?

— Да.

— В самом деле, ведь сегодня были скачки. Выиграли?

— Пустяки, на пятьдесят луидоров.

— И кто выиграл?

— Наутилус. Я ставил на него.

— Но ведь было три заезда?

— Да. Был приз Жокей-клуба, золотой кубок. Произошел даже довольно странный случай.

— Какой?

— Тише же! — снова крикнули им.

— Какой? — повторил Альбер.

— Эту скачку выиграла совершенно неизвестная лошадь с неизвестным жокеем.

— Как?

— Да вот так. Никто не обратил внимания на лошадь, записанную под именем Вампа, и на жокея, записанного под именем Иова, как вдруг увидели чудного гнедого скакуна и крохотного жокея; пришлось насовать ему в карманы фунтов двадцать свинца, что не помешало ему опередить на три корпуса Ариеля и Барбаро, шедших вместе с ним.

— И так и не узнали, чья это лошадь?

— Нет.

— Вы говорите, она была записана под именем...

— Вампа.

— В таком случае, — сказал Альбер, — я более осведомлен, чем вы; я знаю, кому она принадлежала.

— Да замолчите же, наконец! — в третий раз крикнули из партера.

На этот раз возмущение было настолько велико, что молодые люди, наконец, поняли, что возгласы относятся к ним. Они обернулись, ища в толпе человека, осмелившегося на такую дерзость, но никто не повторил окрик, и они снова повернулись к сцене.

В это время открылась дверь в ложу министра, и г-жа Дан-глар, ее дочь и Люсьен Дебрэ заняли свои места.

— А вот и ваши знакомые, виконт, — заметил Шато-Рено. — Что это вы смотрите направо? Вас ищут.

Альбер обернулся и действительно встретился глазами с баронессой Данглар, которая движением веера приветствовала его. Что касается мадемуазель Эжени, то она едва соблаговолила опустить свои большие черные глаза к креслам оркестра.

— Право, дорогой мой, — сказал Шато-Рено, — если не говорить о мезальянсе, — а я не думаю, чтобы это обстоятельство вас очень беспокоило, — я совершенно не понимаю, что вы можете иметь против мадемуазель Данглар: она очень красива.

— Очень красива, разумеется, — согласился Альбер, — но, признаюсь, я предпочел бы что-нибудь более нежное, более мягкое, словом, более женственное.

— Вот нынешние молодые люди, — возразил Шато-Рено, который с высоты своих тридцати лет обращался с Альбером по-отечески, — они никогда ничем не бывают довольны. Помилуйте, дорогой мой, вам предлагают невесту, созданную по образу Дианы-охотницы, и вы еще жалуетесь!

— Вот именно, я предпочел бы что-нибудь вроде Венеры Милосской или Капуанской. Эта Диана-охотница, вечно окруженная своими нимфами, немного пугает меня; я боюсь разделить участь Актеона.

В самом деле, взглянув на Эжени, можно было, пожалуй, понять то чувство, в котором признавался Альбер. Мадемуазель Данглар была красива, но, как сказал виконт, в ее красоте было что-то суровое; у нее были прекрасные черные волосы, вьющиеся от природы, но в их завитках, казалось, чувствовалось сопротивление желавшей покорить их руке; глаза, такие же черные, как волосы, под великолепными бровями, единственным недостатком которых было то, что они иногда хмурились, поражали выражением твердой воли, несвойственным женскому взгляду; нос был точно таким, каким ваятель снабдил бы Юнону; только рот был несколько великоват, но зато прекрасны были зубы, еще больше оттенявшие яркость губ, резко выделявшихся на бледном лице; наконец, черное родимое пятнышко в углу рта, более крупное, чем обычно, еще сильнее подчеркивало решительный характер этого лица, несколько пугавшего Альбера.

К тому же и фигура Эжени соответствовала лицу, которое мы попытались описать. Она, как сказал Шато-Рено, напоминала Диану-охотницу, но только в ее красоте было еще больше твердости и силы.

Если в образовании мадемуазель Данглар можно было найти какой-нибудь недостаток, так это то, что, подобно некоторым чертам ее внешности, оно скорее подошло бы лицу другого пола. Она говорила на нескольких языках, неплохо рисовала, писала стихи и сочиняла музыку; этому искусству она предавалась с особенной страстью и изучала его с одной из своих школьных подруг, бедной девушкой, обладавшей, как уверяли, всеми необходимыми данными для того, чтобы стать превосходной певицей. По слухам, некий знаменитый композитор относился к ней с почти отеческой заботливостью и занимался в надежде, что когда-нибудь голос принесет ей богатство. Именно то, что Луиза д’Армильи — так звали эту молодую певицу — выступит впоследствии на сцене, мешало мадемуазель Данглар показываться вместе с ней в обществе, хоть она и принимала ее у себя. Но и не пользуясь в доме банкира независимым положением подруги, Луиза все же была больше, чем простой преподавательницей.

Через несколько секунд после появления г-жи Данглар в ложе занавес упал; во время получасового антракта можно было погулять в фойе или навестить в ложах знакомых, и кресла оркестра почти опустели.

Альбер и Шато-Рено одними из первых покинули свои места. Г-жа Данглар решила, что поспешность Альбера вызвана желанием приветствовать ее, и наклонилась к дочери, чтобы предупредить об этом, но та только покачала головой и улыбнулась; и в эту самую минуту, как бы подкрепляя предположение Эже-ни, Альбер появился в боковой ложе первого яруса. Это была ложа графини Г.

— А, вот и вы, господин путешественник! — сказала графиня, протягивая руку с приветливостью старой знакомой. — Очень мило с вашей стороны, что вы узнали меня, а главное, что предпочли навестить меня первой.

— Поверьте, графиня, — ответил Альбер, — если бы я знал, что вы в Париже, и если бы мне был известен ваш адрес, я не стал бы ждать так долго. Но разрешите представить вам моего друга, барона Шато-Рено, одного из немногих сохранившихся во Франции аристократов; он только что сообщил мне, что вы присутствовали на скачках на Марсовом Поле.

Шато-Рено поклонился.

— Вы были на скачках? — с интересом спросила его графиня.

— Да, сударыня.

— Тогда не можете ли вы сказать, — живо продолжала она, — кому принадлежала лошадь, выигравшая приз Жокей-клуба?

— Не тветил Шато-Рено, — я только что задал

этот же вопрос Альберу.

— Для вас это очень важно, графиня? — спросил Альбер.

— Что?

— Узнать имя владельца лошади.

— Очень. Представьте себе... Но, может быть, вы его знаете, виконт?

— Графиня, вы хотели что-то рассказать. «Представьте себе» — сказали вы.

— Да, представьте себе, этот чудесный гнедой скакун и этот очаровательный маленький жокей в розовом с первого же взгляда внушили мне такую симпатию, что я от всей души желала им удачи, как будто поставила на них половину состояния, а когда я увидела, что они пришли первыми, опередив остальных на три корпуса, я так обрадовалась, что стала хлопать, как безумная. Вообразите мое изумление, когда, вернувшись домой, я встретила у себя на лестнице маленького розового жокея! Я подумала, что победитель, вероятно, живет в этом же доме, но когда я открыла дверь гостиной, мне сразу бросился в глаза золотой кубок, выигранный сегодня неизвестной лошадью и неизвестным жокеем. В кубке лежала записка: «Графине Г. лорд Рутвен».

— Так и есть, — сказал Альбер.

— То есть как это? Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что это тот самый лорд Рутвен.

— Какой лорд Рутвен?

— Да наш вампир, которого мы видели в театре Ар-джентина.

— Неужели? — воскликнула графиня, — Разве он здесь?

— Конечно.

— И вы видитесь с ним ? Он у вас бывает? Вы навещаете его?

— Это мой близкий друг, и даже господин де Шато-Рено имеет честь быть с ним знакомым.

— Почему вы думаете, что это именно он взял приз?

— Его лошадь записана под именем Вампа.

— Что же из этого?

— А разве вы не помните, как звали знаменитого разбойника, который взял меня в плен?

— Да, правда.

— От которого меня чудесным образом спас граф?

— Да-да.

— Его звали Вампа. Теперь вы сами видите, что это он.

— Но почему он прислал этот кубок мне?

— Во -первых, графиня, потому, что я, можете поверить, много рассказывал ему о вас, а во-вторых, вероятно, потому, что он был очень рад встретить соотечественницу и видеть тот интерес, который она к нему проявила.

— Я надеюсь, что вы ничего не рассказывали ему о тех глупостях, которые я говорила о нем!

— Откровенно говоря, я за это не поручусь, а то, что он преподнес вам этот кубок от имени лорда Рутвена...

— Да ведь это ужасно! Он меня возненавидит!

— Разве его поступок свидетельствует о враждебности?

— Признаться, нет.

— Вот видите!

— Так значит, он в Париже!

— Да.

— И какое он произвел впечатление?

— Что ж, — сказал Альбер, — о нем поговорили неделю, потом случилась коронация английской королевы и кража бриллиантов у мадемуазель Марс, — и стали говорить об этом.

— Дорогой мой, — произнес Шато-Рено, — сразу видно, что граф ваш друг, вы к нему соответственно относитесь. Не верьте ему, графиня, в Париже только и говорят, что о графе Монте-Кристо. начал с того, что подарил госпоже Данглар пару лошадей, стоивших тридцать тысяч франков; потом спас жизнь госпоже де Вильфор; затем, по-видимому, выиграл приз Жокей-клуба. Что бы ни говорил Морсер, я, напротив, утверждаю, что и сейчас все заинтересованы графом и еще целый месяц только о нем и будут говорить, если он будет продолжать оригинальничать; впрочем, по-видимому, это его обычное занятие.

— Может быть, — сказал Альбер. — Кстати, кто это занял бывшую ложу русского посла?

— Которую? — спросила графиня.

— В первом ярусе между колоннами; по-моему, ее заново отделали.

— В самом деле, — заметил Шато-Рено. — Там был кто-нибудь во время первого действия?

— Где?

— В этой ложе.

— Нет, — ответила графиня, — я никого не заметила; так что, по-вашему, — продолжала она, возвращаясь к прерванному разговору, — это ваш граф Монте-Кристо взял приз?

— Я в этом уверен.

— И это он послал мне кубок?

— Несомненно.

— Но я же с ним не знакома, — сказала графиня, — я бы очень хотела вернуть ему кубок.

— Не делайте этого: он пришлет вам другой, высеченный из цельного сапфира или вырезанный из рубина. Он всегда так делает, приходится с этим мириться.

В это время звонок объявил о начале второго действия. Альбер встал, чтобы вернуться на свое место.

— Я вас еще увижу? — спросила графиня.

— В антракте, если вы разрешите, я зайду осведомиться, не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен в Париже.

— Господа, — сказала графиня, — по субботам, вечером, я дома для своих друзей, улица Риволи, двадцать два. Навестите меня.

Молодые люди поклонились и вышли из ложи.

Войдя в партер, они увидели, что вся публика стоит, глядя в одну точку зала; они взглянули туда же, и их глаза остановились на бывшей ложе русского посла. В нее только что вошел одетый в черное господин лет тридцати пяти — сорока в сопровождении молодой девушки в восточном костюме. Она была поразительно красива, а ее костюм до того роскошен, что, как мы уже сказали, все взгляды немедленно обратились на нее.

— Да это Монте-Кристо со своей албанкой, — сказал Альбер.

Действительно, это были граф и Гайде.

Не прошло и нескольких минут, как Гайде привлекла к себе внимание не только партера, но и всего зрительного зала: дамы высовывались из лож, чтобы увидеть, как струится под огнями люстры искрящийся водопад алмазов.

Весь второй акт прошел под сдержанный гул, указывающий, что публика поражена и взволнована. Никто и не думал о том, чтобы восстановить тишину. Эта девушка, такая юная, такая красивая, такая ослепительная, была удивительнейшим из зрелищ.

На этот раз знак, сделанный Альберу, ясно показывал, что г-жа Данглар желает видеть его в своей ложе в следующем антракте.

Виконт был слишком хорошо воспитан, чтобы заставлять себя ждать, если ему ясно показывали, что его ждут. Поэтому, едва кончилось действие, он поспешил подняться в литерную ложу.

Он поклонился обеим дамам и пожал руку Дебрэ.

Баронесса встретила его с очаровательной улыбкой, а Эже-ни — с обычной сдержанностью.

— Дорогой мой, — сказал ему Дебрэ, — вы видите перед собой человека, дошедшего до полного отчаяния и призывающего вас на помощь. Баронесса засыпает меня расспросами о графе и требует, чтобы я рассказал, кто он, откуда и куда направляется. Честное слово, я не Калиостро, и, чтобы как-нибудь выпутаться, сказал:

«Спросите об этом Морсера, он знает Монте-Кристо как свои пять пальцев». И вот вас позвали.

— Это невероятно, — сказала баронесса, — располагать полумиллионным секретным фондом и быть до такой степени неосведомленным!

— Поверьте, баронесса, — ответил Люсьен, — что если бы я располагал полумиллионом, я потратил бы его на что-нибудь другое, а не на собирание сведений о графе Монте-Кристо, который, на мой взгляд, обладает только тем достоинством, что богат, как два набоба; но я уступаю место моему другу Морсеру: обратитесь к нему, меня это больше не касается.

— Едва ли набоб прислал бы мне пару лошадей ценой в тридцать тысяч франков, с четырьмя бриллиантами в ушах, по пять тысяч каждый.

— Бриллианты — его страсть, — засмеялся Альбер. — Мне кажется, что у него, как у Потемкина, набиты драгоценностями все карманы, и он сыплет ими, как мальчик-с-пальчик камешками.

— Он нашел где-то алмазные копи, — сказала госпожа Данглар. — Вы знаете, что в банке барона у него неограниченный кредит?

— Нет, я не знал, — ответил Альбер, — но меня это не удивляет.

— Он заявил господину Данглар, что собирается пробыть в Париже год и израсходовать шесть миллионов.

— Надо думать, что это персидский шах, путешествующий инкогнито.

— А какая красавица эта женщина! — сказала Эжени. — Вы заметили, господин Люсьен?

— Право, вы единственная из всех женщин, кого я знаю, которая отдает должное другим женщинам.

Люсьен вставил в глаз монокль.

— Очаровательна, — заявил он.

—А знает ли господин де Морсер, кто эта женщина?

— Знаю лишь приблизительно, как и все, что касается таинственной личности, о которой мы говорим, — сказал Альбер, отвечая на этот настойчивый вопрос. — Эта женщина — албанка.

— Это видно по ее костюму, и то, что вы нам сообщаете, уже известно всей публике.

