Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2018

ISBN 978-617-12-5990-4 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Уважаемые правообладатели!

Мы приняли все меры, чтобы найти вас и договориться о приобретении прав на использование в нашей книге Ваших произведений. Однако информации по этому вопросу нет. Ваши переводы представляют высокую художественную ценность, поэтому, в связи с отсутствием соответствующей информации, мы взяли на себя смелость издать их. Пожалуйста, по вопросам предъявления авторских прав обращайтесь в издательство «Книжный Клуб “Клуб Семейного Досуга”» (тел. 057-783-88-89).

Перевод с французского Евгения Корша

Дизайн обложки агентства «Тим +»

Электронная версия создана по изданию:

Франція. XVI століття.

Епоха палацових інтриг і жорстокості, відваги й підступності. У цей час Франція стояла перед доленосним вибором: стати могутньою державою або бути роздертою на шматки феодальними міжусобицями. Генріх Наваррський, тоді всього лише Генріх Бурбон, тільки почав шлях до величі, а Гізи продовжували вперто прагнути до захоплення влади. Та й впливова Катерина Медічі плела для Генріха пута хитрих пасток і змов. У відблисках вогнів Варфоломіївської ночі, в кривавій заграві засіяла яскрава зірка незрівнянної Маргарити Валуа. Її називали «перлиною Франції». Тій, яку назвуть королевою Марго, належить пожертвувати почуттями і щастям, взяти участь у чужих політичних іграх і змиритися зі своєю долею. Її ім’я увійде в історію. Але вона віддала б усе за те, щоб просто любити...

Дюма А.

Д96 Королева Марго / Александр Дюма ; пер. с фр. Е. Корша. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2018. — 704 с.

ISBN 978-617-12-5066-6

Франция. XVI век.

Эпоха дворцовых интриг и жестокости, отваги и подлости. В это время Франция стояла перед судьбоносным выбором: стать могущественным государством или быть разодранной в клочья феодальными распрями. Генрих Наваррский, тогда всего лишь Генрих Бурбон, только начал путь к величию, а Гизы продолжали упрямо стремиться к захвату власти. Да и влиятельная Екатерина Медичи плела для Генриха сеть хитрых ловушек и заговоров. В отблесках огней Варфоломеевской ночи, в кровавом зареве зажглась яркая звезда несравненной Маргариты Валуа. Ее называли «жемчужиной Франции». Той, которую нарекут королевой Марго, предстоит пожертвовать чувствами и счастьем, принять участие в чужих политических играх и смириться со своей судьбой. Ее имя войдет в историю. Но она отдала бы все за то, чтобы просто любить…

УДК 821.133.1

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2018

Книга первая

Часть первая

I

Латинский язык герцога Гиза

Восемнадцатого августа 1572 года был понедельник, но в Лувре отмечали большое празднество.

Ярко светились обычно темные окна старинного королевского дворца, а соседние улицы и площади, как правило, пустевшие, едва лишь колокол на церкви Сен-Жермен-Л’Озеруа бил девять часов вечера, кишели народом даже в полночь.

Огромная, грозная, шумная толпа напоминала темное зыблющееся море, откуда несся рокот набегавшего прибоя; людские волны, прорываясь сквозь улицу Фосе-Сен-Жермен и улицу Астрюс, заливали набережную, приливали к стенам Лувра и отливали к цоколю Бурбонского дворца, стоявшего напротив.

Несмотря на королевский праздник, а может быть, именно благодаря ему, что-то грозное чувствовалось в толпе народа, который присутствовал на нем как посторонний зритель, но твердо верил, что этот праздник — лишь пролог к другому, отложенному на неделю торжеству, где он будет желанным гостем и разгуляется вовсю.

Королевский двор праздновал свадьбу Маргариты Валуа, дочери покойного короля Генриха II и сестры царствующего короля Карла IX, с Генрихом Бурбоном, королем Наваррским. Утром кардинал Бурбонский, совершив брачный обряд, установленный для наследниц французского царствующего дома, обвенчал брачующихся на помосте, воздвигнутом перед вратами собора Парижской Богоматери.

Этот брак изумил всех, а людей самых дальновидных заставил сильно призадуматься; сближение двух таких ненавистных друг другу партий, какими были в это время протестантская и католическая, казалось невозможным. Спрашивалось, как может принц Конде простить брату короля, герцогу Анжуйскому, смерть своего отца, убитого в Жарнаке капитаном Монтескью, или как герцог Гиз простит адмиралу Колиньи смерть своего родителя, лишенного жизни в Орлеане дворянином-гугенотом Польтро де Мере. Более того: королева Жанна Наваррская, отважная супруга безвольного Антуана Наваррского, сосватавшая своего сына за Маргариту Валуа, умерла каких-нибудь два месяца тому назад, и о причине ее внезапной смерти ходили подозрительные слухи. Шепотом, а кое-где и громко говорили о том, что королеве Жанне стала известна какая-то страшная тайна и Екатерина Медичи, боясь разоблачений, отравила ее ядовитыми душистыми перчатками, которые изготовил некий флорентиец по имени Рене, большой мастер в делах такого рода. Распространению и утверждению всех этих слухов способствовало то обстоятельство, что по просьбе сына королевы после ее смерти двум медикам, в том числе и знаменитому Амбруазу Паре, было поручено вскрыть и обследовать тело, но не касаться мозга. А так как Жанна была отравлена посредством запаха, то лишь в мозгу умершей могли быть обнаружены следы совершенного преступления. Именно преступления, поскольку никто не сомневался, что оно имело место.

Но и это далеко не все: сам король Карл прилагал все усилия, чтобы устроить этот брак, который должен был не только установить мир в королевстве, но и привлечь в Париж всех видных протестантских главарей. Так как жених был протестант, а невеста католичка, то нужно было получить разрешение на брак у Григория XIII, занимавшего в то время папский престол. Разрешение задерживалось, и это сильно беспокоило Жанну д’Альбре, которая однажды в разговоре с Карлом выразила сомнение в том, что католическая церковь благословит этот брак; но король ответил:

— Милая тетушка, не беспокойтесь, я уважаю вас больше, чем папу, а сестру люблю сильнее, чем боюсь его. Я не гугенот, но и не дурак, и если папа будет чинить препятствия, то я сам возьму за руку Марго и поведу ее венчаться с вашим сыном по протестантскому обряду.

Вскоре эти слова разнеслись по городу, очень обрадовали гугенотов, сильно озадачили католиков и вызвали среди последних тайные разговоры о том, изменяет ли им король на самом деле или разыгрывает комедию, которая в один прекрасный день или прекрасную ночь закончится неожиданной развязкой.

Что было особенно непостижимо — так это отношение Карла IX к адмиралу Колиньи, который в течение пяти или шести лет вел ожесточенную войну против него: до этого сближения монарх назначил пятьдесят тысяч экю золотом в награду за голову адмирала, теперь же чуть ли не клялся его именем, называл своим отцом и во всеуслышание заявлял, что только ему доверит ведение предстоящей войны во Фландрии; даже сама Екатерина Медичи, до сих пор направлявшая волю, действия и даже намерения молодого короля, была всерьез обеспокоена, и не без причины: дело в том, что как-то в беседе с адмиралом о Фландрской войне в порыве откровенности Карл IX заявил ему:

— Отец, мы должны быть очень осторожны: вы знаете, что королева-мать сует во все свой нос, но об этом деле пока ничего не знает; поэтому нам надо будет вести его так, чтобы королева о нем даже и не подозревала, а то с ее сварливостью она нам все испортит.

Колиньи, при всем своем уме и опытности, все же не мог полностью скрыть оказанное ему королем доверие. В Париж он прибыл крайне настороженным; когда выезжал из Шатийона, одна крестьянка молила его на коленях: «О добрый господин наш, не езди в Париж; и тебя и всех, кто поедет с тобой, там ждет смерть!» Но мало-помалу все подозрения рассеялись и у него, и у его зятя де Телиньи, к которому король проявлял самые дружеские чувства, называл его братом, как называл отцом адмирала, говорил ему «ты», чем отличал только самых близких друзей.

В результате все гугеноты, за исключением нескольких угрюмых и недоверчивых людей, совершенно успокоились: смерть наваррской королевы стали приписывать воспалению легких, а в просторных залах Лувра толпились мужественные протестанты, которым брак их юного вождя Генриха сулил нежданно счастливый поворот судьбы. Адмирал Колиньи, Ларошфуко, принц Конде-сын, де Телиньи — словом, все главари партии торжествовали, видя, как были приняты и какой огромный вес приобретали в Лувре те самые люди, которых три месяца назад король и Екатерина Медичи собирались вешать на особых виселицах, выше, чем простых убийц. Только маршала де Монморанси не было среди собратьев — его нельзя было ни заманить обещаниями, ни обмануть показными чувствами, он уединился в своем замке д’Иль-Адан, объясняя отшельничество скорбью об отце, коннетабле Анн де Монморанси, которого убил из пистолета Роберт Стюарт в сражении при Сен-Дени. Но так как со времени этого события прошло более трех лет, а чувствительность была не в духе того времени, то каждый мог думать по поводу такого чрезмерно продолжительного траура все что угодно.

К тому же обстоятельства складывались не в пользу маршала де Монморанси: и королева, и король, и герцог Анжуйский, и герцог Алансонский — все радушно принимали своих гостей на этом королевском празднестве.

Сами гугеноты вполне заслуженно хвалили герцога Анжуйского, за битвы при Жарнаке и Монконтуре, которые он выиграл, когда ему не было и восемнадцати лет, — раньше, чем Цезарь и Александр Македонский, да и вообще вдруг оказалось, что он превзошел этих победителей при Иссе и Фарсале. Герцог Алансонский посматривал вокруг с притворным благодушием; королева Екатерина сияла радостью и с наигранной любезностью поздравляла Генриха Конде с недавней женитьбой на Марии Клевской; даже Гизы улыбались своим заклятым врагам, и герцог Майнцский обсуждал с Таваном и адмиралом Колиньи предстоящую войну, которую должны были объявить Филиппу II, королю испанскому.

Среди гостей, разбившихся на группы, бродил, слегка потупив голову и вслушиваясь в разговоры, юный брюнет лет девятнадцати, с умным взглядом, лукавой улыбкой, орлиным носом, коротко подстриженными волосами, густыми бровями и едва пробившимися усиками и бородой. Этот молодой человек, успевший отличиться пока лишь в битве при Арне-ле-Дюк, где храбро дрался, не щадя себя, а теперь принимавший поздравления со всех сторон, был любимым учеником адмирала Колиньи и героем сегодняшнего дня; совсем недавно, при жизни матери, его называли принцем Беарнским, а после ее смерти он наследовал титул — король Наваррский, пока не стал королем Франции — Генрихом IV.

Иногда темное облачко вдруг омрачало его лоб: очевидно, он вспоминал смерть матери, почившей всего два месяца тому назад, и больше всех был уверен в том, что ее отравили. Но это облачко лишь проносилось легкой тенью и быстро исчезало; оно набегало оттого, что все люди, которые сейчас толпились около Генриха, заговаривали с ним и поздравляли, были убийцами отважной Жанны д’Альбре.

Недалеко от короля Наваррского, который старался выглядеть радушным и веселым, стоял задумчивый и взволнованный герцог Гиз и вел беседу с Телиньи. Герцогу повезло в жизни больше, чем Беарнцу: в двадцать два года он пользовался почти такой же славой, как и его отец, могущественный Франсуа де Гиз. Это был изящный вельможа высокого роста, с надменным, гордым взглядом и такой природной величавостью, что, по мнению многих, все прочие придворные в его присутствии казались простолюдинами. Несмотря на молодость, вся католическая партия видела в нем своего вождя, так же как протестанты считали своим предводителем юного короля Наваррского.

Сначала герцог Гиз носил титул герцога Жуанвильского и первое боевое крещение получил во время осады Орлеана под началом своего отца, который умер на его руках, назвав адмирала Колиньи своим убийцей.

Тогда же юный герцог, подобно Аннибалу, дал торжественную клятву отомстить и адмиралу, и всей его семье за смерть отца, безжалостно и неустанно преследовать врагов своей религии, обещал Богу стать его ангелом-воителем на земле до того дня, пока не будет истреблен последний еретик. Теперь же все с огромным изумлением наблюдали, как этот принц, обычно верный своему слову, пожимает руки заклятым врагам и, несмотря на обет умирающему отцу убить адмирала, приятельски беседует с его зятем.

Но мы уже сказали, что это был вечер, полный неожиданностей.

Действительно, если бы какой-нибудь наблюдатель, способный предвидеть будущее, что людям, к счастью, не дано, и способный читать в душах, что, к несчастью, дано лишь Богу, вдруг очутился на этом торжестве, то он, конечно, насладился бы самым любопытным зрелищем, какое может представить нам история человеческой цивилизации.

Но хотя такого наблюдателя не оказалось на галереях Лувра, зато он был на улице, где грозно раздавался его ропот и гневом искрились глаза: то был народ, с его инстинктом, предельно обостренным ненавистью; он издали глядел на силуэты своих непримиримых врагов и толковал их чувства так же простодушно, как это делает прохожий, глазея в запертые окна зала на танцующих. Музыка увлекает и ведет танцоров, а он видит только движения и, не слыша музыки, потешается над тем, как эти марионетки скачут и суетятся без видимой причины.

Музыкой, увлекавшей гугенотов, было их удовлетворенное тщеславие, а взгляды парижан, наблюдавших за ними, излучали ненависть.

Во дворце же все веселились по-прежнему; по всему Лувру пронесся восхищенный и мягкий говор, сопровождавший появление новобрачной: сняв подвенечный наряд, длинную вуаль и мантию, она входила в зал вместе с герцогиней Неверской, самой близкой подругой, и с братом, Карлом IX, который вел ее за руку и представлял наиболее почетным гостям.

Эта новобрачная — дочь Генриха II, Маргарита Валуа — была жемчужиной в короне Франции, и Карл IX, питавший к ней особенную нежность, обычно звал ее «сестричкой Марго».

Восторженная встреча была вполне заслужена юной наваррской королевой. Маргарите едва исполнилось двадцать лет, но все поэты писали ей хвалебные стихи, сравнивая то с Авророй, то с Киферой. По красоте ей не было равных даже здесь, при дворе Екатерины Медичи, которая старалась подбирать на роль своих фрейлин самых красивых женщин, каких только могла найти. Черноволосая, с замечательным цветом лица, выразительными глазами, обрамленными длинными ресницами, чувственным алым ртом и стройной шеей, с роскошным гибким станом и маленькими, детскими ногами в атласных туфельках — такой предстала Маргарита Валуа. Французы гордились тем, что их страна взрастила этот удивительный цветок, а иностранцы, побывав во Франции, возвращались к себе на родину ослепленные красотой, если приходилось только повидать ее, и восхищенные образованием, если удавалось с ней поговорить. И в самом деле, она была не только самой красивой, но и самой образованной из современных женщин; вот почему нередко вспоминали фразу одного итальянского ученого, который был ей представлен, беседовал с ней целый час по-итальянски, по-испански, по-гречески и по-латыни и, выйдя от нее, восторженно сказал: «Побывать при дворе, не повидав Маргариту Валуа, — значит не увидеть ни Франции, ни французского двора».

Не было недостатка в похвалах и самому королю Карлу IX — ведь известно, какими искусными ораторами были гугеноты. В эти речи ловко вплетались и намеки на прошедшее, и пожелания на будущее. Но Карл IX, хитро улыбаясь, давал на все это один ответ:

— Отдавая Генриху Наваррскому мою сестру, я отдаю в ее лице свое сердце всем гугенотам моего королевства.

Такой ответ на некоторых действовал успокоительно, у других вызывал улыбку, допуская двусмысленное толкование: первое — как отеческое отношение короля ко всему народу, но Карл IX сознательно не собирался придавать своей мысли такую широту; а другое толкование — обидное для новобрачной, для ее мужа, да и для самого Карла, поскольку его слова невольно вызывали в памяти сплетни, которыми дворцовая хроника уже успела испачкать брачные одежды Маргариты Валуа.

Как мы уже сказали, герцог Гиз беседовал с де Телиньи, но при этом он время от времени оборачивался и бросал взгляд на группу дам, в центре которой блистала Маргарита Валуа. И всякий раз, когда взгляд наваррской королевы встречался с взглядом молодого герцога, тень набегала на ее красивый лоб, обрамленный, словно ореолом, трепетным сверканием алмазных звезд, и во всей ее манере держаться, выражавшей нетерпение и беспокойство, проглядывало желание что-то предпринять.

Ее старшая сестра, принцесса Клод, недавно вышедшая замуж за герцога Лотарингского, заметила тревожное настроение Маргариты и стала продвигаться к ней, чтобы узнать его причину, но в это время все гости расступились, давая дорогу королеве-матери, входившей под руку с молодым принцем Конде, и оттеснили принцессу Клод от ее сестры. Герцог Гиз воспользовался общим движением толпы, чтобы подойти поближе к герцогине Неверской, своей невестке, а заодно и к Маргарите. В ту же минуту герцогиня Лотарингская, не терявшая сестры из виду, заметила, как тень тревоги на ее челе сразу исчезла, а щеки ярко вспыхнули румянцем. Когда же герцог, настойчиво пробираясь сквозь толпу, наконец оказался в двух шагах от Маргариты, она, еще не видя этого, почувствовала его близость и, сильным напряжением воли придав своему лицу выражение беспечного спокойствия, повернулась к герцогу.

Он почтительно приветствовал ее и, низко кланяясь, тихо сказал по-латыни:

— Ipse attuli, — что означало: «Я принес», или «Я сам принес».

Маргарита сделала реверанс и, выпрямляясь, ответила тоже по-латыни:

— Noctu pro more, — что означало: «Этой ночью, как всегда».

Эти слова, подхваченные ее плоеным, очень широким и тугим воротником, как воронкой рупора, не были услышаны никем, кроме того, кому они предназначались. Но, несмотря на краткость разговора, все важное для них обоих было сказано, так как, обменявшись этими словами, они расстались — Маргарита удалилась с мечтательным выражением лица, а герцог значительно повеселевшим. Но тот, кому бы следовало заинтересоваться этой сценой больше всех, то есть король Наваррский, не обратил на нее ни малейшего внимания — его глаза в этот момент не видели ничего, кроме одной женщины, собравшей вокруг себя почти такой же многочисленный кружок, как и Маргарита Валуа, — эта женщина была красавица мадам де Сов.

Шарлотта де Бон-Самблансе, внучка несчастного Самблансе и жена Симона де Физ, барона де Сов, была придворной дамой Екатерины Медичи и самой главной ее помощницей в тех случаях, когда королева-мать, не решаясь опоить врага флорентийским ядом, старалась опьянить его любовью: блондинка небольшого роста, то искрившаяся жизнью, то грустно томная, но всегда готовая к интриге и любви, основным занятиям придворной жизни при трех французских королях, сменившихся на троне за пятьдесят последних лет, — мадам де Сов была женщиной в полном смысле слова, начиная с синих глаз, порой томных, порой блиставших внутренним огнем, и до кончика игривых точеных ножек, обутых в бархатные туфли. Всего за несколько последних месяцев она успела овладеть всем существом короля Наваррского, едва вступившего на путь политики и любовных приключений; поэтому и Маргарита Валуа с ее роскошной, царственной красотой не вызывала даже простого восхищения в своем супруге. Одно обстоятельство поражало всех — поведение королевы-матери, странное даже для такой темной, таинственной души, как Екатерина Медичи: дело в том, что королева-мать, настойчиво добиваясь брачного союза между своей дочерью и королем Наваррским, в то же время почти открыто поощряла его любовь к мадам де Сов; однако, несмотря на это и вопреки свободным нравам той эпохи, красавица Шарлотта пока не сдавалась, и это неслыханное, непостижимое сопротивление больше, чем ум и красота упрямицы, возбудило в сердце пылкого Беарнца такую страсть, которая, не находя себе удовлетворения, вся ушла внутрь, изгнав из юной души Генриха застенчивость и гордость и даже главную черту его характера — беспечность, основанную частично на его мировоззрении, а частично на лени.

Мадам де Сов явилась в бальный зал лишь несколько минут тому назад; от досады или от огорчения, но, как бы то ни было, сначала она решила не присутствовать при торжестве своей соперницы и под предлогом нездоровья отправила в Лувр мужа, занимавшего пост государственного секретаря уже пять лет. Однако Екатерина Медичи, заметив, что барон де Сов пришел один, спросила у него, почему отсутствует ее любимица; узнав, что причина — всего лишь легкое недомогание, она написала Шарлотте записку с предложением явиться, и баронесса поспешила исполнить ее требование. Генрих Наваррский, сначала очень огорченный отсутствием мадам де Сов, все же почувствовал облегчение, когда заметил одиноко входившего барона; не ожидая ее встретить, Беарнец с грустным вздохом уже собрался подойти к той милой женщине, которую он обязался если не любить, то почитать своей женой, как вдруг увидел в дальнем конце одной из галерей Шарлотту, — он замер на месте, не спуская глаз с этой Цирцеи, приковавшей его к себе волшебной цепью, и, после некоторого колебания, вызванного скорее неожиданностью, чем осторожностью, пошел навстречу баронессе.

Придворные видели, что король Наваррский идет к красавице Шарлотте, и, зная, о его чувствах, любезно удалились, чтобы не мешать их встрече; по иронии судьбы в тот самый момент, когда Генрих подошел к мадам де Сов, Маргарита Валуа и герцог Гиз обменивались уже известными читателю латинскими словами; Генрих Наваррский, приблизившись к баронессе, тоже завел с ней разговор, но на французском языке, вполне понятном, несмотря на примесь гасконского акцента, — во всяком случае, гораздо менее таинственный, чем первый.

— А-а! Милочка моя! — сказал он ей. — Вы здесь, оказывается, а мне только что сказали, будто вы больны, и я уже терял надежду вас увидеть!

— Ваше величество, неужели вас это огорчило?

— Святой боже! Ну конечно! Разве вы не знаете, что днем вы мое солнце, а ночью — моя звезда? Честное слово, меня окружал мрак, но вот явились вы и сразу озарили все.

— В таком случае, ваше величество, я играю с вами злую шутку.

— Но почему же, милочка моя?

— Вполне понятно: когда владеешь самой красивой женщиной во Франции, можно желать только одного — чтобы исчез свет и наступил мрак, ибо во мраке нас ждет блаженство.

— Вам очень хорошо известно, что мое блаженство в руках одной-единственной женщины, которая играет и тешится несчастным Генрихом.

— О-о! А мне вот кажется, что эта женщина была игрушкой и потехой для короля Наварры.

Сначала такое резкое неприязненное отношение испугало Беарнца, но он сейчас же рассудил, что за этим скрывается досада, а досада — маска любви.

— Милая Шарлотта, честно говоря, ваш упрек несправедлив, и я не понимаю, как красивый ротик может говорить такие нелепости. Неужели вы думаете, что я женюсь? Клянусь святой пятницей — нет! Это не я.

— Уж не я ли? — колко ответила она, если можно назвать колкостью слова женщины, которая вас любит и упрекает в том, что вы не любите ее.

— Как, имея такие прекрасные глаза, можно так плохо видеть? Нет, нет, не Генрих Наваррский женится на Маргарите Валуа.

— Но тогда кто же?

— О святой боже! Да реформатская церковь выходит замуж за папу, вот и все.

— Ни-ни, ваше величество, меня не ослепить блеском остроумия, нет: вы любите королеву Маргариту, и это не упрек, боже сохрани! Она так хороша, что невозможно не любить ее.

Генрих на минуту задумался, и, пока он размышлял, на его лице появилась добрая улыбка.

— Баронесса, мне кажется, вы ищете предлога, чтобы поссориться со мной, но у вас нет на это права: послушайте, сделали вы хоть что-нибудь, что мешало бы мне жениться на Маргарите? Ничего! Наоборот, вы только тем и занимались, что приводили меня в отчаяние.

— И слава богу, ваше величество!

— Почему?

— Потому что сегодня вы соединяетесь с другой.

— Но оттого, что вы меня не любите.

— А если б я полюбила вас, мне через час пришлось бы умереть.

— Умереть? Что это значит? И почему — через час, и от чего?

— От ревности… Через час королева Наваррская отпустит своих придворных дам, а ваше величество — своих придворных кавалеров.

— Послушайте, милочка моя, вас в самом деле это так огорчает?

— Я этого не говорила. Я сказала — если б я любила вас, то это ужасно огорчило бы меня.

— Хорошо! — воскликнул Генрих, обрадованный ее первым признанием в любви. — Ну, а если сегодня вечером король Наваррский не отпустит своих придворных кавалеров?

— Сир, — промолвила мадам де Сов, глядя на него с изумлением, на этот раз совершенно непритворным, — это невозможно, а главное — я в это никогда не поверю.

— Что нужно сделать, чтобы вы поверили?

— Доказать делом, а вы не можете предоставить мне такого доказательства.

— Отлично, мадам, отлично! Клянусь святым Генрихом! Я сделаю это! — воскликнул король, обжигая молодую женщину страстным взглядом.

— О ваше величество! — тихо произнесла баронесса, опуская глаза. — Я… я не понимаю… Нет, нет! Нельзя бежать от своего счастья.

— Моя прелесть, в этом зале — четыре Генриха: Генрих Французский, Генрих Конде, Генрих Гиз, но только один Генрих Наваррский.

— И что же?

— А вот что: если Генрих Наваррский всю ночь проведет у вас?..

— Всю ночь?..

— Да, — убедит ли это вас, что у другой он не был?

— Ах, сир, если вы сделаете так!.. — воскликнула на этот раз мадам де Сов.

— Так и сделаю, честное слово дворянина!

Баронесса подняла на короля глаза, полные страстных обещаний, и улыбнулась ему такой улыбкой, что сердце Генриха забилось от радости и упоения.

— Посмотрим, — продолжал он, — что вы тогда скажете?

— О, ваше величество, тогда я скажу, что вы действительно любите меня.

— Святая пятница! Вы это скажете, потому что так оно и есть.

— Но как же это сделать?

— Ах, боже мой! Баронесса, неужели у вас нет какой-нибудь камеристки, горничной, служанки, на которую вы могли бы положиться?

— О да! У меня есть моя Дариола, она так предана мне, что даст изрезать себя на куски ради меня: настоящее сокровище.

— Баронесса, скажите этой девице, что я озолочу ее, как только, согласно предсказанию астрологов, стану королем Франции.

Шарлотта улыбнулась, потому что в это время мало кто верил обещаниям Беарнца.

— Ну хорошо! Чего же вы хотите от Дариолы?

— Того, что для нее — пустяк, а для меня — все.

— А именно?

— Ведь ваши комнаты над моими?

— Да.

— Пусть она ждет за вашей дверью. Я тихо постучу в дверь три раза; она откроет, и вы получите то доказательство, о котором я вам говорил.

Несколько секунд баронесса молчала; потом осмотрелась, как бы желая убедиться в том, что никто их не подслушивает, и на мгновение остановила взор на группе дам, окружавших королеву-мать; это было действительно мгновение, но его было достаточно, чтобы Екатерина и мадам де Сов обменялись взглядами.

— А вдруг у меня появится желание уличить ваше величество во лжи? — сказала Шарлотта голосом сирены, растопившим воск в ушах Улисса.

— Попробуйте, милочка моя, попробуйте.

— Честно говоря, мне очень трудно победить в себе это желание.

— Так пусть оно победит вас: женщины никогда не бывают так сильны, как после поражения.

— Сир, когда вы будете французским королем, я вам припомню ваше обещание Дариоле.

Генрих Наваррский даже вскрикнул от восторга. Причем радостное восклицание вырвалось у него в то самое мгновение, когда Маргарита Валуа ответила герцогу Гизу латинской фразой:

— Noctu pro more.

Так Генрих Наваррский и Генрих Гиз — оба в приподнятом настроении — расстались со своими дамами, один — с Шарлоттой де Сов, другой — с Маргаритой Валуа.

Через час после этого король Карл и королева-мать удалились в свои покои: почти сразу же залы Лувра начали пустеть и в галереях стали видны базы мраморных колонн. Четыреста дворян-гугенотов проводили адмирала и принца Конде сквозь толпу, недовольно ворчавшую им вслед. После них вышли герцог Гиз, лотарингские и другие вельможные католики, приветствуемые радостными криками и рукоплесканиями народа.

Что касается Маргариты Валуа, Генриха Наваррского и мадам де Сов, то они жили в самом Лувре.

II

Спальня королевы Наваррской

Герцог Гиз проводил свою невестку, герцогиню Неверскую, до ее дома на улице дю Шом, находящегося напротив улицы де Брак, и, оставив ее на попечение служанок, направился в свои покои, чтобы переодеться, взять ночной плащ и короткий кинжал с острым кончиком, который носил название «дворянская честь» и цеплялся вместо шпаги. Но, взяв его со стола, герцог заметил маленькую записку, вложенную между ножнами и клинком. Он развернул ее и прочел: «Надеюсь, что герцог Гиз не вернется в Лувр сегодня ночью; если же вернется, то пусть наденет на всякий случай хорошую кольчугу и захватит шпагу».

— Так! Так! — произнес Генрих Гиз, оборачиваясь к своему лакею. — Вот, дядюшка Робен, какое странное предупреждение. А теперь будьте добры сказать мне, кто входил сюда, пока меня не было.

— Только один человек.

— Кто же?

— Месье дю Гаст.

— Так! Так! То-то я вижу — рука знакомая. А ты уверен, что приходил дю Гаст? Ты его видел?

— Более того, я с ним разговаривал.

— Хорошо, послушаюсь его совета. Мою шпагу и короткую кольчугу!