— Мне очень жаль, что я такой невежественный чичероне, — произнес Альбер, — но должен сознаться, что на этом мои сведения заканчиваются; знаю еще только, что она музыкантша: однажды, завтракая у графа, я слышал звуки лютни, на которой, кроме нее, некому было играть.

— Так он принимает у себя гостей, ваш граф? — спросила г-жа Данглар.

— И очень роскошно, смею вас уверить.

— Надо заставить Данглара дать ему обед или бал, чтобы он в ответ пригласил нас.

— Как, вы бы поехали к нему? — рассмеялся Дебрэ.

— Почему бы нет? Вместе с мужем!

— Да ведь он холост, этот таинственный граф!

— Вы же видите, что нет, — в свою очередь рассмеялась баронесса, указывая на красавицу-албанку.

— Эта женщина — невольница; помните, Морсер, он сам нам об этом сказал у вас за завтраком.

— Согласитесь, дорогой Люсьен, — сказала баронесса, — что у нее скорее вид принцессы.

— Из «Тысячи и одной ночи», — вставил Альбер.

— Согласен, но что делает женщину принцессой, дорогой мой? Бриллианты, а она ими осыпана.

— Их даже слишком много, — заметила Эжени, — без них она была бы еще красивее, потому что тогда были бы видны шея и руки, а они прелестны.

— Ах, эти художницы! — сказала г-жа Данглар. — Посмотрите, она уже загорелась.

— Я люблю все прекрасное, — ответила Эжени.

— В таком случае что вы скажете о графе? — спросил Дебрэ. — По-моему, он тоже недурен собою.

— Граф? — произнесла Эжени, словно ей до сих пор не приходило в голову взглянуть на него. — Граф слишком бледен.

— Вот именно, — сказал Морсер, — как раз эта бледность и интересует нас. Знаете, графиня Г. утверждает, что он вампир.

— А разве графиня Г. вернулась? — спросила баронесса.

— Она сидит в боковой ложе, мама, — заметила Эжени, — почти напротив нас. Видите, вот женщина с чудесными золотистыми волосами — это она.

— Да, вижу, — сказала г-жа Данглар. — Знаете, что вам следовало бы сделать, Морсер?

— Приказывайте, баронесса.

— Вам следовало бы пойти навестить графа Монте-Кристо и привести его к нам.

— Зачем это? — спросила Эжени.

— Да чтобы поговорить с ним; разве тебе не интересно видеть его?

— Нисколько.

— Странная девочка! — пробормотала баронесса.

— Он, вероятно, и сам придет, — произнес Альбер. — Вот он увидел вас, баронесса, и кланяется.

Баронесса, очаровательно улыбаясь, ответила графу на его поклон.

— Хорошо, — сказал Альбер, — я принесу себя в жертву: я покину вас и посмотрю, нельзя ли с ним поговорить.

— Пойдите к нему в ложу; нет ничего проще.

— Но редставлен.

— Кому?

— Красавице-албанке.

— Но ведь вы говорите, что это невольница.

— Да, но вы утверждаете, что это принцесса... Но, может быть, увидев, что я иду, он тоже выйдет.

— Возможно. Идите.

— Иду.

Альбер поклонился и вышел. Действительно, когда он проходил мимо ложи графа, дверь открылась и вышел МонтеКристо; он сказал несколько слов по-арабски Али, стоявшему в коридоре, и взял Альбера под руку. Али закрыл дверь и встал перед ней; вокруг нубийца в коридоре образовалось целое сборище.

— Право, — сказал Монте-Кристо, — Париж очень странный город, и парижане удивительные люди. Можно подумать, что они в первый раз видят негра. Посмотрите, как они столпились около бедного Али, который не понимает, в чем дело. Смею вас заверить, что, если парижанин приедет в Тунис, Константинополь, Багдад или Каир, вокруг него нигде не соберется толпа.

— Это потому, что на Востоке живут здравомыслящие люди, которые смотрят только на то, на что стоит смотреть, — но, поверьте, Али пользуется таким успехом только потому, что принадлежит вам, а вы сейчас самый модный человек в Париже.

— В самом деле? А чему я обязан этим счастьем?

— Да самому себе. Вы дарите запряжки в тысячу луидоров; спасаете жизнь женам королевских прокуроров; под именем майора Блэка посылаете на скачки кровных скакунов и жокеев ростом с обезьяну уистити; наконец, вы выигрываете золотые кубки и посылаете их хорошеньким женщинам.

— Кто это рассказал вам все эти басни?

— Первую — госпожа Данглар, которой до смерти хочется видеть вас в своей ложе, или, вернее, чтобы другие вас там видели; вторую — газета Бошана; а третью — моя собственная догадливость. Зачем вы называете свою лошадь Вампа, если хотите сохранить инкогнито?

— Да, действительно, — сказал граф, — это было неосторожно. Но скажите, разве граф де Морсер не бывает в Опере? Я внимательно смотрел, но нигде не видел его.

— Он будет сегодня.

— Где?

— Думаю, что в ложе баронессы.

— Эта очаровательная особа рядом с ней, вероятно, ее дочь?

— Да.

— Позвольте поздравить вас.

Альбер улыбнулся.

— Мы поговорим об этом подробнее в другой раз. Как вам нравится музыка?

— Какая музыка?

— Да та, которую мы сейчас слышали.

— Превосходная музыка, если принять во внимание, что ее сочинил человек и исполняют двуногие и бескрылые птицы, как говорил покойный Диоген.

— Вот как, дорогой граф? Можно подумать, что при желании вы можете услаждать свой слух пением семи ангельских хоров?

— Почти что так, виконт. Когда мне хочется послушать восхитительную музыку, такую, которой никогда не слышало ухо смертного, я засыпаю.

— Ну, так вы попали в подходящее место; спите на здоровье, дорогой граф, опера для того и создана.

— Нет, откровенно говоря, ваш оркестр производит слишком много шума. Чтобы спать тем сном, о котором я вам говорю, нужны покой и тишина и, кроме того, некоторая подготовка...

— Знаменитый гашиш?

— Вот именно. Виконт, когда вам захочется послушать музыку, приходите ко мне ужинать.

— Я уже слушал ее, когда завтракал у вас.

— В Риме?

— Да.

— А, это была лютня Гайде. Да, бедная изгнанница иногда развлекается тем, что играет мне песни своей родины.

Альбер не стал расспрашивать, граф тоже замолчал.

В эту минуту раздался звонок.

— Вы меня извините? — сказал граф, направляясь к своей ложе.

— Помилуйте.

— Прошу вас передать графине Г. привет от ее вампира.

— А баронессе?

— Передайте, что, если она разрешит, я в течение вечера буду иметь честь засвидетельствовать ей свое почтение.

Начался третий акт. В это время граф де Морсер, как и обещал, явился в ложу г-жи Данглар.

Он был не из тех людей, которые приводят в смятение зрительный зал, так что никто, кроме тех, кто сидел в ложе, не заметил его появления.

Но Монте-Кристо увидел де Морсера, и легкая улыбка пробежала по его губам.

Что касается Гайде, то, как только поднимали занавес, она уже ничего не видела вокруг, замечая только то, что происходило на сцене.

Третий акт прошел, как всегда; балерины Нобле, Жюлиа и Леру проделали свои обычные антраша; Роберт-Марио бросил вызов принцу Гренадскому; наконец величественный король, держа за руку дочь, прошелся по сцене, чтобы показать зрителям свою бархатную мантию, после чего занавес упал и публика рассеялась по фойе и коридорам.

Граф вышел из своей ложи и через несколько секунд появился в ложе баронессы Данглар.

Баронесса не смогла удержаться от радостного возгласа.

— Ах, граф, как я рада вас видеть! — воскликнула она. — Мне так хотелось поскорее присоединить устную благодарность к той записке, которую я вам послала.

— Неужели вы еще помните об этой безделице, баронесса? Я уже совсем забыл о ней.

— Да, но нельзя забыть, что на следующий день вы спасли моего дорогого друга, госпожу де Вильфор, от опасности, которой она подверглась из-за тех же самых лошадей.

— И за это я не заслуживаю благодарности, сударыня; эту услугу имел счастье оказать госпоже де Вильфор мой нубиец Али.

— А моего сына от рук римских разбойников тоже спас Али? — спросил граф де Морсер.

— Нет, граф, — сказал Монте-Кристо, пожимая руку, которую ему протягивал генерал, — нет, на этот раз я принимаю благодарность, но ведь вы уже благодарили меня, и, право, мне совестно, что вы еще вспоминаете об этом. Пожалуйста, окажите мне честь, баронесса, и представьте меня вашей дочери.

— Она уже знает вас, по крайней мере по имени, потому что вот уже несколько дней мы только о вас и говорим. Эжени, — продолжала баронесса, обращаясь к дочери, — это граф Монте-Кр исто!

Граф поклонился; мадемуазель Данглар слегка кивнула головой.

— В вашей ложе сидит замечательная красавица, граф, — произнесла она, — это ваша дочь?

— Нет, мадемуазель, — сказал Монте-Кристо, удивленный этой бесконечной наивностью или поразительным апломбом, — это несчастная албанка; я ее опекун.

— И ее зовут?..

— Гайде, — ответил Монте-Кристо.

— Албанка! — пробормотал граф де Морсер.

— Да, граф, — сказала ему г-жа Данглар, — и скажите, видели ли вы когда-нибудь при дворе Али-Тебелина, которому так славно служили, такой чудесный костюм, как у нее?

— Так вы служили в Янине, граф? — спросил Монте-Кр исто.

— Я был генерал-инспектором войск паши, — ответил Морсер, — и не скрою, тем незначительным состоянием, которое у меня есть, я обязан щедротам знаменитого албанского владыки.

— Да взгляните же на нее, — настаивала г-жа Данглар.

— Где она? — пробормотал Морсер.

— Вот! — сказал Монте-Кристо.

И, положив ему руку на плечо, он наклонился с ним через барьер ложи.

В эту минуту Гайде, искавшая глазами графа, заметила его бледное лицо рядом с лицом Морсера, которого он держал, обняв за плечо. Это зрелище произвело на молодую девушку такое же впечатление, как голова Медузы; она наклонилась немного вперед, словно хотела получше рассмотреть их, потом сразу же откинулась назад, испустив слабый крик, все же услышанный ближайшими соседями и Али, который немедленно открыл дверь.

— Посмотрите, — сказала Эжени, — что случилось с вашей питомицей, граф? Ей, кажется, дурно.

— В самом деле, — ответил граф, — но вы не пугайтесь. Гайде очень нервная и поэтому чувствительна ко всяким запахам: неприятный запах может вызвать у нее обморок, но, — продолжал граф, вынимая из кармана флакон, — у меня есть средство от этого.

И, поклонившись баронессе и ее дочери, он еще раз пожал руку графу и Дебрэ и вышел из ложи г-жи Данглар.

Вернувшись в свою ложу, он нашел Гайде еще очень бледной; не успел граф войти, как она схватила его за руку.

Монте-Кристо заметил, что руки молодой девушки влажны и холодны, как лед.

— С кем это ты разговаривал, господин? — спросила она.

— С графом де Морсером, — ответил Монте-Кристо, — он служил у твоего доблестного отца и говорит, что обязан ему своим состоянием.

— Негодяй! — воскликнула Гайде. — Это он продал его туркам, и его состояние — цена измены. Неужели ты этого не знал, мой дорогой господин?

— Я что-то слышал об этом в Эпире, — сказал МонтеКристо, — но не знаю всех подробностей этой истории. Пойдем, дитя мое, ты мне все расскажешь, это, должно быть, очень любопытно.

— Да, да, уйдем, мне кажется, я умру, если останусь рядом с этим человеком.

Гайде быстро встала, завернулась в бурнус из белого кашемира, вышитый жемчугом и кораллами, и поспешно вышла из ложи в ту самую минуту, как поднимался занавес.

— Посмотрите, — сказала графиня Г. Альберу, который снова вернулся к ней, — этот человек ничего не делает так, как все! Он благоговейно слушает третий акт «Роберта» и уходит как раз в ту минуту, когда начинается четвертый.

XVI. Биржевая игра

Через несколько дней после этой встречи Альбер де Морсер посетил графа Монте-Кристо в его особняке на Елисейских Полях, уже принявшем тот дворцовый облик, который граф, благодаря огромному состоянию, придавал даже временным жилищам. Он явился еще раз выразить ему признательность от имени г-жи Данглар, уже однажды высказанную ей в письме, подписанном баронессой Данглар, урожденной Эрмини де Сервьер.

Альбера сопровождал Люсьен Дебрэ, добавивший к словам друга несколько любезностей, не носивших, конечно, официального характера, и исходивших, по мнению графа, не от самого Дебрэ. Ему даже показалось, что Люсьен приехал к нему движимый двойным любопытством и что половина этого чувства исходила от обитателей улицы Шоссе д’Антен. В самом деле, он, не боясь ошибиться, легко мог предположить, что г-жа Данглар, лишенная возможности увидеть собственными глазами, как живет человек, который дарит лошадей за тридцать тысяч франков и ездит в театр с невольницей, увешанной бриллиантами, поручила человеку, которому имела обыкновение доверять, собрать кое-какие сведения о его домашней жизни.

Но граф не подал вида, что ему понятна связь визита Люсьена с любопытством баронессы.

— Вы часто встречаетесь с бароном Данглар? — спросил он Альбера.

— Конечно, граф; вы же помните, что я вам говорил.

— Значит, все по-прежнему?

— Более чем когда-либо, — сказал Люсьен, — это дело решенное.

И находя, по-видимому, что он уже принял достаточное участие в разговоре, Люсьен вставил в глаз черепаховый монокль и, покусывая золотой набалдашник трости, начал обходить комнату, рассматривая оружие и картины.

— Но мне казалось, что окончательное решение еще не принято, — сказал Монте-Кристо Альберу.

— Что поделаешь? Все происходит так быстро, что и не замечаешь этого; ты не думаешь о делах, а они думают о тебе; и когда оглянешься, остается только удивляться, как далеко все зашло. Мой отец и господин Данглар вместе служили в Испании, отец в войсках, а господин Данглар по провиантской части. Именно там отец, разоренный революцией, положил начало своей довольно успешной политической и военной карьере, а господин Данглар, который никогда не был богачом, — изумительной политической и финансовой карьере.

— В самом деле, — произнес Монте-Кристо, — я припоминаю, что господин Данглар, когда я у него был, рассказывал об этом. — Он Люсьена, перелистывавшего альбом, и прибавил: — А ведь она хорошенькая, мадемуазель Эжени! Помнится, ее зовут Эжени, не так ли?

— Очень хорошенькая, или, вернее, очень красивая, — ответил Альбер, — но я не ценитель этого рода красоты. Я недостоин!

— Вы так говорите об этом, словно она уже ваша жена!

— Ох, — вздохнул Альбер, посмотрев в свою очередь, чем занят Люсьен.

— Мне кажется, — сказал Монте-Кристо, понижая голос, — что вы не очень восторженно относитесь к этому браку.

— Мадемуазель Данглар, на мой взгляд, слишком богата, это меня пугает.

— Вот так причина! — удивился Монте-Кристо. — Разве вы сами не богаты?

— У моего отца что-то около пятидесяти тысяч ливров годового дохода, и, когда я женюсь, он, вероятно, выделит мне тысяч десять или двенадцать.

— Конечно, это довольно скромно, — сказал граф, — особенно для Парижа, но богатство еще не все, — знатное имя и положение в обществе тоже что-нибудь да значат. У вас знаменитое имя, великолепное общественное положение; к тому же граф де Морсер — солдат, и приятно видеть, когда неподкупность Байяра сочетается с бедностью Дюгесклена. Бескорыстие — тот солнечный луч, в котором ярче всего блещет благородный меч. Я, напротив, считаю этот брак как нельзя более удачным; мадемуазель Данглар принесет вам богатство, а вы ей — благородное имя!

Альбер задумчиво покачал головой.

— Есть еще одно обстоятельство, — произнес он.

— Признаюсь, — продолжал граф, — мне трудно понять ваше отвращение к богатой и красивой девушке.

— Знаете, — сказал Морсер, — если это можно назвать отвращением, то я не один испытываю его.

— А кто же еще? Ведь вы говорили, что ваш отец желает этого брака.

— Моя мать, а у нее зоркий и верный глаз. И вот матери этот брак не нравится; у нее какое-то предубеждение против Дангларов.

— Ну, это понятно, — сказал граф слегка натянутым тоном, — графиню де Морсер, олицетворение изысканности, аристократичности, душевной тонкости, немного пугает прикосновение тяжелой и грубой плебейской руки, это естественно.

— Право, не знаю, так ли это, — ответил Альбер, — но я знаю, что, если этот брак состоится, она будет несчастна. Уже полтора месяца назад решено было собраться, чтобы обсудить деловую сторону вопроса, но у меня начались такие мигрени...

— Настоящие? — улыбаясь спросил граф.

— Самые настоящие — вероятно, от страха... из-за них совещание отложили на два месяца. Вы понимаете, дело не к спеху: мне еще нет двадцати одного года, а Эжени только семнадцать, но двухмесячная отсрочка истекает на будущей неделе. Придется выполнить обязательство. Вы не можете себе представить, дорогой граф, как это меня смущает... Ах, как вы счастливы, что вы свободный человек!

— Да кто же вам мешает быть свободным?

— Для отца было бы слишком большим разочарованием, если бы я не женился на мадемуазель Данглар.

— Ну, так женитесь на ней, — произнес граф, как-то особенно передернув плечами.

— Да, — возразил Альбер, — но для матери это будет уже не разочарованием, а горем.

— Тогда не женитесь, — сказал граф.

— Я подумаю, я попытаюсь; вы не откажете мне в совете, правда? Может быть, вы могли бы выручить меня? Знаете, чтобы не огорчать матушку, я, пожалуй, пойду на ссору с отцом.

Монте-Кристо отвернулся; он казался взволнованным.

— Чем это вы занимаетесь, — обратился он к Дебрэ, который сидел в глубоком кресле на другом конце гостиной, держа в правой руке карандаш, а в левой записную книжку, — срисовываете ссена?

— Срисовываю? Как бы не так! — спокойно ответил тот. — Я для этого слишком люблю живопись! Нет, я делаю как раз обратное, я подсчитываю.

— Подсчитываете?

— Да, я произвожу расчеты; это косвенно касается и вас, виконт; я подсчитываю, сколько заработал банк Данглара на последнем повышении Гаити; за три дня акции поднялись с двухсот шести на четыреста девять, а предусмотрительный банкир купил большую партию по двести шесть. По моим расчетам, он должен был заработать тысяч триста.

— Это еще не самое удачное его дело, — сказал Альбер, — заработал же он в этом году миллион на испанских облигациях.

— Послушайте, дорогой мой, — заметил Люсьен, — граф Монте-Кристо мог бы вам ответить вместе с итальянцами:

Danaro e santita —

Meta della meta.[51]

И это еще слишком много. Так что, когда мне рассказывают что-нибудь в этом роде, я только пожимаю плечами.

— Но ведь вы сами рассказали о Гаити, — сказал Монте-Кр исто.

— Гаити — другое дело; Гаити — это биржевое экарте. Можно любить бульот, увлекаться вистом, обожать бостон и все же, наконец, остыть к ним; но экарте никогда не теряет своей прелести — это приправа. Итак, Данглар продал вчера по четыреста шесть и положил в карман триста тысяч франков; подожди он до сегодня, бумаги снова упали бы до двухсот пяти, и вместо того чтобы выиграть триста тысяч франков, он потерял бы тысяч двадцать—двадцать пять.

— А почему они упали с четырехсот девяти до двухсот пяти? — спросил Монте-Кристо. — Прошу извинить меня, но я полный невежда во всех этих биржевых интригах.

— Потому, — смеясь, ответил Альбер, — что новости чередуются и не совпадают.

— Черт возьми! — воскликнул граф. — Так господин Дан-глар рискует за один день выиграть или проиграть триста тысяч франков? Значит, он несметно богат?

— Играет вовсе не он, а госпожа Данглар, — живо воскликнул Люсьен, — это удивительно смелая женщина.

— Но ведь вы благоразумный человек, Люсьен, и, находясь возле первоисточника, отлично знаете цену новостям; вам следовало бы останавливать ее, — с улыбкой заметил Альбер.

— Как я могу, когда даже ее мужу это не удается? — спросил Люсьен. — Вы знаете характер баронессы: она не поддается ничьему влиянию и делает только то, что хочет.

— Ну, будь я на вашем месте... — сказал Альбер.

— Что тогда?

— Я бы излечил ее; это была бы большая услуга ее будущему зятю.

— Каким образом?

— Очень просто. Я преподал бы ей урок.

— Урок?

— Да. Положение личного секретаря министра делает вас авторитетом в отношении всякого рода новостей, вам стоит только открыть рот, как все ваши слова немедленно стенографируются биржевиками; заставьте ее несколько раз подряд проиграть тысяч сто франков, и она станет осторожнее.

— Я не понимаю вас, — пробормотал Люсьен.

— Но ведь все это очень просто, — с неподдельным чистосердечием ответил Альбер, — сообщите ей в одно прекрасное утро что-нибудь неслыханное, — телеграмму, содержание которой может быть известно только вам; ну, например, что накануне у Габриэль видели Генриха Четвертого, — это вызовет повышение на бирже, она захочет воспользоваться этим и, несомненно, проиграет, когда на следующий день Бошан напечатает в своей газете:

«Утверждение осведомленных людей, будто бы короля Генриха Четвертого видели третьего дня у Габриэль, не соответствует действительности; этот факт никогда не имел места; король Генрих Четвертый не покидал Новый мост».

Люсьен кисло усмехнулся. Монте-Кристо, сидевший во время этого разговора с безучастным видом, не пропустил, однако, ни слова, и от его проницательного взгляда не укрылось тайное смущение личного секретаря.

Вследствие этого смущения, совершенно незамеченного Аль-бером, Люсьен сократил свой визит. Ему было явно не по себе. Пр овожая Дебрэ, граф сказал ему, понизив голос, несколько слов, и тот ответил:

— Очень охотно, граф; я согласен.

Граф вернулся к молодому Морсеру.

— Не находите ли вы, по зрелом размышлении, — сказал он ему, — что при господине Дебрэ вам не следовало так говорить о вашей теще?

— Прошу вас, граф, — произнес Морсер, — не употребляйте заранее это слова.

— В самом деле, без преувеличения, графиня до такой степени настроена против этого брака?

— До такой степени, что баронесса очень редко бывает у нас, а мать, я думаю, и двух раз в жизни не была у госпожи Данглар.

— В таком случае, — сказал граф, — я решаюсь говорить с вами откровенно: господин Данглар мой банкир, господин де Вильфор осыпал меня любезностями в ответ на услугу, которую я смог ему оказать благодаря счастливому случаю. Поэтому я предвижу целую лавину званых обедов и раутов. А для того чтобы не казалось, будто я высокомерно всем этим пренебрегаю, и даже, если угодно, чтобы самому предупредить других, я приглашаю на мою виллу в Отейле господина и госпожу Данглар, господина и госпожу де Вильфор. Если я к этому обеду приглашу вас, так же как графа и графиню де Морсер, то не будет ли это похоже на какую-то встречу перед свадьбой? По крайней мере не подумает ли так графиня де Морсер, особенно если барон Данглар окажет мне честь привезти с собой свою дочь? Тогда графиня может меня возненавидеть, а я ни в коем случае не желал бы этого; наоборот, — и прошу вас при случае ее в этом заверить, — я очень дорожу хорошим мнением графини обо мне.

— Поверьте, граф, — ответил Морсер, — я вам очень признателен за откровенность и согласен не присутствовать на обеде. Вы говорите, что дорожите мнением моей матери, — так ведь она прекрасно к вам относится.

— Вы так думаете? — с большим интересом спросил Монте- Кр исто.

— Я в этом убежден. После того как вы у нас были, мы целый час о вас беседовали; но вернемся к нашему разговору. Так вот, если бы моя мать узнала о том, что вы так внимательны к ней, — а я возьму на себя смелость ей об этом рассказать, — я уверен, она была бы вам чрезвычайно признательна. Правда, отец пришел бы в ярость.

Граф рассмеялся.

— Ну азал он Альберу, — теперь вы знаете, как обстоит дело. Кстати, не только ваш отец будет взбешен: господин и госпожа Данглар будут смотреть на меня, как на крайне невоспитанного человека. Они знают, что мы видимся с вами запросто, что в Париже вы мой самый старый знакомый, и вдруг вас не будет на обеде; они меня спросят, почему я вас не пригласил. Попытайтесь, по крайней мере, заранее заручиться сколько-нибудь правдоподобным приглашением и предупредите меня об этом запиской. Вы же знаете, для банкиров только письменные доказательства имеют значение.

— Я сделаю лучше, граф, — заявил Альбер. — Моя мать хочет поехать куда-нибудь подышать морским воздухом. На какой день назначен обед?

— На субботу.

— Прекрасно. Сегодня у нас вторник. Мы уедем завтра вечером, а послезавтра будем в Трепоре. Знаете, граф, это очень мило с вашей стороны, что вы позволяете людям не стесняться.

— Право, вы меня переоцениваете; мне просто не хочется ставить вас в неловкое положение.

— Когда вы разослали приглашения?

— Сегодня.

— Отлично! Я сейчас же отправлюсь к Данглару и сообщу ему, что мы с матерью завтра покидаем Париж. Я с вами не виделся, следовательно ничего не знаю о вашем обеде.

— Опомнитесь! А Дебрэ, который только что видел вас у меня!

— Да, правда.

— Напротив, я вас видел и здесь же, без всякой официальности, пригласил, а вы мне чистосердечно ответили, что не можете быть моим гостем, потому что уезжаете в Трепор.

— Ну пешим. Но, может быть, вы навестите мою мать до отъезда?

— До отъезда это довольно трудно сделать; кроме того, я помешаю вам собираться в дорогу.

— Ну, так сделайте еще лучше! До сих пор вы были только очаровательным человеком, заслужите наше обожание.

— Что я должен сделать для этого?

— Что вы должны сделать?

— Да, я хочу знать.

— Вы сегодня свободны, как ветер; поедем к нам обедать; мы будем совсем одни, вы, матушка и я. Вы видели графиню только мельком; теперь вы познакомитесь с ней ближе. Это удивительная женщина, и я жалею только о том, что на свете не существует второй такой же, но моложе лет на двадцать; клянусь, что очень скоро, кроме графини де Морсер, появилась бы еще и виконтесса де Морсер. Моего отца вы не увидите; у него сегодня комиссия, и он обедает у референдария. Поедем, поговорим о путешествиях. Вы видели весь мир, — расскажите нам о своих приключениях, расскажите историю той красавицы-албанки, которая была с вами в Опере и которую вы называете вашей невольницей, а обращаетесь с ней, как с принцессой. Мы будем говорить по-итальянски, по-испански. Да соглашайтесь же! Графиня будет вам признательна.

— Я вам очень благодарен, — ответил граф, — ваше предложение очень лестно для меня, и я очень сожалею, что не могу его принять. Вы напрасно думаете, что я свободен: у меня, напротив, чрезвычайно важное свидание.

— Берегитесь, вы только что научили меня, как можно избавиться от неприятного обеда. Мне нужны доказательства.

Я, к счастью, не банкир, как Данглар, но предупреждаю вас: я так же недоверчив, как и он.

— Так я вам докажу, — сказал граф.

И он позвонил.

— Однако вы уже второй раз отказываетесь пообедать у моей матери, граф, — заметил Морсер. — Вы, видимо, приняли твердое решение.

Монте-Кристо вздрогнул.

— Я надеюсь, что вы так не думаете, — сказал он, — кстати, вот идет мое доказательство.

Вошел Батистен и остановился у двери.

— Ведь я не был предупрежден о вашем посещении, не так ли?

— Как сказать! Вы такой необыкновенный человек, что я не поручусь.

— Во всяком случае я не мог предвидеть, что вы пригласите меня обедать.

— Ну, это, пожалуй, верно.

— Прекрасно. Послушайте, Батистен, что я вам сказал сегодня утром, когда позвал к себе в кабинет?

— Не принимать никого, кто приедет к вашему сиятельству после пяти часов.

— А затем?

— Но, граф... — начал Альбер.

— Нет-нет, я во что бы то ни стало хочу избавиться от той таинственной репутации, которую вы мне создали, дорогой виконт. Слишком тягостно постоянно изображать Манфреда. Я хочу жить у всех на виду. Затем?.. Продолжайте, Батистен.

— Затем принять только господина майора Бартоломео Кавальканти с сыном.

— Вы слышите: майора Бартоломео Кавальканти, отпрыска одного из древнейших родов Италии, генеалогией которого соблаговолил заняться сам Данте... как вы помните, а может быть, и не помните, в десятой песне «Ада»; и кроме того, его сына, очень милого молодого человека ваших лет, виконт, и носящего тот же титул; он вступает в парижское общество, опираясь на миллионы отца. Майор приведет ко мне сегодня сына — контино, как говорят у нас в Италии. Он мне его поручает. Я буду его выдвигать, если он этого стоит. Вы поможете мне, хорошо?

— Разумеется! Так этот майор Кавальканти ваш старый друг? — спросил Альбер.