Лакей, уже привыкший к таким переодеваниям, принес и то и другое. Герцог надел кольчугу из таких тоненьких колечек, что стальная ткань казалась не толще бархата; а поверх кольчуги камзол, трико с пуфами и колет — серые с серебром — любимое им сочетание цветов, натянул высокие сапоги, доходившие до половины ляжек, накрыл голову черным бархатным беретом без пера и драгоценных украшений, потом закутался в широкий темный плащ, прицепил к поясу кинжал и, отдав шпагу своему пажу, составлявшему теперь всю его свиту, пошел по направлению к Лувру.

Как он только переступил порог своего дома, звонарь на Сен-Жермен-Л’Озеруа прозвонил час ночи.

Несмотря на поздний час и немалый риск, которому подвергались тогда любители ночных прогулок, герцог без всяких приключений добрался до мрачной громады Лувра, где все огни уже погасли, страшному теперь своим молчанием и тьмою.

Перед королевским замком тянулся глубокий ров, на который выходили окна почти всех комнат высокопоставленных особ, живших в Лувре. Покои Маргариты находились в нижнем этаже. Туда нетрудно было бы проникнуть, если бы не ров, такой глубокий, что нижний этаж оказывался на высоте почти тридцати футов, а следовательно — недосягаем для воров или любовников; однако герцог Гиз решительно спустился вниз.

В ту же минуту скрипнуло одно из окон в нижнем этаже. На окне была железная решетка, но чья-то рука вынула один из прутьев, заранее подпиленный, и спустила в это отверстие шелковый шнурок.

— Жийона, это вы? — тихо спросил герцог.

— Да, ваша светлость, — еще тише ответил женский голос.

— А Маргарита?

— Ждет вас.

— Хорошо.

Он сделал знак своему пажу; тот вынул из-под плаща узенькую веревочную лестницу и развернул. Герцог привязал ее к концу шнурка; Жийона подтянула лестницу наверх и закрепила; Гиз, прицепив шпагу, благополучно взобрался по лестнице к окну. Когда он скрылся в проделанном отверстии, железный прут решетки стал на место, и окно закрылось; тогда паж, раз двадцать сопровождавший герцога под эти окна, убедившись, что его господину удалось проникнуть в Лувр, закутался в свой плащ и улегся спать тут же, под стеной, на травке, покрывавшей ров.

Погода была мрачная, из насыщенных электричеством желтовато-черных туч падали редкие крупные капли теплого дождя.

Герцог следовал за своей провожатой, которая была дочерью маршала Франции Жака де Монтиньона и пользовалась исключительным доверием Маргариты Валуа, не имевшей от нее никаких тайн, а по мнению некоторых лиц, в числе тайн, хранимых верной Жийоной, были такие страшные, которые заставляли ее крепко держать язык за зубами.

В нижних комнатах и коридорах было совершенно темно, лишь изредка голубоватый отблеск далекой молнии освещал мрачные покои и тотчас потухал.

Спутница герцога вела его за руку все дальше, и наконец они дошли до винтовой лестницы, проделанной в толще стены и упиравшейся в потайную дверь передней комнаты покоев Маргариты.

В этой комнате царил такой же беспросветный мрак, как и в других покоях нижнего этажа. Жийона, войдя в переднюю, остановилась.

— Вы принесли то, что нужно королеве? — спросила она шепотом.

— Да, — ответил герцог Гиз, — но отдам только ей самой.

— Не теряйте времени, входите, — раздался из темноты голос, при звуке которого герцог вздрогнул, узнав голос Маргариты.

Бархатная лиловая с золотыми лилиями портьера приподнялась, и Генрих увидел в полумраке королеву, которая, не вытерпев, вышла ему навстречу.

— Я здесь, мадам, — ответил он, быстро проходя под портьерой, которая тотчас упала за его спиной.

Теперь Маргарита Валуа сама вела герцога по своим покоям, впрочем, хорошо знакомым ему. Жийона осталась сторожить у двери и, приложив палец к губам, давала понять, что королева может быть спокойна.

Маргарита, как будто понимая, что беспокоит герцога, довела его до спальни и там остановилась.

— Что ж, вы довольны?

— Доволен? А чем я должен быть доволен, мадам?

— Тем, — пояснила Маргарита с оттенком раздражения, — что я принадлежу мужчине, который уже в день свадьбы, в самую брачную ночь, забыл о моем существовании и даже не явился поблагодарить за честь если не моего выбора, то согласия назвать его моим супругом.

— О мадам, не беспокойтесь, он придет, а тем более если вы сами этого хотите!

— Генрих! Как вы можете такое говорить! — воскликнула Маргарита Валуа. — Если б я хотела его видеть, то разве просила бы вас прийти сегодня в Лувр?

— Маргарита, вы просили меня быть здесь для того, чтобы уничтожить все следы наших прошлых отношений, потому что это прошлое живет не только в моем сердце, но и в том ларчике, который я принес.

— Генрих, я должна сказать вам, — ответила королева Наваррская, пристально глядя на герцога, — что вы напоминаете не владетельного князя, а школьника! Я не стану отрицать, что любила вас! Я не стану гасить огонь, который, может быть, потухнет, но отблеск свой оставит навсегда! Любовь женщин, занимающих такое положение, как я, может быть или светочем, или злым гением своей эпохи. Нет, мой герцог, нет! Вы можете оставить у себя и эти письма, и сам ларчик — мой подарок. Из всех писем, что в нем лежат, королева Маргарита требует только одно, да и то только потому, что оно опасно в равной мере для вас и для нее.

— Они в вашем распоряжении; выбирайте любое.

Маргарита дрожащей рукой перебрала все содержимое ларчика; торопливо отыскивая нужное письмо, она пробегала глазами только начало каждого из них, — было очевидно, что ей достаточно взглянуть на обращение, как в ее памяти сейчас же возникало и содержание письма; но, просмотрев все, она вдруг побледнела, перевела глаза на герцога и спросила:

— Месье, здесь нет того письма, которое мне нужно. Неужели вы потеряли его? Ведь… передать его…

— Мадам, какое письмо вам нужно?

— То, где я прошу вас немедленно жениться.

— Чтобы оправдать вашу неверность?

Маргарита пожала плечами.

— Нет, чтобы спасти вам жизнь. То письмо, где я предупреждала вас, что король заметил и нашу любовь, и мои старания расстроить ваш предполагаемый брак с инфантой Португальской, что он вызвал своего побочного брата, графа Ангулемского, и сказал ему, показывая на две шпаги: «Или вот этой шпагой ты сегодня вечером убьешь герцога Гиза, или вот этой я завтра же убью тебя». Где это письмо?

— Вот, — ответил Генрих, вынимая его из-за пазухи.

Маргарита чуть ли не выхватила письмо у герцога, порывисто развернула, удостоверилась, что оно — то самое, вскрикнула от радости и поднесла к свече; бумага вспыхнула, и в один миг его не стало; но королева не удовлетворилась этим и, словно боясь, что даже в пепле могут найти ее неосторожное предупреждение, растоптала и пепел.

Герцог Гиз внимательно наблюдал за лихорадочными движениями своей любовницы.

— Теперь, Маргарита, вы наконец довольны? — спросил он, когда все кончилось.

— Да, теперь вы женитесь на принцессе Порсиан, и благодаря этому Карл простит мою связь с вами; но он никогда бы не простил мне разглашение тайны, подобной той, какую я, из слабости к вам, была не в силах скрыть.

— Да, это правда, — вздохнул герцог Гиз, — в то время вы меня любили.

— Генрих, я вас люблю все так же и даже больше.

— Вы?

— Да, я. Я никогда так не нуждалась в преданном и бескорыстном друге, как теперь, — я, безземельная королева и безмужняя жена.

Молодой герцог грустно кивнул головой.

— Я говорила вам и повторяю, Генрих, что мой муж меня не только не любит, но презирает, даже ненавидит; впрочем, одно то, что вы находитесь у меня в спальне, лучше всего доказывает его презрение и ненависть ко мне.

— Мадам, еще не поздно: король задержался, отпуская своих придворных, и если не пришел еще, то вот-вот явится.

— А я вам говорю, — воскликнула Маргарита с возрастающей досадой, — что король Наваррский не придет!

— Мадам, — сказала Жийона, приподняв портьеру, — мадам, король Наваррский вышел из своих покоев.

— О, я же знал, что он придет! — огорчился герцог Гиз.

— Генрих, — решительно произнесла Маргарита, сжимая руку герцога, — вы сейчас увидите, верна ли я своим словам и можно ли верить моим обещаниям. Войдите в этот кабинет.

— Мадам, лучше мне уйти, пока не поздно, а то при первой любовной ласке короля я выскочу из кабинета — и тогда горе королю!

— Вы с ума сошли! Входите же, входите, вам говорят, я отвечаю за все!

Она втолкнула герцога в кабинет, и вовремя: едва он успел закрыть за собой дверь, как Генрих Наваррский, в сопровождении двух пажей, освещавших ему путь восемью восковыми свечами в двух канделябрах, с улыбкой переступил порог комнаты.

Маргарита сделала глубокий реверанс, чтобы скрыть свое смущение.

— Вы еще не легли спать? — улыбаясь, спросил Беарнец. — Уж не меня ли вы дожидались?

— Нет, месье, — ответила королева, — ведь вы еще вчера сказали мне, что считаете наш брак только политическим союзом и никогда не позволите себе посягать на меня лично.

— Очень хорошо! Но это нисколько не мешает нам поговорить друг с другом. Жийона, заприте дверь и оставьте нас одних.

Маргарита, до этого сидевшая на стуле, встала и протянула руку по направлению к пажам, как бы приказывая им остаться.

— Может быть, позвать и ваших женщин? — спросил король. — Если хотите, я это сделаю, но должен вам признаться — мой разговор с вами касается таких вещей, что я бы предпочел свидание с глазу на глаз.

И король Наваррский направился к двери кабинета.

— Нет! — воскликнула Маргарита, стремительно преграждая ему путь. — Нет, не надо, я выслушаю вас.

Беарнец теперь знал все, что ему нужно было знать; он быстро, но внимательно взглянул на кабинет, точно хотел проникнуть взглядом сквозь портьеру до самых темных уголков, затем посмотрел на бледную от страха красавицу жену.

— В таком случае, — сказал он, — поговорим спокойно.

— Как будет угодно вашему величеству, — ответила королева, почти падая в кресло, на которое указал ей муж. Беарнец сел рядом с ней.

— Мадам, — заявил он, — пусть болтают все что угодно, но, по-моему, наш брак — добрый брак. Во всяком случае, я — ваш, а вы — моя.

— Но… — испуганно произнесла Маргарита.

— Следовательно, — продолжал Беарнец, как бы не замечая ее смущения, — мы обязаны быть верными союзниками, ведь сегодня мы перед Богом дали клятву быть вместе. Не так ли?

— Разумеется, месье.

— Мадам, я знаю, как вы прозорливы, и знаю, сколько опасностей подстерегает меня во дворце; я молод, и, хотя никому не делал зла, врагов у меня много. Так вот, к какому лагерю я должен отнести ту, которая перед алтарем клялась мне в добрых чувствах и носит мое имя?

— О месье, как вы могли подумать…

— Я ничего не думаю, мадам, я лишь надеюсь и хочу убедиться, что моя надежда имеет основания. Несомненно одно: наш брак — или политический ход, или ловушка.

Маргарита вздрогнула, возможно, потому, что эта мысль приходила в голову и ей.

— Итак, какой же лагерь — ваш? — спросил Генрих Наваррский. — Король меня ненавидит, герцог Анжуйский — тоже, равно как герцог и Алансонский, Екатерина Медичи настолько ненавидела мою мать, что, конечно, ненавидит и меня.

— Ах, месье, что вы говорите?!

— Только истину, мадам, и если думают, что меня сумели обмануть относительно убийства де Муи и отравления моей матери, то я не хочу, чтобы так думали, и поэтому был бы не против, если бы здесь оказался кто-нибудь еще, кто мог бы меня слышать.

— Что вы! Вы прекрасно знаете, что нас здесь только двое: вы и я, — ответила королева Наваррская, стараясь казаться спокойной.

— Поэтому-то я и откровенен, поэтому-то и решаюсь вам сказать, что я не обманываюсь ни ласками царствующего дома, ни ласками семейства лотарингских герцогов.

— Сир! Сир! — воскликнула Маргарита.

— В чем дело, моя крошка? — улыбнулся Генрих.

— А в том, что такие разговоры очень опасны.

— С глазу на глаз? Нисколько. Так я вам говорил…

Для Маргариты это было пыткой; ей хотелось остановить короля на каждом слове; но Генрих с нарочитой искренностью продолжал речь:

— Да! Так я вам говорил, что угроза нависла надо мной со всех сторон; мне угрожают и король, и герцог Алансонский, и герцог Анжуйский, и королева-мать, и герцог Гиз, и герцог Майнцский, и кардинал Лотарингский — словом, все. Такие вещи чувствуешь инстинктивно, вы это понимаете, мадам. И от всех этих угроз, готовых обратиться в прямое нападение, я мог бы защититься с вашей помощью, потому что те люди, которые меня не переносят, любят вас.

— Меня? — спросила Маргарита.

— Да, вас, — добродушно ответил Генрих. — Вас любит король Карл; вас любит, — подчеркнул он, — герцог Алансонский; вас любит королева Екатерина; наконец, вас любит герцог Гиз.

— Месье… — чуть слышно выговорила Маргарита.

— Ну да! Что же удивительного в том, что вас все любят? А те, кого я назвал, — ваши братья или родственники. Любить же родных и братьев — значит жить в духе Божием.

— Хорошо, но к чему вы клоните? — спросила совершенно подавленная Маргарита.

— А я уже сказал к чему: если вы станете моим — не скажу другом, но союзником, — мне ничто не страшно; в противном случае, если и вы будете моим врагом, я погибну.

— Вашим врагом? О, никогда! — промолвила Маргарита.

— Но другом — тоже нет?

— Возможно — да.

— А союзником?

— Наверно!

Королева повернулась к супругу и протянула ему руку. Генрих взял ее, учтиво поцеловал и удержал в своих руках не столько из чувства нежности, сколько преследуя другую цель: более непосредственно чувствовать душевные движения Маргариты.

— Хорошо, я верю вам, мадам, и почитаю вас своим союзником. Итак, нас поженили, хотя мы не знали друг друга и не могли любить; женили, не спрашивая тех, кого женили; следовательно, у нас нет взаимных обязательств мужа и жены. Как видите, мадам, я иду навстречу вашему желанию и подтверждаю то, что говорил вам вчера. Но союз мы заключаем добровольно, нас к нему никто не принуждает, наш союз — это союз двух честных людей, обязанных поддерживать и не бросать друг друга; не так ли?

— Да, месье, — подтвердила Маргарита и попыталась освободить свою руку.

— Хорошо, — сказал Беарнец, не спуская глаз с двери кабинета, — а так как лучшим доказательством честного союза является полное доверие, то сейчас я посвящу вас во все подробности плана, который себе составил, чтобы успешно противостоять всем этим враждебным силам.

— Месье… — пролепетала королева, оглядываясь на кабинет, что вызвало скрытую улыбку у Беарнца, довольного успехом своей хитрости.

— И вот что я собираюсь сделать, — продолжал Генрих, как будто не замечая ее смущения. — Я…

— Месье, — воскликнула она и, быстро встав, схватила короля за локоть, — дайте мне передохнуть: волнение… жара… я задыхаюсь.

Маргарита действительно побледнела и дрожала, едва удерживаясь на ногах, чтоб не упасть.

Генрих направился к дальнему окну и растворил его. Оно выходило на реку.

Маргарита последовала за ним.

— Молчите! Молчите! Ради себя, сир, — чуть слышно произнесла она.

— Эх, мадам, — ответил Беарнец, улыбаясь своей особенной улыбкой. — Ведь вы же сами сказали мне, что мы одни.

— Да, месье, но разве вам не известно, что посредством слуховой трубки, приставленной к стене или потолку, можно все услышать?

— Хорошо, мадам, хорошо, — с чувством прошептал Беарнец. — Верно то, что вы не любите меня, но верно также то, что вы честная женщина.

— Как это надо понимать?

— Если бы вы были способны меня предать, то дали бы мне договорить, потому что я выдавал только себя, но вы меня остановили. Теперь я знаю, что в кабинете кто-то есть, что вы неверная жена, но верная союзница, а в данный момент, — добавил Генрих, улыбаясь, — надо признаться, для меня гораздо важнее верность в политике, нежели в любви…

— Сир… — стыдливо вымолвила Маргарита.

— Ладно, ладно, об этом поговорим после, когда узнаем друг друга лучше. — И уже громко спросил ее: — Ну как, мадам, теперь вам легче дышится?

— Да, сир, да, — тихо ответила она.

— В таком случае, — продолжал он громко, — я не хочу больше обременять вас своим присутствием. Я почел своим долгом прийти, чтоб изъявить вам все мое уважение и сделать первый шаг к нашей дружбе; соблаговолите принять их так же, как я их предлагаю, — от всего сердца. Спите спокойно, доброй ночи.

Маргарита с благодарностью посмотрела на мужа и сама протянула ему руку, говоря:

— Согласна.

— На политический союз, искренний и честный? — спросил Генрих.

— Искренний и честный, — повторила королева.

Беарнец пошел к выходу, бросив на Маргариту взгляд, заставивший ее как завороженную смотреть вслед мужу. Когда портьера отделила их от спальни, Генрих Наваррский с чувством прошептал:

— Спасибо, Маргарита, спасибо. Вы истинная дочь Франции. Я ухожу спокойным. Бедный вашей любовью, я не буду беден вашей дружбой. Полагаюсь на вас, как и вы можете полагаться на меня… Прощайте, мадам!

Генрих нежно сжал и поцеловал руку жены, затем бодрым шагом направился к себе по коридору, шепотом рассуждая сам с собой:

— Какой черт сидит там у нее? Кто это — сам король, герцог Анжуйский, герцог Алансонский, герцог Гиз, — брат ли, любовник ли, или тот и другой? По правде говоря, мне теперь почти досадно, что я напросился на свидание с баронессой; но поскольку уж я дал слово и Дариола ждет меня у двери… все равно. Боюсь только, не потеряет ли баронесса в своей прелести оттого, что по дороге к ней я побывал в спальне у жены, ибо Марго, как зовет ее мой шурин Карл Девятый, — клянусь святой пятницей! — прелестное создание.

И Генрих Наваррский не очень решительно стал подниматься по лестнице, ведущей к покоям мадам де Сов.

Маргарита провожала его глазами, пока он не исчез из виду, и только тогда вернулась к себе в комнату. В дверях кабинета стоял Генрих Гиз, и это вызвало в ней чувство, похожее на угрызения совести. Суровое выражение лица и сдвинутые брови герцога свидетельствовали о горьких размышлениях.

— Сейчас Маргарита нейтральна, а через неделю будет врагом, — произнес он.

— Значит, вы подслушивали? — спросила королева.

— А что ж мне было делать в этом кабинете?

— И по-вашему, я вела себя не так, как подобает наваррской королеве?

— Нет, но не так, как подобает возлюбленной герцога Гиза.

— Месье, я могу не любить своего мужа, но никто не имеет права требовать от меня, чтобы я сделалась предательницей. Скажите честно, способны ли вы сами выдать какую-нибудь тайну вашей будущей жены, принцессы Порсиан?

— Хорошо, хорошо, мадам, — сказал герцог, покачивая головой. — Пусть так. Я вижу, что у вас нет больше той любви, во имя которой вы раскрывали мне козни короля против меня и моих сообщников.

— Тогда король был силен, а вы слабы. Теперь слабая сторона — Генрих, а сила на вашей стороне. Как видите, я продолжаю играть все ту же роль.

— Но перешли из одного лагеря в другой.

— Я получила на это право, когда спасла вам жизнь таким же способом.

— Хорошо, мадам! Когда любовники расходятся, то возвращают друг другу все свои взаимные дары; поэтому и я при первой же возможности спасу вам жизнь, чтобы не быть у вас в долгу.

Вслед за этим герцог раскланялся и вышел, а королева не шевельнула и пальцем, чтобы его остановить. В передней он встретился с Жийоной, которая проводила его к окну на нижнем этаже; во рву герцог нашел верного пажа и возвратился с ним домой.

Маргарита, задумавшись, сидела у открытого окна. — Хороша брачная ночь! — прошептала королева. — Муж сбежал, любовник бросил!

В это время на противоположной стороне рва, по дороге, ведущей от Деревянной башни к Монетному двору, шел, подбоченясь, какой-то школяр и пел:

Почему, когда на грудь

Я хочу к тебе прильнуть

Иль когда, вздыхая тяжко,

Я ищу твои уста,

Ты обычно и чиста,

И сурова, как монашка!..

Для чего тебе беречь

Белизну точеных плеч,

Этот лик и это лоно?

Для того ли, чтоб отдать

Всю земную благодать

Ласкам страшного Плутона!..

Дивный блеск твоих ланит

Зев могилы поглотит;

Но когда и за могилой

Встретиться придется нам,

Знать никто не будет там,

Что была моей ты милой!

Так не мучь и не гони

И скорее протяни,

Протяни свои мне губки,

А не то — пройдут года,

Пожалеешь ты тогда,

Что не сделала уступки!1

Маргарита с грустной улыбкой прислушивалась к этой песне; когда же голос певца замер вдали, она затворила окно и позвала Жийону, чтобы с ее помощью раздеться и лечь спать.

11 Стихотворные тексты в романсе переведены А. Арго.

III

Король-поэт

Торжества, балеты и турниры заполнили все следующие дни. Сближение двух партий продолжалось. Двор расточал ласки и любезности, которые могли вскружить голову даже самым ярым гугенотам. На глазах у всех старик Коттон обедал и кутил с бароном де Куртомер, а герцог Гиз и принц Конде вместе катались по реке на лодке в сопровождении оркестра.

Карл IX как будто расстался со своим обычно мрачным настроением и не мог жить без своего зятя Генриха Наваррского. Сама королева-мать обрела такую жизнерадостность, так прилежно занялась вышивками, драгоценными уборами и перьями для шляп, что даже потеряла сон.

Гугеноты, немного развратившись в этой новой Капуе, стали надевать шелковые колеты, вышивать девизы и не хуже католиков гарцевать перед заветными балконами. Все свидетельствовало о переменах, благоприятных для реформатского вероисповедания, — казалось, сам королевский двор собрался перейти в протестантизм. Даже адмирал, при всей своей опытности, попался на эту удочку, как и другие: ему до такой степени затуманили рассудок, что однажды вечером он на целых два часа забыл о зубочистке и не ковырял ею у себя во рту, хотя обычно предавался этому занятию с двух часов дня, когда заканчивал обедать, и до восьми вечера, когда садился ужинать.

В тот самый день, когда адмирал проявил такую невероятную забывчивость, король Карл IX пригласил герцога Гиза и Генриха Наваррского поужинать втроем. Закончив ужин, Карл увел их к себе в комнату, где стал подробнейшим образом объяснять им хитрый механизм волчьего капкана, изобретенный им самим, как вдруг прервал себя, спросив:

— Не собирается ли адмирал зайти ко мне сегодня вечером? Кто видел его днем и может сказать, как он себя чувствует?

— Я, — ответил Генрих, — и если ваше величество беспокоится о его здоровье, то могу вас утешить: я видел его сегодня два раза — в шесть утра и в семь вечера.

Король, казавшийся до этого рассеянным, вдруг пристально посмотрел на зятя и сказал:

— Ай, ай, Анрио! Вы встали сегодня что-то уж слишком рано для новобрачного.

— Да, сир, — ответил Беарнец, — но мне хотелось узнать у всеведущего адмирала, не едет ли кое-кто из дворян, которых я жду.

— Еще дворяне! В день свадьбы их было уже восемьсот, и каждый день приезжают новые — уж не собираетесь ли вы оккупировать Париж? — засмеялся король.

Герцог Гиз нахмурил брови.

— Сир, — возразил Беарнец, — ходят слухи о походе во Фландрию, поэтому я и собираю из своей области и из соседних всех, кто, по моему мнению, может быть полезен вашему величеству.

Герцог, вспомнив ночной разговор Беарнца с Маргаритой о каком-то плане, стал слушать более внимательно.

— Ладно, ладно! — хищно улыбаясь, произнес король. — Чем больше их будет, тем лучше; созывайте, созывайте, Генрих. Но каковы эти дворяне? Надеюсь, храбрые люди?

— Не знаю, сир, сравняются ли в храбрости мои дворяне с дворянами вашего величества, герцога Анжуйского или месье Гиза, но я их знаю и уверен, что они себя покажут.

— А скольких вы еще ждете?

— Человек десять — двенадцать.

— Как их зовут?

— Сейчас не припомню, кроме одного, которого рекомендовал мне Телиньи как образованного дворянина, по имени де Ла Моль; и могу уверить…

— Де Ла Моль! Уж это не провансалец ли — Лерак де Ла Моль? — спросил король, хорошо знавший генеалогию французского дворянства.

— Совершенно верно, сир; как видите, я хожу за людьми даже в Прованс.

— А я, — насмешливо улыбнулся герцог Гиз, — хожу еще дальше его величества короля Наваррского и дохожу до самого Пьемонта, чтобы собрать всех тамошних верных католиков.

— Католиков или протестантов — мне безразлично, лишь бы были храбры, — возразил король.

Эти слова, соединившие католиков и протестантов в одно целое, Карл IX произнес с таким беспристрастным видом, что сам герцог Гиз был озадачен.

— Ваше величество, уж не о наших ли фламандцах идет речь? — спросил адмирал, который, пользуясь недавно дарованным ему королевским разрешением являться без доклада, входил в комнату короля и слышал его последние слова.

— А-а! Вот и отец мой адмирал! — воскликнул Карл IX, раскрывая объятия. — Стоит заговорить о войне, дворянах, храбрецах — и он тут как тут, его тянет, как магнитом. Мой наваррский зять и мой кузен Гиз ждут подкреплений для вашей армии. Вот о чем шел разговор.

— И подкрепления идут, — сказал адмирал.

— У вас есть свежие вести, адмирал? — спросил Беарнец.

— Да, мой сын, в частности — о Ла Моле; вчера он был в Орлеане, а завтра или послезавтра будет в Париже.

— Чудеса! Господин адмирал просто колдун, — заметил Гиз. — Ему известно, что делается за тридцать или сорок миль от него! Я очень хотел бы знать так же достоверно, что происходит или произошло под Орлеаном.

Колиньи совершенно спокойно отнесся к этому выпаду герцога Гиза, явно намекавшего на смерть своего отца, Франсуа де Гиза, убитого под Орлеаном гугенотом Польтро де Мере, как подозревали, по приказу адмирала.

— Месье, — холодно, с достоинством ответил адмирал, — я бываю колдуном всегда, когда хочу знать все, что имеет значение для дел короля или моих собственных. Час тому назад из Орлеана прибыл мой курьер, он ехал на перекладных почтовых лошадях и благодаря этому проехал за один день тридцать две мили; а месье де Ла Моль едет верхом на собственной лошади, делая по десяти миль в день, — следовательно, он прибудет только двадцать четвертого. Вот и все колдовство.

— Браво, отец, — воскликнул Карл IX, — хорошо сказано! Пусть эти юноши знают, что не только годы, но и мудрость убелила вашу бороду и голову. Давайте отпустим их болтать о турнирах и любовных похождениях, а сами побеседуем о наших военных предприятиях. При хорошем советнике и король становится хорошим, отец. Ступайте, господа, мне надо поговорить с адмиралом.

Молодые люди вышли — первым король Наваррский, а за ним герцог Гиз, но, выйдя за дверь, они холодно раскланялись и пошли каждый в свою сторону.

Колиньи с некоторой тревогой посмотрел им вслед: всякий раз, когда встречались эти два ненавистных друг другу человека, он опасался какой-нибудь стычки. Карл IX угадал мысль адмирала, подошел к нему и, взяв его под руку, сказал:

— Будьте спокойны, отец; для того чтобы держать их в страхе и повиновении, существую я. Я стал настоящим королем с того дня, как моя мать перестала быть королевой, а она перестала быть королевой с того дня, как Колиньи стал мне отцом.

— Что вы, сир! — возразил адмирал. — Ведь королева Екатерина…

— …старая склочница! С ней никакой мир невозможен. Эти оголтелые итальянские католики хотят только одного — всех перерезать. Я же, наоборот, хочу умиротворения, и даже больше — хочу поддержать приверженцев нового вероисповедания. Все остальные чересчур распущенны, отец, они позорят меня своими любовными похождениями и своим беспутством. Хочешь, я буду говорить с тобой честно, — продолжал Карл IX в порыве откровенности. — Мне кажется, что возле меня нет ни одного стоящего человека, за исключением моих новых друзей. Честолюбие Тавана мне очень подозрительно; Вьейвиль любит только хорошее вино и продаст своего короля за бочку мальвазии; Монморанси ничем не интересуется, кроме охоты, все свое время он проводит в обществе собак и соколов; граф Рец — испанец, Гизы — лотарингцы. Да простит мне Бог, но сдается, что во всей Франции только три честных француза — я, мой наваррский зять и ты. Но я прикован к трону и не могу командовать армией; самое большее, что мне позволено, — это поохотиться в Сен-Жермене и в Рамбуйе. Мой наваррский зять слишком юн и малоопытен; кроме того, его отца, короля Антуана, всегда губили женщины, и мне кажется, что Генрих унаследовал эту слабость. Нет никого, кроме тебя, отец, — ты смел, как Цезарь, и мудр, как Платон. Я не знаю, как мне поступить: оставить тебя советником здесь при мне или послать туда главнокомандующим. Если ты будешь моим советником — кому командовать? Если будешь командовать — кто будет давать мне советы?

— Сир, сначала надо победить.

— Ты так думаешь, отец? Ну что же, хорошо — будь по-твоему. В понедельник ты отправишься во Фландрию, а я поеду в Амбуаз.

— Ваше величество уезжает из Парижа?