— Ничуть; это очень достойный господин, очень вежливый, очень скромный, очень тактичный, таких в Италии очень много, это потомки захиревших старинных родов. Я несколько раз встречался с ним во Флоренции, Болонье и Лукке, и он сообщил мне о своем приезде. Дорожные знакомые очень требовательные люди: они всегда ждут от вас того дружелюбного отношения, которое вы однажды случайно проявили, как будто у культурного человека, который умеет со всяким провести приятный час, не бывает скрытых побуждений! Добрейший майор Кавальканти собирается снова взглянуть на Париж, который он видел только проездом, во времена Империи, отправляясь замерзать в Москву. Я угощу его хорошим обедом; он мне поручит своего сына, я пообещаю присмотреть за ним и предоставлю развлекаться, как ему вздумается; таким образом, мы будем квиты.

— Чудесно! — сказал Альбер. — Я вижу, вы бесценный ментор. Итак, до свидания; мы вернемся в воскресенье. Кстати, я получил письмо от Франца.

— Вот как! — воскликнул Монте-Кристо. — Он по-прежнему доволен Италией?

— Мне кажется, да; но он жалеет о вашем отсутствии... Он говорит, что вы были солнцем Рима и что без вас там пасмурно. Я даже не поручусь, не утверждает ли он, что там идет дождь.

— Значит, ваш друг изменил мнение обо мне?

— Напротив, он продолжает утверждать, что вы какое-то фантастическое существо; поэтому он и жалеет о вашем отсутствии.

— Очень приятный человек! — сказал Монте-Кристо. — Я почувствовал к нему живейшую симпатию в первый же вечер нашего знакомства, когда он был занят поисками ужина и любезно согласился поужинать со мной. Если не ошибаюсь, он сын генерала д’Эпине?

— Совершенно верно.

— Того самого, которого так подло убили в тысяча восемьсот пятнадцатом году?

— Да, бонапартисты.

— Вот-вот! Право, он мне очень нравится. Не собираются ли женить и его?

— Да, он женится на мадемуазель де Вильфор.

— Это решено?

— Так же, как моя женитьба на мадемуазель Данглар, — смеясь, ответил Альбер.

— Вы смеетесь?..

— Да.

— Почему?

— Потому что мне кажется, что в этом браке столько же обоюдной симпатии, как и в моем с мадемуазель Данглар. Но, право, граф, мы с вами болтаем о женщинах, совсем как женщины болтают о мужчинах; это непростительно!

Альбер встал.

— Вы уже уходите?

— Это мило! Я вам надоедаю уже два часа, и вы настолько любезны, что спрашиваете меня, ухожу ли я. В самом деле, граф, вы самый вежливый человек на свете! А как вышколены ваши слуги! Особенно Батистен. Я никогда не мог заполучить такого. У меня они всегда как будто подражают лакеям из Французского театра, которые именно потому, что им надо произнести только одно слово, всякий раз подходят к самой рампе. Так что, если вы захотите расстаться с Батис-теном, уступите его мне.

— Это решено, виконт.

— Подождите, это еще не все. Передайте, пожалуйста, мой привет вашему скромному приезжему из Лукки, синьору Кавальканти деи Кавальканти, и если окажется, что он не прочь женить сына, постарайтесь найти ему жену, очень богатую, очень родовитую, хотя бы по женской линии, и баронессу по отцу. Я вам в этом помогу.

— Однако, — удивился Монте-Кристо, — неужели дело обстоит так?

— Да.

— Не зарекайтесь, мало ли что может случиться.

— Ах, граф, — воскликнул Морсер, — какую бы вы мне оказали услугу! Я в сто раз сильнее полюбил бы вас, если бы, благодаря вам, остался холостым, хотя бы еще десять лет!

— Все возможно, — серьезно ответил Монте-Кристо.

И, простившись с Альбером, он вернулся к себе и три раза позвонил. Вошел Бертуччо.

— Бертуччо, — сказал он, — имейте в виду, что в субботу я принимаю гостей на вилле в Отейле.

Бертуччо слегка вздрогнул.

— Слушаю, ваше сиятельство, — произнес он.

— Вы мне необходимы, чтобы все как следует устроить, — продолжал граф. — Это прекрасный дом, или во всяком случае он может стать прекрасным.

— Для этого его надо целиком обновить, ваше сиятельство; обивка стен очень выцвела.

— Тогда перемените ее везде, кроме спальни, обитой красным штофом; спальню оставьте в таком же виде, как она есть.

Бертуччо поклонился.

— Точно так же ничего не трогайте в саду; зато со двором делайте все, что хотите; мне было бы даже приятно, если бы он стал неузнаваем.

— Я сделаю все, что могу, чтобы угодить вашему сиятельству, но я был бы спокойнее, если бы ваше сиятельство соблаговолили дать мне указания относительно обеда.

— Право, дорогой Бертуччо, — сказал граф, — я нахожу, что с тех пор, как мы в Париже, вы не в своей тарелке, вы постоянно сомневаетесь; разве вы разучились понимать меня?

— Но, может быть, ваше сиятельство, хотя бы сообщите мне, кого вы приглашаете?

— Я еще и сам не знаю, и вам тоже незачем знать. Лукулл обедает у Лукулла, вот и все.

Бертуччо поклонился и вышел.

XVII. Майор Кавальканти

Ни граф, ни Батистен не лгали, сообщая Альберу о визите луккского майора, из-за которого Монте-Кристо отклонил приглашение на обед.

Только что пробило семь часов и прошло уже два часа с тех пор, как Бертуччо, выполняя приказание графа, уехал в Отейль, когда у ворот остановился извозчик и, словно сконфуженный, немедленно отъехал, высадив человека лет пятидесяти двух, облаченного в один из тех зеленых сюртуков с черными шнурами, которые, по-видимому, никогда не переведутся в Европе. На приехавшем были также широкие синие суконные панталоны, высокие, еще довольно новые, хоть и несколько тусклые сапоги на слишком, пожалуй, толстой подошве, замшевые перчатки, шляпа, напоминающая головной убор жандарма, и черный воротник с белой выпушкой, который можно было бы принять за железный ошейник, если бы владелец не носил его по доброй воле. Личность, облаченная в этот живописный костюм, позвонила у калитки, осведомилась, живет ли в доме № 30 по авеню Елисейских Полей граф Монте-Кристо, и после утвердительного ответа привратника вошла в калитку, закрыла ее за собой и направилась к крыльцу.

Батистен, заранее получивший подробное описание внешности посетителя и ожидавший его в вестибюле, узнал его по маленькой угловатой голове, седеющим волосам и густым белым усам, — и не успел тот назвать себя расторопному камердинеру, как о его прибытии уже было доложено Монте-Кристо.

Чужестранца ввели в самую скромную из гостиных. Граф уже ожидал его там и улыбаясь пошел навстречу.

— А, любезный майор, — сказал он, — добро пожаловать. Я вас ждал.

— Неужели? — спросил приезжий. — Ваше сиятельство меня ждали?

— Да, я был предупрежден, что вы явитесь ко мне сегодня в семь часов.

— Что я к вам явлюсь? Предупреждены?

— Вот именно.

— Тем лучше; по правде говоря, я боялся, что забудут принять эту предосторожность.

— Какую?

— Предупредить вас.

— О, нет!

— Но вы уверены, что не ошибаетесь?

— Уверен.

— Ваше сиятельство сегодня в семь часов ждали именно меня?

— Именно вас. Впрочем, мы можем проверить.

— Нет, если вы меня ждали, — сказал приезжий из Лукки, — тогда не стоит.

— Но почему же? — возразил Монте-Кристо.

Приезжий казалось, слегка встревожился.

— Послушайте, — проговорил Монте-Кристо, — ведь вы маркиз Бартоломео Кавальканти?

— Бартоломео Кавальканти, — обрадованно повторил приезжий, — совершенно верно.

— Отставной майор австрийской армии?

— Разве я был майором? — робко осведомился старый воин.

— Да, — сказал Монте-Кристо, — вы были майором. Так называют во Франции тот чин, который вы носили в Италии.

— Хорошо, — ответил приезжий, — мне-то, вы понимаете, безразлично...

— Впрочем, вы приехали сюда не по собственному побуждению, — продолжал Монте-Кристо.

— Ну, еще бы!

— Вас направили ко мне?

— Да.

— Добрейший аббат Бузони?

— Да, да, — радостно воскликнул майор.

— И вы привезли с собой письмо?

— Вот оно.

— Ну, вот видите! Давайте сюда!

И Монте-Кристо взял письмо, распечатал его и прочел. Майор смотрел на графа выпученными, удивленными глазами; он с любопытством осматривал комнату, но всякий раз его взгляд неизменно возвращался к ее владельцу.

— Так оно и есть... аббат пишет... «майор Кавальканти, знатный луккский патриций, потомок флорентийских Кавальканти, — продолжал, пробегая глазами письмо, Монте-Кристо, — обладающий годовым доходом в полмиллиона...»

Монте-Кристо поднял глаза от письма и отвесил поклон.

— Полмиллиона! — сказал он. — Черт возьми, дорогой господин Кавальканти!

— Разве там написано полмиллиона? — спросил приезжий.

— Черным по белому; и так оно, несомненно, и есть; аббат Бузони лучше, чем кто бы то ни было, осведомлен о всех крупных состояниях в Европе.

— Что ж, пусть будет полмиллиона, — согласился приезжий, — но, честное слово, я не думал, что цифра будет так велика.

— Потому что ваш управляющий вас обкрадывает; что поделаешь, дорогой господин Кавальканти, это наш общий удел!

— Вы открыли мне глаза, — серьезно заметил приезжий, — придется прогнать негодяя.

Монте-Кристо продолжал:

— «Для полного счастья ему недостает только одного».

— Боже мой, да! Только одного! — вздохнул приезжий.

— «Найти обожаемого сына».

— Обожаемого сына!

— «Похищенного в детстве врагом его благородной семьи или цыганами».

— В пятилетием возрасте, сударь! — с тяжким вздохом сказал приезжий, возводя глаза к небу.

— Несчастный отец! — произнес Монте-Кристо. Потом продолжал читать:

— «Я вернул ему надежду, я вернул ему жизнь, граф, сообщив, что вы можете помочь ему найти сына, которого он тщетно ищет вот уже пятнадцать лет».

Приезжий взглянул на Монте-Кристо с каким-то смутным беспокойством.

— Я могу это сделать, — ответил Монте-Кристо.

Майор выпрямился.

— А, — сказал он, — значит, все в письме оказалось правдой?

— Неужели вы сомневались в этом, дорогой господин Бартоломео?

— Нет, нет, ни одной минуты! Что вы! Такой серьезный человек, в духовном сане, как аббат Бузони, не позволил бы себе подобной шутки, но вы еще не все прочли, ваше сиятельство.

— Ах, да, — заметил Монте-Кристо, — имеется еще приписка.

— Да... — повторил приезжий, — приписка...

— «Чтобы не затруднять майора Кавальканти переводом денег из одного банка в другой, я посылаю ему на путевые расходы чек на две тысячи франков и перевожу на него сумму в сорок восемь тысяч франков, которую вы оставались мне должны».

Майор с заметной тревогой следил за чтением этой приписки.

— Так, — сказал граф.

— Он сказал мне, — пробормотал приезжий. — Так что... граф... — продолжал он.

— Так что?.. — спросил Монте-Кристо.

— Так что приписка...

— Что приписка?..

— Пр инята вами так же благосклонно, как и все письмо?

— Разумеется. У нас свои счеты с аббатом Бузони; я в точности не помню, должен ли я ему именно сорок восемь тысяч ливров, но несколько лишних ассигнаций в ту или другую сторону нас не обеспокоят. А что, вы придавали большое значение этой приписке, дорогой господин Кавальканти?

— Должен вам признаться, — ответил приезжий, — что, вполне доверяя подписи аббата Бузони, я не запасся другими деньгами; так что если бы мои надежды на эту сумму не оправдались, я оказался бы в очень затруднительном положении.

— Полно, разве такой человек, как вы, может где-либо попасть в затруднительное положение? — сказал Монте-Кристо.

— Но если никого не знаешь... — заметил приезжий.

— Зато вас все знают.

— Да, меня знают, так что...

— Я вас слушаю, дорогой господин Кавальканти.

— Так что вы вручите мне эти сорок восемь тысяч ливров?

— По первому же требованию.

Майор вытаращил глаза от изумления.

— Да присядьте же, пожалуйста, — сказал Монте-Кристо, — право, я не знаю, что со мной... Я держу вас на ногах уже четверть часа.

— Помилуйте!

Майор придвинул кресло и сел.

— Разрешите что-нибудь предложить вам, — проговорил граф, — рюмку хереса, портвейна, аликанте?

— Аликанте, если позволите; это мое любимое вино.

— У меня найдется отличное аликанте. И кусочек бисквита, не правда ли?

— И исквита, если уж вы настаиваете.

Монте-Кристо позвонил. Явился Батистен.

Граф подошел к нему.

— Ну, что?.. — тихо спросил он.

— Молодой человек уже здесь, — так же тихо ответил камердинер.

— Отлично; куда вы его провели?

— В голубую гостиную, как велели ваше сиятельство.

— Превосходно. Подайте бутылку аликанте и бисквиты.

Батистен вышел.

— Право, сударь, — заметил приезжий, — я очень смущен, что доставляю вам столько хлопот.

— Ну, что вы! — сказал Монте-Кристо.

Батистен вернулся, неся вино, рюмки и бисквиты.

Граф наполнил одну рюмку, а в другую налил только несколько капель того жидкого рубина, который заключала в себе бутылка, вся покрытая паутиной и пылью, которые свидетельствуют о возрасте вина красноречивее, чем морщины о годах человека.

Майор не ошибся в выборе: он взял полную рюмку и бисквит.

Граф приказал Батистену поставить поднос рядом с гостем, который сначала едва пригубил вино, потом сделал одобрительную гримасу и осторожно обмакнул в рюмку бисквит.

— Итак, сударь, — произнес Монте-Кристо, — вы жили в Лукке, были богатым человеком, благородного происхождения, пользовались всеобщим уважением, у вас было все, чтобы быть счастливым?

— Все, ваше сиятельство, — подтвердил майор, поглощая бисквит, — решительно все.

— И для полного счастья вам недоставало только одного?

— Только одного, — ответил приезжий.

— Найти вашего сына?

— Ax, — сказал почтенный майор, беря второй бисквит, — этого мне очень не хватало.

Он глаза к небу и сделал попытку вздохнуть.

— Теперь скажите, дорогой господин Кавальканти, — произнес Монте-Кристо, — что это за сын, о котором вы так тоскуете? Ведь мне говорили, что вы холостяк.

— Все так думали, — ответил майор, — и я сам...

— Да, — продолжал Монте-Кристо, — и вы сами не опровергали этот слух. Грех юности, который вы хотели скрыть.

Приезжий выпрямился в кресле, принял самый спокойный и почтенный вид и при этом скромно опустил глаза — не то для того, чтобы чувствовать себя увереннее, не то, чтобы помочь своему воображению; в то же время он исподлобья поглядывал на графа, на губах которого застыла улыбка, свидетельствующая все о том же доброжелательном любопытстве.

— Да, сударь, — сказал он, — я хотел скрыть эту ошибку.

— Не ради себя, — подсказал Монте-Кристо, — мужчинам это не ставится в вину.

— Нет, разумеется, не ради себя, — подтвердил майор, с улыбкой качая головой.

— Но ради его матери, — сказал граф.

— Ради его матери! — воскликнул приезжий, принимаясь за третий бисквит. — Ради его бедной матери!

— Да пейте же, пожалуйста, дорогой господин Кавальканти, — заметил Монте-Кристо, наливая гостю вторую рюмку аликанте. — Вы очень волнуетесь.

— Ради его бедной матери! — прошептал приезжий из Лукки, пытаясь силой воли воздействовать на слезную железу, чтобы выдавить притворную слезу.

— Она принадлежала, насколько я помню, к одному из знатнейших семейств Италии?

— Патрицианка из Фьезоле, граф!

— И ее звали?..

— Вы желаете знать ее имя?

— Бог мой, — сказал Монте-Кристо, — можете не говорить; оно мне известно.

— Вашему сиятельству известно все, — с поклоном произнес майор.

— Олива Корсинари, не правда ли?

— Олива Корсинари!

— Маркиза?

— Маркиза!

— И, несмотря на противодействие семьи, вам в конце концов удалось жениться на ней.

— В конце концов удалось.

— Или с собой все необходимые документы? — продолжал Монте-Кристо.

— Какие документы? — спросил приезжий.

— Да ваше брачное свидетельство и метрику сына.

— Метрику сына?

— Метрику Андреа Кавальканти, вашего сына; разве его зовут не Андреа?

— Кажется, да, — сказал приезжий.

— То есть как это кажется?

— Видите ли, я не смею это утверждать, он так давно исчез.

— Вы правы, — произнес Монте-Кристо. — Но документы у вас с собой?

— Граф, я должен сказать, что, к сожалению, не был предупрежден о том, что нужно взять эти документы, поэтому не захватил их с собой.

— Черт возьми! — сказал Монте-Кристо.

— Разве они так нужны?

— Необходимы!

Приезжий почесал лоб.

— A, per Вассо![52] — воскликнул он. — Необходимы!

— Разумеется, а вдруг здесь возникнут какие-нибудь сомнения в том, действителен ли ваш брак, законно ли рождение вашего сына?

— Вы правы, могут возникнуть сомнения.

— Вашему сыну это было бы крайне неприятно.

— Это было бы для него роковым ударом.

— Из-за этого он может потерять великолепную невесту.

— O, peccato![53]

— Во Франции, понимаете ли, на это смотрят строго; здесь нельзя, как в Италии, пойти к священнику и заявить: «Мы любим друг друга, повенчайте нас». Во Франции установлен гражданский брак, а для совершения гражданского брака нужны документы, удостоверяющие личность.

— Вот беда, у меня нет этих документов.

— Хорошо, что они есть у меня, — сказал Монте-Кристо.

— У вас?

— Да.

— Они у вас есть?

— Есть.

— Вот уж действительно, — произнес майор, который, видя, что отсутствие бумаг лишает его путешествие всякого смысла, испугался, как бы это упущение не вызвало затруднений в вопросе о сорока восьми тысячах, — вот уж действительно это большое счастье. Да, — продолжал он, — это большое счастье: ведь я об этом и не подумал.

— Еще бы, охотно вам верю; обо всем не подумаешь. Но на ваше счастье, аббат Бузони об этом подумал.

— Уж этот милый аббат!

— Предусмотрительный человек.

— Замечательный человек, — сказал приезжий, — и он вам переслал их?

— Вот они.

Майор в знак восхищения молитвенно сложил руки.

— Вы венчались с Оливой Корсинари в церкви Святого Павла в Монте-Каттини; вот удостоверение священника.

— Да, действительно, вот оно, — проговорил майор, с удивлением разглядывая бумагу.

— А вот свидетельство о крещении Андреа Кавальканти, выданное священником в Саравецце.

— Все в порядке, — сказал майор.

— В таком случае возьмите эти бумаги, мне они не нужны; передайте их вашему сыну, у него они будут в сохранности.

— Еще бы!.. Если бы он их потерял...

— Да? Если бы он их потерял? — спросил Монте-Кристо.

— Ну, пришлось бы писать туда, — сказал приезжий, — и очень долго доставать новые.

— Да, это было бы трудно, — подтвердил Монте-Кристо.

— Почти невозможно, — ответил приезжий.

— Я очень рад, что вы понимаете ценность этих документов.

— Я считаю, что они просто неоценимы.

— Теперь, — продолжал Монте-Кристо, — что касается матери молодого человека...

— Что касается матери молодого человека... — с беспокойством повторил майор.

— Что касается маркизы Корсинари...

— Боже мой! — воскликнул приезжий, видя, что появляются все новые препятствия. — Неужели она может понадобиться?

— Нет, — сказал Монте-Кристо. — Впрочем, ведь она...

— Да, да... она...

— Отдала дань природе...

— Увы, да, — подхватил приезжий.

— Я это знал, — продолжал Монте-Кристо, — уже десять лет, как она умерла.

— И я все еще оплакиваю ее смерть, — сказал приезжий, вытаскивая из кармана клетчатый платок и вытирая сначала левый глаз, а затем правый.

— Что поделаешь, — сказал Монте-Кристо, — все мы смертны. Теперь вы понимаете, дорогой господин Кавальканти, что во Франции не к чему говорить о том, что вы пятнадцать лет не видели сына. Все эти истории с цыганами, которые крадут детей, у нас не в моде. Он воспитывался в провинциальном коллеже, а теперь вы хотите, чтобы сын завершил свое образование в парижском свете. Поэтому вы и покинули Виа-Реджо, где жили после смерти жены. Этого будет вполне достаточно.

— Вы так полагаете?

— Конечно.

— Тогда все прекрасно.

— А если вдруг слухи об этой разлуке...

— Что же я тогда скажу?

— Что вероломный воспитатель, продавшийся врагам вашей семьи...

— То есть этим Корсинари?

— Конечно... похитил ребенка, чтобы ваш род угас.

— Правильно, ведь он единственный сын.

— А теперь, когда мы обо всем договорились, когда вы освежили свои воспоминания и они уже вас не подведут, вы, надеюсь, догадываетесь, что я приготовил вам сюрприз?

— Приятный? — спросил майор.

— Я вижу, — сказал Монте-Кристо, — что нельзя обмануть сердце отца.

— Гм! — пробормотал майор.

— Кто-нибудь уже проговорился вам или, вернее, вы догадались, что он здесь?

— Кто здесь?

— Ваше дитя, ваш сын, ваш Андреа.

— Я догадался, — ответил приезжий с полным хладнокровием. — Так он здесь?

— Здесь, рядом, — подтвердил Монте-Кристо, — когда мой камердинер приходил сюда, он доложил мне о нем.

— Превосходно! Превосходно! — сказал майор, расправляя при каждом возгласе петлицы своей венгерки.

— Дорогой господин Кавальканти, — произнес Монте-Кристо, — ваше волнение мне понятно. Надо дать вам время прийти в себя; кроме того, я хотел бы приготовить к этой счастливой встрече и молодого человека, который, я полагаю, охвачен таким же нетерпением, как и вы.

— Не сомневаюсь, — сказал Кавальканти.

— Ну так вот, через каких-нибудь четверть часа вы увидите его.

— Так вы приведете его ко мне? Вы так добры, что хотите сами мне его представить?

— Нет, я не хочу становиться между отцом и сыном; но не беспокойтесь: даже если ваше сердце промолчит, вы не сможете ошибиться: он войдет в эту дверь. Это красивый молодой человек, белокурый, пожалуй, даже слишком белокурый, с приятными манерами; впрочем, вы сами увидите.

— Кстати, — сказал майор, — я, знаете ли, взял с собой только две тысячи франков, которые я получил от добрейшего аббата Бузони. Часть из них я потратил на дорогу, и...

— И вам нужны деньги... это вполне естественно, дорогой господин Кавальканти. Вот вам, для ровного счета, восемь тысячефранковых билетов.

Глаза майора засверкали, как карбункулы.

— Значит, за мной еще сорок тысяч франков, — сказал Монте-Кристо.

— Может быть, ваше сиятельство желает получить расписку? — спросил майор, пряча деньги во внутренний карман своей венгерки.

— Зачем? — удивился граф.

— Да как оправдательный документ при ваших расчетах с аббатом Бузони.

— Вы дадите мне общую расписку, когда получите остальные сорок тысяч франков. Между честными людьми эти предосторожности излишни.

— Да, верно, между честными людьми, — согласился майор.

— Еще одно слово, маркиз.

— К вашим услугам.

— Вы разрешите мне дать вам небольшой совет?

— Еще бы! Прошу вас!

— Было бы неплохо, если бы вы расстались с этим сюртуком.

— В самом деле? — сказал майор, не без самодовольства оглядывая свое одеяние.

— Да, такие еще носят в Виа-Реджо, но в Париже, несмотря на всю свою элегантность, этот костюм уже давно вышел из моды.

— Это досадно, — заметил приезжий.

— Ну, если он вам так нравится, вы его опять наденете при отъезде.

— Но что же я буду носить?

— То, что найдется у вас в чемоданах.

— Как в чемоданах? У меня с собой только дорожный мешок.

— При вас, разумеется. Зачем обременять себя лишними вещами? К тому же старый воин любит ходить налегке.

— Вот потому-то...

— Но вы человек предусмотрительный и отправили свои вещи вперед. Они вчера прибыли в гостиницу Принцев, на улице Ришелье, где вы заказали себе помещение.

— Значит, в чемоданах?..

— Я полагаю, вы распорядились, чтобы ваш камердинер уложил в них все необходимое: штатское платье, мундиры. В особо торжественных случаях надевайте мундир, это очень эффектно. Не забывайте ордена. Во Франции над ними посмеиваются, но все-таки носят.

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно! — воскликнул майор, все больше и больше изумляясь.

— А теперь, — сказал Монте-Кристо, — когда ваше сердце закалено для глубоких переживаний, приготовьтесь, господин Кавальканти, увидеть вашего сына Андреа.

И с обворожительной улыбкой поклонившись восхищенному майору, Монте-Кристо исчез за портьерой.

XVIII. Андреа Кавальканти

Граф Монте-Кристо вошел в гостиную, которую Батистен назвал голубой; там его уже ждал довольно изящно одетый молодой человек, которого за полчаса до этого подвез к воротам особняка наемный кабриолет.

Батистен без труда узнал его: это был именно тот высокий молодой человек со светлыми волосами, рыжеватой бородкой, черными глазами и ослепительно белой кожей, чью внешность Батистену описал его хозяин. В ту минуту, когда граф вошел в гостиную, молодой человек, небрежно развалясь на софе, рассеянно постукивал по башмаку тросточкой с золотым набалдашником.

Заметив входящего Монте-Кристо, он быстро поднялся.

— Граф Монте-Кристо? — спросил он.

— Да, — ответил тот, — и я, по-видимому, имею честь говорить с виконтом Андреа Кавальканти?

— С виконтом Андреа Кавальканти, — повторил молодой человек, непринужденно кланяясь.

— У вас должно быть адресованное мне письмо? — сказал Монте-Кристо.

— Я не упомянул о нем из-за подписи, она показалась мне довольно странной.

— Синдбад-Мореход, не правда ли?

— Совершенно верно. А так как я никогда не слышал о другом Синдбаде-Мореходе, кроме того, который описан в «Тысяче и одной ночи»...

— Так это один из его потомков, мой приятель, богатейший человек, англичанин, более чем оригинал, почти сумасшедший; его настоящее имя лорд Уилмор.

— А, е все понятно, — сказал Андреа. — Тогда все чудесно складывается. Это тот самый англичанин, с которым я познакомился... в... да, отлично... Граф, я к вашим услугам.

— Если то, что я имею честь слышать от вас, соответствует истине, — с улыбкой произнес граф, — то, надеюсь, вы не откажетесь сообщить мне некоторые подробности о себе и о своих родных.

— Охотно, граф, — ответил молодой человек с легкостью, свидетельствовавшей о его хорошей памяти. — Я, как вы сами сказали, виконт Андреа Кавальканти, сын майора Бартоломео Кавальканти, потомок тех Кавальканти, которые записаны в золотую книгу Флоренции. Наша семья до сих пор очень состоятельна, так как годовой доход моего отца составляет полмиллиона, но испытала много несчастий; я сам, когда мне было лет пять или шесть, был похищен предате-лем-гувернером и целых пятнадцать лет не видел своего родителя. С тех пор как я стал взрослым, с тех пор как я свободен и завишу только от себя, я разыскиваю его, но напрасно. И вот это письмо вашего друга Синдбада извещает меня, что он в Париже и советует обратиться к вам, чтобы узнать о нем.

— В самом деле, все, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно, — сказал граф, с мрачным удовольствием глядя на развязного молодого человека, отмеченного какой-то сатанинской красотой. — Вы прекрасно сделали, что последовали совету моего друга Синдбада, потому что ваш отец здесь и разыскивает вас.

Граф, с той самой минуты как вошел в гостиную, не сводил глаз с молодого человека; он восхищался его уверенным взглядом и твердым голосом, но при словах: «Ваш отец здесь и разыскивает вас», Андреа подскочил и воскликнул:

— Мой отец! Мой отец здесь!

— Разумеется, — ответил Монте-Кристо, — ваш отец майор Бартоломео Кавальканти.

Ужас, написанный на лице молодого человека, мгновенно исчез.

— Да, правда, — сказал он, — майор Бартоломео Кавальканти. Так вы говорите, граф, что мой дорогой отец здесь?

— Да, сударь. Мало того, я только что с ним разговаривал; все, что он рассказал о своем любимом давно потерянном сыне, меня очень растрогало, в самом деле его страдания, опасения и надежды могли бы составить трогательную поэму. И вот однажды ему сообщили, что похитители предлагают возвратить его сына или сообщить, где он находится, за довольно значительную сумму. Но ничего не могло остановить любящего отца; эта сумма была отослана на пьемонтскую границу, и вместе с ней визированный паспорт для Италии. Вы, кажется, были в то время на юге Франции?

— Да, граф, — со смущенным видом подтвердил Андреа, — да, я был на юге Франции.

— Вас в Ницце должен был ожидать экипаж?