— Да… Я устал от этого шума, от всех этих торжеств. Я не деятель, я мечтатель. Я родился поэтом, а не королем. Ты организуешь нечто вроде совета, который и будет править, пока ты будешь на войне; а поскольку моя мать не войдет в него, все пойдет хорошо. Я уже оповестил Ронсара, чтоб он приехал в Амбуаз, и там вдвоем, вдали от шума, от дрянных людей, в тени лесов, на берегу реки, под тихий говор ручейков, мы будем беседовать о божественных вещах, это единственное утешение в суете мирской. Вот послушай мои стихи — предложение Ронсару быть моим гостем в Амбуазе; я сочинил их сегодня утром.

Колиньи усмехнулся. Карл IX провел рукой по гладкому желтоватому, будто вырезанному из слоновой кости, лбу и начал декламировать, немного нараспев, свои стихи:

Ронсар, когда с тобой в разлуке мы живем,

Ты забываешь вдруг о короле своем.

Но я и вдалеке ценю твой дивный гений,

И продолжаю брать уроки песнопений,

И снова шлю тебе ряд опытов своих,

Чтоб вызвать на ответ твой прихотливый стих.

Подумай, не пора ль закончить летний отдых?

Уместно ли весь век копаться в огородах?

Нет, должен ты спешить на королевский зов

Во имя радостных, ликующих стихов!..

Когда не навестишь меня ты в Амбуазе,

Я не прошу тебе такое безобразье!..

— Браво, сир, браво! — сказал Колиньи. — Я, правда, больше смыслю в военном деле, чем в поэзии, но мне кажется, эти стихи не уступят лучшим стихам Ронсара, Дира и самого канцлера Франции — Мишеля де л’Опиталь.

— Ах, отец, — воскликнул Карл IX, — если бы ты оказался прав! Поверь, что звание поэта меня прельщает более всего; и, как я недавно говорил своему учителю поэзии:

Искусство дивное поэмы составлять,

Пожалуй, потрудней искусства управлять.

Поэтам и царям Господь венки вручает,

Но царь их носит сам, поэт — других венчает.

Твой дух и без меня величьем осиян,

А мне величие дает мой гордый сан.

Мы ищем, я и ты, к богам путей открытых,

Но я подобье их, Ронсар, ты фаворит их!

Ведь лира власть тебе над душами дала,

А мне — увы и ax! — подвластны лишь тела!

Власть эта такова, что в древности едва ли

Тираны лютые подобной обладали…

— Сир, мне хорошо известно, что ваше величество ведет беседы с музами, — заметил Колиньи, — но я не знал, что они стали для вас главными советниками.

— Главный ты, отец, главный ты! Я хочу поставить тебя во главе всего государственного управления, чтобы мне не мешали свободно общаться с музами. Слушай, я тороплюсь ответить нашему великому поэту на его новый мадригал, который он прислал мне… Да я и не могу собрать сейчас все документы, которые необходимы, чтобы ты мог уяснить основное расхождение между Филиппом Вторым и мной. Кроме того, мои министры дали мне что-то вроде плана будущей войны. Я разыщу все это и отдам тебе завтра утром.

— В котором часу, сир?

— В десять; если окажется, что я буду занят написанием стихов и запрусь у себя в кабинете… то все равно входи прямо сюда, и ты найдешь здесь, на столе, все документы — в этом красном портфеле; забирай их вместе с портфелем, его цвет так бросается в глаза, что ты не ошибешься. А я сейчас иду писать Ронсару.

— Прощайте, сир.

— Прощай, отец.

— Разрешите вашу руку, сир?

— Какая там рука? Мои объятия, моя грудь — вот твое место! Приди, приди ко мне, старый воин!

Карл IX привлек к себе склоненную голову адмирала и прикоснулся губами к его седым волосам.

Адмирал вышел, утирая набежавшую слезу.

Король долго смотрел вслед Колиньи и прислушивался к его шагам; когда же адмирал исчез и шаги его затихли, Карл IX, по свойственной ему привычке, склонил голову набок и медленно проследовал в Оружейную палату.

Оружейная палата была любимым местопребыванием короля; здесь он брал уроки фехтования у Помпея и уроки стихотворства у Ронсара. Здесь находилось собрание лучших образцов наступательного и оборонительного оружия. Все стены были увешаны боевыми топорами, копьями, щитами, алебардами, мушкетами и пистолетами; и как раз сегодня один знаменитый оружейный мастер принес королю превосходную аркебузу, на стволе которой была сделана серебряной насечкой надпись, состоявшая из четырех строк, сочиненных самим Карлом:

В боях за честь, за божье слово

Я непреклонна и сурова,

В того, кто недруг королю,

Я пулю меткую пошлю!

Заперев входную дверь, король прошел на другой конец палаты и приподнял стенной ковер, скрывавший переход в ту комнату, где молилась женщина, преклонив колени на низкую скамейку с аналоем.

Ковер скрадывал звук шагов, и Карл, медленно ступая, вошел так тихо, что коленопреклоненная женщина ничего не услышала, не оглянулась и продолжала молиться. Он остановился на пороге, задумчиво глядя на нее.

Женщине с виду было лет тридцать пять, ее здоровую красоту оттенял наряд крестьянок из окрестностей Ко. Белый колпак, который был в моде при французском дворе времен королевы Изабеллы Баварской, и красный корсаж были расшиты золотом, — такие корсажи и теперь носят крестьянки близ Соры и Неттуно. Комната, где она жила почти двадцать лет, была смежной со спальней короля и представляла собой своеобразную смесь изысканности и деревенской простоты. Здесь дворец как будто растворялся в простой избе, а изба — во дворце, образуя что-то среднее. Так, скамейка, на которой коленопреклоненно молилась женщина, была сделана из дуба, украшена чудесной резьбой и обита бархатом с золотой бахромой, а Библия — главная молитвенная книга этой протестантки, — раскрытая перед ее глазами, была полурастрепанная, старая, какие бывают только в самых бедных семьях. Вся остальная обстановка была выдержана в том же духе.

— Эй, Мадлон! — окликнул ее король. Женщина с улыбкой обернулась на знакомый голос и, поднимаясь со скамеечки, ответила:

— А-а, это ты, сынок?

— Да, кормилица. Поди ко мне.

Карл IX опустил ковер, прошел в Оружейную палату и сел на ручку кресла. Женщина вошла и спросила:

— Что тебе, Шарло?

— Поди сюда и говори шепотом.

Кормилица подошла к нему ласково улыбаясь, в ее взгляде, обращенном на короля, была видна та любовь, которую питает к ребенку женщина, вскормившая его своей грудью. Однако памфлеты того времени находили источник этой нежности в других, далеко не таких чистых отношениях.

— Ну, вот я, говори, — сказала она.

— Тот человек, которого я вызвал, здесь?

— Ждет уже с полчаса.

Карл встал, подошел к окну и посмотрел, не подглядывает ли кто-нибудь, затем приблизился к двери и удостоверился, что никто не подслушивает, смахнул пыль с висевшего на стене оружия, приласкал крупную борзую собаку, которая ходила за ним по пятам, останавливаясь, когда он останавливался, и следуя за своим хозяином, когда он сходил с места; наконец король вернулся к кормилице и сказал:

— Ладно, впусти его.

Женщина вышла так же, как вошла, а Карл IX присел на край стола, занятого разложенным на нем оружием различных видов. В ту же минуту ковер вновь приподнялся, пропуская того, кого ждал король.

Это был человек лет сорока, с серыми глазами, выражавшими коварство, с крючковатым носом, как у совы, и выдававшимися скулами; он попытался изобразить почтение, но вместо этого белые от страха губы скривились в лицемерную улыбку.

Карл IX тихо протянул руку за спину и нащупал на столе рукоятку пистолета новой системы, в котором вспышка пороха производилась не фитилем, а трением пирита о колесико в замке; в то же время, не спуская глаз со своего гостя, король насвистывал верно и даже очень мелодично свою любимую охотничью песенку.

Так прошло несколько секунд, в течение которых незнакомец все больше менялся в лице.

— Вы тот самый, кого зовут Франсуа де Лувье-Морвель? — спросил король.

— Да, сир.

— Офицер отряда петардщиков?

— Да, сир.

— Мне хотелось посмотреть на вас.

Морвель поклонился.

— Вам известно, — сказал Карл IX, подчеркивая каждое слово, — что я одинаково люблю всех своих подданных.

— Я знаю, — пролепетал Морвель, — что ваше величество — отец народа.

— И что гугеноты и католики мне как дети.

Морвель молчал, но проницательный Карл заметил, что он дрожал всем телом, хотя стоял в слабо освещенной части кабинета.

— Вам это не по нраву? — спросил король. — Ведь вы жестоко воевали с гугенотами?

Морвель упал на колени.

— Сир, — прошептал он, — поверьте, что…

— Верю, — произнес король, все глубже пронизывая Морвеля своим взглядом, ставшим из стеклянного сверкающим, — я верю, что в сражении при Монконтуре вам очень хотелось подстрелить адмирала, который сейчас вышел из этой комнаты; я верю, что тогда вы промахнулись, и после этого перешли в армию к нашему брату, герцогу Анжуйскому; наконец, верю и тому, что из нее вы еще раз перебежали в армию принцев Конде и поступили на службу в отряд к месье де Муи де Сен-Фаль…

— О сир!

— К храброму пикардийскому дворянину?..

— Сир, сир! Не мучайте меня! — воскликнул Морвель.

— Он был прекрасным командиром, — продолжал Карл IX; и по мере того как он говорил, выражение почти хищной жестокости все отчетливее проступало на его лице, — и этот человек принял вас, как сына, приютил, одел, накормил.

Морвель тяжело вздохнул.

— Вы звали его своим отцом, — подчеркнул король, — и, помнится, его сын, юный де Муи, питал к вам нежные, дружеские чувства.

Морвель, стоя на коленях, все больше сгибался под гнетом этих слов, а Карл казался бесчувственным и недвижимым, как статуя, у которой были живыми только губы.

— Кстати, — спросил король, — не вам ли герцог Гиз предлагал награду в десять тысяч экю за убийство адмирала?

Убийца в ужасе склонился к земле.

— И вот однажды, когда вы сопровождали старого сеньора де Муи, вашего доброго отца, в разведку по направлению к Шевре, он уронил бич и спешился, чтобы его поднять. Вы оказались с ним наедине, вынули из ольстры пистолет, и когда ваш добрый отец нагнулся, перебили ему хребет пулей; он был убит наповал, а вы, убедившись, что он мертв, удрали на лошади, которую он же вам и подарил.

Морвель продолжал молчать, сраженный этим обвинением, верным во всех подробностях, а Карл IX опять принялся насвистывать с той же точностью и музыкальностью все ту же охотничью песню. Выждав некоторое время, он сказал:

— Вот что, мастер убийца, я чувствую непреодолимое желание повесить вас.

— О ваше величество! — возопил Морвель.

— Молодой де Муи еще вчера молил меня об этом. Я даже не знал, что ответить, хотя его просьба вполне законна.

Убийца умоляюще сложил руки.

— Она тем более законна, что, как вы сами сказали, я отец народа, а я ответил вам на это, что теперь примирился с гугенотами и они точно такие же мои дети, как и католики.

— Сир, — вымолвил совсем упавший духом Морвель, — жизнь моя в ваших руках, делайте с ней, что хотите.

— Верно! И по-моему, она не стоит ни гроша.

— Сир, неужели нет возможности искупить мою вину? — взмолился убийца.

— Не знаю. Во всяком случае, будь я на вашем месте, а это, слава богу, не так…

— Сир, ну а если бы вы были на моем месте?.. — пролепетал Морвель, не сводя глаз с короля.

— Думаю, что я бы нашел выход, — ответил Карл.

Морвель оперся рукой о пол и приподнялся на одно колено, пристально глядя на Карла и пытаясь понять, не смеется ли он над ним.

— Я, конечно, очень люблю молодого де Муи, — продолжал король, — но я очень люблю и моего кузена Гиза; и если бы он попросил меня даровать жизнь какому-нибудь человеку, а де Муи просил бы казнить того же человека, я был бы в крайнем затруднении. Однако по целому ряду политических и религиозных соображений я должен был бы уступить желанию моего кузена Гиза, ибо де Муи, несмотря на всю его отвагу, все же далеко до принца Лотарингского.

Пока Карл IX говорил это, Морвель мало-помалу привставал, словно возвращаясь к жизни.

— Итак, в вашем крайне серьезном положении вам было бы важно заслужить благоволение моего кузена Гиза; кстати, мне вспоминаются его вчерашние слова.

Морвель сделал шаг вперед.

— «Представьте себе, сир, — говорил Гиз, — каждый день в десять часов утра по улице Сен-Жермен-Л’Озеруа возвращается из Лувра мой заклятый враг, и я гляжу на него из дома моего бывшего наставника, каноника Пьера Пиля, сквозь зарешеченное окно в нижнем этаже. Каждый день я вижу, как идет мой враг, и каждый день я умоляю дьявола разверзнуть под ним землю».

Не кажется ли вам, мастер Морвель, — продолжал Карл IX, — что если бы вы оказались дьяволом или по крайней мере заместили бы его хоть на минуту, то, может быть, вы и порадовали бы моего кузена Гиза?

На губах Морвеля, еще белых от испуга, появилась дьявольская усмешка, и он сказал:

— Да, сир, но не в моей власти разверзнуть землю.

— Однако вы, насколько я помню, разверзли ее для доброго Муи. На это вы мне скажете: да, но посредством пистолета… Он у вас не сохранился?

— Простите, сир, но я стреляю из аркебузы лучше, чем из пистолета, — ответил разбойник, почти оправившись от страха.

— Пистолет или аркебуза, — сказал Карл, — какая разница? Я убежден, что мой кузен Гиз не станет придираться к мелочам.

— Но мне нужно очень надежное, меткое ружье, — быть может, придется стрелять издалека.

— В этой комнате десять аркебуз, — произнес король, — и я из каждой попадаю в золотой экю на расстоянии в сто пятьдесят шагов. Хотите, попробуйте любую.

— О сир! С великим удовольствием! — воскликнул Морвель, направляясь к той, что была принесена сегодня утром и поставлена отдельно в угол.

— Нет, только не эту, — возразил король, — ее я оставляю для себя. На днях предстоит большая охота, где, надеюсь, она послужит мне. Но вы можете взять любую другую.

Морвель снял со стены одну из аркебуз.

— Сир, так кто же этот враг? — спросил убийца.

— Почем я знаю? — ответил Карл, уничтожая мерзавца презрительным взглядом.

— Хорошо, я спрошу у герцога Гиза, — пролепетал Морвель.

Король пожал плечами.

— Можете не спрашивать — герцог Гиз вам не ответит. Разве дают ответы на подобные вопросы? Тем, кто хочет избегнуть виселицы, надо иметь смекалку.

— А как же я его узнаю?

— Говорят вам, что он ежедневно проходит мимо окна каноника.

— Перед этим окном проходит много народу. Может быть, ваше величество соблаговолит мне указать хоть какую-нибудь примету?

— О, это нетрудно. Например, завтра он понесет под мышкой портфель из красного сафьяна.

— Достаточно, сир.

— У вас все та же лошадь, которую подарил де Муи, и скачет так же хорошо?

— У меня самый быстрый берберский конь.

— О, я нисколько не боюсь за вас! Но вам полезно знать, что в монастыре есть задняя калитка.

— Благодарю, сир! Помолитесь за меня Богу.

— Что?! Тысяча чертей! Лучше сами молитесь дьяволу, только с его помощью вы избежите петли!

— Прощайте, сир!

— Прощайте. Да, вот что еще, месье де Морвель: если завтра до десяти часов утра я услышу, что кто-то говорит о вас или если после десяти о вас не будут говорить, то не забудьте, что в Лувре есть камера смертников.

И Карл IX опять принялся насвистывать мотив своей любимой песенки.

IV

Вечер 24 августа 1572 года

Если читатель помнит, в предшествующей главе рассказывалось о дворянине по имени Ла Моль, которого поджидал король Наваррский. Как и предсказывал адмирал, этот дворянин к концу дня 24 августа 1572 года въезжал в Париж через городские ворота Сен-Марсель и, довольно презрительно посматривая на живописные вывески гостиниц, в большом количестве стоявших и с правой и с левой стороны, направил взмыленную лошадь к центру города, где пересек площадь Мобера, проехал Малый мост, мост собора Богоматери, набережную и, наконец, остановился в начале переулка Бресек, переименованного позднее в улицу Арбр-сек, — это название мы и сохраним ради удобства нашего читателя.

Название Арбр-сек (сухое дерево), видимо, понравилось Ла Молю, и он поехал вдоль этой улицы, где его внимание привлекла великолепная жестяная вывеска, которая, скрипя, раскачивалась на кронштейне и позванивала колокольчиками. Ла Моль остановился перед ней и прочел название: «Путеводная звезда», написанное как девиз под изображением, самым заманчивым для проголодавшегося путешественника: в темном небе жарится на огне цыпленок, а человек в красном плаще протягивает к ней руку с кошельком.

«Эта гостиница хорошо себя рекламирует, — подумал дворянин, — а ее хозяин, наверно, ловкий парень; к тому же я слышал, что улица Арбр-сек — в квартале Лувра, и если заведение соответствует вывеске, то я здесь отлично устроюсь».

Пока новоприбывший мысленно произносил этот монолог, с противоположного конца переулка, то есть от улицы Сент-Оноре, подъехал другой всадник и тоже остановился, прельщенный вывеской «Путеводной звезды».

Ла Моль, уже знакомый нам хотя бы по имени, сидел на белой лошади испанской породы и был одет в черный колет с пуговицами из черного агата. Кроме колета, на нем были темно-лиловый плащ, черные кожаные сапоги, шпага с чеканным стальным эфесом и парный к ней кинжал. Если мы от костюма перейдем к лицу, то увидим человека лет двадцати четырех — двадцати пяти, очень загорелого, с голубыми глазами, тонкими усиками, с ослепительно белыми зубами, которые, казалось, озаряли его лицо, когда он улыбался — обычно мягкой, грустной улыбкой, — и, наконец, с безупречно очерченным, изящным ртом.

Второй путешественник являл собой полную противоположность первому. Из-под шляпы с загнутыми вверх полями выбивались волнистые густые белокурые, рыжего оттенка волос и смотрели серые глаза, сверкавшие при малейшем недовольстве таким ослепительным огнем, что начинали казаться черными. Невольно обращали на себя внимание розоватый оттенок кожи, тонкие губы, темно-рыжие усы и замечательные зубы. Высокий и плечистый, он представлял собой тот тип мужчин, которые очень нравятся женщинам, и за то время, пока он ездил по Парижу, оглядывая все окна под предлогом, что ищет вывеску, многие дамы засматривались на него; что же касается мужчин, то они, возможно, были бы не прочь высмеять и чересчур узкий плащ, и узкие штаны, и какой-то допотопной формы сапоги, но смех переходил в любезное пожелание «Да хранит вас Бог!» сейчас же, как только замечали, что лицо незнакомца имело способность в одну минуту принимать десяток различных выражений, кроме одного — выражения доброжелательности, обычно свойственного смущенному провинциалу.

Он первый и начал разговор, обратившись к дворянину, занятому внешним осмотром гостиницы «Путеводная звезда»:

— Дьявольщина! Скажите, месье, — произнес он с ужасным горским выговором, который сразу выдает уроженца Пьемонта среди сотни других приезжих, — отсюда недалеко до Лувра? Во всяком случае, наши вкусы как будто сходятся; это мне очень льстит.

— Месье, — произнес другой с провансальским выговором, не уступавшим по типичности пьемонтскому акценту первого собеседника, — мне кажется, что эта гостиница действительно находится недалеко от Лувра. Тем не менее я еще не вполне уверен, что буду иметь удовольствие присоединиться к вам. Я пока раздумываю.

— Так вы еще не решили? А вид у гостиницы заманчивый! Но, может быть, я соблазнился тем, что увидал здесь вас. Все-таки согласитесь, что вывеска красива.

— Это так, но она-то и возбуждает мои сомнения относительно действительного содержания. Меня предупреждали, что в Париже множество плутов и что здесь так же ловко обманывают вывесками, как и другими способами.

— Дьявольщина! Плутовство меня не смущает, — возразил пьемонтец. — Если хозяин подаст мне курицу, изжаренную хуже, чем та, что на вывеске, я его самого посажу на вертел и буду вертеть, пока он не прожарится. Итак, месье, войдем.

— Вы меня убедили, — смеясь, ответил провансалец. — Прошу, месье, входите первым.

— Нет, месье, клянусь душой, этого не будет, — я всего лиш ваш покорный слуга, граф Аннибал де Коконнас.

— А я граф Жозеф-Гиасинт-Бонифас Лерак де Ла Моль, к вашим услугам.

— В таком случае возьмем друг друга за руки и войдем вместе.

Во исполнение этого примиряющего предложения оба молодых человека спешились, передали лошадей конюху, поправили шпаги и, взявшись за руки, направились к двери гостиницы, на пороге которой стоял ее хозяин. Но, вопреки своему обыкновению, почтенный владелец не обратил на них внимания, а весь ушел в какие-то переговоры с желтым сухим верзилой, которого окутывал широкий плащ буро-коричневого цвета, как сову перья.

Оба дворянина подошли к хозяину гостиницы и его собеседнику в буро-коричневом плаще так близко, что Коконнас, рассерженный их невнимательностью к себе и своему спутнику, дернул хозяина за рукав. Последний сразу очнулся и отпустил собеседника, сказав ему:

— До свидания! Приходите поскорее и непременно осведомляйте меня о том, что происходит.

— Эй, старый плут, — сказал Коконнас, — вы что же, не видите, что к вам пришли по делу?

— Ах, простите, господа, — ответил хозяин, — я не заметил вас.

— Дьявольщина! Нас надо замечать! А теперь, когда вы нас заметили, то будьте любезны обращаться к нам не просто «месье», а «граф».

Ла Моль стоял сзади, предоставив вести переговоры Коконнасу, благо тот взял все на себя. Однако по нахмуренным бровям Ла Моля было ясно, что когда наступит время действовать, он в любую минуту готов будет прийти на помощь.

— Ладно! Так что же вам угодно, граф? — совершенно спокойно спросил хозяин.

— Хорошо… Не правда ли, так будет лучше? — заметил Коконнас, оборачиваясь к Ла Молю, на что последний утвердительно кивнул головой. — Нам с графом понравилась ваша вывеска и мы хотели остановиться в вашей гостинице.

— Господа, мне очень жаль, — ответил хозяин, — но у меня свободна только одна комната, так что я вынужден вам отказать.

— Тем лучше, — сказал Ла Моль, — остановимся в другом месте.

— Нет, нет, — возразил Коконнас, — я останусь здесь; у меня лошадь измучена. Если вы не хотите, я возьму эту комнату.

— А-а, это меняет дело, — заявил хозяин с тем же нахальным равнодушием. — Если вы один, так я вас вовсе не пущу.

— Дьявольщина! Вот так забавная скотина! Только что сказал, что двое — слишком много, а теперь оказывается, что один — слишком мало! Так ты не хочешь принять нас?

— Ну что ж, господа, поскольку вы заговорили таким тоном, я отвечу откровенно.

— Отвечай, но только поскорей.

— Ладно! Так уж лучше не надо мне чести иметь вас постояльцами.

— Почему?.. — спросил Коконнас, бледнея от негодования.

— А потому, что у вас нет лакеев, значит, господская комната будет занята, а две лакейские будут пустовать. Ежели я отдам вам господскую комнату, то не сдам двух других.

— Месье Ла Моль, — сказал Коконнас, оборачиваясь, — не кажется ли вам, что придется поколотить этого прохвоста?

— Это можно, — ответил Ла Моль, собираясь вместе со своим спутником отхлестать хозяина плетью.

Но, несмотря на готовность обоих, видимо, очень решительных дворян перейти от слов к делу, что не предвещало трактирщику ничего хорошего, он нисколько не смутился и только отступил к двери.

— Сразу видать, что из провинции, — сердито проворчал он. — В Париже прошла мода бить хозяев, которые не хотят сдавать комнаты. Теперь бьют вельмож, а не горожан, а ежели вы будете на меня орать, я кликну соседей, но тогда уж исколотят вас, что вовсе не почетно для дворян.

— Дьявольщина! Он еще издевается над нами! — крикнул Коконнас вне себя.

— Грегуар, подай мне аркебузу! — приказал хозяин своему слуге таким тоном, как будто говорил: «Подай господам стул!»

— Клянусь кишками папы! — зарычал Коконнас, обнажая шпагу. — Да разгорячитесь же, месье Ла Моль!

— Не надо! Не стоит: пока мы будем горячиться, остынет ужин.

— Вы так думаете? — воскликнул Коконнас.

— Я думаю, что хозяин «Путеводной звезды» прав, но не умеет принимать гостей, особенно дворян. Вместо того чтобы грубо говорить нам: «Господа, мне вас не надо», — лучше было бы сказать нам вежливо: «Пожалуйте, господа», а в счете поставить: за господскую комнату — столько-то, за лакейскую — столько-то, ведь если сейчас у нас нет лакеев, то мы их наймем.

И с этими словами Ла Моль отстранил хозяина, уже протянувшего руку к принесенной аркебузе, пропустил Коконнаса в гостиницу, а вслед за ним вошел сам.

— Ну ладно, — сказал пьемонтец, — а все-таки очень досадно вкладывать шпагу в ножны, не убедившись, что она колет не хуже, чем вертела у этого парня.

— Потерпите, дорогой спутник, — ответил Ла Моль. — Сейчас все гостиницы переполнены дворянами, съехавшимися в Париж на брачные торжества и для предстоящей войны во Фландрии, поэтому нам не найти другого пристанища; а кроме того, может быть в Париже принято так встречать приезжих.

— Дьявольщина! Ну и терпение у вас! — пробурчал Коконнас, яростно закручивая рыжий ус и сверкая глазами на хозяина. — Но берегись, мошенник! Если у тебя готовят скверно, постели жестки, вино выдержано менее трех лет и слуга не изворотлив, как тростник…

— Ля-ля-ля, мой милый дворянин, успокойтесь, вы будете здесь как у Христа за пазухой, — прервал его хозяин, оттачивая кухонный нож на оселке.

Затем пробормотал, качая головой:

— Это гугенот; все отступники совершенно обнаглели после свадьбы ихнего Беарнца с мадемуазель Марго!

И, помолчав, добавил с такой усмешкой, что оба постояльца наверно вздрогнули бы, если бы видели ее:

— Ну, ну! Забавно, что мне попались гугеноты, и как раз…

— Эй! Будем мы ужинать наконец? — резко спросил Коконнас, прерывая рассуждения хозяина с самим собой.

— Как вам будет угодно, — ответил хозяин, сразу смягчившись, вероятно, под влиянием мысли, пришедшей ему в голову.

— Нам так угодно, да поскорее, — заявил Коконнас.

Затем, обернувшись к Ла Молю, произнес:

— Вот что, граф: пока готовят комнату, скажите: как, по вашему мнению, Париж — веселый город?

— Я думаю, что нет, — вздохнул Ла Моль, — у меня сложилось такое впечатление, что у всех встречных или встревоженные, или отталкивающие лица. Может быть, это оттого, что парижане боятся грозы. Видите, какое мрачное небо, и в воздухе чувствуется какая-то напряженность?

— Ответьте, граф, вы ведь стремитесь в Лувр?

— Да — и, как мне кажется, вы тоже, месье Коконнас?

— Ну что ж?! Давайте направимся вместе.

— Гм! Пожалуй, поздновато выходить на улицу.

— Поздно или нет, а придется идти. Мне приказано как можно скорее доехать до Парижа и тотчас по прибытии встретиться с герцогом Гизом.

При имени герцога хозяин насторожился и подошел ближе.

— Мне сдается, что этот бездельник подслушивает нас, — сказал Коконнас, который, как все пьемонтцы, был злопамятен и не мог простить хозяину «Путеводной звезды» малопочтительный прием, оказанный путешественникам.

— Да, я прислушиваюсь, господа, — согласился трактирщик, прикасаясь рукой к колпаку на голове, — но только чтобы услужить вам. Я услышал разговор про герцога Гиза и тотчас подошел. Чем, господа дворяне, могу быть вам полезен?

— Ха, ха, ха! Как видно, это имя обладает волшебной силой, судя по тому, что из нахала ты стал подлизой. Дьявольщина!.. Мэтр… мэтр… как тебя там?

— Мэтр Ла Юрьер, — представился хозяин, кланяясь.

— Отлично, мэтр Ла Юрьер; значит, у герцога Гиза такая тяжелая рука, что может сделать вежливым даже тебя! Уж не думаешь ли ты, что моя легче?

— Нет, граф, но ваша короче, — возразил хозяин. — А кроме того, — добавил он, — должен вам сказать, что для нас, парижан, великий Генрих — кумир!

— Какой Генрих? — спросил Ла Моль.

— Мне думается, есть только один, — заметил Ла Юрьер.

— Прости, милейший, есть и другой — тот, о котором я не позволю говорить плохо, а именно — Генрих Наваррский, не говоря уже о Генрихе Конде.

— Этих я не знаю, — ответил хозяин.

— Зато их знаю я, — сказал Ла Моль, — а так как я направлен к королю Генриху Наваррскому, то предлагаю не отзываться о нем плохо в моем присутствии.

Вместо ответа хозяин только прикоснулся к своему колпаку, не отрывая нежного взгляда от Коконнаса.

— Стало быть, месье будет разговаривать с великим герцогом Гизом? Какой вы счастливец, месье: вы приехали, конечно, ради…

— Ради чего? — спросил Коконнас.

— Ради праздника, — ответил хозяин с особенной усмешкой.

— Вернее — ради праздников, поскольку мне говорили, что Париж буквально захлебывается во всяких празднествах; только и слышно о пирах, балах и каруселях. Ведь в Париже много веселятся, а?

— Не очень, месье, по крайней мере до сегодняшнего дня, — вздохнул хозяин. — Но я надеюсь, что скоро все повеселятся.