— Совершенно верно: он доставил меня из Ниццы в Геную; из Генуи в Турин, из Турина в Шамбери, из Шамбери в Пон-де-Бовуазен, из Понде-Бовуазена в Париж.

— Превосходно! Он все время надеялся встретить вас в пути, так как ехал той же дорогой, вот почему и для вас был намечен такой маршрут.

— Но, — заметил Андреа, — если бы мой дорогой отец меня и встретил, я сомневаюсь, чтобы он меня узнал; я несколько изменился, с тех пор как мы потеряли друг друга из вида.

— А голос крови! — сказал Монте-Кристо.

— Да, верно, — ответил молодой человек, — я не подумал о голосе крови!

— Только одно беспокоит маркиза Кавальканти, — продолжал Монте-Кристо, — а именно: что вы делали, пока были в разлуке с ним, как с вами обращались ваши угнетатели, относились ли к вам с тем уважением, которого требовало ваше происхождение, не потускнели ли вследствие ваших нравственных страданий, в сто раз более тяжелых, чем физические, дарования, которыми так щедро наделила вас природа, и считаете ли вы, что можете снова занять то высокое положение, на которое имеете право?

— Я надеюсь, сударь, — растерянно пробормотал молодой человек, — что никакое ложное донесение...

— Что вы! Я первый раз услышал про вас от моего друга Уилмора, филантропа. Он мне сказал, что нашел вас в затруднительном положении, не знаю каком; я не стал спрашивать — я не любопытен. Поскольку он проявил к вам сочувствие, значит в вас было что-то, достойное участия. Он сказал, что хочет вернуть вам то положение в свете, которого вы лишились, что он будет разыскивать вашего отца и найдет его; он принялся его разыскивать и, очевидно, нашел, потому что ваш отец здесь; наконец, вчера он предупредил меня о вашем прибытии и дал кое-какие указания, касающиеся вашего имущества, — вот и все. Я знаю, что мой друг Уилмор большой оригинал, но так как в то же время он человек верный, богатый, как золотая россыпь, и, следовательно, имеет возможность оригинальничать, не опасаясь разорения, то я обещал следовать его указаниям. Теперь, сударь, прошу вас, не обижайтесь на мой вопрос: так как я должен буду немного покровительствовать вам, я хотел бы знать, не сделали ли вас ваши несчастья, — несчастья, в которых вы невиновны и которые ничуть не умаляют моего уважения к вам, — несколько чуждым тому обществу, в котором ваше состояние и ваше имя дают вам право занять такое видное положение?

— На этот счет будьте совершенно спокойны, сударь, — ответил молодой человек, к которому, пока граф говорил, возвращался его апломб. — Похитители, по-видимому, намеревались, как они это и сделали, впоследствии продать меня; они рассчитали, что, для того чтобы извлечь наибольшую пользу, следует не умалять мою ценность, а, если возможно, даже увеличить ее. Поэтому я получил неплохое образование, и со мной обращались приблизительно так, как малоазийские рабовладельцы обращались с невольниками, делая из них ученых грамматиков, врачей и философов, чтобы подороже продать.

Монте-Кристо удовлетворенно улыбнулся: по-видимому, он ожидал от Андреа Кавальканти меньшего.

— Впрочем, — продолжал Андреа, — если и скажется некоторый недостаток воспитания или, вернее, привычки к светскому обществу, я надеюсь, что ко мне будут снисходительны, принимая во внимание несчастья, сопровождавшие мое детство и юность.

— Ну что же, — небрежно сказал Монте-Кристо, — вы поступите, как вам будет угодно, виконт, — это ваше личное дело и касается только вас. Но поверьте, я бы на вашем месте не обмолвился ни словом обо всех этих приключениях; ваша жизнь похожа на роман, а свет, обожающий романы в желтой обложке, почему-то очень недоверчиво относится к таким необыкновенным историям, как ваша. Вот на это я и хочу обратить ваше внимание, виконт; не успеете вы рассказать кому-нибудь трогательную историю вашей жизни, как она уже обойдет весь Париж в совершенно искаженном виде. Вам придется разыгрывать из себя Антони, а время таких Антони уже прошло. Быть может, вы вызовете любопытство, и это принесет вам некоторый успех, но не всякому приятно быть мишенью для пересудов. Вам это может показаться утомительным.

— Я думаю, что вы правы, граф, — сказал Андреа, невольно бледнея под пристальным взглядом Монте-Кристо, — это серьезное неудобство.

— Ну, не следует и преувеличивать, — заметил Монте-Кристо, — желая избежать ошибки, можно сделать глупость. Нет, надо просто вести себя обдуманно, а для такого умного человека, как вы, это несложно, к тому же совпадает с вашими интересами. А если обнаружится что-то подозрительное в вашем прошлом, то надо опровергнуть это доказательствами и свидетельством достойных друзей.

Андреа был, видимо, смущен.

— Я бы охотно был вашим поручителем, — продолжал МонтеКристо, — но у меня привычка сомневаться в лучших друзьях и какая-то потребность возбуждать сомнения в других; так что я был бы не в своем амплуа, как говорят актеры, и рисковал бы быть освистанным, а это уже лишнее.

— Однако, граф, — решился возразить Андреа, — из уважения к лорду Уилмору, который вам меня рекомендовал...

— Да, разумеется, — сказал Монте-Кристо, — но лорд Уилмор не скрыл от меня, что вы провели несколько бурную молодость. Нет-нет, — заметил граф, уловив движение Андреа, — я от вас не требую исповеди; впрочем, для того и вызвали из Лукки вашего отца, чтобы вы ни в ком другом не нуждались. Вы его сейчас увидите; он суховат, держится немного натянуто, но это — воздействие мундира, и когда узнают, что он уже восемнадцать лет служит в австрийских войсках, с него не станут взыскивать: мы вообще не требовательны к австрийцам. В конечном счете как отец он вполне приличен, уверяю вас.

— Вы меня успокаиваете, граф; я так давно разлучен с ним, что совсем его не помню.

— А кроме того, знаете, крупное состояние заставляет на многое смотреть снисходительно.

— Так мой отец действительно богат?

— Он миллионер... пятьсот тысяч ливров годового дохода.

— Значит, — с надеждой спросил молодой человек, — мое положение будет довольно... приятное?

— Чрезвычайно приятное, мой дорогой, он назначил вам по пятьдесят тысяч ливров в год, пока вы будете жить в Париже.

— В таком случае я буду здесь жить всегда.

— Гм! Кто может ручаться за будущее, дорогой виконт? Человек предполагает, а Бог располагает.

Андреа вздохнул.

— Но во всяком случае, — сказал он, — пока я в Париже и... пока обстоятельства не вынудят меня уехать, эти деньги, о которых вы упомянули, мне обеспечены?

— Разумеется.

— Моим отцом? — с беспокойством осведомился Андреа.

— Да, но под ручательством лорда Уилмора, который, по просьбе вашего отца, открыл вам ежемесячный кредит в пять тысяч франков у господина Данглара, одного из самых солидных парижских банкиров.

— А мой отец собирается долго пробыть в Париже?

— Только несколько дней, — ответил Монте-Кристо. — Он не может оставить службу дольше, чем на две-три недели.

— Ах, милый отец! — сказал Андреа, явно обрадованный этим скорым отъездом.

— Поэтому, — произнес Монте-Кристо, делая вид, что не заметил радости молодого человека, — я не хочу больше ни на минуту оттягивать ваше свидание. Готовы ли вы обнять почтенного господина Кавальканти?

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в этом?

— Ну, так пройдите в эту гостиную, мой друг: там вы найдете своего отца, он вас ждет.

Андреа поклонился графу и прошел в гостиную.

Монте-Кристо проводил его глазами и, когда он вышел, надавил пружину, спрятанную в одной из картин, которая, выдвинувшись из рамы, образовала щель, позволявшую видеть все, что происходит в гостиной.

Андреа закрыл за собой дверь и подошел к майору, который встал, как только услышал шаги.

— О, мой дорогой отец, — громко сказал Андреа, так чтобы граф мог его услышать из-за закрытой двери, — неужели это вы?

— Здравствуйте, мой милый сын, — серьезно произнес майор.

— Какое счастье снова увидеть вас после стольких лет разлуки, — произнес Андреа, бросая взгляд на дверь.

— Действительно, разлука была долгая.

— Обнимемся? — предложил Андреа.

— Извольте, мой сын, — ответил майор.

И они поцеловались, как целуются во Французском театре: приложившись щека к щеке.

— Итак, мы снова вместе! — сказал Андреа.

— Мы снова вместе, — повторил майор.

— Чтобы никогда больше не расставаться?

— Напротив, дорогой сын: ведь я думаю, что для вас Франция стала теперь вторым отечеством?

— Должен признаться, — сказал молодой человек, — что я был бы в отчаянии, если бы мне пришлось покинуть Париж.

— А я не мог бы жить вдали от Лукки. Так что я возвращаюсь в Италию при первой возможности.

— Но перед тем, как уехать, дорогой отец, вы, конечно, передадите мне документы, на основании которых я мог бы доказать свое происхождение?

— Само собой: ведь именно для этого я и приехал, и мне стоило таких трудов разыскать вас, чтобы передать их, что я бы просто не смог сделать это еще раз. На это ушли бы последние дни моей жизни.

— И эти документы...

— Вот они.

Андреа жадно схватил брачное свидетельство отца и свою метрику и, развернув их с вполне естественным сыновним нетерпением, пробежал оба акта быстрым и привычным взглядом, свидетельствовавшим о немалой опытности, так же как о живейшем интересе.

Когда он закончил, его лицо засияло от радости, и он со странной улыбкой взглянул на майора.

— Вот как! — воскликнул он на чистейшем тосканском наречии. — Что же, в Италии нет больше каторги?

Майор выпрямился.

— Это к чему? — сказал он.

— Да к тому, что там безнаказанно фабрикуют такие бумаги. За любой из этих документов, мой дорогой отец, вас во Франции отправили бы проветриться в Тулон лет на пять.

— Что вы сказали? — спросил майор, пытаясь принять величественный вид.

— Дорогой господин Кавальканти, — сказал Андреа, беря майора за локоть, — сколько вам платят за то, чтобы вы были моим отцом?

Майор хотел ответить.

— Шш, — произнес Андреа, понизив голос, — я подам вам пример доверия: мне дают пятьдесят тысяч франков в год, чтобы я изображал вашего сына; так что, вы понимаете, у меня нет никакой охоты отрицать, что вы мой отец.

Майор с беспокойством оглянулся.

— Не беспокойтесь, здесь никого нет, — сказал Андреа, — к тому же мы говорим по-итальянски.

— Ну, а мне, — заявил майор, — дают единовременно пятьдесят тысяч франков.

— Господин Кавальканти, — спросил Андреа, — верите ли вы в волшебные сказки?

— Раньше не верил, но теперь приходится верить.

— Так у вас появились доказательства?

Майор вытащил из кармана пригоршню луидоров.

— Осязаемые, как видите.

— Так, по-вашему, я могу доверять тому, что говорят?

— По -моему, да.

— и этот милейший граф выполнит свои обещания?

— В точности, но вы сами понимаете, что для этого мы должны хорошо играть свою роль.

— Ну еще бы!..

— Я — нежного отца...

— А я — почтительного сына, если они хотят, чтобы я был вашим сыном.

— Кто это — «они»?

— Ну, не знаю, — те, кто вам писал: ведь вы получили письмо?

— Получил.

— От кого?

— От какого-то аббата Бузони.

— Вы его не знаете?

— Никогда не видел.

— Что ж было в этом письме?

— Вы меня не выдадите?

— Зачем мне это делать? Интересы у нас общие. Ну так читайте. — и майор подал молодому человеку письмо.

Андреа вполголоса прочел:

— «Вы бедны, вас ожидает несчастная старость. Хотите сделаться если не богатым, то во всяком случае независимым человеком?

Немедленно выезжайте в Париж и отправляйтесь к графу Монте-Кристо, авеню Елисейских Полей, № 30. Вы его спросите о вашем сыне, рожденном от брака с маркизой Корсинари и похищенном у вас в пятилетнем возрасте.

Этого сына зовут Андреа Кавальканти.

Чтобы у вас не возникло сомнений в том, что нижеподписавшийся желает вам добра, вы найдете приложенными к сему:

1. Чек на две тысячи четыреста тосканских ливров, выписанный на банк г. Гоцци во Флоренции.

2. Рекомендательное письмо к графу Монте-Кристо, который по моему поручению выплатит вам сорок восемь тысяч франков. Явитесь к графу 26 мая, в 7 часов вечера.

Аббат Бузони».

— Так и есть.

— Что значит «так и есть»? Что вы хотите этим сказать? — спросил майор.

— Что получил почти такое же письмо.

— Вы?

— Да, я.

— От аббата Бузони?

— Нет.

— А от кого же?

— От одного англичанина, некоего лорда Уилмора, который называет себя Синдбадом-Мореходом.

— И которого вы знаете так же, как я — аббата Бузони.

— Нет, я более осведомлен, чем вы.

— Вы его видели?

— Да, однажды.

— Где это?

— Вот этого я не могу сказать; вы тогда знали бы столько же, сколько и я, а это лишнее.

— И что же в этом письме?..

— Читайте.

— «Вы бедны, и вам предстоит печальная будущность. Хотите получить знатное имя, быть свободным, быть богатым?»

— Черт возьми, — сказал Андреа, раскачиваясь на каблуках, — как будто об этом надо спрашивать.

— «Садитесь в почтовую карету, которая будет ждать вас при выезде из Ниццы, у Генуэзских ворот. Поезжайте через Турин, Шамбери и Пон-де-Бовуазен. Явитесь к графу МонтеКристо, авеню Елисейских Полей, № 30, двадцать шестого мая, в семь часов вечера, и спросите у него о вашем отце.

Вы сын маркиза Бартоломео Кавальканти и маркизы Оливы Корсинари, как это удостоверяют документы, которые вам передаст маркиз и которые позволят вам появиться под этим именем в парижском обществе.

Что касается вашего положения, то годовой доход в пятьдесят тысяч ливров позволит вам его достойно поддержать.

При этом чек на пять тысяч ливров, выписанный на банк г. Ферреа в Ницце, и рекомендательное письмо к графу МонтеКристо, которому я поручил заботиться о ваших нуждах.

Синдбад-Мореход».

— Недурно! — заметил майор.

— Не правда ли?

— Вы видели графа?

— Я только что от него.

— И он подтвердил написанное?

— Полностью.

— Вы что-нибудь понимаете в этом?

— По правде говоря, нет.

— Тут кого-то надувают.

— Во всяком случае не нас с вами?

— Нет, разумеется.

— Ну, тогда...

— Не все ли нам равно, правда?