— Все-таки свадьба его величества короля Наваррского привлекла в Париж много народа, — заметил Ла Моль.

— Много гугенотов, это верно, месье, — резко ответил Ла Юрьер, но, спохватившись, добавил: — Ах, простите, может быть, господа — тоже протестанты?

— Это я-то протестант? — воскликнул Коконнас. — Еще чего! Я такой же католик, как наш святой отец папа.

Ла Юрьер повернулся в сторону Ла Моля, как бы спрашивая и его; но Ла Моль или не понял его взгляда, или не счел нужным ответить, а спросил сам:

— Если вы, мэтр Ла Юрьер, не знаете его величества короля Наваррского, то, может быть, знаете адмирала? Я слышал, что адмирал пользуется благоволением двора; а так как я ему рекомендован, то хотел бы знать, где он живет, если вас не затруднит назвать его адрес.

— Он жил на улице Бетизи, отсюда вправо, — ответил хозяин с тайным удовольствием, невольно отразившимся на его лице.

— То есть как жил? — переспросил Ла Моль. — Значит, он переехал?

— Возможно, на тот свет.

— Что значит — «адмирал переехал на тот свет»? — разом воскликнули оба дворянина.

— Как, месье де Коконнас? — продолжал хозяин с хитрой усмешкой. — Вы сторонник Гиза, а не знаете?

— Чего?

— Да того, что третьего дня, когда адмирал шел по площади Сен-Жермен-Л’Озеруа мимо дома каноника Пьера Пиля, в него выстрелили из аркебузы.

— И он убит? — промолвил Ла Моль.

— Нет, ему только перебило руку и оторвало два пальца, но есть надежда, что пуля была отравлена.

— Что значит «есть надежда», негодяй! — воскликнул Ла Моль.

— Я хотел сказать, что ходят такие слухи; не будем ссориться из-за какого-то слова; я просто оговорился.

И мэтр Ла Юрьер, повернувшись спиной к Ла Молю, многозначительно подмигнул Коконнасу и, явно издеваясь над провансальцем, высунул язык.

— И это правда? — радостно спросил тот.

— Правда? — прошептал Ла Моль, убитый горестным известием.

— Все так, как я имел честь рассказать вам, — ответил хозяин.

— В таком случае я немедленно отправляюсь в Лувр. Найду я там короля Генриха?

— Вероятно: он там живет.

— Я тоже пойду в Лувр. Найду ли я там герцога Гиза?

— Возможно: он только что туда проехал, и с ним две сотни дворян.

— Ну что ж, пойдемте, месье Коконнас, — предложил Ла Моль.

— Иду, — ответил Коконнас.

— А ваш ужин, господа? — спросил мэтр Ла Юрьер.

— Ах да! — вспомнил Ла Моль. — Впрочем, я, может быть, поужинаю у короля Наваррского.

— А я — у герцога Гиза, — сказал Коконнас.

— А я, — произнес хозяин, проводив глазами дворян, шагавших по дороге к Лувру, — почищу каску, вставлю новый фитиль в аркебузу и наточу свой протазан. Мало ли что случится!

V

В частности — о Лувре, а вообще — о добродетели

Оба дворянина, узнав дорогу у первого встречного, направились по улице Аверон, потом по улице Сен-Жермен-Л’Озеруа и дошли до Лувра в то время, когда силуэты его башен уже начинали расплываться в сумерках.

— Что с вами? — спросил Коконнас, когда Ла Моль остановился, с трепетом разглядывая подъемные мосты, узкие вытянутые окна и островерхие шатры на башнях замка.

— Право, и сам не знаю: у меня вдруг забилось сердце, — ответил Ла Моль. — Я не робкого десятка, но этот дворец мне кажется угрюмым и даже страшным.

— А что касается меня, — заявил Коконнас, — то почему-то я на редкость весел. Вот только наряд у меня неважный, — продолжал он, оглядывая свой дорожный костюм, — но это пустяки! Зато вид бравый. К тому же мне приказано сделать все как можно быстрей. А если я именно так и поступаю, значит, буду хорошо принят.

И оба молодых человека пошли к Лувру, настроенные по-разному, соответственно только что высказанным чувствам.

Лувр строго охранялся, и, видимо, количество постов удвоили. Сначала это обстоятельство смутило путешественников. Но Коконнас, уже заметивший, как действует на парижан имя герцога Гиза, подошел к одному часовому и, прикрываясь этим всемогущим именем, спросил, нельзя ли каким-то образом проникнуть в Лувр.

Это имя, казалось, произвело обычное действие, однако часовой спросил у Коконнаса, знает ли он пароль.

Пьемонтец должен был признаться, что не знает.

— Тогда ступайте прочь, — ответил часовой.

В эту минуту какой-то человек, беседовавший с офицером охраны, но слышавший просьбу Коконнаса, прервал свой разговор и подошел к графу.

— Што фам укодно от херцог Гиз? — спросил он.

— Мне угодно поговорить с ним, — улыбнулся Коконнас.

— Невозмошно! Херцог у короля.

— Но я получил письменное уведомление явиться в Париж.

— А-а! У вас есть письменный уведомлений?

— Да, и я приехал издалека.

— А-а! Вы приехал издалека?

— Я из Пьемонта.

— Корошо, корошо! Это другой дело. А ваш имя?

— Граф Аннибал де Коконнас.

— Корошо, корошо! Тайте ваш письмо.

— Честное слово, прелюбезный человек! — сказал Ла Моль сам себе. — Не посчастливится ли и мне найти такого же, чтобы пройти к королю Наваррскому?

— Так тавайте ваш письмо, — предложил немецкий дворянин Коконнасу, стоявшему в нерешительности.

— Дьявольщина! Я не знаю, имею ли я право… — произнес пьемонтец, недоверчиво разглядывая незнакомца. — Я не имею чести знать вас.

— Я Пэм, я человек херцога Гиз.

— Пэм, — пробормотал Коконнас, — такого имени я не слышал.

— Это месье Бэм, мой командир, — ответил часовой. — Вас спутало его произношение. Отдайте ему ваше письмо, я за него ручаюсь.

— Ах, месье Бэм! — воскликнул Коконнас. — Ну как же мне не знать вас! Ну конечно, с огромным удовольствием, — вот мое письмо. Простите мое колебание, но без этого нельзя, если хочешь выполнить свой долг.

— Корошо, корошо, не нато извинять себя.

Ла Моль тоже подошел к немцу и обратился с просьбой:

— Месье, вы так любезны, не возьметесь ли вы передать и мое письмо?

— Как ваш имя?

— Граф Лерак де Ла Моль.

— Граф Лерак де Ла Моль?

— Да.

— Такой не знаю.

— Неудивительно, что мы не знакомы, я не здешний и так же, как граф Коконнас, приехал только сегодня вечером, и издалека.

— А откуда вы приехал?

— Из Прованса.

— С один письмо?

— Да, с письмом.

— К херцог де Гиз?

— Нет, к его величеству королю Наваррскому.

— Я не служу у короля Наваррского, — крайне холодно ответил Бэм, — я не могу передавать ваш письм.

Бэм отошел от него и, войдя в ворота Лувра, сделал знак Коконнасу следовать за ним: Ла Моль остался в одиночестве.

В ту же минуту из других ворот Лувра выехал отряд всадников, около сотни человек.

— Ага, вот и де Муи со своими гугенотами, — сказал часовой своему товарищу. — Неудивительно, что они сияют, король обещал им казнить того, кто стрелял в их адмирала; а так как этот парень убил и отца де Муи, то сын одним ударом отомстит за обоих.

— Простите, — обратился Ла Моль к солдату, — ведь вы, кажется, сказали, что этот командир — месье де Муи?

— Совершенно верно.

— И что сопровождающие — это…

— …нечестивцы.

— Благодарю, — ответил Ла Моль, как будто не слыша того, как часовой звал гугенотов. — Мне только это и надо было знать.

И тотчас подошел к командиру всадников.

— Месье, — сказал Ла Моль, — я только что узнал, что вы — месье де Муи.

— Да, месье, — подтвердил командир.

— Ваше имя, хорошо известное сторонникам протестантской веры, дает мне смелость обратиться к вам с просьбой оказать услугу.

— Какую, месье? Но сначала — с кем имею честь говорить?

— С графом Лерак де Ла Моль.

Молодые люди обменялись приветствиями.

— Я слушаю вас, месье, — произнес де Муи.

— Я прибыл из Экса с письмом от д’Ориака, губернатора Прованса. Письмо адресовано королю Наваррскому и содержит очень важные известия… Мне нужно срочно передать это письмо. Как мне пройти в Лувр?

— Пройти-то в Лувр очень легко, — ответил де Муи, — только я боюсь, что король Наваррский сейчас очень занят и не сможет вас принять. Но если хотите, пойдемте со мной, и я доведу вас до его покоев. Остальное зависит от вас.

— Тысяча благодарностей!

— Идите за мной, — сказал де Муи.

Он сошел с лошади, бросил поводья лакею, подошел к решетке, назвал свое имя часовому, провел Ла Моля в замок и, открыв дверь в покои короля Наваррского, сказал:

— Входите и узнайте сами.

Затем поклонился и вышел.

Оставшись в одиночестве, Ла Моль огляделся. Передняя комната была пуста, одна из внутренних дверей открыта.

Он сделал несколько шагов и очутился в каком-то коридоре. Граф стучал и звал, но никто не отзывался. Полнейшая тишина царила в этой части Лувра.

«А мне еще говорили про строгий этикет! — подумал Ла Моль. — По этому дворцу можно разгуливать, как по городской площади».

Он позвал еще раз, но тщетно.

«Ну что же, пойдем прямо, — подумал он, — в конце концов встречу же я кого-нибудь».

Ла Моль направился по коридору, все больше погружаясь в темноту, как вдруг в противоположном конце раскрылась дверь, и на пороге появились два пажа с канделябрами и осветили фигуру выходившей дамы, величавой и поразительно красивой.

Сноп света упал прямо на Ла Моля, который замер на месте.

Дама тоже остановилась, увидев его.

— Месье, что вам угодно? — спросила она, и ее голос показался молодому человеку прелестной музыкой.

— О мадам, прошу вас извинить меня, — сказал Ла Моль, опустив глаза, — месье де Муи проводил меня сюда и ушел, а мне необходимо найти короля Наваррского.

— Его величества здесь нет; мне кажется, он у своего шурина. Но поскольку его нет, то вы могли бы передать королеве…

— Да, конечно, если бы кто-нибудь соблаговолил представить меня ей.

— Вы перед ней, месье.

— Как?! — воскликнул граф.

— Я королева Наваррская, — ответила Маргарита.

На лице Ла Моля вдруг появилось такое выражение испуга и растерянности, что королева улыбнулась:

— Месье, говорите поскорее, меня ждут у королевы-матери.

— О мадам, если вас ждут, то разрешите мне удалиться — сейчас я не в силах говорить. Я не могу собраться с мыслями — я просто ослеплен вами. Я уже не мыслю, а только любуюсь.

Приятно удивленная Маргарита подошла к молодому человеку, оказавшемуся, помимо своей воли, утонченным льстецом.

— Месье, придите в себя, — попросила она. — Я подожду, и меня тоже подождут.

— О, простите мне, мадам, что я с самого начала не приветствовал ваше величество со всей почтительностью, какую вы вправе ожидать от одного из ваших покорнейших слуг, но…

— …но, — продолжила Маргарита, — вы приняли меня за одну из моих придворных дам.

— Нет, мадам, за призрак красавицы Дианы де Пуатье. Мне говорили, что он появляется в Лувре.

— Знаете, месье, после того, что я услышала, я за вас не беспокоюсь — вы сделаете карьеру при дворе. Вы говорите, у вас есть письмо для короля? Сейчас вы не сможете увидеться с ним. Но это все равно; где письмо? Я передам… Только, прошу вас, поскорее.

В один миг Ла Моль распустил шнурки своего колета и вынул из-за пазухи письмо, завернутое в шелк.

Маргарита взяла его и прочла надпись.

— Вы месье де Ла Моль? — спросила она.

— Да, мадам. Боже мой! Откуда вашему величеству известно мое имя? Это такая честь для меня!

— Я слышала, как его упоминали и король, мой муж, и мой брат, герцог Алансонский. Я знаю, что вас ждут.

Королева спрятала за тугой от вышивок и алмазных украшений корсаж письмо, только что лежавшее за колетом молодого человека и поэтому еще теплое. Ла Моль жадным взглядом следил за каждым движением Маргариты.

— Теперь, месье, спуститесь в галерею и ждите там, пока к вам не придут от короля Наваррского или герцога Алансонского. Мой паж проводит вас.

Отдав это распоряжение, она проследовала дальше. Ла Моль встал к стене, но коридор оказался слишком узок, а фижмы королевы Наваррской так широки, что ее шелковое платье коснулось молодого человека, и в то же время аромат духов наполнил воздух.

Граф вздрогнул всем телом и, чувствуя, что сейчас упадет, прислонился к стене.

Маргарита исчезла, как видение.

— Месье, вы пойдете? — спросил паж, которому было поручено проводить Ла Моля в нижнюю галерею.

— Да, да! — восторженно воскликнул тот, видя, что паж указывает рукой туда, где скрылась королева Маргарита, а он надеялся догнать ее и еще раз увидеть.

В самом деле, выйдя на лестницу, Ла Моль заметил королеву, уже спустившуюся на нижний этаж; случайно или услышав звук шагов, Маргарита подняла голову, и он ее увидел еще раз.

— О, это не простая смертная женщина, — прошептал граф, — а богиня, и, как сказал Вергилий Марон: «Et vera incessu patuit dea».2

— Что же вы? — спросил паж.

— Иду, иду, простите, — ответил Ла Моль.

Паж пошел вперед, спустился на следующий этаж, отворил одну дверь, потом другую и, остановившись на пороге, сказал:

— Ждите здесь.

Ла Моль вошел в галерею, и дверь за ним закрылась. В галерее было пусто, только какой-то дворянин прогуливался взад и вперед и, видимо, тоже кого-то ждал.

Вечерние тени, спускаясь с высоких сводов, окутывали все тьмой, поэтому молодые люди на расстоянии каких-нибудь двадцати шагов, разделявших их, не могли разглядеть друг друга.

Наконец Ла Моль, приблизившись к незнакомцу на несколько шагов, тихо сказал себе:

— Господи помилуй! Ведь это граф Коконнас.

Пьемонтец обернулся на звук шагов и стал разглядывать Ла Моля с не меньшим изумлением.

— Черт меня побери, если это не месье де Ла Моль! Тьфу, что я делаю?! Ругаюсь в таком месте! А впрочем, и сам король ругается, пожалуй, еще почище, даже в церкви. Значит, мы оба попали в Лувр?

— Как видите; а вас провел Бэм?

— Да! Прелюбезный немец этот Бэм. А кто же провел вас?

— Месье де Муи… Я говорил вам, что гугеноты тоже немало значат при дворе… Что ж, повидали вы герцога Гиза?

— Еще нет… А вы получили аудиенцию у короля Наваррского?

— Нет, но должен получить. Меня провели сюда и велели подождать.

— Вот увидите, это пахнет парадным ужином, и мы окажемся рядом на этом пиршестве. Какая игра случая! Судьба все время сводит нас вместе… Но что с вами? Вы словно чем-то озабочены?

— Кто, я? — вздрогнув, спросил Ла Моль, все еще завороженный видением, представшим перед ним. — Нет, просто это место наводит меня на размышления.

— На философские размышления, не правда ли? Со мной происходит то же самое. Когда вы вошли, я вспоминал о наставлениях моего учителя. Граф, вы знаете Плутарха?

— А как же! — улыбнулся Ла Моль. — Это один из самых любимых моих авторов.

— Так вот, по-моему, — серьезно продолжал Коконнас, — этот великий человек не преувеличил, когда сравнивал наши природные способности с цветами, ослепительно яркими, но преходящими, тогда как в добродетели он видел растение бальзамическое, с невыдыхающимся ароматом и представляющее собой лучшее лекарство для душевных ран.

— Месье Коконнас, разве вы знаете греческий язык? — спросил Ла Моль, пристально глядя на собеседника.

— Нет, но мой учитель знал и советовал мне побольше рассуждать о добродетели, когда я буду при дворе. Он говорил, что это очень похвально. Так что, предупреждаю вас, по этой части я хорошо подкован. Кстати, вы не проголодались?

— Нет.

— А мне казалось, что в «Путеводной звезде» вас очень привлекла курица на вертеле; лично я умираю от голода.

— Месье Коконнас, у вас есть отличная возможность доказать ваше преклонение перед Плутархом, ибо этот великий писатель когда-то сказал: «Полезно упражнять душу горем, а желудок — голодом» — «Prepon esti ten men psuchen odune, ton de gastera semo askeih».

— Вот как, значит, вы знаете греческий язык? — изумленно воскликнул Коконнас.

— Честное слово, да! — ответил Ла Моль. — Меня выучил мой учитель.

— Дьявольщина! Граф, ваше будущее обеспечено: вы будете сочинять стихи с королем Карлом, и говорить по-гречески с королевой Маргаритой.

— А еще могу говорить по-гасконски с королем Наваррским, — рассмеялся Ла Моль.

В эту минуту в конце галереи, примыкавшей к покоям короля, отворилась дверь, раздались шаги, и вскоре показалась чья-то тень, а потом и ее владелец, которым оказался командир стражи — Бэм.

Он внимательно посмотрел на лица обоих молодых людей, и жестом пригласил Коконнаса следовать за ним. Тот сделал рукой прощальный знак Ла Молю, и они расстались.

Бэм провел Коконнаса до конца галереи, отворил дверь, и они очутились на верхней ступеньке какой-то лестницы.

Тут провожатый остановился, посмотрел кругом и спросил:

— Месье де Коконнас, где вы живет?

— В гостинице «Путеводная звезда», на улице Арбр-сек.

— Корошо, корошо! Эта два шаг от сдесь… идить скоро в ваш гостиница и в этот ночь…

Он снова огляделся.

— Так что же в эту ночь? — спросил Коконнас.

— Так в этот ночь, — прошептал он, — ви ходить сюда с белый крест на ваш шляпа. Пароль для пропуск будет — «Гиз». Тс! Ни звук!

— А в котором часу я должен прийти?

— Когда вы услышить напат.

— Какой «напат»? — удивился Коконнас.

— Ну да, напат: пум! пум! пум!..

— А-а, набат!

— Так я и сказал.

— Хорошо, приду, — ответил граф.

Он попрощался с Бэмом и направился в гостиницу, рассуждая сам с собой:

«Какого черта все это значит и почему будут бить в набат? Все равно я остаюсь при своем мнении, что этот Бэм — очаровательный немец. А не подождать ли мне графа де Ла Моль? Нет, не стоит: он, может быть, останется ужинать у короля Наваррского».

И Коконнас пошел прямо на улицу Арбр-сек, куда его тянула как магнит вывеска «Путеводной звезды». Пока Бэм беседовал с пьемонтцем, в галерее отворилась другая дверь, со стороны покоев короля Наваррского, и к Ла Молю подошел паж.

— Это вы — граф де Ла Моль? — спросил он.

— Он самый.

— Где вы живете?

— На улице Арбр-сек, в «Путеводной звезде».

— Хорошо, это рядом с Лувром. Слушайте! Его величество просил передать, что сейчас он не может принять вас, но, может быть, этой ночью пошлет за вами. Во всяком случае, если завтра утром вы не получите от него никакого извещения, приходите сюда, в Лувр.

— А если часовой меня не впустит?

— Да, действительно… Пароль — «Наварра». Скажите это слово, и перед вами откроются все двери.

— Благодарю!

— Подождите, мне приказано проводить вас до самого входа, чтобы вы не заблудились в Лувре.

«Да! А как же Коконнас? — сказал себе Ла Моль, уже выйдя из Лувра. — Впрочем, он останется на ужин у герцога Гиза».

Но первым, кого он увидел, входя к мэтру Ла Юрьеру, был Коконнас, сидевший за столом перед огромной яичницей с беконом.

— Ха, ха, ха! — расхохотался пьемонтец. — Видать, вы так же пообедали у короля Наваррского, как я поужинал у герцога Гиза.

— Вы правы!

— Проголодались?

— Еще бы!

— Несмотря на Плутарха?

— Граф, но ведь именно Плутарх сказал: «Имущий должен делиться с неимущим», — рассмеялся Ла Моль. — Итак, ради любви к Плутарху, не поделитесь ли со мной яичницей, и мы за трапезой побеседуем о добродетели.

— Ни в коем случае, — ответил Коконнас, — все это хорошо в Лувре, когда боишься, что тебя подслушивают, и в желудке пусто. Садитесь и давайте ужинать.

— Теперь и я окончательно уверился, что сама судьба свела нас вместе. Вы будете спать здесь?

— Понятия не имею.

— И я тоже.

— Я знаю только одно — где я проведу ночь.

— Где?

— Там же, где и вы, это ведь неизбежно.

Оба расхохотались и принялись за яичницу мэтра Ла Юрьера.

2 Настоящую богиню видно по походке (лат.).

VI

Долг платежом красен

Теперь, если читателю интересно, почему король Наваррский не мог принять Ла Моля, почему Коконнас не мог увидеться с Гизом и, наконец, почему оба дворянина, вместо того чтобы поужинать в Лувре дикой козой, фазанами и куропатками, ели яичницу с беконом в гостинице «Путеводная звезда», то приглашаем его войти вместе с нами в старинное жилище королей и последовать за королевой Наваррской, которую Ла Моль потерял из виду у входа в большую галерею.

В то время как Маргарита спускалась с лестницы, в кабинете короля находился герцог Гиз, которого она не видела со времени своей брачной ночи. Лестница, по которой спускалась королева, выходила в коридор; туда же вела и дверь из кабинета короля, а оканчивался он покоями королевы-матери, Екатерины Медичи.

Екатерина в одиночестве сидела у стола, опершись локтем на раскрытый Часослов и поддерживая голову рукой, до сих пор еще замечательно красивой благодаря косметике флорентийца Рене, исполнявшего при королеве-матери две должности — отравителя и парфюмера.

Вдова Генриха II была одета в траур, которого ни разу не снимала со дня смерти своего мужа. В это время ей было пятьдесят два или пятьдесят три года, но благодаря еще свежей полноте Екатерина сохранила черты былой красоты. Ее жилище, так же, как и наряд, было довольно мрачным. Здесь все было темным: стены, ткани, мебель. Только по верху балдахина, устроенного над королевским креслом, была яркими красками написана радуга, а вокруг нее греческий девиз, сочиненный королем Франциском I: «Phos pherei e de kai aithzen», что в переводе значит: «Источник ясности и света». Теперь на этом кресле лежала любимая левретка королевы-матери, подаренная ей зятем, королем Наваррским, и носившая мифологическое имя — «Феба».

И вот когда Екатерина Медичи, казалось, полностью погрузилась в думу, вызывавшую ленивую и робкую улыбку на ее устах, подкрашенных кармином, какой-то мужчина открыл дверь, приподнял портьеру и сказал:

— Дело плохо.

Екатерина приподняла голову и увидела герцога Гиза.

— Как, дело плохо?! — воскликнула она. — Что это значит?

— Это значит, что король больше, чем когда-либо, околпачен своими проклятыми гугенотами, и если мы станем ждать его отъезда, чтобы осуществить наш замысел, то нам придется ждать еще долго, может быть, всю нашу жизнь.

— Что же случилось? — спросила Екатерина с обычным выражением спокойствия на лице, хотя при случае оно могло выражать совсем другие чувства.

— Я только что был у короля и в двадцатый раз завел с ним разговор о том, как долго нам терпеть все выходки, которые позволяют себе эти господа из новой церкви со дня ранения их адмирала.

— Что же вам ответил мой сын?

— Он заявил: «Герцог, народ, конечно, подозревает, что вы вдохновитель покушения на жизнь адмирала, моего второго отца; защищайтесь как хотите. А я и сам сумею защититься, если меня оскорбят…» С этими словами он повернулся ко мне спиной и отправился кормить своих собак.

— И вы не попытались удержать его?

— Пытался, но король, бросив на меня взгляд, свойственный ему одному, ответил хорошо вам известным тоном: «Герцог, мои собаки проголодались, а они не люди, и я не могу заставлять их ждать…» После этого я отправился к вам.

— И хорошо сделали, — ответила Екатерина.

— Но что нам предпринять?

— Сделать последнюю попытку.

— А кто это сделает?

— Я. Король один?

— Нет, у него Таван.

— Подождите меня здесь. Нет, лучше следуйте за мной, но издали.

Екатерина тотчас встала и направилась в комнату, где любимые борзые короля лежали на турецких коврах и бархатных подушках. На жердочках, прикрепленных к стене, сидели два или три отборных сокола и небольшая пустельга, которой Карл IX любил травить мелких птичек в садах Лувра и строящегося Тюильри.

По дороге королева-мать придала своему бледному лицу выражение тоскливой грусти, сопроводив его якобы последней, еще не высохшей слезой, а на самом деле первой и единственной.

Она бесшумно подошла к королю, раздававшему собакам остатки пирога, нарезанного ровными ломтями.

— Сын мой! — обратилась к нему Екатерина с дрожью в голосе. Карл быстро обернулся.

— Мадам, что с вами? — спросил он.

— Сын мой, я прошу вашего разрешения уехать в один из ваших замков, все равно какой, лишь бы он был подальше от Парижа.

— Но почему, мадам? — осведомился Карл IX, пристально глядя на нее стеклянным, ничего не выражавшим взглядом.

— Потому, что с каждым днем меня все больше оскорбляют эти люди из новой церкви, и потому, что еще сегодня я слышала, как гугеноты грозили лично вам здесь, в самом Лувре, а я не хочу быть свидетельницей таких сцен.

— Но ведь кто-то хотел убить их адмирала, — ответил король, причем в его голосе звучала искренняя убежденность. — Какой-то мерзавец уже лишил этих бедных людей их мужественного де Муи. Клянусь жизнью, матушка! В королевстве должно быть правосудие!

— О, не беспокойтесь, сын мой, — ответила Екатерина, — они не избегнут правосудия: если вы откажете в нем, то они сами совершат его по-своему — сегодня убьют Гиза, завтра меня, а потом и вас.

— Вот что! — воскликнул король, и в его голосе впервые прозвучала нотка подозрения. — Вы так думаете?

— Ах, сын мой, — продолжала Екатерина, высказывая давно мучавшую ее мысль, — неужели вы не понимаете, что дело не в смерти Франсуа Гиза или адмирала, не в протестантской или католической религии, а в том, чтобы сына Генриха Второго заменить сыном Антуана Бурбона?

— Ну, ну, матушка, вы, как обычно, преувеличиваете, — возразил Карл.

— А что вы думаете по этому поводу, сын мой?

— Выжидать, матушка, выжидать! В этом — вся человеческая мудрость. Самый великий, самый сильный, самый ловкий — тот, кто умеет ждать.

— Ждите, но я ждать не стану.

С этими словами Екатерина сделала реверанс, подошла к двери и хотела идти в свои покои, но король остановил ее:

— В конце концов, что я могу сделать?! Прежде всего я справедлив и хочу, чтобы все были мной довольны.

Екатерина вернулась и сказала Тавану, все это время ласкавшему королевскую пустельгу:

— Граф, подойдите к нам и посоветуйте, что, по вашему мнению, надо делать.

— Ваше величество, разрешите? — спросил граф.

— Говори, Таван, говори.

— Ваше величество, как вы поступаете на охоте, если на вас бросается кабан?

— Черт возьми! Я его напускаю на себя и всаживаю ему в глотку свою рогатину.

— И только для того, чтобы он вас не ранил, — заметила Екатерина.

— И ради наслаждения, — добавил король с таким вздохом, который свидетельствовал об удальстве, легко переходившем в зверство. — Но убивать своих подданных мне не доставило бы наслаждения, а гугеноты такие же мои подданные, как и католики.

— Тогда, сир, — промолвила королева-мать, — гугеноты поступят, как кабан, которому не всадили рогатину в горло: они вспорют ваш трон.

— Ба! Это вы так думаете, матушка, — заявил король, всем своим видом показывая, что он не очень верит предсказаниям Екатерины.

— Разве вы не видели сегодня де Муи и всех его приспешников?

— Конечно, видел, я недавно беседовал с ним. А разве де Муи требовал чего-нибудь несправедливого? Он просил меня казнить убийцу его отца, покушавшегося и на жизнь адмирала. Разве мы не наказали Монтгомери за смерть вашего супруга и моего отца, хотя его смерть — просто несчастный случай?

— Хорошо, сир, оставим этот разговор, — ответила, задетая за живое, королева-мать. — Сам Господь Бог хранит ваше величество, даруя вам силу, мудрость и уверенность; а я, бедная женщина, оставленная Богом за мои грехи, страшусь и покоряюсь.

И, сделав еще один реверанс, она дала знак герцогу Гизу, вошедшему к королю во время разговора, чтобы он занял ее место и предпринял последнюю попытку.

Карл IX проводил глазами мать, но не окликнул; затем начал ласкать собак, насвистывая охотничью песню.

Вдруг он прервал свое занятие и сказал:

— У моей матери настоящий королевский ум: у нее нет ни колебаний, ни сомнений. Не угодно ли — взять да убить несколько дюжин гугенотов за то, что они явились просить о правосудии! В конце концов, разве это не их право?

— Несколько дюжин, — тихо повторил герцог Гиз.

— А-а, вы здесь, герцог! — воскликнул король, сделав вид, что только сейчас его увидел. — Да, несколько дюжин; не велика потеря! Вот если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Сир, вы разом будете избавлены от всех врагов, и завтра не останется никого, кто мог бы упрекнуть вас в смерти всех остальных», — ну, тогда другое дело!

— Сир… — начал герцог Гиз.

— Таван, оставьте Марго, посадите ее на жердочку, — прервал его король, — она носит имя моей сестры, королевы Наваррской, но это еще не повод для того, чтобы все ее ласкали.

Таван посадил пустельгу на жердочку и занялся борзой собакой.

— Сир, — снова заговорил герцог Гиз, — так если бы вам сказали: «Ваше величество, завтра вы будете избавлены от всех врагов…»

— И как же свершится это чудо?

— Сир, сегодня двадцать четвертое августа, праздник Святого Варфоломея, — следовательно, этот святой все устроит.

— Превосходный святой — пошел на то, что с него заживо содрали кожу! — ответил король.

— Тем лучше! Чем больше его мучили, тем больше у него должно быть злобы против своих мучителей.

— И это вы, мой кузен, вы, вашей шпажонкой с золотым эфесом, перебьете сегодня ночью десять тысяч гугенотов? Ха-ха-ха! Клянусь смертью, ну и забавник вы, месье де Гиз!

И король расхохотался, но его смех прокатился по комнате каким-то зловещим эхом.

— Сир, одно слово, только одно! — умолял герцог, содрогаясь от этого мрачного хохота. — Один ваш знак — и все готово. У меня есть швейцарцы, тысяча сто дворян, легкая конница и горожане; у вашего величества — личная охрана, друзья и католическая знать… Нас двадцать против одного.

— Что ж, мой кузен, если вы так сильны, какого же черта вы прожужжали мне все уши? Пробуйте, пробуйте, но без меня.

И король отвернулся к своим собакам. Портьера приподнялась, из-за нее показалась голова Екатерины.

— Все хорошо, — шепнула она Гизу, — настаивайте, и он уступит.

И портьера снова опустилась, но Карл этого не заметил или сделал вид, что не заметил.

— Генрих, вы приставляете мне нож к горлу; но, черт возьми, я не поддамся! Разве я не король?

— Пока нет, сир; но вы будете им завтра, если захотите.

— Ах, вот как! Значит, убьют и короля Наваррского, и принца Конде… у меня в Лувре!.. Фи! — Затем Карл чуть слышно добавил: — За его стенами — другое дело.

— Сир! — воскликнул герцог Гиз. — Сегодня вечером они идут кутить вместе с вашим братом, герцогом Алансонским.

— Таван, — сказал король с прекрасно наигранным раздражением, — неужели вы не видите, что злите мою собаку! Идем, Актеон, идем!

И, не желая больше слушать, он ушел к себе, оставив Тавана и герцога Гиза почти в прежней неизвестности.

В это же время у Екатерины Медичи разыгрывалась другая сцена; посоветовав герцогу настаивать на своем, Екатерина вернулась в свои покои, где застала всех лиц, обычно присутствующих при ее отходе ко сну. Она вернулась от короля в хорошем расположении духа; очень любезно отпустила одного за другим своих придворных дам и кавалеров; и вскоре у нее осталась лишь королева Маргарита, которая, задумавшись, сидела у открытого окна, глядя на небо.

Уже два или три раза, оставаясь наедине с дочерью, королева-мать открывала рот, чтобы заговорить, и каждый раз мрачная мысль останавливала в ее груди слова, готовые сорваться с губ.

В это время портьера на двери приподнялась, и вошел Генрих Наваррский. Екатерина вздрогнула.

— Это вы, сын мой? Разве вы ужинаете в Лувре?

— Нет, мадам, герцог Алансонский, принц Конде и я идем шататься по городу. Я был почти уверен, что застану их здесь, любезничающих с вами.

Екатерина улыбнулась.

— Ну что ж, идите, идите… Какие счастливцы мужчины, они могут ходить куда угодно… Правда, дочь моя?

— Да, правда; как прекрасна и заманчива свобода, — ответила Маргарита.

— Вы хотите сказать, мадам, что я стесняю вашу свободу? — произнес Генрих, склоняясь перед женой.

— Нет, месье: я беспокоюсь не о себе, а о женщинах вообще.

— Сын мой, вы увидитесь с адмиралом? — спросила королева-мать.

— Может быть.

— Пойдите к нему, это послужит примером для других; а завтра вы мне расскажете, что с ним.

— Если вы, мадам, одобряете этот поступок, я, разумеется, зайду к нему.

— Я ничего не одобряю… Кто там еще? Не пускайте, не пускайте!

Генрих уже пошел к двери, чтобы исполнить приказание Екатерины, но в это мгновение портьера отодвинулась, и показалась белокурая головка мадам де Сов.

— Мадам, это парфюмер Рене: ваше величество приказали ему прийти.

Екатерина посмотрела на Генриха.

Услышав имя убийцы своей матери, юный король слегка покраснел, а затем почти сразу же смертельно побледнел. Он понял, что лицо выдает его волнение, отошел к окну и прислонился к подоконнику.

Маленькая левретка залаяла, и в тот же миг вошли двое: тот, о ком доложили, и дама, не нуждавшаяся в докладе.

Первым вошел парфюмер Рене; в руках он нес ящик с открытой крышкой, перегороженный на отделения, где стояли флаконы и коробки с пудрой.

За ним следовала старшая сестра Маргариты, герцогиня Лотарингская. Она вошла в потайную дверь, сообщавшуюся с кабинетом короля, дрожа всем телом, бледная как смерть. Герцогиня надеялась, что королева-мать, увлекшись осмотром того, что было в ящике, который принес Рене, не заметит ее прихода, и села рядом с Маргаритой, около которой стоял король Наваррский, прикрыв лоб рукой, в позе человека, приходящего в себя от головокружения. Но Екатерина обернулась и сказала Маргарите:

— Дочь моя, вы можете идти к себе. А вы, сын мой, идите развлекаться в город.

Маргарита встала; Генрих тоже собрался уходить.

Герцогиня Лотарингская схватила королеву за руку.

— Сестра, — заговорила она торопливым шепотом, — от имени герцога Гиза, который хочет спасти вам жизнь за то, что вы спасли его, — не ходите к себе, останьтесь здесь!

— Что вы говорите, Клод? — спросила Екатерина, оборачиваясь к дочери.

— Ничего, мама.

— Вы что-то сказали Маргарите шепотом.

— Я только пожелала ей доброй ночи и передала сердечный привет от герцогини Неверской.

— А где сейчас эта красавица герцогиня?

— У своего деверя, герцога Гиза.

Екатерина подозрительно посмотрела на обеих сестер и нахмурилась.

— Клод, подойди ко мне! — приказала она дочери.

Когда она подошла, Екатерина взяла ее за руку.

— Что вы ей сказали?.. Болтунья! — проворчала королева-мать, стиснув до боли руку дочери.

Генрих, хотя не слышал слов, хорошо заметил немую игру, происходившую между Екатериной, Клод и Маргаритой. Обращаясь к своей жене, он сказал:

— Мадам, окажите мне честь и разрешите поцеловать вам руку.

Маргарита протянула ему свою трепещущую руку.

— Что она сказала? — прошептал он, наклоняя голову к руке жены.

— Не выходить из Лувра. Заклинаю вас небом, не выходите и вы.

Эти слова сверкнули молнией, и, несмотря на мгновенность вспышки, Генрих увидел целый заговор.

— Это еще не все, — сказала Маргарита, — вот письмо, которое привез вам один провансальский дворянин.

— Ла Моль?

— Да.

— Спасибо, — сказал Генрих, взяв письмо и спрятав его за колет.

И, проходя мимо парфюмера Рене, он хлопнул его по плечу.

— Ну как идет ваша торговля, мэтр Рене? — спросил Генрих.

— Неплохо, ваше величество, неплохо, — коварно улыбаясь, ответил отравитель.

— Еще бы, ведь вы являетесь поставщиком почти всех коронованных особ Франции и чужих земель, — сказал король Наваррский.

— Кроме короля Наваррского, — нагло возразил флорентиец.

— Святая пятница! Вы правы, мэтр Рене; а ведь моя бедная мать, ваша покупательница, умирая, рекомендовала вас, мэтр Рене, моему вниманию. Зайдите ко мне завтра или послезавтра и принесите ваши лучшие парфюмерные изделия.

— Это не вызовет косых взглядов, — с улыбкой заметила Екатерина, — говорят, что…

— У меня туго с деньгами, — смеясь, ответил Генрих. — Кто вам сказал об этом, матушка? Уж не Марго ли?

— Нет, сын мой, мадам де Сов.

В эту минуту герцогиня Лотарингская, несмотря на все свои усилия, все-таки не смогла сдержаться и разрыдалась. Король Наваррский даже не обернулся.

— Сестра, что с вами? — воскликнула Маргарита и бросилась к герцогине.

— Пустяки, — сказала королева-мать, становясь между ними, — пустяки; у нее бывают нервные припадки, и врач Мазилло советовал лечить ее благовониями. — И Екатерина еще сильнее, чем в первый раз, сжала руку старшей дочери; затем, обернувшись к младшей, сказала: — Марго, вы разве не слышали, что я предложила вам идти к себе? Если этого недостаточно, то я приказываю.

— Простите меня, мадам, — ответила бледная, испуганная Маргарита, — желаю доброй ночи вашему величеству.

— Надеюсь, что ваше пожелание исполнится. До свидания, до свидания.

Королева Наваррская напрасно старалась уловить взгляд своего мужа, — он даже не повернулся в ее сторону, и Маргарита вышла, едва удерживаясь на ногах.

Наступило молчание. Екатерина пристально взглянула на герцогиню Лотарингскую, которая смотрела на мать, не говоря ни слова, и умоляюще сжимала руки.

Генрих стоял к ним спиной, но наблюдал всю сцену в зеркале, делая вид, что натирает усы помадой, преподнесенной ему услужливым Рене.

— А вы, Генрих, не раздумали идти в город? — спросила Екатерина.

— Ax да, действительно! — воскликнул король Наваррский. — Честное слово, я совсем забыл, что меня ждут герцог Алансонский и принц Конде! А все из-за этих замечательных духов, они одурманили меня и отбили память. До свидания, мадам.

— До свидания! А завтра вы известите меня о здоровье адмирала, да?

— Обязательно, мадам. Ну, Феба, что с тобой?

— Феба! — сердито крикнула Екатерина.

— Отзовите ее, мадам, а то она не хочет выпускать меня.

Королева-мать встала, взяла собаку за ошейник и держала, пока не вышел Генрих, а уходил он с таким веселым и спокойным выражением лица, как будто и не подозревал о нависшей над ним смертельной опасности.

Собачка, отпущенная Екатериной, бросилась вслед за ним, но дверь уже закрылась; тогда Феба просунула свою длинную мордочку под портьеру и жалобно завыла.

— Теперь, Карлотта, — сказала Екатерина баронессе де Сов, — сходите за Гизом и Таваном — они в моей молельне; а когда вернетесь, позаботьтесь о герцогине Лотарингской, у нее опять головокружение.

VII

Ночь 24 августа 1572 года

Так как в гостинице «Путеводная звезда» жареные куры существовали только на вывеске, то Ла Моль и Коконнас быстро закончили свой скудный ужин; последний, повернув свой стул в четверть оборота, вытянул ноги, оперся локтем о стол и, допивая стакан вина, спросил:

— Месье Ла Моль, вы намерены ложиться спать?

— По правде говоря, очень хочется поспать, но я боюсь, что за мной могут прийти.

— И за мной тоже, — ответил Коконнас, — поэтому лучше не ложиться и не заставлять ждать тех, кто пришлет за нами, а попросить карты и провести это время за игрой. Таким образом, когда за нами придут, мы будем уже готовы.

— Я с удовольствием принял бы ваше предложение, но для игры у меня слишком мало денег; едва ли наберется сто золотых экю; да и те — все, что у меня есть. А мне нужно устраивать свою судьбу.

— Сто экю золотом! — воскликнул Коконнас. — И вы еще плачетесь! Дьявольщина! У меня всего-навсего шесть.

— Рассказывайте! — возразил Ла Моль. — Я видел, как вы вынимали из кармана кошелек, он был не только полон, а можно сказать, битком набит.

— А! Эти деньги, — сказал Коконнас, — пойдут в уплату давнишнего долга одному старому другу моего отца, — по-моему, он тоже гугенот, вроде вас. Да, тут сто ноблей с розой, — заявил он, хлопнув себя по карману, — но эти нобли принадлежат мэтру Меркандон; у меня же всего-навсего шесть экю.

— О какой же игре может идти речь?

— Именно потому, что денег мало, я и хотел сыграть. Кроме того, мне пришла в голову одна мысль.

— Какая?

— Мы оба приехали в Париж с одной и той же целью.

— Да.

— У каждого из нас есть могущественный покровитель.

— Да.

— Я могу положиться на своего так же, как вы на вашего.

— Да.

— Вот мне и пришла в голову мысль сначала сыграть на деньги, а потом на первую милость, полученную от двора или возлюбленной.

— Действительно, хорошо придумано! — смеясь, заметил Ла Моль. — Но признаюсь, я не такой страстный игрок, чтобы доверять свою судьбу воле случая, потому что первая милость, полученная вами или мной, вероятно, определит течение всей нашей жизни.

— Хорошо! Оставим первую милость от двора и будем играть на первую милость от возлюбленной.

— Есть одно препятствие, — возразил Ла Моль.

— Какое?

— У меня нет возлюбленной.

— И у меня тоже, но я рассчитываю быстро обзавестись ею. Слава богу, мы не так скроены, чтобы страдать от недостатка женского внимания.

— Что касается вас, месье Коконнас, то конечно, так и будет; я же не так уверен в своей удаче и боюсь обокрасть вас, поставив свой заклад против вашего. Давайте играть на ваши шесть экю, а если вы, на ваше несчастье, их проиграете и захотите продолжать игру, то вы ведь дворянин, и ваше слово равноценно золоту.

— Ну и отлично! Вот это разговор! — воскликнул Коконнас. — Вы совершенно правы; слово дворянина равноценно золоту, особенно если этот дворянин пользуется доверием двора. Поэтому не думайте, что я слишком зарываюсь, играя с вами на первую милость, которую получу.

— Вы, конечно, можете ее проиграть, но я не могу ее выиграть, потому что служу королю Наваррскому и, следовательно, не получу от герцога Гиза.

— Ага, еретик! Я сразу тебя почуял, — пробурчал хозяин, начищая старую каску. И, прервав работу, перекрестился.

— Вот как, — сказал Коконнас, мешая карты, принесенные слугой, — значит, вы…

— Что?

— Протестант.

— Я?

— Да.

— Ну, предположим, что это так, — усмехнулся Ла Моль. — Вы что-нибудь имеете против нас?

— О, слава богу, нет. Мне все равно. Я от всей души ненавижу гугенотскую мораль, но не самих гугенотов, а кроме того, они теперь в чести.

— Да, — с улыбкой ответил Ла Моль, — доказательство этому — салют из аркебузы адмиралу! Не доиграемся ли и мы до выстрелов?

— Может быть, — заявил Коконнас, — мне лишь бы играть, а на что — не имеет значения.

— Ну что ж, давайте играть, — сказал Ла Моль, собирая и тасуя карты.

— Да, можете не сомневаться; даже если я проиграю сто экю против ста ваших, завтра же утром я найду, чем заплатить.

— Значит, вы разбогатеете во сне?

— Нет, я пойду и найду деньги.

— Скажите где? Я пойду с вами!

— В Лувре.

— Разве вы пойдете туда сегодня ночью?

— Да, этой ночью у меня будет особая аудиенция у великого герцога Гиза.

Как только Коконнас заявил, что пойдет за деньгами в Лувр, Ла Юрьер бросил чистить каску и встал за стулом Ла Моля так, что его мог видеть один Коконнас, и начал делать ему знаки из-за спины Ла Моля, но пьемонтец их не замечал, поглощенный игрой и разговором.

— Да это просто сверхъестественно! — воскликнул Ла Моль. — Вы были правы, говоря, что мы родились под одной звездой. У меня тоже свидание в Лувре этой ночью, но только не с герцогом Гизом, а с королем Наваррским.

— А вы знаете пароль?

— Да.

— А сигнал для сбора?

— Нет.

— Ну, а я знаю. У меня пароль…

Говоря эти слова, пьемонтец поднял голову, и в тот же миг Ла Юрьер сделал ему знак до такой степени выразительный, что болтливый дворянин сразу замолчал, поскольку эта мимика произвела на него даже большее впечатление, чем потеря ставки в три экю. Ла Моль, заметив состояние партнера, обернулся, но не увидел ничего, кроме хозяина, стоявшего позади него со скрещенными на груди руками и в той каске, которую чистил он за минуту перед тем.

— Что с вами? — спросил Ла Моль Коконнаса.

Тот молча поглядывал то на хозяина, то на партнера, так как не мог понять, в чем дело, несмотря на жесты мэтра Ла Юрьера.

Хозяин смекнул, что необходима его помощь.

— Дело в том, что я сам люблю играть в карты, — объяснил он Ла Молю, — вот и подошел взглянуть на ваш ход, которым вы выиграли, а граф вдруг увидел на голове простого горожанина боевой шлем и удивился.

— Действительно, хороша фигура! — воскликнул Ла Моль, заливаясь смехом.

— Эх, месье! — сказал Ла Юрьер, хорошо разыгрывая добродушие, и пожал плечами, сознавая свое ничтожество. — Конечно, мы не вояки, и нет в нас настоящей выправки. Это хорошо вам, бравым дворянам, сверкать золочеными касками да тонкими рапирами, а наше дело — отбыть свое время в карауле.

— Так, так! — произнес Ла Моль, тасуя, в свою очередь, карты. — Разве вы ходите в караул?

— Да, граф, приходится! Я ведь сержант в одном из отрядов городской милиции, — вздохнул Ла Юрьер и, пока Ла Моль сдавал карты, тихонько удалился, приложив палец к губам, как предупреждение совершенно растерявшемуся Коконнасу, чтоб он не проболтался.

Необходимость быть настороже привела к тому, что пьемонтец проиграл вторую ставку так же быстро, как и первую.

— Ну вот и все ваши шесть экю! Хотите отыграться в счет ваших будущих благ?

— С удовольствием, — ответил Коконнас, — с удовольствием.

— Но прежде чем продолжать игру, я хотел напомнить вам: ведь вы говорили, что у вас назначено свидание с герцогом Гизом?

Коконнас поглядел на кухню, где стоял Ла Юрьер, и увидел, что трактирщик смотрит на него во все глаза, делая все те же знаки.

— Да, — ответил граф, — но теперь еще не время. Поговорим лучше о вас, месье Ла Моль.

— А по-моему, мой дорогой Коконнас, лучше поговорить об игре. Если не ошибаюсь, я только что выиграл у вас еще шесть экю.

— Дьявольщина! Верно!.. Мне всегда говорили, что гугенотам везет в игре. Мне даже захотелось стать гугенотом, черт меня подери!

Глаза хозяина загорелись как уголья, но Коконнас, увлеченный игрой, не заметил этого.

— Переходите к нам, граф, переходите, — сказал Ла Моль, — и хотя желание стать гугенотом пришло к вам очень своеобразным путем, вы будете хорошо приняты.

Коконнас почесал за ухом.

— Будь я уверен, что везение в картах зависит от религии, то ручаюсь вам… ведь я в конце концов не так уж сильно держусь за мессу, а раз и король не очень дорожит ею…

— А кроме того, протестантское вероисповедание — прекрасное: оно так просто, чисто…

— И к тому же в моде, — добавил Коконнас, — да еще приносит счастье в игре; ведь, черт меня подери, все тузы у вас, а между тем с того самого момента, как мы взяли карты в руки, я следил за вами: вы играете честно, не передергиваете… Это не иначе, как от протестантской веры.

— Вы задолжали мне еще шесть экю, — спокойно заметил Ла Моль.

— Ах, как вы искушаете меня! — воскликнул Коконнас. — И если этой ночью я останусь недоволен герцогом Гизом…

— Тогда что?

— Тогда я завтра попрошу вас представить меня королю Наваррскому, и будьте спокойны: уж если я стану гугенотом, то заткну за пояс Лютера, Кальвина, Меланхтона и всех реформаторов на свете.

— Тс! Вы поссоритесь с нашим хозяином, — сказал Ла Моль.

— Да, правда, — согласился Коконнас, взглянув на кухню. — Нет, он нас не слышит, он сейчас очень занят.

— А что он делает? — спросил Ла Моль, который не видел хозяина со своего места.

— Он разговаривает с… Черт меня подери! Это он!

— Кто — он?

— Тот самый, с которым он разговаривал, когда мы подъехали к гостинице, — человек в желтом колете и в темно-коричневом плаще. Дьявольщина! Да еще как увлекся! Эй! Мэтр Ла Юрьер! Не политический ли разговор у вас?

Но на этот раз мэтр Ла Юрьер ответил таким повелительно-энергичным жестом, что Коконнас, несмотря на свое пристрастие к картам, встал с места и пошел к нему.

— Что с вами? — удивился Ла Моль.

— Вам нужно вина, граф? — спросил Ла Юрьер, быстро хватая Коконнаса за руку. — Сейчас подадут. Грегуар! Вина господам дворянам!

Потом в самое ухо прошептал:

— Молчите! Молчите, или смерть вам! И спровадьте куда-нибудь вашего товарища.

Ла Юрьер был так бледен, а желтый человек так мрачен, что Коконнас почувствовал дрожь в теле и, обернувшись к Ла Молю, сказал ему:

— Дорогой месье Ла Моль, прошу извинить меня, я за один присест проиграл пятьдесят экю; мне сегодня не везет, и я боюсь зарваться.

— Отлично, месье, отлично, как вам угодно. Кроме того, я с удовольствием прилягу хоть на минуту. Мэтр Ла Юрьер!

— Что угодно, граф?

— Разбудите меня, если за мной придут от короля Наваррского. Я лягу не раздеваясь, чтобы в любую минуту быть готовым.

— Я сделаю то же самое, — сказал Коконнас, — а чтобы не заставлять его светлость ждать меня ни минуты, я теперь же сделаю себе значок. Мэтр Ла Юрьер, дайте мне ножницы и белую бумагу.

— Грегуар! — крикнул Ла Юрьер. — Белую бумагу для письма и ножницы, чтобы сделать конверт!

— Да, — произнес пьемонтец, — здесь готовится что-то чрезвычайное.

— Доброй ночи, месье Коконнас! — сказал Ла Моль. — А вы, хозяин, будьте любезны показать мне мою комнату. Желаю вам успеха, мой новый друг!

И Ла Моль в сопровождении хозяина ушел по винтовой лестнице наверх. Тогда таинственный человек схватил Коконнаса за локоть, подтащил к себе и торопливо заговорил:

— Месье, сто раз вы чуть не выдали тайну, от которой зависит судьба королевства. Еще одно слово, и я пристрелил бы вас из аркебузы. К счастью, теперь мы одни, так что слушайте.

— Но кто вы такой, чтобы говорить со мной повелительным тоном? — спросил Коконнас.

— Вам приходилось слышать о некоем Морвеле?

— Убийце адмирала?

— И капитана де Муи.

— Да, конечно.

— Так этот Морвель — я.

— Та-та-та! — произнес Коконнас.

— Слушайте же.

— Дьявольщина! Конечно, я вас слушаю.

— Тс! — прошипел Морвель, поднося палец к губам.

Коконнас прислушался. Было слышно, как хозяин захлопнул дверь в какой-то комнате, запер дверь в коридоре на засов и стремительно сбежал с лестницы.

Вернувшись к двум собеседникам, он подал стулья Коконнасу и Морвелю, взял третий себе и сказал:

— Месье Морвель, все заперто, можете говорить.

На колокольне Сен-Жермен-Л’Озеруа пробило одиннадцать часов вечера. Морвель считал удары, раздававшиеся в ночи гулко и уныло, и, когда последний замер в воздухе, сказал, обращаясь к Коконнасу, взбудораженному теми предосторожностями, которые принимали эти люди:

— Месье, вы добрый католик?

— Ну конечно, — ответил Коконнас.

— Месье, вы преданы королю?

— Душой и телом. Я даже считаю оскорблением, что вы задаете мне такой вопрос.

— Не будем из-за этого ссориться. А вы пойдете с нами?

— Куда?

— Неважно. Предоставьте себя нам. От этого зависят и ваше благосостояние, и ваша жизнь.

— Предупреждаю вас, что в полночь у меня есть дело в Лувре.

— Туда мы и идем.

— Меня ждет герцог Гиз.

— Нас тоже.

— У меня особый пароль для входа, — продолжал Коконнас, не желая делить честь приема у герцога вместе с каким-то Морвелем и мэтром Ла Юрьер.

— У нас тоже.

— Но у меня особый опознавательный знак! — Морвель улыбнулся, вытащил из-за пазухи пригоршню крестов из белой материи, дал один Ла Юрьеру, один Коконнасу и один взял себе. Ла Юрьер прикрепил свой к шлему, а Морвель к шляпе.

— Вот как! — удивился Коконнас. — Значит, и свидание, и пароль, и знак — для всех?

— Да, месье, лучше сказать — для всех верных католиков.

— Стало быть, в Лувре — торжество, королевский банкет, да? — воскликнул Коконнас. — И на него не хотят пускать этих собак гугенотов? Хорошо! Здорово! Замечательно! Довольно с них, покрасовались!

— Да, в Лувре торжество, королевский банкет, — ответил Морвель, — но в нем будут участвовать и гугеноты. Больше того — они-то и будут героями дня, они же и заплатят за угощение, так что если вы хотите быть на нашей стороне, мы начнем с того, что пригласим их главного бойца или, как они говорят, — их Гедеона.

— Адмирала? — уточнил Коконнас.

— Да, старика Гаспара, которого я только ранил, хотя стрелял из аркебузы самого короля.

— Вот почему, дорогой дворянин, я чистил свой шлем, оттачивал шпагу и готовил ножи, — шипящим голосом сказал мэтр Ла Юрьер.

Коконнас вздрогнул и побледнел, начиная понимать, в чем дело.

— Как?.. Это правда? — промолвил он. — Так это торжество, этот банкет… значит…

— Вы очень недогадливы, месье, — сказал Морвель, — сразу видно, что вам не надоела, как нам, наглость этих еретиков.

— Ага! Вы взялись пойти к адмиралу и…

Морвель улыбнулся и подвел Коконнаса к окну.

— Взгляните туда, — предложил он, — видите в конце улицы, на маленькой площади за церковью, отряд людей, который выстраивается в темноте?

— Да.

— У всех этих людей на шляпе такой же белый крест, как у мэтра Ла Юрьер, у вас и у меня.

— И что же?

— А то, что это отряд швейцарцев из западных кантонов, а вы знаете, что эти господа из западных кантонов — верные королевские слуги.

— Та-та-та! — произнес Коконнас.

— Теперь посмотрите, вон там, по набережной, двигается отряд кавалерии; разве вы не узнаете его начальника?

— Как же я могу узнать его? Ведь я приехал в Париж только сегодня вечером!

— Так это тот самый человек, с которым вы должны увидеться в полночь в Лувре.

— Герцог Гиз?

— Он самый. А сопровождают его бывший купеческий старшина Марсель и теперешний старшина Шорон. Оба они должны выставить свои отряды горожан. А вот по нашей улице идет командир здешнего квартала; обратите внимание на то, что он будет делать.

— Он стучит во все двери. А что это на дверях, в которые он стучит?

— Белый крест, молодой человек, такой же, как у нас на шляпах. Прежде, бывало, предоставляли Богу отмечать своих и чужих; теперь мы стали вежливее и избавляем Его от этого труда.

— Да, куда он ни постучит, везде отворяются двери и выходят вооруженные горожане.

— Он постучится и к нам, и мы тоже выйдем.

— Но поднимать столько народа, чтобы убить одного старика гугенота, это… дьявольщина! Это позор! Это достойно разбойников, а не солдат, — возразил Коконнас.

— Молодой человек, — ответил Морвель, — если вам не нравится иметь дело со стариками, вы можете выбрать себе молодых; гугеноты не те люди, которые позволят убивать себя без сопротивления, и, как вам известно, они все, старые и молодые, очень живучи.

— Так вы собираетесь перебить их всех?! — воскликнул Коконнас.

— Всех.

— По приказу короля?

— Короля и герцога Гиза.

— И когда же?

— Как только пробьет набат на колокольне Сен-Жермен-Л’Озеруа.

— Ах, вот почему этот милый немец, служащий у герцога Гиза… как бишь его имя?

— Месье Бэм?

— Верно. Вот почему он мне сказал, чтобы я бежал в Лувр по первому удару набата.

— Вы, значит, видели месье Бэма?

— И видел, и говорил с ним.

— Где?

— В Лувре. Он меня и провел туда, сказал пароль и…

— Взгляните.

— Дьявольщина! Да это он!

— Хотите с ним поговорить?

— С удовольствием.

Морвель тихонько открыл окно. По улице действительно шел Бэм и с ним человек двадцать горожан.

— Гиз и Лотарингия! — произнес Морвель.

Бэм обернулся и, сообразив, что обращаются к нему, подошел.

— А-а, это вы, мессир Морфель.

— Да, я; кого вы ищете?

— Я ищу гостиниц «Путеводный звезда», чтоп предупредить некой монсир Коконнас.

— Это я, месье Бэм! — ответил молодой человек.

— А-а! Корошо! Очень корошо!.. Вы готов?

— Да. Что надо делать?

— Што вам будет сказать мессир Морфель. Он допрый католик.

— Слышали? — спросил Морвель.

— Да, — ответил Коконнас. — А куда идете вы, месье Бэм?

— Я? — рассмеялся Бэм.

— Да, вы.

— Я иду сказать словешко атмиралу.

— Скажите ему два на всякий случай, — посоветовал Морвель. — Тогда, если он оправится от первого, то уж не встанет от второго.

— Бутте покоен, мессир Морфель, бутте покоен и дрессируйте мне корошо этот молодой шеловэк.

— Да, да, не беспокойтесь, все Коконнасы по своей породе хорошие охотничьи собаки и чуткие ищейки.

— Прошшайте.