— Именно это я хотел сказать: доиграем до конца и дружно.

— Идет, вы увидите, что я достоин быть вашим партнером.

— Я ни минуты в этом не сомневался, дорогой отец.

— Вы оказываете мне большую честь, дорогой сын. Монте-Кристо выбрал эту минуту, чтобы вернуться в гостиную. Услышав его шаги, собеседники бросились друг другу в объятия; так их застал граф.

— Ну что, маркиз? — сказал Монте-Кристо. — По -видимому, вы довольны своим сыном?

— Ах, граф, я задыхаюсь от радости.

— А вы, молодой человек?

— Ах, граф, я сам не свой от счастья.

— Счастливый отец! Счастливое дитя! — произнес граф.

— Одно меня огорчает, — сказал майор, — необходимость так быстро покинуть Париж.

— Но, дорогой господин Кавальканти, — проговорил Монте-Кристо, — надеюсь вы не уедете, пока я не познакомлю вас кое с кем из друзей!

— Я весь к услугам вашего сиятельства, — ответил майор.

— Теперь, молодой человек, исповедайтесь.

— Кому?

— Да вашему отцу, скажите ему откровенно, в каком состоянии ваши денежные дела.

— Черт возьми! — заявил Андреа, — вы коснулись больного места.

— Слышите, майор? — сказал Монте-Кристо.

— Конечно, слышу.

— Да, но понимаете ли вы?

— Великолепно.

— Этот милый мальчик говорит, что нуждается в деньгах.

— А что же я должен сделать?

— Дать их ему.

— Я?

— Да, вы.

Монте-Кристо стал между ними.

— Возьмите, — сказал он Андреа, сунув ему в руку пачку ассигнаций.

— Что это такое?

— Ответ вашего отца.

— Моего отца?

— Да. Ведь вы ему намекнули, что вам нужны деньги?

— Да. Ну и что же?

— Ну, и вот. Он вам это.

— В счет моих доходов?

— Нет, на расходы по обзаведению.

— Дорогой отец!

— Тише! — сказал Монте-Кристо. — Вы же видите, он не хочет, чтобы я говорил, что это от него.

— Я очень ценю его деликатность, — заявил Андреа, засовывая деньги в карман.

— Хорошо, — произнес граф, — а теперь идите!

— А когда мы будем иметь честь снова увидеться с вашим сиятельством? — спросил Кавальканти.

— Да, верно, — сказал Андреа, — когда мы будем иметь эту честь?

— Если угодно, хоть в субботу... да... отлично... в субботу. У меня на вилле в Отейле, улица Фонтен, номер двадцать восемь, я пригласил к обеду несколько человек, будет, между прочим, господин Данглар, ваш банкир. Я вас с ним познакомлю: надо же ему знать вас обоих, поскольку он будет выплачивать вам деньги.

— В парадной форме? — спросил вполголоса майор.

— В парадной форме: мундир, ордена, короткие панталоны.

— А я? — спросил Андреа.

— Вы совсем просто: черные панталоны, лакированные башмаки, белый жилет, черный или синий фрак, длинный галстук; закажите платье у Блена или Вероника. Если вы не знаете их адреса, Батистен вам скажет. Чем менее претенциозно вы, при ваших средствах, будете одеты, тем лучше. Покупая лошадей, обратитесь к Деведё, а фаэтон закажите у Батиста.

— В котором часу мы можем явиться? — спросил Андреа.

— Около половины седьмого.

— Хорошо, — сказал майор, берясь за шляпу.

Оба Кавальканти откланялись и удалились.

Граф подошел к окну и увидел, как они под руку переходят двор.

— Вот уж действительно два негодяя! — воскликнул он. — Какая жалость, что это на самом деле не отец и сын!

Он постоял минуту в мрачном раздумье.

— Поеду к Моррелям, — сказал он. — Кажется, меня душит не столько ненависть, сколько отвращение.

XIX. Огород, засеянный люцерной

Теперь мы вернемся в огород, смежный с домом г-на де Вильфора, и у решетки, потонувшей в каштановых деревьях, снова встретим наших знакомых.

На этот раз первым явился Максимилиан. Это он прижался лицом к доскам ограды и ждет, не мелькнет ли в глубине сада знакомая тень, не захрустит ли под атласной туфелькой песок аллеи.

Наконец, послышались шаги, но вместо одной тени появились две. Валентина опоздала из-за визита г-жи Данглар и Эжени, затянувшегося до того часа, когда она должна была явиться на свидание. Тогда, чтобы не пропустить его, Валентина предложила мадемуазель Данглар пройтись по саду, желая показать Максимилиану, что она не виновата в задержке.

С догадливостью, присущей влюбленным, Моррель все понял, и у него стало легче на душе. К тому же, хоть и не приближаясь на расстояние голоса, Валентина выбирала дорогу так, чтобы Максимилиан мог все время видеть ее, и всякий раз, когда она проходила мимо, взгляд, незаметно для спутницы брошенный ею в сторону ворот, говорил молодому человеку: «Потерпите, друг, вы видите, что я не виновата».

И Максимилиан запасался терпением, восхищаясь тем контрастом, который являли обе девушки: блондинка с томным взглядом, гибкая, как молодая ива, и брюнетка, с гордыми глазами, стройная, как тополь; разумеется, все преимущества, по крайней мере в глазах Морреля, оказывались на стороне Валентины.

Погуляв полчаса, девушки удалились: Максимилиан понял, что визит г-жи Данглар пришел к концу.

В самом деле, через минуту Валентина вернулась уже одна. Боясь, как бы нескромный взгляд не следил за ее возвращением, она шла медленно; и вместо того чтобы подойти прямо к воротам, она села на скамейку, предварительно, как бы невзначай, окинув взглядом все кусты и заглянув во все аллеи. Убедившись, что все в порядке, она подбежала к воротам.

— Валентина, — произнес голос из-за ограды.

— Здравствуйте, Максимилиан. Я заставила вас ждать, но вы видели, почему так вышло.

— Да, я узнал мадемуазель Данглар, — я не думал, что вы так дружны с ней.

— А кто вам сказал, что мы дружим?

— Никто, но мне так показалось, потому что вы гуляли под руку, беседовали, словно школьные подруги, которые делятся своими тайнами.

— Мы действительно откровенничали, — сказала Валентина, — она призналась мне, что ей не хочется выходить замуж за господина де Морсера, а я ей говорила, каким несчастьем будет для меня брак с господином д’Эпине.

— Милая Валентина!

— Вот почему вам показалось, что мы с Эжени большие друзья, — продолжала девушка. — Ведь говоря о человеке, которого я не люблю, я думала о том, кого люблю.

— Какая вы хорошая, Валентина, и как много в вас того, чего никогда не будет у мадемуазель Данглар, — того неизъяснимого очарования, которое для женщины то же самое, что аромат для цветка и сладость для плода: ведь и цветку и плоду мало одной красоты.

— Вам так кажется потому, что вы меня любите.

— Нет, Валентина, клянусь вам. Вот сейчас я смотрел на вас обеих, и, честное слово, отдавая должное красоте мадемуазель Данглар, я не понимал, как можно в нее влюбиться.

— Это потому, что, как вы сами говорите, я была тут, и мое присутствие делало вас пристрастным.

— Нет... но скажите мне... я спрашиваю просто из любопытства, которое объясняется моим мнением о мадемуазель Данглар...

— И, наверное, несправедливым мнением, хоть я и не знаю, о чем идет речь. Когда вы судите нас, бедных женщин, нам не приходится рассчитывать на снисхождение.

— Можно подумать, что, когда вы говорите между собой, вы очень справедливы друг к другу!

— Это оттого, что наши суждения почти всегда пристрастны. Но что вы хотели спросить?

— Разве мадемуазель Данглар кого-нибудь любит, что не хочет выходить замуж за господина де Морсера?

— Максимилиан, я уже вам сказала, что Эжени мне вовсе не подруга.

— Да ведь и не будучи подругами, девушки поверяют друг другу свои тайны, — сказал Моррель. — Сознайтесь, что вы расспрашивали ее об этом. А, я вижу, вы улыбаетесь!

— Видимо, вам не очень мешает эта деревянная перегородка?

— Так что же она вам сказала?

— Сказала, что никого не любит, — ответила Валентина, — что с ужасом думает о замужестве; что ей больше всего хотелось бы вести свободную и независимую жизнь и что она почти желает, чтобы ее отец разорился, тогда она сможет стать артисткой, как ее приятельница, Луиза д’Армильи.

— Вот видите!

— Что же это доказывает? — спросила Валентина.

— Ничего, — улыбаясь, ответил Максимилиан.

— Так почему же вы улыбаетесь?

— Вот видите, — сказал Максимилиан, — вы тоже смотрите сюда.

— Хотите, я отойду?

— Нет, нет! Но поговорим о вас.

— Да, вы правы: у нас осталось только десять минут.

— Это ужасно! — в отчаянии воскликнул Максимилиан.

— Да, вы правы, я плохой друг, — с грустью сказала Валентина. — Какую жизнь вы из-за меня ведете, бедный Максимилиан, а ведь вы созданы для счастья! Поверьте, я горько упрекаю себя за это.

— Не все ли равно, Валентина: ведь в этом мое счастье! Ведь это вечное ожидание искупают пять минут, проведенных с вами, два слова, слетевшие с ваших уст. Я глубоко убежден, что Бог не мог создать два таких созвучных сердца и не мог соединить их таким чудесным образом только для того, чтобы разлучить.

— Благодарю, Максимилиан. Продолжайте надеяться, это делает меня почти счастливой.

— Что у вас опять случилось, Валентина, почему вы должны так скоро уйти?

— Не знаю; госпожа де Вильфор просила меня зайти к ней; она хочет сообщить мне что-то, от чего, как она говорит, зависит часть моего состояния. Боже мой, я слишком богата, пусть возьмут себе мое состояние оставят мне только покой и свободу, — вы меня будете любить и бедной, правда, Моррель?

— Я всегда буду любить вас! Что мне бедность или богатство, — лишь бы моя Валентина была со мной и я был уверен, что никто не может ее у меня отнять! Но, скажите, это не касается вашего замужества?

— Не думаю.

— Послушайте, Валентина, и не пугайтесь, потому что, пока я жив, я не буду принадлежать другой.

— Вы думаете, это меня успокаивает, Максимилиан?

— Простите! Вы правы, я сказал нехорошо. Да, так я хотел сказать вам, что на днях встретил Морсера.

— Да?

— Вы знаете, что Франц его друг?

— Да, так что же?

— Он получил от Франца письмо; Франц пишет, что скоро вернется.

Валентина побледнела и прислонилась к воротам.

— Господи, — сказала она, — неужели нет, об этом мне сообщила бы не госпожа де Вильфор.

— Почему?

— Почему... сама не знаю... но мне кажется, что госпожа де Вильфор не хочет этого брака.

— Знаете, Валентина, я, кажется, начну обожать госпожу де Вильфор!

— Не спешите, Максимилиан, — сказала Валентина, грустно улыбаясь.

— Но если этот брак ей неприятен, то, может быть, чтобы помешать ему, она благосклонно отнесется к какому-нибудь другому предложению?

— Не надейтесь на это, Максимилиан; госпожу де Вильфор не устраивают не мужья, а замужество.

— Как замужество? Если она против брака, зачем же она сама вышла замуж?

— Вы не понимаете, Максимилиан. Когда я год тому назад заговорила о том, что хочу уйти в монастырь, она, хоть и считала нужным возражать, была очень рада; даже мой отец согласился — и это благодаря ее увещаниям, я уверена; меня удержал только мой бедный дедушка. Вы не можете себе представить, Максимилиан, как выразительны глаза этого несчастного старика, который любит на всем свете только меня одну и, — да простит мне Бог, если я клевещу! — которого люблю только я. Если бы вы знали, как он смотрел на меня, когда узнал о моем решении, сколько было упрека в его взгляде и отчаяния в слезах, которые текли без жалоб, без вздохов по неподвижному лицу. Мне стало стыдно, я бросилась к его ногам и воскликнула: «Простите! Простите, дедушка! Чтобы со мной не случилось, я никогда с вами не расстанусь». Тогда он поднял глаза к небу... Максимилиан, мне, может быть, придется много страдать, но за все страдания меня заранее вознаградил этот взгляд моего старого деда.

— Дорогая Валентина, вы ангел, и я, право, не знаю, чем я заслужил, когда направо и налево рубил бедуинов, — разве что Бог принял во внимание, что это неверные, — чем я заслужил счастье вас узнать. Но послушайте, почему же госпожа де Вильфор не хочет, чтобы вы вышли замуж?

— Разве вы не слышали, как я только что сказала, что я богата, слишком богата? После матери я унаследовала пятьдесят тысяч ливров годового дохода; мои дедушка и бабушка, маркиз и маркиза де Сен-Меран, оставят мне столько же; господин Нуартье, очевидно, намерен сделать меня своей единственной наследницей. Таким образом, по сравнению со мной, мой брат Эдуар беден. Со стороны госпожи де Вильфор ему ждать нечего. она обожает этого ребенка. Если я уйду в монастырь, все мое состояние достанется отцу, который будет наследником маркиза, маркизы и моим, а потом перейдет к его сыну.

— Странно, откуда такая жадность в молодой, красивой женщине.

— Заметьте, что она думает не о себе, а о своем сыне, и то, что вы ставите ей в вину, с точки зрения материнской любви, почти добродетель.

— Послушайте, Валентина, — сказал Моррель, — а если бы вы отдали часть своего имущества ее сыну?

— Как предложить это женщине, которая вечно твердит о своем бескорыстии?

— Валентина, моя любовь всегда была для меня священна, и, как все священное, я таил ее под покровом благоговения и хранил в глубине сердца; никто в мире, даже моя сестра, не подозревает об этой любви, эту тайну я не доверил ни одному человеку. Валентина, вы мне позволите рассказать о ней другу?

Валентина вздрогнула.

— Другу? — сказала она. — Максимилиан, мне страшно даже слышать об этом. А кто этот друг?

— Послушайте, Валентина, испытывали ли вы по отношению к кому-нибудь такую неодолимую симпатию, что, увидев этого человека в первый раз, вы чувствуете, будто знаете его уже давно, и спрашиваете себя, где и когда встречались с ним, и, не в силах припомнить, начинаете верить, что это было раньше, в другом мире, и что эта симпатия — только проснувшееся воспоминание?

— Да.

— Ну, вот, я это испытал в первый же раз, когда увидел этого необыкновенного человека.

— Необыкновенного человека?

— Да.

— И вы с ним давно знакомы?

— Какую-нибудь неделю или дней десять.

— И вы называете другом человека, которого знаете всего неделю? Я думала, Максимилиан, что вы не так щедро раздаете прекрасное имя — друг.

— Логически вы правы, Валентина; но говорите, что угодно, я не откажусь от этого инстинктивного чувства. Я убежден, что этот человек будет иметь отношение ко всему хорошему, что со мной случится в будущем, и мне иногда кажется, что он своим глубоким взглядом проникает в это будущее и направляет его властной рукой.

— Так это предсказатель? — улыбаясь, спросила Валентина.

— Право, — сказал Максимилиан, — я иногда готов поверить, что он предугадывает... особенно хорошее.

— Познакомьте меня с ним, пусть, он скажет, найду ли я в любви награду за все мои страдания!

— Мой бедный друг! Но вы его знаете.

— Я?

— Да. Он спас жизнь вашей мачехе и ее сыну.

— Граф Монте-Кристо?

— Да, он.

— Нет, — воскликнула Валентина, — он никогда не будет моим другом, он слишком дружен с моей мачехой.

— Граф — друг вашей мачехи, Валентина? Нет, я не могу до такой степени обманываться; я уверен, что вы ошибаетесь.

— Если бы вы только знали, Максимилиан! У нас в доме царит уже не Эдуар, а граф. Мачеха преклоняется перед ним и считает его кладезем всех человеческих знаний. Отец восхищается, — слышите, восхищается им и говорит, что никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так красноречиво высказывал такие возвышенные мысли. Эдуар его обожает и, хоть и боится его больших черных глаз, бежит к нему навстречу, как только увидит, и всегда получает какую-нибудь восхитительную игрушку; в нашем доме граф Монте-Кристо уже не гость отца или госпожи де Вильфор, — граф Монте-Кристо у себя дома.

— Ну что же, если все это так, как вы рассказываете, то вы должны были уже почувствовать или скоро почувствуете его магическое влияние. встречает в Италии Альбера де Морсера — и выручает его из рук разбойников; он знакомится с госпожой Данглар — и делает ей царский подарок; ваша мачеха и брат проносятся мимо его дома — и его нубиец спасает им жизнь. Этот человек явно обладает даром влиять на окружающее. Я ни в ком не встречал такого соединения простых вкусов с великолепием. Когда он мне улыбается, в его улыбке столько нежности, что я не могу понять, как другие находят ее горькой. Скажите, Валентина, улыбнулся ли он вам так? Если да, вы будете счастливы.

— Я! — воскликнула молодая девушка. — Максимилиан, он даже не смотрит на меня или, вернее, если я прохожу мимо, он отворачивается. Нет, он совсем не великодушен, или не обладает проницательностью, которую вы ему приписываете, и не умеет читать в сердцах людей. Если бы он был великодушным человеком, то, увидев, как я печальна и одинока в этом доме, он защитил бы меня, воспользовавшись своим влиянием, и если он действительно, как вы говорите, играет роль солнца, то он согрел бы мое сердце своими лучами. Вы говорите, что он вас любит, Максимилиан; а откуда вы это знаете? Люди приветливо улыбаются сильному офицеру пяти футов и шести дюймов ростом, с длинными усами и большой саблей, но они, не задумываясь, раздавят несчастную плачущую девушку.

— Валентина, клянусь, вы ошибаетесь!

— Подумайте, Максимилиан, если бы все было иначе, если бы он обращался со мной дипломатически, как человек, который стремится так или иначе утвердиться в доме, он хоть раз подарил бы мне ту улыбку, которую вы так восхваляете. Но нет, он видит, что я несчастна, он понимает, что от меня ему никакой пользы, и даже не обращает внимания. Кто знает, может быть, желая угодить отцу, госпоже де Вильфор или брату, он тоже станет преследовать меня, если это будет в его власти? Давайте будем откровенны: я ведь не такая женщина, которую можно вот так, без причины, презирать; вы сами это говорили. Простите меня, — продолжала она, заметив, какое впечатление ее слова производят на Максимилиана, — я дурная и высказываю вам сейчас мысли, которых сама в себе не подозревала. Да, я не отрицаю, что в этом человеке есть сила, о которой вы говорите, и она действует даже на меня, но, как видите, действует вредно и губит добрые чувства.

— Хорошо, — со вздохом произнес Моррель, — не будем говорить об этом. Я не скажу ему ни слова.

— Я огорчаю вас, мой друг, — сказала Валентина. — Почему я не могу пожать вам руку, чтобы попросить у вас прощения ? Но я и сама была бы рада, если бы вы меня переубедили; скажите, что же, собственно, сделал для вас граф Монте-Кристо?

— Признаться, вы ставите меня в трудное положение, когда спрашиваете, что именно сделал для меня граф, — ничего определенного, я это сам понимаю. Мое чувство к нему совершенно бессознательно, в нем нет ничего разумно обоснованного. Разве солнце что-нибудь сделало для меня? Нет. Оно согревает меня, и при его свете я вижу вас, вот и все. Разве тот или иной аромат сделал что-нибудь для меня? Нет. Он просто приятен. Мне больше нечего сказать, если меня спрашивают, почему я люблю этот запах. Так и в моем дружеском чувстве к графу есть что-то необъяснимое, как и в его отношении ко мне. Внутренний голос говорит мне, что эта взаимная и неожиданная симпатия не случайна. Я чувствую какую-то связь между малейшими его поступками; между его самыми сокровенными мыслями и моими поступками и мыслями. Вы опять будете смеяться надо мной, Валентина, но с тех пор как я познакомился с этим человеком, у меня возникла нелепая мысль, что все, что со мной происходит хорошего, исходит от него. А ведь я прожил на свете тридцать лет, не чувствуя никакой потребности в таком покровителе, правда? Все равно, вот вам пример: он пригласил меня в субботу на обед; это вполне естественно при наших отношениях, так ? И что же я потом узнал ? На этот обед приглашены ваш отец и ваша мачеха. Я встречусь с ними, и кто знает, к чему может привести эта встреча? Казалось бы, самый простой случай, но я чувствую в нем нечто поразительное: он вселяет в меня какую-то странную уверенность. Я говорю себе, что этот необычайный человек, который все знает и все понимает, хотел устроить мне встречу с господином и госпожой де Вильфор. Порой даже, клянусь вам, я стараюсь прочесть в его глазах, не угадал ли он мою любовь.

— Друг мой, — сказала Валентина, — я бы сочла вас за духовидца и не на шутку испугалась бы за ваш рассудок, если бы слышала только такие рассуждения. Как вам кажется, что эта встреча — не случайность? Но подумайте хорошенько. Мой отец, который никогда нигде не бывает, раз десять пробовал заставить госпожу де Вильфор отказаться от приглашения, но она, напротив, горит желанием побывать в доме этого необыкновенного набоба и, хоть с большим трудом, добилась все-таки, чтобы он ее сопровождал. Нет, нет, поверьте, на этом свете, кроме вас, Максимилиан, мне не от кого ждать помощи, разве только от дедушки, живого трупа, не у кого искать поддержки, кроме моей матери, бесплотной тени!

— Я чувствую, что вы правы, Валентина, и что логика на вашей стороне, — сказал Максимилиан, — но ваш нежный голос, всегда так властно на меня действующий, сегодня не убеждает меня.

— А ваш меня, — ответила Валентина, — и признаюсь, что если у вас нет другого примера...

— У меня есть еще один, — нерешительно проговорил Максимилиан, — но я должен сам признаться, что он еще более нелеп, чем первый.

— Тем хуже, — сказала, улыбаясь, Валентина.

— А все-таки, — продолжал Моррель, — для меня он убедителен, потому что я человек чувства, интуиции и за десять лет службы не раз обязан был жизнью молниеносному наитию, которое вдруг подсказывает отклониться вправо или влево, чтобы пуля, несущая смерть, пролетела мимо.

— Дорогой Максимилиан, почему вы не приписываете моим молитвам то, что пули отклоняются от своего пути? Когда вы там, я молю Бога и свою мать уже не за себя, а за вас.

— Да, с тех пор как мы узнали друг друга, — с улыбкой сказал Моррель, — но прежде, когда я еще не знал вас, Валентина?

— Ну, хорошо, злой; если вы не хотите ничем быть мне обязанным, вернемся к примеру, который вы сами признаете нелепым.

— Так вот посмотрите в щелку: видите там, под деревом, новую лошадь, на которой я приехал?

— Какой чудный конь! Почему вы не подвели его сюда? Я бы поговорила с ним.

— Вы сами видите, это очень дорогая лошадь, — сказал Максимилиан. — А вы знаете, что мои средства ограниченны, Валентина, и я, что называется, человек благоразумный. Ну, так вот, я увидел у одного торговца этого великолепного Медеа, как я его зову. Я справился о цене; мне ответили: четыре с половиной тысячи франков; я само собой должен был перестать им восхищаться и ушел, признаюсь, очень огорченный, потому что лошадь смотрела на меня приветливо, ласкалась ко мне и гарцевала подо мной самым кокетливым и очаровательным образом. В тот вечер у меня собрались приятели — Шато-Рено, Дебрэ и еще человек пять-шесть повес, которых вы имеете счастье не знать даже по именам. Вздумали играть в бульот; я никогда не играю в карты, потому что я не так богат, чтобы проигрывать, и не так беден, чтобы стремиться выиграть. Но это происходило у меня в доме, и мне не оставалось ничего другого, как послать за картами.

Когда мы садились играть, приехал граф Монте-Кристо. Он сел к столу, стали играть, и я выиграл — я едва решаюсь вам в этом признаться, Валентина, — я выиграл пять тысяч франков. Гости разошлись около полуночи. Я не выдержал, нанял кабриолет и поехал к этому торговцу. Дрожа от волнения, я позвонил, тот, кто открыл мне дверь, вероятно, принял меня за сумасшедшего. Я бросился в конюшню, заглянул в стойло. О, счастье! Медеа мирно жевал сено. Я хватаю седло, сам седлаю лошадь, надеваю уздечку. Медеа переносит все это совершенно спокойно. Затем, сунув в руки ошеломленному торговцу четыре с половиной тысячи франков, я возвращаюсь домой — вернее, всю ночь езжу взад и вперед по Елисейским Полям. И знаете? В окнах графа горел свет, мне показалось, что я вижу на шторах его тень. Так вот, Валентина, я готов поклясться, что граф знал, как мне хочется иметь эту лошадь, и нарочно проиграл, чтобы я мог ее купить.

— Милый Максимилиан, — сказала Валентина, — вы, право, слишком большой фантазер... Вы недолго будете меня любить... Человек, который, подобно вам, витает в поэтических грезах, не сможет удовольствоваться такой монотонной любовью, как наша... Но, зовут... Слышите?

— Валентина, — произнес Максимилиан, — через щелку... ваш самый маленький пальчик... чтоб я мог поцеловать его.

— Максимилиан, ведь мы условились, что будем друг для друга только два голоса, две тени!

— Как хотите, Валентина.

— Вы будете рады, если я исполню ваше желание?

— О, да!

Валентина взобралась на скамейку и протянула не мизинец в щелку, а всю руку поверх перегородки.

Максимилиан вскрикнул, вскочил на тумбу, схватил эту обожаемую руку и припал к ней жаркими губами, но в тот же миг маленькая ручка выскользнула из его рук, и Моррель слышал только, как убегала Валентина, быть может, испуганная пережитым ощущением.

Примечания

[1] Арматор — человек, снаряжающий судно в рейс, нанимающий экипаж и приглашающий капитана. Как правило, он является владельцем судна.

[2] У кого компаньон, у того хозяин (итал.).

[3] Posada — дом (исп.).

[4] Оружие да уступит тоге (лат.).

[5] Мы поем глухим (лат.).

[6] Когда вез пастух... (лат.) (Гораций, Оды, I, 15).

[7] Везешь к горю ты горькому... (лат.) (Гораций, Оды, I, 15).

[8] Войны, ужасные войны (лат.).

[9] Цепкий (лат.).

[10] Так и ты побежишь, задыхаясь... (лат.) (Гораций, Оды, I, 15).

[11] Муж справедливый и твердый в решеньях... (лат.) (Гораций, Оды, III. 3).

[12] Джон Мартин (1789—1854) — английский художник.

[13] «Сочтено, взвешено, разделено» (библ.).

[14] Пр иток Роны, известный своими разливами.

[15] Суд в дореволюционной Франции.

[16] Феррада — провансальский праздник по случаю таврения быков; тараска (от названия города Тараской) — изображение сказочного чудовища.

[17] Непостоянство, имя твое — женщина! (Шекспир, Гамлет, акт сцена 2).

[18] Cocles (лат.) — одноглазый; прозвище древнеримского героя Горация Коклеса.

[19] Чичероне — проводник, сопровождающий туристов.

[20] На втором этаже (итал.).

[22] Прозвище известного благотворителя Эдма Шампьона (1764—1852).

Горный Старец — Хасан-ибн-Сабба, — отправляя на подвиги своих «фидави» (то есть обреченных), опьянял их гашишем (откуда их название — хашишины, ассасины).

[23] Moccoletto (итал.) — огарок. Во время карнавала принято ходить по улицам со свечами.

[24] Abettatore (итал.) — сдатчик чего-либо внаймы.

[25] Пусть умер бы! (Корнель, Гораций)

[26] «Клянусь Бахусом!» (итал.)

[27] Borg о — местечко (итал.).

[28] Название древнеримского фонтана.

[29] Живущий за рекой Тибр.

[30] Убит обухом (итал.).

[31] Обезглавлен (итал.).

[32] Еще бы (франц.).

[33] Можно? (итал.)

[34] Господа французы (итал.).

[35] Соответствует русскому: «Кушать подано».

[36] Дидье — герой драмы В. Гюго «Марион де Лорм» (1831); Антони — герой одноименной драмы А. Дюма (1831).

[37] Так называют среднее сословие.

[38] Теперь я верю в итальянских разбойников (англ.).

[39] «Если в шесть часов утра четыре тысячи пиастров не будут в моих руках, в семь часов графа Альбера не будет в живых. Луиджи Вампа».

[40] Поднимитесь! (итал.).

[41] Кровавая месть.

[42] То есть убили.

[43] Благословенный.

[44] Председатели парижского парламента в XVII веке.

[45] Pede Poena claudo — хромоногая (то есть медлительная) кара (лат.) (Гораций, Оды, III, 2).

[46] Дважды за одно не отвечают (лат.).

[47] Brucea ferruginea. (Прим. автора.)

[48] Антуан Галлан (1646—1715) — французский востоковед, переводчик «Тысячи и одной ночи».

[49] Антуан-Франсуа Дерю — отравитель, казненный в Париже в 1777 году.

[50] Французские физиологи.

[51] Деньги и святость — половина и половина (итал.).

[52] Клянусь Вакхом! (итал.)

[53] Как жаль! (итал.)