— Идите.

— А вы?

— Начинайте охоту, а мы подоспеем к самой травле.

Бэм отошел, и Морвель затворил окно.

— Слышали, молодой человек? — спросил он. — Если у вас есть личный враг, даже если он и не совсем гугенот, занесите его в список, — сегодня вас никто не осудит.

Коконнас, совершенно ошеломленный тем, что видел и слышал, посматривал то на хозяина, принимавшего грозные позы, то на Морвеля, который спокойно вынимал из кармана какую-то бумагу.

— Что касается меня, — сказал Морвель, — вот мой список: триста человек. Пусть каждый добрый католик сделает в эту ночь десятую долю той работы, какую сделаю я, и завтра во всем королевстве не останется ни одного гугенота!

— Тс! — произнес Ла Юрьер.

— Что? — в один голос спросили Коконнас и Морвель.

На Сен-Жермен-Л’Озеруа раздался первый удар набата.

— Сигнал! — воскликнул Морвель. — Значит, начинают раньше? Мне сказали, что только в полночь… Тем лучше! Для славы Бога и короля лучше, когда часы не отстают, а идут вперед.

В ночной тишине раздавались частые удары церковного колокола. Вскоре грянул и первый ружейный выстрел, и почти сейчас же на улице Арбр-сек молнией вспыхнул свет нескольких факелов.

Коконнас вытер рукой выступивший на лбу пот.

— Началось, пошли! — крикнул Морвель.

— Стойте! Стойте! — сказал хозяин. — Прежде чем выступать в поход, надо, как говорят на войне, обезопасить свои тылы. Я не хочу, чтобы зарезали мою жену и детей, пока меня не будет дома: здесь остается гугенот.

— Ла Моль?! — воскликнул Коконнас, отшатнувшись.

— Да! Нечестивец попал в пасть волку.

— Как? Вы нападете на собственного постояльца? — спросил Коконнас.

— Для этого я и оттачивал свою рапиру.

— Ну, ну! — произнес пьемонтец, хмуря брови.

— До сих пор я резал только кроликов, кур да уток и ни разу — человека, даже не знаю, как это делается, — ответил почтенный трактирщик. — Вот я и поупражняюсь на постояльце. Если я сделаю это коряво — в конце концов, некому будет смеяться надо мной.

— Дьявольщина! Это жестоко! — вознегодовал Коконнас. — Месье де Ла Моль ужинал со мной, месье де Ла Моль играл со мной в карты.

— Но месье де Ла Моль — еретик, — возразил Морвель. — Месье де Ла Моль обречен, и если его не убьем мы, то убьют другие.

— Не говоря уже о том, что он выиграл у вас пятьдесят экю, — добавил хозяин.

— Верно, — ответил Коконнас, — но выиграл честно, я в этом уверен.

— Честно или нет, а платить придется, если же я убью его — вы будете в расчете.

— Ну, ну, господа, поторапливайтесь! — произнес Морвель. — Стреляйте из аркебузы, колите рапирой, стукните его молотком, кистенем, чем хотите, только кончайте с ним скорее, если хотите исполнить ваше обещание и прийти вовремя на помощь герцогу Гизу.

Коконнас тяжело вздохнул.

— Сейчас сбегаю к нему, — сказал Ла Юрьер, — подождите меня.

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас. — Он наверняка причинит страдания несчастному юноше, а может быть, и обворует. Я пойду присмотрю за ним.

Движимый этой благородной мыслью, граф бросился вслед за мэтром Ла Юрьером и быстро догнал его, так как тот, поднимаясь по лестнице, все больше сомневался в себе и соответственно замедлял шаги. В ту минуту, как он и следовавший за ним Коконнас подходили к двери, ведущей в комнату Ла Моля, на улице раздались выстрелы. Слышно было, как молодой человек вскочил с кровати и под его ногами заскрипели половицы.

— Черт! — пробурчал встревоженный Ла Юрьер. — Видать, он проснулся.

— Как будто да, — ответил Коконнас.

— Он будет защищаться, а?

— Он такой, что может. Послушайте, мэтр Ла Юрьер, вот будет дело, если он вас убьет.

— Гм! Гм! — протянул хозяин.

Но хорошая аркебуза, которую он держал в руках, придала ему храбрости, и он сильным ударом ноги распахнул дверь.

Ла Моль без шляпы, но одетый, стоял, загородив себя кроватью, в руках у него были пистолеты, в зубах — шпага.

— Та-та-та! — произнес Коконнас, раздувая ноздри, как хищное животное, почуявшее кровь. — Становится весело, мэтр Ла Юрьер. Ну что же вы? Вперед!

— А-а! Как видно, меня собираются убить! — крикнул Ла Моль. — И это ты, мерзавец?

Мэтр Ла Юрьер ответил тем, что приложил аркебузу к плечу и стал целиться в молодого человека. Но Ла Моль следил за его движениями: в тот самый момент, когда раздался выстрел, он упал на колени, и пуля пролетела у него над головой.

— Ко мне, ко мне, месье Коконнас! — крикнул Ла Моль.

— Ко мне, ко мне, месье Морвель! — звал Ла Юрьер.

— Честное слово, месье де Ла Моль, — ответил Коконнас, — все, что я могу сделать, это не выступать против вас лично. По-видимому, сегодня ночью именем короля избивают всех гугенотов. Выпутывайтесь сами как умеете.

— А-а! Предатели! Убийцы! Вот как! Ну подождите!

И Ла Моль, прицелившись из пистолета, нажал на курок. Ла Юрьер, все время наблюдавший за ним, отскочил в сторону, но Коконнас, не ожидая такого ответа, остался стоять на месте, и пуля задела ему плечо.

— Дьявольщина! — воскликнул он, заскрежетав зубами. — Принимаю вызов, померяемся силой, если ты хочешь.

И, обнажив свою рапиру, он бросился на Ла Моля.

Будь они один на один, граф, конечно, принял бы вызов, но за спиной Коконнаса стоял мэтр Ла Юрьер, снова заряжавший аркебузу, а кроме того, на зов трактирщика уже спешил Морвель, торопливо поднимаясь по лестнице. Поэтому Ла Моль скрылся в смежный отдельный кабинет и заперся там на задвижку.

— Ах, прохвост! — крикнул Коконнас, стуча в дверь эфесом шпаги. — Ну подожди, я сейчас наделаю в твоем теле столько дыр, сколько ты выиграл у меня экю! Я-то пришел к тебе, чтобы тебя не мучили, не обокрали, а ты отплачиваешь за это пулей в плечо! Погоди, мозгляк! Погоди!

В это время мэтр Ла Юрьер подошел к двери кабинета и, ударив в нее прикладом аркебузы, разбил дверь в щепы.

Коконнас влетел в комнату, но чуть не ткнулся носом в стену: кабинет был пуст, а окно открыто.

— Он, наверно, выпрыгнул в окно, — предположил трактирщик. — Но это пятый этаж, и он разбился насмерть.

— Или удрал на соседнюю крышу, — сказал Коконнас, перелезая через подоконник и собираясь преследовать Ла Моля по скользкому и крутому скату крыши. Но Морвель и Ла Юрьер бросились к нему и втащили обратно в комнату.

— Вы с ума сошли? — крикнули они в один голос. — Вы убьетесь.

— Вот еще! — ответил Коконнас. — Я горец, лазил даже по ледникам. А за оскорбителем я полезу хоть на небо или спущусь в ад, какой бы дорогой он туда ни отправился. Пустите меня!

— Послушайте, — сказал Морвель, — он либо уже мертв, либо слишком далеко. Идемте с нами. Не беда, если этот ускользнул от вас, вы найдете тысячу других.

— Вы правы, — прорычал Коконнас. — Смерть гугенотам! Мне необходимо отомстить за себя, и чем скорее, тем лучше.

Все трое лавиной скатились с лестницы.

— К адмиралу! — крикнул Морвель.

— К адмиралу! — повторил Ла Юрьер.

— К адмиралу так к адмиралу, — согласился Коконнас.

Оставив «Путеводную звезду» на попечение Грегуара и прочих слуг, все трое выскочили из дома и побежали на улицу Бетизи, где находилось жилище адмирала. Яркое пламя и грохот выстрелов не давали им сбиться с пути.

— Кто это там идет? — спросил Коконнас. — Какой-то человек без колета и без перевязи.

— А, это кто-нибудь спасается, — пояснил Морвель.

— Ну же, ну! У вас аркебуза, — торопил его Коконнас.

— Нет, ни за что, я берегу порох для лучшей дичи.

— Тогда вы, Ла Юрьер!

— Подождите, подождите! — сказал трактирщик прицеливаясь.

— Ждать? Вот еще! — возмутился Коконнас. — Пока вы ждете, он убежит.

Он бросился за несчастным и вскоре настиг его, так как беглец был ранен. Чтобы не наносить удара в спину, граф крикнул ему: «Обернись, обернись!» Но в тот же миг раздался выстрел, мимо ушей Коконнаса просвистела пуля, и беглец покатился по земле, как заяц, настигнутый на полном бегу выстрелом охотника.

Позади Коконнаса раздался торжествующий крик; он обернулся и увидел трактирщика, потрясавшего своим оружием.

— Ага, на этот раз почин сделан!

— Да, но вы чуть не прострелили меня насквозь.

— Берегитесь! Берегитесь! — закричал Ла Юрьер. Коконнас отскочил назад. Раненый незнакомец приподнялся на одно колено и чуть было не ударил Коконнаса кинжалом, но трактирщик вовремя предостерег пьемонтца.

— Ах, гадина! — прорычал граф, набросился на своего врага, три раза вонзил ему в грудь шпагу по самую рукоять и, оставив его биться в предсмертных судорогах, крикнул: — А теперь к адмиралу, к адмиралу!

— Эге, дорогой мой дворянин, вы, кажется, входите во вкус, — сказал Морвель.

— Да, — ответил Коконнас. — То ли запах пороха пьянит меня, то ли вид крови так волнует, но меня тянет убивать. Это своего рода облава на людей. До сих пор я так охотился только на волков и медведей, но, честное слово, облава на людей мне кажется гораздо интереснее!

И все трое побежали к адмиралу.

VIII

Бойня

Дом, отведенный адмиралу, стоял, как мы сказали, на улице Бетизи. Он представлял собой большое здание в глубине двора, выходившее двумя крыльями на улицу. Ворота и две калитки в каменной ограде, отделявшей дом от улицы, вели во двор.

Когда три наших гизовца выбежали на улицу Бетизи, служившую продолжением улицы Фосе-Сен-Жермен-Л’Озеруа, они увидели, что дом адмирала окружен швейцарской стражей, солдатами и вооруженными горожанами. В руках у них были пики, шпаги или аркебузы, а некоторые держали факелы и освещали эту сцену погребальным колеблющимся светом, который, следуя движениям факелоносцев, то падал на мостовую, то полз вверх по стенам, то пробегал по этому живому морю, где каждое оружие отсвечивало своим особым блеском. Вокруг, на близлежащих улицах — Тиршап, Этьен и Бертен-Пуаре, — творилось что-то страшное. Слышались пронзительные крики, громыхали выстрелы, и время от времени какой-нибудь несчастный гугенот, бледный, окровавленный, полуголый, большими прыжками, как преследуемая лань, вбегал в зловещий световой круг, где, точно демоны, метались люди.

Через минуту Коконнас, Морвель и Ла Юрьер, встреченные, благодаря их белым крестам, громкими приветствиями, очутились в самой гуще толпы, тяжело дышавшей и тесно сомкнутой, как стая гончих. Они, конечно, не пробрались бы сквозь нее, но многие, узнав Морвеля, дали ему дорогу. Коконнас и Ла Юрьер протиснулись вслед за ним, и все трое очутились во дворе, так как ворота и две калитки были выломаны. Посреди двора на пустом пространстве, почтительно освобожденном для него убийцами, стоял человек; он опирался на обнаженную рапиру и не сводил глаз с балкона, выступавшего перед стеклянной дверью в центре здания на высоте около пятнадцати футов от земли. Этот человек нетерпеливо притопывал ногой и время от времени оборачивался, чтобы задать вопрос людям, стоявшим к нему ближе других.

— Все нет! — сказал он. — Никого!.. Наверно, его предупредили, и он бежал. Дю Гаст, как думаете?

— Это невозможно, ваша светлость.

— Почему? Вы же мне сами говорили, что за минуту до нашего прихода какой-то человек без шляпы, с обнаженной шпагой в руке, точно спасавшийся от погони, постучал в ворота, и его впустили.

— Верно, ваша светлость! Но почти сейчас же вслед за ним пришел Бэм, ворота были выломаны, а дом окружен. Человек действительно вошел, но выйти он никак не мог.

— Эге! Если не ошибаюсь, ведь это герцог Гиз? — спросил Коконнас мэтра Ла Юрьера.

— Он самый. Да, великий Генрих Гиз собственной персоной, и он, наверно, дожидается, когда выйдет адмирал, чтобы разделаться с ним так же, как адмирал разделался с его отцом. Каждому свой черед, а сегодня, слава богу, пришел наш.

— Эй! Бэм! Эй! — громко крикнул герцог. — Неужели еще не закончили?

И концом своей шпаги нетерпеливо высек искры из каменной мостовой двора.

В доме послышались какие-то крики, затем выстрелы, сильный топот и звяканье оружия. Потом все разом стихло.

Герцог рванулся к дому.

— Ваша светлость, ваша светлость! — сказал дю Гаст, останавливая герцога. — Ваше достоинство требует, чтобы вы оставались здесь и ждали.

— Ты прав, дю Гаст! Спасибо! Я подожду. Но, правду говоря, я умираю от нетерпения и беспокойства. А вдруг он улизнул!

Теперь топот ног в доме стал слышнее, и на оконных стеклах второго этажа заиграли красные отблески, как при пожаре.

Стеклянная дверь, с которой герцог не спускал глаз, распахнулась или, вернее, разлетелась вдребезги, и на балконе появился человек; лицо его было бледно, шея залита кровью.

— Бэм! Наконец-то! — крикнул герцог. — Ну что? Что?

— Сдесь! Фот! Фот! — спокойно ответил немец, затем нагнулся, и через несколько секунд стал напряженно распрямляться, видимо, поднимая какую-то тяжесть.

— А где остальные, где остальные? — нетерпеливо спросил герцог.

— Оздальные кончают оздальных.

— А ты что делаешь?

— Сейчас увидите; отойтить назат немношко.

Герцог сделал шаг назад.

В эту минуту стало видно то, что немец с таким усилием подтягивал к себе.

Это было тело старика.

Бэм поднял его над перилами балкона, раскачал в воздухе и бросил к ногам своего хозяина.

Глухой звук падения, кровь, хлынувшая из тела и обрызгавшая мостовую, ужаснули всех, включая герцога, но это длилось недолго, уступив место любопытству, — все присутствующие подались на несколько шагов вперед, и дрожащий свет факела упал на жертву. Стали видны и седая борода, и строгое почтенное лицо, и руки, застывшие в смертельной неподвижности.

— Адмирал! — вскрикнули разом двадцать голосов и разом смолкли.

— Да, адмирал, это он! — сказал герцог, подойдя к телу и с затаенной радостью разглядывая своего врага.

— Адмирал! Адмирал! — вполголоса повторяли свидетели этой жуткой сцены, сбившись в кучу и робко приближаясь к поверженному старцу.

— Ага, Гаспар! Наконец! — торжествующе произнес герцог Гиз. — Ты велел убить моего отца, теперь я мщу тебе!

И он дерзко поставил ногу на грудь протестантского героя.

В тот же миг глаза умирающего с трудом открылись, его простреленная, залитая кровью рука сжалась в последний раз, и, оставаясь все таким же неподвижным, адмирал произнес замогильным голосом:

— Генрих Гиз, настанет час, когда и ты почувствуешь на своей груди ногу твоего убийцы. Я не убивал твоего отца. Будь проклят!

Герцог вздрогнул, побледнел, и ледяной холодок пробежал по его телу. Он провел рукой по лбу, как бы отгоняя от себя мрачное видение, затем опустил руку и решился еще раз взглянуть на адмирала, но глаза убитого уже закрылись, рука лежала неподвижно, а вместо ужасных слов изо рта хлынула черная кровь, заливая седую бороду.

Герцог с какой-то отчаянной решимостью взмахнул шпагой.

— Итак, монсир, фы доволен? — спросил его Бэм.

— Да, да, мой храбрый Бэм! — ответил тот. — Ты отомстил…

— За херцог Франсуа, да?

— За религию, — упавшим голосом произнес Гиз. — А теперь, — продолжал он, обращаясь к швейцарцам, солдатам и горожанам, заполнившим улицу и двор, — за дело, друзья мои, за дело!

— Здравствуйте, месье Бэм, — сказал Коконнас, с чувством восхищения подходя к немцу, все еще стоявшему на балконе и спокойно вытиравшему свою шпагу.

— Так это вы спровадили его на тот свет? — восторженно крикнул ему Ла Юрьер. — Как это вам удалось, достопочтенный месье Бэм?

— О-о! Ошень просто, ошень просто! Он слыхал шум, отворял свой тверь, я протыкал его мой рапир. Но это еще не все, я думай, Телиньи еще стоит за себя, я слышу, как он кричит.

Действительно, в эту минуту из дома донесся отчаянный явно женский вопль. Показались фигуры двух бежавших мужчин, которых преследовало несколько убийц. Одного беглеца убили выстрелом из аркебузы; другой добежал до открытого окна и, не обращая внимания ни на высоту, ни на врагов, ждавших его внизу, бесстрашно прыгнул во двор.

— Бей! Бей! — закричали преследователи, видя, что жертва может ускользнуть.

Тем временем человек поднялся на ноги, подобрал шпагу, выпавшую у него из рук при падении, стремглав бросился сквозь толпу, сбил трех или четырех с ног, проткнул кого-то шпагой и среди треска пистолетных выстрелов и ругани промахнувшихся солдат мелькнул, как молния, мимо Коконнаса, поджидавшего у ворот с кинжалом в руке.

— Есть! — крикнул пьемонтец, проколов беглецу предплечье тонким, острым клинком кинжала.

В узком пролете ворот невозможно было колоть шпагой, и беглец только хлестнул клинком по лицу врага, крикнув ему:

— Подлец!

— Тысяча чертей! Месье де Ла Моль! — воскликнул Коконнас.

— Месье де Ла Моль! — повторили Морвель и Ла Юрьер.

— Он и предупредил адмирала! — закричали несколько солдат.

— Бей! Бей! — вопили со всех сторон.

Коконнас, Ла Юрьер и человек десять солдат бросились за Ла Молем, а он, истекающий кровью, охваченный тем возбуждением, которое удесятеряет возможности человека, мчался по улицам, руководствуясь одним инстинктом. Топот ног и крики гнавшихся за ним врагов подстегивали и как бы окрыляли беглеца. Минутами ему хотелось бежать медленнее, но свистевшие рядом пули вновь заставляли его ускорять бег. Он уже не просто вдыхал и выдыхал воздух, из его груди вырывались глухое клокотание и хриплый свист. Капли крови, сочившейся из головы, смешивались с потом и заливали его красивое лицо. Узкий колет все больше стеснял биение сердца — Ла Моль сорвал его с себя и бросил. Вскоре и шпага оказалась слишком тяжелой для его руки — он отшвырнул и шпагу. Порой казалось, что топот его врагов как будто отдалился и что ему удастся уйти от этих палачей, но их крики долетали до других убийц, находившихся поблизости, и, бросив свою кровавую работу, они бежали вслед за ним. Наконец слева от себя Ла Моль увидел спокойно текущую реку и вдруг почувствовал, что если он бросится в нее, то испытает неизъяснимое блаженство, и только крайним напряжением ума и воли удержал себя от этого. А справа возвышался Лувр, мрачный, непоколебимый, но полный глухих, зловещих звуков. Через подъемный мост взад и вперед сновали люди в шлемах и латах, отражавших свет холодной луны. Ла Моль подумал о короле Наваррском, так же как он подумал и о Колиньи, — двух своих верных покровителях. Он собрал остатки сил, взглянул на небо, давая про себя обет стать католиком, если спасется, с помощью уловки выиграл шагов тридцать у гнавшей его стаи, свернул к Лувру, бросился на подъемный мост, смешался с кучей солдат, получил новый удар кинжалом, к счастью, скользнувший по ребрам, и, несмотря на крики «Бей! Бей!», раздававшиеся со всех сторон, несмотря на готовых к бою часовых, стрелой влетел во двор Лувра, прыгнул в подъезд, взбежал по лестнице на третий этаж и, прислонившись к знакомой двери, начал стучать в нее руками и ногами.

— Кто там? — тихо спросил женский голос.

Ла Моль вспомнил пароль и крикнул:

— Наварра! Наварра!

Дверь тотчас отворилась. Ла Моль, не поблагодарив и даже не заметив Жийону, ворвался в вестибюль, пробежал коридор, две или три комнаты и попал в спальню, освещенную лампой, свисавшей с потолка.

На кровати из резного дуба за бархатным, расшитым золотыми лилиями пологом лежала полуобнаженная женщина и, опершись на локоть, смотрела на него расширенными от ужаса глазами.

Ла Моль подбежал к лежавшей даме:

— Мадам! Там бьют, там режут моих собратьев! Они хотят зарезать и меня… Ах! Вы королева… спасите же меня!

Он бросился к ее ногам, оставив на ковре широкий кровавый след.

Видя перед собой растерзанного, бледного человека, королева Наваррская приподнялась и, в страхе закрыв лицо руками, начала звать на помощь.

— Мадам, во имя Бога, не зовите! — умолял Ла Моль, пытаясь встать. — Если вас услышат, я пропал! Убийцы гнались за мной по лестнице. Я их слышу… вот они! Вот!

— На помощь! — кричала королева Наваррская вне себя. — На помощь!

— Ах! Вы убиваете меня! — с отчаянием сказал Ла Моль. — Умирать от звука такого чарующего голоса, умирать от такой прекрасной руки! О! Не думал я, что так случится!

В ту же минуту дверь отворилась, и толпа людей, запыхавшихся, разъяренных, с лицами, испачканными порохом и кровью, со шпагами, аркебузами и алебардами, ворвалась в комнату. Их возглавлял Коконнас. С рыжими всклокоченными волосами, с неестественно расширенными глазами и кровавым рубцом во всю щеку, нанесенным шпагой Ла Моля, — пьемонтец был просто страшен.

— Дьявольщина! Вот он, вот он! А-а, наконец-то попался! — кричал Коконнас.

Ла Моль попытался найти какое-нибудь оружие, но безуспешно. Он посмотрел на королеву и заметил на ее лице выражение глубокой жалости. Тогда он понял, что только она может его спасти, метнулся к ней и обнял.

Коконнас выступил на три шага вперед и концом длинной рапиры ранил графа в правое плечо; несколько капель красной теплой крови оросили белые душистые простыни на постели наваррской королевы.

Маргарита, увидев кровь и чувствуя содрогания прижавшегося к ней человека, бросилась вместе с ним в проход между кроватью и стеной. И вовремя: Ла Моль совершенно изнемог, он был не в состоянии сделать и шага — ни для того, чтобы бежать, ни для того, чтобы защищаться. Граф склонил голову на плечо молодой женщины и судорожно цеплялся за нее пальцами, раздирая тонкий вышитый батист, окутывавший тело Маргариты.

— Мадам! Спасите! — пролепетал Ла Моль замирающим голосом.

Больше он ничего не сказал. Его взор затуманился, будто подернутый предсмертной дымкой, голова бессильно запрокинулась назад, руки разжались, ноги подогнулись, и он упал на пол в лужу собственной крови, увлекая вслед за собой и королеву.

Коконнас, возбужденный криками, опьяненный запахом крови, ожесточенный горячей долгой травлей, протянул руку к королевскому алькову. Одно мгновение — и он пронзил бы сердце Ла Моля, а может быть, и сердце королевы.

Увидев обнаженный клинок и возмущенная этой невероятной наглостью, дочь французских королей выпрямилась во весь свой рост и вскрикнула, но в этом страшном крике было столько негодования и яростного гнева, что пьемонтец застыл на месте, не смея сделать ни шагу. Конечно, если б эта сцена продлилась еще какое-то время, то и его смущение растаяло бы так же быстро, как тает апрельский снег под лучами солнца.

Но дверь, скрытая в стене, вдруг распахнулась, и в комнату вбежал бледный растрепанный юноша лет семнадцати, одетый в черное.

— Сестра, не бойся, не бойся! Я здесь! Я здесь! — крикнул он.

— Франсуа! Франсуа! На помощь! — закричала Маргарита.

— Герцог Алансонский! — прошептал Ла Юрьер, опуская аркебузу.

— Дьявольщина! Брат короля! — пробурчал Коконнас, отступая.

Герцог Алансонский посмотрел вокруг.

Маргарита, необычайно красивая с распущенными волосами, стояла, прислонясь к стене, одна среди мужчин, в глазах которых светились ярость и жажда крови.

— Мерзавцы! — крикнул герцог.

— Спасите меня, брат! — сказала королева, теряя силы. — Они хотят меня убить.

Бледное лицо герцога вдруг вспыхнуло. С ним не было оружия, но, полагаясь на свое звание, он, судорожно сжав кулаки, стал наступать на Коконнаса и его товарищей, а они в страхе отступали перед его сверкавшими, как молнии, глазами.

— Может быть, вы убьете и брата короля? Ну-ка!

Они продолжали отступать.

— Эй, капитан охраны! — крикнул он. — Сюда! И перевешайте всех этих разбойников!

Испуганный видом этого безоружного юноши гораздо больше, чем целым отрядом рейтаров или ландскнехтов, Коконнас уже был у двери. Ла Юрьер с неожиданной быстротой помчался вниз по лестнице, а солдаты теснились и толкались в вестибюле, так как размеры двери не соответствовали их страстному желанию поскорее покинуть стены Лувра.

Маргарита инстинктивно набросила на молодого человека, лежавшего без чувств, свое камчатное одеяло и отошла прочь.

Когда последний убийца исчез за дверью, герцог Алансонский обернулся и, увидев, что вся одежда Маргариты покрыта кровавыми пятнами, воскликнул:

— Сестра, ты ранена?

Он кинулся к ней с такой тревогой, которая сделала бы честь его братской нежности, если бы в этом порыве не сказывалось чувство, сильнее братского.

— Нет, не думаю, — ответила она, — а если и ранена, то легко.

— Но на тебе кровь, — сказал герцог, дрожащими руками ощупывая тело Маргариты, — откуда же она?

— Не знаю. Один из этих негодяев схватил меня — возможно, он был ранен.

— Схватить мою сестру! — возмутился герцог. — О, если бы ты показала его мне, если бы ты сказала, как он выглядит…

— Тс! — произнесла Маргарита.

— Почему? — спросил Франсуа.

— А потому что, если вас увидят в этой комнате и в такой час…

— Разве брат не может зайти к своей сестре?

Но королева так красноречиво взглянула на герцога Алансонского, что юноша отошел подальше.

— Да, да, Маргарита, ты права, лучше я пойду к себе. Но тебе нельзя оставаться одной в такую ночь. Хочешь, я позову Жийону?

— Нет, нет, не надо никого. Иди, Франсуа, иди так же, как пришел.

Юный принц вышел. Едва за ним успела закрыться дверь, как в проходе за кроватью раздался вздох. Маргарита бросилась к потайной двери, заперла ее на засов, затем побежала к входной двери и заперла ее в ту самую минуту, когда по другому концу коридора несся, как ураган, большой отряд стрелков, преследуя гугенотов, живших в Лувре.

Королева пристально оглядела все вокруг и, убедившись, что она действительно одна, вернулась к проходу за своей кроватью, положила на место камчатное одеяло, скрывшее Ла Моля от глаз герцога Алансонского, и с трудом вытащила неподвижное тело на середину комнаты. Заметив, что бедняга еще дышит, она присела на пол, положила голову молодого человека себе на колени и плеснула ему в лицо водой, чтобы привести в чувство.

Вода очистила лицо раненого от слоя пыли, пороховой копоти и крови, и только теперь Маргарита узнала в нем того красивого дворянина, который три или четыре часа тому назад просил ее передать письмо королю Наваррскому и ушел, ослепленный ее красотой, произведя на нее большое впечатление.

Маргарита вскрикнула от страха за него, чувствуя теперь не только сострадание, но и участие; для королевы он стал не просто каким-то человеком, а почти знакомым. Под ее заботливой рукой красивое, но бледное, истомленное страданием лицо Ла Моля сделалось чистым.

Маргарита, замирая от страха, почти такая же бледная, как он, приложила руку к его сердцу — оно еще билось; тогда она потянулась к стоявшему рядом столику, взяла флакончик с нюхательной солью и поднесла его к лицу молодого человека.

Тот открыл глаза.

— О господи! — прошептал он. — Где я?

— Вы спасены! Успокойтесь! — ответила королева.

Ла Моль с трудом перевел глаза на нее и восхищенно прошептал:

— Какая вы красавица!

Точно ослепленный, он сразу опустил веки, тяжело вздохнул и побледнел больше прежнего. Маргарита тихо вскрикнула, думая, что это был его последний вздох.

— Боже, боже, сжалься над ним! — сказала она.

В эту минуту раздался сильный стук в дверь.

Маргарита слегка приподнялась, продолжая поддерживать Ла Моля за плечи.

— Кто там? — крикнула она.

— Мадам, мадам, это я, я! — ответил женский голос. — Я, герцогиня Неверская.

— Анриетта! — воскликнула королева. — Это не опасно, это друг, вы слышите, месье?

Ла Моль сделал усилие и приподнялся на одно колено.

— Постарайтесь не упасть, пока я отворю дверь, — сказала королева.

Граф оперся рукой о пол, чтоб удержать равновесие. Маргарита пошла было к двери, но вдруг остановилась, задрожав от страха.

— Так ты не одна? — спросила она, услышав звяканье оружия.

— Нет, со мной двенадцать человек охраны; мне дал их мой деверь, герцог Гиз.

— Герцог Гиз! — прошептал Ла Моль. — О! Убийца! Убийца!

— Тс! Ни слова! — сказала Маргарита и огляделась, придумывая, куда бы спрятать раненого.

— Шпагу!.. Кинжал! — умолял тот.

— Для защиты? Это бесполезно; разве вы не слышали, что их двенадцать, а вы — один!

— Не для защиты, а чтобы не даться им в руки живым.

— Нет, нет, я вас спасу, — пообещала королева. — Да… кабинет! Идем, идем!

Ла Моль напряг все силы и при поддержке Маргариты дотащился до кабинета. Королева заперла за ним дверь и спрятала ключ в свой кошелек.

— Ни крика, ни стона, ни вздоха — и вы спасены! — сказала она ему сквозь дверь.

Затем набросила на плечи ночной халат, открыла дверь и подруги бросились в объятия друг к другу.

— Мадам, надеюсь, с вами ничего не случилось? — спросила герцогиня Неверская.

— Нет, ничего, — ответила Маргарита, запахнув свой халат, чтобы не видно было следов крови на пеньюаре.

— Тем лучше! Но герцог Гиз отрядил двенадцать телохранителей, чтобы проводить меня до дома, а мне такая большая свита не нужна, и я оставлю шестерых вам, на всякий случай. В такую ночь шесть телохранителей герцога Гиза стоят целого полка королевской гвардии.

Маргарита не решилась отказаться: она расставила шестерых телохранителей по коридору, расцеловалась с герцогиней, и та в сопровождении шести охранников отправилась в дом Гиза, где она жила, пока ее муж был в отъезде.

IX

Палачи

Удаляясь из покоев королевы Наваррской, Коконнас не бежал, а «произвел отступление». Что же касается Ла Юрьера, то он даже не сбежал, а удрал со всех ног. Первый удалился, как тигр, второй — как волк.

Таким образом, Ла Юрьер уже стоял на площади Сен-Жермен-Л’Озеруа, когда Коконнас еще только выходил из Лувра. Трактирщик, очутившись с аркебузой среди людей, бегавших туда-сюда по площади, где свистели пули, а из окон все время выбрасывали трупы, то целые, то изрезанные в куски, почувствовал непреодолимый страх и стал благоразумно пробираться к дому, но, выходя из переулка Аверон на улицу Арбр-сек, он наткнулся на отряд швейцарцев и легкой конницы, которым командовал Морвель.

— Вы что ж, уже закончили? — крикнул Морвель, сам придумавший себе прозвище — «Королевский Истребитель». — Вы уже домой? А какого черта вы сделали с нашим пьемонтским дворянином? С ним не случилось ничего плохого? Было бы жаль: он вел себя отлично.

— По-моему, нет, — ответил Ла Юрьер, — надеюсь, мы его еще увидим.

— Вы откуда?

— Из Лувра, где, надо сказать, нас встретили неласково!

— Кто же?

— Герцог Алансонский. Разве он не с нами?

— Его величество герцога Алансонского интересует только то, что касается его лично; предложите ему разделаться с двумя старшими братьями, как с гугенотами, он согласится, но при условии, чтобы его в это дело не впутывали. А разве вы, мэтр Ла Юрьер, не собираетесь идти вместе с этими храбрыми людьми?

— А куда они идут?

— На улицу Монторгей; там живет один гугенотский сановник, мой знакомый, с ним жена и шестеро детей. Эти еретики ужасно плодовиты. Будет забавно!

— А сами вы куда идете?

— О! Я иду в особое местечко.

— Слушайте, возьмите меня с собой, — сказал кто-то за его спиной так неожиданно, что Морвель вздрогнул, — вы знаете хорошие места, а мне хочется туда попасть.

— А-а! Вот и наш пьемонтец! — воскликнул Морвель.

— Вот и месье Коконнас, — повторил Ла Юрьер. — А я думал, что вы идете вслед за мной.

— Черт! Вы улепетывали так, что не догонишь! А кроме того, я свернул с пути, чтобы швырнуть в реку негодного мальчишку, который кричал: «Долой папистов, да здравствует адмирал!» Но мне показалось, что мальчишка умеет плавать. Если хочешь утопить этих мерзких еретиков, надо бросать их в воду, как котят, — лишь только они родились.

— Так вы говорите, что вы из Лувра? Что же, ваш гугенот нашел там себе убежище? — спросил Морвель.

— Увы, да!

— Я выстрелил в него там, во дворе у адмирала, когда он подбирал свою шпагу, но промахнулся, сам не знаю как.

— Ну, а я не промахнулся, я всадил ему в спину шпагу так, что конец ее оказался в крови на пять пальцев. При этом я сам видел, как он упал на руки королевы Маргариты. Красивая женщина, дьявольщина! Однако я бы был не прочь удостовериться, что он умер. Мне кажется, этот парень очень злопамятен и будет всю жизнь иметь зуб против меня… Да! Ведь вы сказали, что собираетесь идти куда-то?

— Вам, значит, хочется идти со мной?

— Мне хочется не стоять на месте. Я убил только трех или четырех; да и как только я успокаиваюсь, у меня начинает ныть плечо. Идем! Идем!

— Капитан, — обратился Морвель к начальнику отряда, — дайте мне трех человек, а с остальными ступайте отправлять на тот свет вашего сановника.

Трое швейцарцев тут же присоединились к Морвелю. Оба отряда прошли вместе до улицы Тиршап; здесь солдаты легкой конницы и швейцарцы направились по переулку Тонельри, а Морвель, Коконнас, Ла Юрьер и три швейцарца пошли по переулку Феронри, затем по Трус-Ваш и уперлись в улицу Сент-Авуа.

— К какому дьяволу вы нас ведете? — поинтересовался Коконнас, которому уже надоела долгая и праздная ходьба.

— Я вас веду на блестящее дело, да и полезное. После адмирала, Телиньи и гугенотских принцев я бы не мог предложить вам ничего лучшего. Наше место на улице Де-Шом, и через минуту мы будем там.

— Скажите, улица Де-Шом — это недалеко от Тампля? — спросил Коконнас.

— Да, а что?

— Там живет некий Ламбер Меркандон, давнишний заимодавец нашей семьи, отец поручил мне вернуть ему сто ноблей, которые лежат у меня в кармане.

— Вот вам прекрасный случай рассчитаться с ним, — заметил Морвель.

— Каким образом?

— Сегодня как раз такой день, когда сводят старые счеты. Ваш Меркандон — гугенот?

— Так, так! Понимаю. Он наверняка гугенот.

— Тише! Мы пришли.

— Кому принадлежит этот большой особняк с выступом на улицу?

— Гизу.

— По правде говоря, мне надо было бы зайти сюда, поскольку я приехал в Париж благодаря великому Генриху. Дьявольщина! Однако в этом квартале все спокойно, сюда доносятся лишь звуки выстрелов; можно подумать, что здесь уже деревня. Все дрыхнут, черт подери!

В самом деле, даже в доме Гиза, казалось, было так же тихо, как обычно: все окна закрыты, и только сквозь жалюзи центрального окна пробивался свет, который привлек внимание Коконнаса, когда он шел по улице.

Миновав дом Гиза, Морвель дошел до перекрестка улиц Пти-Шантье и Катр-Фис и остановился.

— Вот здесь живет тот, кто нам нужен.

— То есть тот, кто вам нужен… — заметил Ла Юрьер.

— Если вы пошли со мной — то, значит, нам.

— Как же так? В этом доме все спят крепким сном…

— Верно! Вот вы, Ла Юрьер, и используйте вашу наружность порядочного человека, по ошибке данную вам Богом, и постучитесь в этот дом. Отдайте аркебузу месье Коконнасу, он уже давно косится на нее. Если вас пустят в дом, скажите, что вам надо поговорить с его милостью месье де Муи.

— Эге! Понимаю, — сказал Коконнас. — У вас, как видно, тоже оказался заимодавец в квартале Тампля.

— Верно, — ответил Морвель. — Так вы, Ла Юрьер, разыграйте из себя гугенота и расскажите де Муи о том, что происходит; он человек храбрый и сойдет вниз…

— А когда он сойдет, тогда?.. — спросил Ла Юрьер.

— Тогда я попрошу его скрестить со мной шпагу.

— Клянусь душой, вот это честно, по-дворянски! — воскликнул Коконнас. — Я собираюсь точно так же поступить с Ламбером Меркандоном, а если он слишком стар для поединка, я вызову кого-нибудь из его сыновей или племянников.

Ла Юрьер, не прекословя, начал стучать в дверь. На его стук, гулко раздавшийся в ночной тиши, в особняке Гиза приоткрылись входные двери, и оттуда высунулось несколько голов. Тогда только обнаружилось, что спокойствие этого дома было спокойствием крепости, охраняемой надежным гарнизоном.

Головы сейчас же спрятались — очевидно, догадавшись, в чем дело.

— Ваш де Муи здесь и живет? — осведомился Коконнас, указывая на дом, куда стучался Ла Юрьер.

— Нет, здесь живет его любовница.

— Дьявольщина! До чего вы любезны по отношению к нему! Даете ему возможность показать себя своей красавице в поединке на шпагах! В таком случае мы будем только судьями. Хотя я лично предпочел бы драться сам, а то горит плечо.

— А лицо? — спросил Морвель. — Ему ведь тоже порядочно досталось!

Коконнас зарычал от злости.

— Дьявольщина! Надеюсь, что Ла Моль умер, — сказал он, — в противном случае я вернусь в Лувр, чтобы его прикончить.

Ла Юрьер продолжал стучать.

Наконец одно окно на втором этаже открылось, и на балконе появился какой-то мужчина в ночном колпаке, в нижнем белье и без оружия.

— Кто там? — крикнул он.

Морвель сделал знак швейцарцам спрятаться за угол дома, а Коконнас прижался к стене.

— Ax, вы ли это, месье де Муи? — ласково спросил трактирщик.

— Да, я! Что дальше?

Морвель затрепетал от радости и прошептал:

— Да, это он.

— Месье де Муи, — продолжал Ла Юрьер, — неужели вы не знаете, что происходит? Зарезали адмирала, избивают наших духовных братьев. Бегите на помощь! Скорей, скорей!

— А-а! Я так и знал — что-то затевают в эту ночь! Не надо было мне оставлять храбрых товарищей. Сейчас, мой друг! Подождите меня, я сейчас.

Муи, даже не затворив окна, откуда доносился испуганный женский голос, умолявший его остаться, быстро надел колет, плащ и взял оружие.

— Он сходит вниз! Он сходит! — бормотал бледный от радости Морвель. — Гляди в оба! — шепнул он швейцарцам.

Потом взял аркебузу из рук Коконнаса и подул на фитиль, пробуя, хорошо ли он горит.

— Возьми, Ла Юрьер! — сказал он трактирщику, отошедшему к швейцарцам. — Бери свою аркебузу.

— Дьявольщина! — произнес Коконнас. — Вот и луна, как нарочно, вышла из-за тучи, чтобы присутствовать при таком прекрасном поединке. Дорого бы я дал за то, чтобы Ламбер Меркандон очутился здесь и был секундантом у месье де Муи.

— Погодите, погодите! — ответил Морвель. — Месье де Муи стоит десятерых, и, пожалуй, нас шестерых не хватит, чтобы с ним справиться… Ну, вы! Подходите! — обратился он к швейцарцам, знаками приказывая им проскользнуть к самой двери и нанести удар, как только покажется де Муи.

— Та-та-та! — произнес Коконнас, глядя на эти приготовления. — Похоже на то, что все произойдет не совсем так, как я предполагал.

Послышался лязг засова, который отодвигал де Муи. Швейцарцы вышли из своего прикрытия и заняли места у двери. Морвель и Ла Юрьер тоже подошли поближе, и только Коконнас, сохранивший остатки дворянской чести, не сдвинулся со своего места; но в это время молодая женщина, о которой убийцы уже забыли, вышла на балкон и, увидев швейцарцев, Ла Юрьера и Морвеля, громко вскрикнула.

Де Муи, приотворивший было дверь, остановился.

— Назад! Назад! — кричала она. — Я вижу, там сверкают шпаги и светится огонек на фитиле у аркебузы. Это ловушка!

— Ого! — прогремел голос молодого человека. — Посмотрим, в чем тут дело.

Он захлопнул дверь, задвинул засов, опустил щеколду и поднялся наверх.

Убедившись, что де Муи теперь не выйдет, Морвель изменил боевой порядок. Швейцарцы заняли позицию на другой стороне улицы, Ла Юрьер приготовился стрелять, как только враг покажется в окне. Ему не пришлось долго ждать. Де Муи вышел на балкон, вооруженный пистолетами такой почтенной длины, что Ла Юрьер, уже прицелившись в него, сразу сообразил, что гугенотские пули будут лететь от балкона до улицы не дольше, чем его пуля от улицы до балкона. «Конечно, — сказал он про себя, — я могу убить этого дворянина, но и этот дворянин может убить меня». А так как мэтр Ла Юрьер был не солдатом, а трактирщиком, то эта мысль заставила его отступить и поискать убежища за углом улицы Брак — на расстоянии, достаточно далеком, чтобы спокойно и с известной точностью установить в этой темноте линию полета своей пули до де Муи.

Де Муи быстро огляделся и двинулся вперед, «закрываясь» как в поединке, но, не видя противника, сказал:

— Эй, господин уведомитель! Вы, кажется, забыли вашу аркебузу у моей двери. Вот я, что вам угодно?

«Та-та-та! Да это в самом деле молодец», — подумал Коконнас.

— Ну, что же? — продолжал де Муи. — Кто бы вы ни были — враги или друзья, вы видите, я жду!

Ла Юрьер молчал, Морвель тоже не ответил. Швейцарцы притаились.

Коконнас подождал с минуту, но, видя, что никто не продолжает начатый разговор, вышел на середину улицы, снял шляпу и обратился к де Муи:

— Месье, мы явились не для убийства, как вы могли подумать, а для поединка… Я пришел вместе с одним из ваших врагов, который хотел сразиться с вами, чтобы таким образом положить конец старинной распре. Эй! Месье Морвель, чего вы прячетесь? Выходите на поле битвы: месье принимает вызов.

— Морвель! — вскрикнул де Муи. — Морвель, убийца моего отца! Морвель — Королевский Истребитель. Ага! Черт его возьми, я принимаю вызов!

Морвель бросился за подкреплением в дом Гиза и начал стучать в дверь, тем временем де Муи прицелился в него и прострелил шляпу.

На звук выстрела и на крик Морвеля выбежали телохранители, сопровождавшие герцогиню Неверскую, за ними — трое или четверо дворян со своими пажами, и все подошли к дому возлюбленной де Муи.

Очередной выстрел, направленный в эту толпу, убил солдата, стоявшего рядом с Морвелем. Разрядив пистолеты, де Муи оказался безоружным, вернее с оружием, но бесполезным, так как противники были недосягаемы для его шпаги, и спрятался за колоннами балкона.

Между тем в соседних домах то там, то здесь стали отворяться окна, и, в зависимости от характера обитателей, они или затворялись снова, или щетинились стволами мушкетов и аркебуз.

— Ко мне! На помощь, храбрый Меркандон! — крикнул де Муи пожилому мужчине, который только что отворил свое окно, выходившее в сторону особняка Гиза, и старался разобраться в этой суматохе.

— Это вы, сир де Муи? — крикнул старик. — Значит, добрались и до вас?

— До меня, до вас, до всех протестантов! А вот вам и доказательство.

Действительно, в эту минуту де Муи заметил, что Ла Юрьер навел на него аркебузу. Прогремел выстрел, но молодой человек успел присесть, и пуля разбила стекло у него над головой.

— Меркандон! — вскрикнул Коконнас, который весь трепетал от радости при виде этой заварухи, забыв о кредиторе, и только сейчас вспомнил про него благодаря де Муи. — Ну да, Меркандон, улица Де-Шом, он самый! Хорошо, что он живет здесь, теперь у каждого будет свой противник.

В то время как люди из особняка Гиза вышибали двери дома, где находился де Муи, Морвель с факелом в руке пытался поджечь дом. Когда двери были разбиты, внутри завязался страшный бой против одного человека, который убивал каждым ударом своей рапиры, между тем Коконнас камнем, вытащенным из мостовой, пытался разбить двери в доме Меркандона, но старик, не обращая на это внимания, палил из своего окна.

Наконец пустынный и темный квартал осветился, как днем, и заворошился, словно муравейник: из особняка Монморанси вышло семь или восемь дворян-гугенотов с друзьями и слугами, они бешено атаковали и, при поддержке стрелявших из окон, начали теснить отряд Морвеля и людей из особняка Гиза, в конце концов прижав их к дверям дома герцога.

Коконнасу все же не удалось вышибить дверь у Меркандона, так как внезапное отступление гизовцев захватило и его, хотя он отбивался изо всех сил. Тогда пьемонтец встал спиной к стене, взял шпагу в правую руку и начал не только защищаться, но и нападать с неистовыми выкриками, перекрывавшими шум общей свалки. Он наносил удары направо и налево, друзьям и врагам, пока вокруг него не образовалось пустое пространство. Всякий раз, когда его рапира, протыкая вражескую грудь, обрызгивала лицо и руки теплой кровью, его глаза широко раскрывались, ноздри раздувались, зубы сжимались, и он вновь отвоевывал потерянную территорию, постепенно приближаясь к осажденному особняку.

После яростной схватки на лестнице и в вестибюле, де Муи покинул охваченный пожаром дом, показав себя настоящим героем. Все время, пока шел бой, он кричал: «Сюда, Морвель! Куда ж ты делся?» — и награждал его крайне нелестными эпитетами. Наконец де Муи вышел на улицу; левой рукой он поддерживал свою возлюбленную, полуголую, почти без чувств, а в стиснутых зубах держал кинжал. Шпага в другой руке, сверкавшая от быстрого вращения, как пламя, ходила то белыми, то красными кругами, отражая своей окровавленной сталью то серебристый свет луны, то красный отблеск факела. Морвель бежал. Ла Юрьер, отброшенный атакой де Муи на Коконнаса, который не узнал его и встретил острием шпаги, был вынужден просить пощады у двух враждующих сторон. В эту минуту его заметил Меркандон и, по белой перевязи на рукаве, признал в нем заговорщика-убийцу.

Раздался выстрел. Ла Юрьер вскрикнул, протянул вперед руки, выронил аркебузу, хотел добраться до стены, чтобы удержаться на ногах, но не успел и ничком рухнул на землю.

Де Муи воспользовался обстановкой, свернул в переулок Парада и скрылся.

Гугеноты так наступали, что люди из особняка Гиза вошли в дом и заперли входные двери, боясь штурма и драки в самом доме.

Коконнас, опьяненный видом крови и шумом битвы, дошел до такого увлечения, когда храбрость, в особенности у южан, становится безумной, — он ничего не видел, ничего не слышал. Он лишь почувствовал, что в ушах звенело уже тише, что лоб и руки становились суше, и только опустив наконец шпагу, заметил, что перед ним лежит какой-то человек, уткнувшись лицом в лужу крови, а вокруг одни горящие дома.

Но эта минута оказалась короткой передышкой: лишь только он собрался подойти к лежавшему, догадываясь, что это Ла Юрьер, как дверь, которую он тщетно пытался вышибить булыжником, открылась, и старый Меркандон с двумя племянниками и сыном набросились на переводившего дух Коконнаса.

— Вот он! Вот он! — кричали они в один голос.

Пьемонтец стоял посреди улицы, рискуя быть окруженным четырьмя противниками, атаковавшими его одновременно, поэтому он, подражая сернам, на которых, бывало, охотился в горах, сделал большой скачок назад и стал спиной к фасаду дома Гиза. Обезопасив себя от всяких неожиданностей, он вновь обрел свою насмешливость и, став в позицию, сказал:

— Та-та-та! Папаша Меркандон! Вы что ж, меня не узнаете?

— Ах, негодяй! — воскликнул старый гугенот. — Наоборот, я сразу тебя узнал! Ты покушался на меня — на друга и компаньона твоего отца?

— И его заимодавца, да?

— Да, и его заимодавца, как ты говоришь.

— Я и пришел уладить наши счеты.

— Хватай! Вяжи его! — крикнул старик своим спутникам.

Молодые люди бросились к Коконнасу.

— Эй, подождите! — рассмеялся пьемонтец. — Чтобы арестовать человека, надо иметь приказ о взятии под стражу, а вы забыли попросить его у верховного судьи.

С этими словами он скрестил свою шпагу со шпагой ближайшего противника и тотчас, сделав «обманное движение», обрубил ему кисть руки, державшей оружие. Несчастный взвыл от боли.

— Один! — крикнул Коконнас.

В то же мгновение окно, под которым стоял пьемонтец, со скрипом отворилось. Он отскочил, боясь атаки и с этой стороны, но вместо нового врага в окошке показалась женщина, а вместо какого-нибудь опасного предмета к его ногам упал букет цветов.

— Женщина?! Вот как! — удивился Коконнас.

Он отсалютовал даме шпагой и нагнулся, чтобы поднять букет.

— Берегитесь, берегитесь, храбрый католик! — крикнула дама.

Коконнас выпрямился, но недостаточно быстро, и кинжал второго племянника, прорезав плащ пьемонтца, ранил его в плечо.

Дама пронзительно вскрикнула. Коконнас, жестом поблагодарив и успокоив ее, набросился на противника, который ушел от этого удара, но при второй атаке поскользнулся в луже крови. Пьемонтец бросился на него с быстротой рыси и пронзил грудь шпагой.

— Браво! Браво, храбрый рыцарь! — воскликнула дама. — Браво! Я сейчас вышлю вам подмогу.

— Не стоит беспокоиться, мадам! — ответил тот. — Если вам интересно, то лучше досмотрите до конца, и вы увидите, как расправляется с гугенотами граф Аннибал де Коконнас.

В это время сын старика Меркандона почти в упор выстрелил в него из пистолета. Коконнас упал на одно колено; дама вскрикнула, но пьемонтец остался невредим: он упал нарочно, чтобы избежать пули, которая просверлила стену в двух футах от красивой зрительницы.

Почти в это же время из окна в доме Меркандона раздался яростный крик, и старая женщина, узнав по белому кресту и белой перевязи, что Коконнас католик, швырнула в него цветочным горшком и попала в ногу выше колена.

— Прекрасно! — заметил пьемонтец. — Одна бросает мне цветы, другая — горшок к ним. Если так будет продолжаться, то из-за меня разнесут весь дом.

— Спасибо, матушка, спасибо! — воскликнул юноша.

— Валяй, жена, валяй! — крикнул старик Меркандон. — Только не задень нас!

— Подождите, подождите, месье Коконнас, — обратилась к нему дама из особняка Гиза, — я прикажу стрелять из окон.

— Вот как! Да это целый женский ад, где одни женщины за меня, а другие — против! — сказал пьемонтец. — Дьявольщина! Надо заканчивать!

Действительно, ситуация сильно изменилась, и дело явно шло к развязке. Хотя Коконнас был ранен, но находился в полном расцвете своих двадцати лет, привык к боям, и три или четыре полученные им царапины не столько ослабили его, сколько обозлили. Против него остались только Меркандон и его сын — старик, разменявший седьмой десяток лет, и юноша лет семнадцати, бледный и хрупкий блондин; он бросил свой разряженный, бесполезный пистолет и размахивал своей шпажонкой, которая была наполовину короче шпаги Коконнаса; отец, вооруженный лишь кинжалом и незаряженной аркебузой, звал на помощь. В окне напротив старая женщина, мать юноши, держала в руках кусок мраморной плиты и собиралась его сбросить. Пьемонтец, возбужденный угрозами с одной стороны и поощрениями с другой, гордый своей двойной победой, опьяненный запахом пороха и крови, озаренный отсветами горящих зданий, воодушевленный сознанием того, что бьется на глазах у красивой женщины, — этот Коконнас, подобно последнему из всех Горациев, ощутил в себе двойную силу и, заметив нерешительность юного противника, подскочил к нему, скрестил свою страшную окровавленную рапиру с его шпажонкой и в два приема выбил ее из руки. Тогда Меркандон постарался оттеснить пьемонтца с таким расчетом, чтобы в него можно было легко попасть из окна. Но Коконнас неожиданным маневром обезопасил себя от двойной угрозы — от Меркандона, пытавшегося ткнуть его кинжалом, и от старухи матери, уже готовой бросить камень и раздробить ему череп. Он схватил юного противника в охапку и, сжав в своих могучих объятиях, начал подставлять его, как щит, под все удары.

— Помогите, помогите! — кричал юноша. — Он мне раздавит грудь! Помогите, помогите!

Вскоре его голос перешел в глухое, сдавленное хрипение.

Тогда Меркандон бросил свои угрозы и начал умолять:

— Пощадите! Пощадите, месье, он мой единственный ребенок!

— Мой сын! Мой сын! — кричала мать. — Надежда нашей старости! Не убивайте его! Не убивайте!

— А-а, вот как! — воскликнул Коконнас и расхохотался. — Не убивать? А что он хотел сделать со мной, паля из своего пистолета и размахивая шпагой?

— Месье, — продолжал Меркандон, умоляюще складывая руки, — у меня есть денежное обязательство, подписанное вашим отцом, — я верну его вам; у меня есть десять тысяч экю золотом и семейные драгоценности — они будут ваши, только не убивайте, не убивайте!

— А у меня есть любовь, — вполголоса сказала дама из дома Гиза, — я обещаю ее вам!

Пьемонтец на одно мгновение призадумался, потом спросил юношу:

— Вы гугенот?

— Да, гугенот, — пролепетал юноша.

— Тогда — смерть! — ответил Коконнас, нахмурив брови и поднося к груди противника тонкий, узенький кинжальчик, так называемый «мизерикорд».

— Смерть! — вскрикнул старик. — Мое дитя! Мое несчастное дитя!

Послышался вопль старухи матери, проникнутый такой глубокой скорбью, что пьемонтец на минуту приостановил исполнение своего жестокого приговора.

— О герцогиня! — взмолился Меркандон, обращаясь к даме, смотревшей из особняка Гиза. — Вступитесь за нашего ребенка, а мы вас будем упоминать в наших вечерних и утренних молитвах.

— Пусть он перейдет в католичество! — приказала герцогиня.

— Я протестант, — ответил юноша.

— Тогда умри, если тебе не дорога жизнь, которую дарит такая красавица!

Меркандон и его жена увидели, как молнией сверкнул страшный клинок над головой их сына.

— Сын мой, мой Оливье! Отрекись… отрекись! — взывала к нему мать.

— Отрекись, сынок! Не оставляй нас одних, — кричал Меркандон, валяясь в ногах у Коконнаса.

— Отрекайтесь все трое! — воскликнул Коконнас. — Спасение трех душ и одной жизни за «Верую».

— Согласны! — воскликнули Меркандон и его жена.

— На колени! — приказал Коконнас. — И пусть твой сын повторяет за мной молитву слово в слово.

Отец первым встал на колени.

— Я готов, — ответил сын и тоже встал на колени.

Коконнас начал произносить латинские слова молитвы. Случайно или намеренно, но только юный Оливье встал на колени у того места, куда отлетела его шпага. Как только юноша сообразил, что может достать ее, он, повторяя слова молитвы, протянул руку к шпаге. Коконнас заметил его маневр, но не подал виду. Когда же юноша дотронулся концами пальцев до рукояти шпаги, пьемонтец бросился на него, повалил на землю и со словами: «А-а! Предатель!» — вонзил в горло кинжал.

Юноша вскрикнул, судорожно приподнялся и упал замертво.

— Палач! — крикнул Меркандон. — Ты убиваешь нас, чтобы украсть сто ноблей, которые нам должен.

— Честное слово, нет! — возразил Коконнас. — Я докажу…

С этими словами он швырнул к ногам старика кошелек, который вручил ему отец, чтобы вернуть долг парижскому заимодавцу.

— И доказал! — продолжал Коконнас. — Вот ваши деньги!

— А вот твоя смерть! — крикнула мать из своего окна.

— Берегитесь! Берегитесь, месье Коконнас! — воскликнула дама из особняка Гиза.

Не успел он повернуть голову, чтобы посмотреть, что происходит и избежать грозившей опасности, как тяжелая каменная глыба, со свистом прорезав воздух, плашмя упала на шляпу храбреца, сломала шпагу, а самого его свалила на мостовую, где он и распростерся, оглушенный ударом, потеряв сознание, не слыша ни крика радости, ни крика отчаяния, раздавшихся одновременно с левой и с правой стороны.

Старик, держа в руке кинжал, тотчас же кинулся к врагу, лежавшему без чувств. Но в тот же миг дверь в доме Гиза распахнулась, и Меркандон, увидев блеск шпаг и протазанов, убежал. А в это время дама, названная им герцогиней, наполовину высунулась из окна, сияя в зареве пожара удивительной красотой и ослепительной игрой самоцветов и алмазов; она указывала рукой на Коконнаса, крича вышедшим из дома людям:

— Здесь, здесь! Напротив меня! Дворянин в красном колете… Да, этот, этот!..

X

Смерть, обедня или Бастилия

Читатель уже знает о том, что Маргарита, заперев дверь, вернулась к себе. Когда она вошла в спальню, то прежде всего обратила внимание на Жийону, которая в ужасе прижалась к двери кабинета, глядя на пятна крови на мебели, постели и ковре.

— Ох, мадам! — воскликнула она, увидев королеву. — Неужели он умер?

— Тише, Жийона, — сказала Маргарита строгим тоном, подчеркнувшим необходимость ее требования.

Жийона умолкла. Маргарита вынула из кошелька золоченый ключик и, отворив дверь в кабинет, указала своей приближенной на молодого человека.

Ла Моль с трудом встал и подошел к окну. Под руку ему попался маленький кинжальчик, какие в те времена носили женщины, и он схватил его, услышав, что отпирают дверь.

— Месье, не бойтесь ничего, — промолвила Маргарита. — Клянусь, вы в безопасности!

Ла Моль упал на колени.

— О мадам, — воскликнул он, — вы для меня больше, чем королева! Вы божество!

— Не волнуйтесь так, месье, — произнесла королева, — у вас еще продолжается кровотечение… Взгляни, Жийона, как он бледен. Послушайте, куда вы ранены?

— Мадам, — сказал Ла Моль, стараясь понять, что причиняет ему наибольшие страдания, — помнится, что первый удар мне нанесли в плечо, а второй — в грудь, все остальные раны не стоят внимания.

— Это мы увидим, — ответила Маргарита. — Жийона, принеси мне шкатулочку с бальзамами.

Дама вышла и тотчас вернулась, держа в одной руке шкатулочку, в другой из позолоченного серебра кувшин с водой и лоскут тонкого голландского полотна.

— Жийона, помоги мне приподнять его, — сказала королева. — Если он будет приподниматься сам, то лишится последних сил.

— Мадам, я так смущен… я, право, не могу позволить…

— Я надеюсь, месье, вы не будете мешать нам делать наше дело, — произнесла Маргарита. — Если мы можем вас спасти, было бы преступлением дать вам умереть.

— О, я предпочел бы умереть, — воскликнул Ла Моль, — но не видеть, как вы, королева, пачкаете руки в моей недостойной крови!.. О, ни за что! Ни за что!

И он почтительно отстранился от нее.

— Ах, дорогой мой дворянин, — улыбаясь, ответила Жийона, — да вы уже испачкали своей кровью и постель, и всю комнату ее величества.

Маргарита запахнула халат на своем батистовом пеньюаре, пестревшем кровяными пятнами. Это стыдливое женское движение напомнило Ла Молю, что он прижимал к груди эту красивую, горячо любимую им королеву, и легкий румянец стыда появился на его бледных щеках.

— Мадам, — слабым голосом проговорил он, — разве вы не можете передать меня на излечение какому-нибудь хирургу?

— Хирургу-католику, да? — пристально глядя на Ла Моля, спросила королева.

— Разве вы не знаете, — продолжала Маргарита с неизъяснимой теплотой в голосе и взгляде, — что в воспитание королевских дочерей входит изучение свойств растений и умение готовить целебные бальзамы? Во все времена обязанностью королев и женщин королевской семьи было облегчать страдания. И — как уверяют, по крайней мере, наши льстецы, — мы не уступим любому хирургу. Разве до вас не доходили слухи о моем искусстве врачевания? Ну, Жийона, примемся за дело!

Ла Моль попытался еще раз оказать сопротивление, повторяя, что предпочитает умереть, чем возлагать на королеву такой труд, что ее заботы, вызванные состраданием, могут после возбудить отвращение к нему. Но это сопротивление только истощило его силы — глаза закрылись, голова откинулась назад, и он во второй раз лишился чувств.

Маргарита подняла выпавший у него из руки кинжал, быстро перерезала им шнуры на колете, в то время как Жийона распорола или, вернее, разрезала рукава.

Затем она принесла льняную тряпочку, смочила ее водой и смыла кровь, сочившуюся из плеча и груди молодого человека, а Маргарита, взяв золотой зонд, начала исследовать раны так осторожно, так умело, что это сделало бы честь даже самому Амбруазу Паре.

Рана в плече оказалась глубокой, удар же в грудь скользнул по ребрам и задел только мускулы; но ни одна из этих ран не повредила того естественного панциря, который предохраняет легкие и сердце.

— Рана болезненная, но не смертельная, acerrimum humeri vulnus, — произнесла Маргарита. — Дай мне бальзам, Жийона, и приготовь корпию.

Между тем дама, не дожидаясь распоряжения королевы, вытерла насухо и надушила грудь Ла Моля, его руки, красиво развернутые плечи и шею, прикрытую густыми кудрями, больше походившую на шею статуи из паросского мрамора, чем на часть тела израненного, чуть живого молодого человека.

— Бедняга, — прошептала Жийона, любуясь не столько делом своих рук, сколько самим объектом их стараний.

— Красив! Не правда ли? — не скрывая своего восхищения, спросила Маргарита.

— Да, мадам, но, по-моему, не следовало бы оставлять его на полу; нужно поднять и положить на диван.

— Верно, — ответила королева.

Обе женщины нагнулись, объединенными усилиями приподняли Ла Моля и положили его на широкую софу с резной спинкой, стоявшую у окна, которое они приоткрыли, чтобы раненый дышал свежим воздухом.

Граф, потревоженный этим перемещением, вздохнул и открыл глаза. Он находился теперь в том блаженном состоянии, которое испытывает раненый, возвращаясь к жизни и чувствуя вместо жгучих болей полное успокоение, а вместо теплого, противного запаха крови — благоухание бальзамов. Он начал лепетать какие-то бессвязные слова, но Маргарита с улыбкой приложила свой пальчик к его губам. Послышался стук в дверь.

— Это стучатся у потайного хода, — прошептала она.

— Кто бы это мог быть? — спросила Жийона.

— Я пойду посмотрю, — сказала Маргарита, — а ты останься здесь и не отходи от него ни на минуту.

Королева затворила дверь в кабинет, вернулась к себе в комнату и отперла дверь потайного хода.

— Мадам де Сов! — воскликнула она, отстраняясь от баронессы под влиянием не чувства страха, а скорее вражды, подтверждающим мнение, что женщина никогда не прощает ту, которая отнимает у нее мужчину, пускай и нелюбимого.

— Да, это я, ваше величество! — промолвила мадам де Сов, умоляюще складывая руки.

— И вы здесь, мадам? — продолжала Маргарита, все больше изумляясь и в то же время повышая голос.

Шарлотта упала на колени.

— Мадам, простите, — говорила она, — я сознаю, как виновата перед вами. Но если бы вы знали все!.. Не вся вина лежит на мне, был и особый приказ королевы-матери!

— Встаньте, — сказала Маргарита. — Я полагаю, вы явились не для того, чтобы оправдываться передо мной! Встаньте и говорите, зачем вы пришли?

— Мадам, я пришла… — продолжала Шарлотта, стоя на коленях, — я пришла, чтобы узнать, не здесь ли он?..

— Кто — здесь? О ком вы говорите?.. Не понимаю.

— О короле.

— …о короле? Вы бегаете за ним даже ко мне?! Вы же отлично знаете, что здесь он не бывает.

— Ах, мадам! — пролепетала баронесса, не отвечая на эти колкие слова и, видимо, даже не осознавая их истинного смысла. — Дай Бог, чтоб он был здесь!

— Почему?

— Ах, боже мой, мадам! Да потому, что гугенотов избивают, а он их глава.

— О, я забыла об этом! — воскликнула Маргарита, хватая мадам де Сов за руку и вынуждая ее встать. — Я не подумала, что королю может грозить такая же опасность, как другим.

— Бóльшая, мадам, — воскликнула баронесса, — в тысячу раз бóльшая, чем другим!

— Правда, герцогиня Лотарингская меня предупреждала. Я говорила ему, чтоб он не выходил на улицу. Разве он вышел?

— Нет, нет, он в Лувре. Но его нигде нет! Если он не здесь…

— Его здесь нет…

— О-о! — заламывая руки воскликнула мадам де Сов. — Тогда ему конец! Королева-мать поклялась его уничтожить.

— Уничтожить! Вы меня пугаете. Это невозможно.

— Мадам, мадам, — заговорила баронесса с такой настойчивостью, какую внушает только страсть, — я повторяю вам: никто не знает, куда девался король Наваррский.

— А где королева-мать?

— Королева-мать послала меня за герцогом Гизом и месье Таваном, которые находились у нее в молельне, а потом велела уйти. Тогда я пошла к себе и, простите, мадам, стала ждать, как обыкновенно…

— Моего мужа, да? — спросила Маргарита.

— Он не пришел, мадам. Тогда я начала его искать, расспрашивала всех. Только один солдат сказал мне, будто бы видел, как король шел в сопровождении конвоя с обнаженными шпагами, и это было до избиения гугенотов, а избиение началось час тому назад.

— Благодарю, мадам, — сказала королева. — И хотя я понимаю, почему вы так беспокоитесь, и это не может не унижать меня, я все же благодарю вас.

— О мадам, в таком случае простите, с вашим прощением мне будет легче; я не решаюсь следовать за вами даже издали.

Маргарита протянула ей руку.

— Идите к себе, а я пойду к королеве-матери. Король Наваррский под моей защитой — я обещала быть ему союзницей и сдержу слово.

— А если вам не удастся пройти к королеве-матери?

— Тогда я пройду к брату Карлу, надо будет поговорить с ним.

— Идите, идите, мадам, — сказала баронесса, уступая ей дорогу, — и дай вам Бог счастливого пути!

Маргарита быстро пошла по коридору. Но в конце его обернулась и посмотрела, не идет ли сзади мадам де Сов. Баронесса следовала за ней. Убедившись, что та свернула на лестницу, которая вела в ее комнаты, королева Наваррская направилась к королеве-матери.

Все в Лувре изменилось. Вместо толпы придворных, которые, почтительно приветствуя ее, давали дорогу, Маргарита все время натыкалась или на дворцовых стражей с окровавленными протазанами и в одежде, выпачканной кровью, или же на дворян в пробитых оружием плащах с лицами, измазанными пороховой гарью; они разносили приказания и депеши — одни входили, другие выходили. Все эти люди, сновавшие взад и вперед по галереям, напоминали какой-то страшный огромный муравейник.

Но Маргарита тем не менее беспрепятственно дошла до передней комнаты в покоях королевы-матери. Там в два ряда стояли солдаты, не пропуская никого, кроме лиц, знавших особый пароль.

Королева тщетно пыталась пробраться сквозь эту живую изгородь. Дверь в комнату Екатерины Медичи то открывалась, то закрывалась, и в дверном проеме Маргарита видела королеву-мать, помолодевшую от делового возбуждения и полную энергии, точно ей было двадцать лет. Она то принимала письма, распечатывала и читала их, то сама писала, то раздавала приказания, одним что-то говорила, другим лишь улыбалась, награждая более дружеской улыбкой тех, кто был больше запылен и обагрен кровью.

К суматохе и шуму, царившим в Лувре, добавлялись звуки ружейных выстрелов, которые все чаще доносились с улицы.

После трех безрезультатных попыток пройти в покои Екатерины Медичи Маргарита решила: «Мне ни за что не проникнуть к ней. Лучше, не теряя времени, пойти к брату».

В это время мимо шел Гиз, который доложил королеве-матери о смерти адмирала и теперь возвращался продолжать бойню.

— Генрих! — окликнула его Маргарита. — Где король Наваррский?

Герцог с усмешкой взглянул на Маргариту, раскланялся и молча вышел в сопровождении своей охраны.

Маргарита догнала командира, который уже выводил свой отряд из Лувра, но задержался перед выходом, приказав отряду зарядить аркебузы.

— Где король Наваррский? Месье, скажите, где король Наваррский?

— Не знаю, мадам, я не из охраны его величества, — ответил командир.

— А-а, дорогой Рене! — воскликнула Маргарита, увидев парфюмера Екатерины Медичи. — Вы… вы от королевы-матери? Не знаете ли, что сталось с моим мужем?

— Мадам, вы, вероятно, забыли, что его величество совсем не друг мне… Даже говорят, — добавил он с такой злой улыбкой, точно не улыбался, а собирался укусить, — даже говорят, что король Наваррский обвиняет меня в том, что я в соучастии с ее величеством королевой Екатериной отравил его мать.

— Нет! Нет! Милейший Рене, — возразила Маргарита, — не верьте этому!

— О, мне это безразлично, мадам! — ответил флорентиец. — Теперь уж нечего бояться короля Наваррского и его сторонников.

И парфюмер пошел прочь.

— Месье Таван! Месье Таван! — крикнула королева проходившему Тавану. — Прошу вас, на одно слово!

Таван остановился.

— Где Генрих Наваррский? — спросила она.

— Где?! Думаю, что разгуливает в городе вместе с герцогом Алансонским и принцем Конде. — Потом очень тихо, так, чтобы одна Маргарита слышала его, добавил: — Ваше прекрасное величество, если вам угодно видеть того, за чье место я отдам жизнь, постучите в королевскую Оружейную.

— Спасибо, Таван! Благодарю вас, я иду туда сейчас же, — ответила она, поняв только то, где нужно искать Генриха.

Маргарита поспешила на половину короля, рассуждая про себя: «О! После того, что я обещала ему, после того, как он обошелся со мной в ту ночь, когда неблагодарный Генрих Гиз прятался у меня в кабинете, я не могу допустить его гибели!»

Она постучала в двери королевских покоев, но ее тут же окружили два отряда дворцовой стражи.

— К королю входа нет, — сказал офицер.

— Даже мне? — негодующе произнесла Маргарита.

— Приказ для всех.

— Но я королева Наваррская! Я его сестра!

— Мадам, приказ не допускает исключений. Примите мои извинения.

И офицер встал у двери.

— Он погиб! — воскликнула Маргарита, встревоженная зловещим видом всех этих непреклонных людей. — Да, теперь все понятно… Из меня сделали приманку… Я ловушка, в которую поймали гугенотов, а теперь избивают. О нет! Я все-таки войду, хотя бы мне грозила смерть!

Она мчалась как сумасшедшая по коридорам и галереям, как вдруг, пробегая мимо одной двери, услышала тихое, однообразно-унылое пение. Кто-то в комнате за этой дверью дрожащим голосом пел кальвинистский псалом.

— Ах, это милая Мадлон, кормилица моего брата — короля! — воскликнула Маргарита, озаренная мелькнувшей у нее мыслью. — Это она!.. Господь, покровитель всех христиан, помоги мне!

И Маргарита тихонько постучала в небольшую дверь.

Когда Генрих Наваррский, выслушав предупреждение Маргариты и поговорив с Рене, все-таки вышел от королевы-матери, хотя маленькая собачка Феба, как добрый гений, старалась не пустить его, он встретил нескольких дворян-католиков, которые, якобы оказывая уважение королю, проводили Генриха до его покоев, где собрались человек двадцать гугенотов, твердо решивших не покидать своего молодого короля, так как что-то недоброе чувствовалось в Лувре еще за несколько часов до этой роковой ночи. Они остались, и никто их не беспокоил. Но при первом ударе в колокол на Сен-Жермен-Л’Озеруа, отдавшемся в сердцах этих людей как похоронный звон, вошел Таван и среди гробового молчания объявил Генриху Наваррскому, что король Карл IX желает с ним поговорить.

О сопротивлении не могло быть речи, да эта мысль и не приходила никому в голову. В галереях и коридорах Лувра — сверху и снизу — слышался топот двух тысяч солдат, собранных внутри здания и во дворе. Генрих Наваррский, простившись с друзьями, которых ему не суждено было увидеть вновь, пошел вслед за Таваном до маленькой галереи рядом с королевскими покоями, и здесь Таван оставил его одного, безоружного, охваченного тяжелыми мыслями.

Король Наваррский провел так, минута за минутой, два жутких часа, с возрастающим ужасом прислушиваясь к звукам набата и грому выстрелов. В стеклянное оконце Генрих видел, как в зареве пожара и при свете факелов мелькали палачи и жертвы, но не мог понять, что значили эти вопли отчаяния и эти крики: «Бей!» Несмотря на то что король Наваррский знал Карла IX, королеву-мать и герцога Гиза, он все же не мог себе представить всего ужаса драмы, свершавшейся в эти часы.

В нем не было природной храбрости, но было другое, не менее ценное достоинство — большая сила духа: он боялся опасности, но с улыбкой шел навстречу ей в сражении — в открытом поле, при свете дня, на глазах у всех, под пронзительные звуки труб и дробные, глухие перекаты барабанов… А здесь был он безоружен, одинок, в неволе, в полутьме, где едва можно было разглядеть врага, подкравшегося незаметно, и сталь, готовую убивать. Эти два часа остались, пожалуй, самыми жестокими часами в его жизни.

Когда Генрих Наваррский уже начал понимать, что, по всей вероятности, происходит организованное избиение, то, к большому его смятению, вдруг появился какой-то капитан и повел его по коридору в покои короля. Едва они дошли до двери, как она открылась, пропустила их и тотчас, как по волшебству, закрылась за ними. Затем капитан ввел Генриха Наваррского в Оружейную, где находился Карл IX.

Король сидел в высоком кресле, свесив голову на грудь и положив руки на подлокотники. При звуке шагов он поднял голову, и Генрих заметил крупные капли пота, выступившие у него на лбу.

— Добрый вечер, Анрио! — резко произнес молодой король. — Ла Шатр, оставьте нас!

Капитан вышел. Воцарилось мрачное молчание.

Генрих Наваррский с тревогой оглядел комнату и убедился, что они одни.

Вдруг Карл IX поднялся с кресла, быстрым движением откинул назад белокурые волосы, вытер лоб и спросил:

— Черт подери, Анрио! Вы рады, что находитесь здесь, со мной?

— Конечно, сир, — согласился король Наваррский, — я всегда счастлив быть с вашим величеством.

— Лучше быть здесь, чем там, не так ли? — заметил король, не столько отвечая на любезность своего зятя, сколько думая о своем.

— Сир, я не понимаю… — ответил Генрих Наваррский.

— Взгляните — и поймете!

Король быстро подбежал, вернее, подскочил к окну и, подтащив к себе своего перепуганного зятя, показал ему страшные силуэты палачей на палубе какой-то барки, где они резали и топили своих жертв, которых к ним приводили каждую минуту.

— Скажите же, ради бога, что происходит этой ночью?! — спросил белый как полотно король Наваррский.

— Месье, этой ночью меня избавляют от гугенотов. Видите вон там, над Бурбонским дворцом, дым и пламя? Это дым и пламя от пожара в доме адмирала. Видите это мертвое тело, которое добрые католики волокут на разодранном матраце? Это труп зятя адмирала и вашего друга Телиньи.

— Что это такое?! — воскликнул король Наваррский, почувствовав в этих словах издевательство, соединенное с угрозой, и, содрогаясь от гнева и стыда, тщетно пытался нащупать рукоять своего кинжала.

— А то, — выкрикнул Карл IX, вдруг приходя в ярость и страшно побледнев, — а то, что я не хочу, чтобы меня окружали гугеноты! Теперь вам понятно, Анрио? Разве я не король? Не властелин?

— Но, ваше величество…

— Мое величество избивает сейчас всех, кто не католик! Такова моя воля! Вы не католик? — вскрикнул Карл IX, приходя в ярость.

— Сир, вспомните ваши слова: «Какое мне дело до религии тех, кто хорошо мне служит!»

— Ха-ха-ха! — расхохотался Карл. — Ты, Анрио, советуешь мне вспомнить мои слова! Verba volant3, как говорит моя сестричка Марго. А те, — продолжал он, показывая пальцем на город, — разве плохо служили мне? Не были храбры в бою, мудры в совете, неизменно преданны? Все они были хорошими подданными! Но они — гугеноты! А мне нужны только католики.

Генрих молчал.

— Пойми же меня, Анрио! — воскликнул Карл IX.

— Я понял, сир…

— И что же?

— Сир, я не представляю себе, почему бы королю Наваррскому не поступить так же, как поступили столько дворян и простых людей. В конце концов, все эти несчастные гибнут потому, что им предложили то самое, что ваше величество предлагает мне, а они отвергли это так же, как отвергаю я.

Карл схватил своего зятя за руку и остановил на нем свой, обычно тусклый, взгляд, начинавший теперь светиться недобрым огоньком.

— Ах, так ты воображаешь, что я брал на себя труд предлагать католичество тем, кого сейчас режут? — спросил он.

— Сир, — сказал Генрих Наваррский, неспешно освобождая руку, — когда придется умирать, ведь вы умрете в вере своих отцов?

— Да, черт побери! А ты?

— Я тоже, — ответил Генрих.

Карл взвыл от ярости и дрожащей рукой схватил лежавшую на столе аркебузу. Генрих прижался к стене, пот выступил у него на лбу, но благодаря огромной силе самообладания он внешне был спокоен и следил за всеми движениями короля, застыв на месте, как птица, завороженная змеей.

Карл IX взвел курок аркебузы и в слепой ярости топнул ногой.

— Принимаешь мессу? — крикнул он, ослепляя Генриха сверканием рокового оружия.

Тот молчал.

Карл потряс своды Лувра самым ужасным ругательством, какое когда-либо произносилось человеком, и его лицо из бледного сделалось зеленоватым.

— Смерть, месса или Бастилия! — крикнул он, прицеливаясь.

— О сир! Неужели вы убьете меня, вашего брата?

Генрих Наваррский, с исключительным присутствием духа, составлявшим одно из самых главных его природных качеств, воздержался от прямого ответа на вопрос Карла, сознавая, что отрицательный ответ повлечет за собой смерть.

Как это обычно бывает, вслед за сильным припадком ярости наступила реакция: Карл IX не повторил своего вопроса. С минуту он только глухо хрипел, затем повернулся к открытому окну и прицелился в какого-то человека, бежавшего по набережной на противоположной стороне реки.

— Надо же мне кого-нибудь убить! — крикнул он, бледный как смерть, с налитыми кровью глазами.

Король выстрелил и уложил бежавшего на месте. Генрих невольно охнул.

Тогда Карл в страшном возбуждении начал безостановочно перезаряжать свою аркебузу и стрелять, радостно вскрикивая при каждом удачном выстреле.

«Я погиб, — подумал король Наваррский, — как только ему не в кого будет стрелять, он убьет меня».

Вдруг сзади них раздался голос:

— Ну как? Свершилось?

Это была Екатерина, которая неслышно вошла, под гром последнего выстрела.

— Нет, тысяча чертей! — заорал король, швыряя аркебузу на пол. — Нет! Упрямец не хочет!..

Екатерина не ответила, а медленно перевела взгляд в сторону Генриха Наваррского, стоявшего так же неподвижно, как одна из фигур на стенном ковре, к которому он прислонился. Потом она снова посмотрела на Карла, как будто спрашивая взглядом: «Тогда почему он жив?»

— Он жив… Он жив… — заговорил король, хорошо поняв значение ее взгляда, и без колебаний ответил на него: — Он жив потому, что он мой родственник.

Екатерина усмехнулась.

Генрих заметил ее усмешку и понял, что ему надо бороться прежде всего с ней.

— Мадам, я хорошо вижу, — сказал он, — все это — дело ваших рук, а не моего шурина Карла. Вам пришла в голову мысль заманить меня в ловушку; вы задумали сделать из вашей дочери приманку, чтобы погубить нас всех; вы разлучили меня с моей женой, чтобы избавить ее от неприятного зрелища — смотреть, как меня будут убивать на ее глазах.

— Да, но этого не будет! — раздался чей-то прерывистый и страстный голос, который ободрил Генриха, но заставил Карла вздрогнуть от неожиданности, а королеву-мать от ярости.

— Маргарита! — воскликнул Генрих.

— Марго! — сказал Карл IX.

— Дочь! — прошептала Екатерина.

— Месье, — обратилась Маргарита к мужу, — вы правы и не правы. Правы в том, что я действительно оказалась невольной виновницей того, что сейчас происходит; не правы — поскольку я не знала, что вас ждет гибель. Сама я жива только благодаря случайности, а может быть — забывчивости моей матери; но как только я узнала о грозящей вам опасности, я тотчас вспомнила о своем долге. А долг жены — разделять судьбу своего мужа. Если вас сошлют — я отправлюсь с вами; заключат в тюрьму — я пойду в тюрьму; вас убьют — я тоже приму смерть.

Она протянула мужу руку, и он сжал ее с чувством признательности, если не любви.

— Бедняжка Марго, лучше бы ты уговорила его стать католиком, — сказал Карл IX.

— Сир, поверьте мне, — с достоинством ответила Маргарита, — что не стоит требовать подлости от члена королевской семьи.

Екатерина многозначительно взглянула на короля. Маргарита поняла страшную мимику матери так же хорошо, как и Карл.

— Брат, — воскликнула она, — вспомните, что вы сами сделали его моим мужем!

Карл IX, под действием повелительного взгляда матери и умоляюще глядевших на него глаз сестры, одну минуту был в нерешительности. В конце концов Ормузд взял верх над Ариманом.

— Мадам, — сказал он на ухо Екатерине, — Марго действительно права, и Анрио — мой зять.

— Да, — прошептала ему королева-мать, — да… Но если бы он не был зятем?

3 Слова летучи (лат.).

Часть вторая

I

Боярышник у «Гробницы невинно убиенных»

Возвратясь в свои покои, Маргарита тщетно пыталась разгадать смысл того, что шепотом сказала Карлу королева-мать и почему ее слова определили судьбу короля Наваррского.

Часть утра Маргарита посвятила заботам о раненом Ла Моле, а другую часть тому, чтобы понять слова Екатерины, но это оказалась ей не по силам.

Король Наваррский остался в Лувре в качестве пленника. Преследование гугенотов продолжалось. За ужасной ночью последовал не менее страшный день. Теперь колокола трезвонили «Te Deum»4, но звуки меди, радостно звеневшие над сценами убийства и пожаров, навевали еще большее уныние, чем мрачный звон, гудевший в темноте предшествующей ночи. К утру обнаружилось одно необычайное явление: за эту ночь боярышник, обычно расцветающий весной и теряющий в июне свой душистый наряд, расцвел еще раз. Католики признали это чудом, разнесли весть об этом по городу и, сделав Бога своим сообщником, устроили церковный ход с крестами и хоругвями к «Гробнице невинно убиенных», где неожиданно расцвел боярышник. Убийцы восприняли это как небесное благословение на происходящую резню, что только подогрело их рвение.

И в то время когда весь город, каждая улица, каждая площадь, каждый перекресток становились ареной убийства, Лувр уже стал братской могилой всех протестантов, оказавшихся там в момент сигнала. В живых остались только король Наваррский, принц Конде и Ла Моль.

Состояние здоровья Ла Моля больше не тревожило Маргариту, так как подтвердились ее вчерашние слова о том, что его раны тяжелы, но не смертельны, и она занялась разрешением только одного вопроса: как спасти жизнь своему мужу, все еще находившуюся под угрозой. Несомненно, первое овладевшее ею чувство было естественное сострадание к человеку, которому она совсем недавно поклялась если не в любви, то в дружбе. Но вслед за этим в сердце королевы проникло и другое чувство — не такое бескорыстное.

Маргарита была честолюбива: выходя замуж за Генриха Бурбона, она была почти уверена, что станет королевой на Наваррском троне. Хотя, с одной стороны, король французский, а с другой — король испанский отрывали от Наварры целые куски и вполовину сократили ее территорию, Генрих Бурбон в тех редких случаях, когда ему приходилось обнажать свой меч, выказывал большое мужество, и если он проявит его впредь, Наварра может стать настоящим королевством, объединив французских гугенотов как своих подданных.

Благодаря своему развитому и тонкому уму Маргарита все это предусмотрела и учла. Теряя Генриха, она теряла не только мужа, но и трон.

Она сидела, глубоко задумавшись над этим, как вдруг кто-то постучал в дверь из потайного хода. Маргарита вздрогнула, так как только трое пользовались этим ходом: король, королева-мать и герцог Алансонский. Она приотворила дверь, сделала знак Жийоне и Ла Молю притаиться и пошла впустить посетителя.

Это был герцог Алансонский. Молодой человек не появлялся со вчерашнего дня. На мгновение у Маргариты мелькнула мысль попросить его, чтоб он вступился за короля Наваррского, но одно тревожное соображение ее остановило: брак был заключен против воли Франсуа — он терпеть не мог короля Наваррского и сохранял нейтралитет по отношению к нему только благодаря уверенности, что Генрих и его жена остались чужими друг для друга. Следовательно, всякий признак внимания Маргариты к своему супругу мог только приблизить трагическую развязку.

Вот почему она, увидев своего брата, испугалась еще больше, чем если бы увидела Карла IX или даже королеву-мать. По внешнему виду юного принца нельзя было сказать, что в городе происходит нечто чрезвычайное: он был одет с большой изысканностью, как всегда. От его одежды и белья пахло духами, чего не выносил Карл IX, хотя его братья — герцог Анжуйский и герцог Алансонский — злоупотребляли этим. И хотя герцог был бледнее, чем обычно, а кончики пальцев холеных рук слегка дрожали, королева Наваррская заметила, что его душу наполняло радостное чувство.

Войдя, он, как всегда, подошел к сестре, чтобы ее поцеловать, но Маргарита наклонилась и подставила ему для поцелуя лоб, хотя два старших брата — король и герцог Анжуйский — целовали ее в щеку.

Герцог Алансонский тяжело вздохнул и прикоснулся бледными губами к подставленному для поцелуя лбу.

После этого он сел и стал рассказывать сестре о кровавых событиях этой ночи: о медленной и мучительной смерти адмирала Колиньи и мгновенном конце Телиньи, убитого на месте пулей. Герцог остановился, уселся поглубже в кресле и, со свойственной ему и двум его братьям любовью к кровавым зрелищам, начал описывать подробности ночных убийств. Маргарита его не прерывала.

Когда Франсуа закончил рассказ, она спросила:

— Ведь вы, дорогой брат, зашли ко мне не только для того, чтобы рассказать все это, не так ли?

Герцог Алансонский улыбнулся.

— Вы хотите сообщить мне что-то еще?

— Нет, — ответил герцог, — я жду.

— Чего вы ждете?

— Разве вы не говорили, моя милая и горячо любимая сестра, — начал герцог, подвигая свое кресло ближе к креслу Маргариты, — что ваш брак с королем Наваррским свершился против вашего желания?

— Разумеется, да. Я даже не была знакома с наследником беарнским, когда мне предложили его в мужья.

— Но и когда вы познакомились, разве вы не уверяли меня, что не чувствуете к нему никакой любви?

— Верно, я это говорила.

— Разве вы не были убеждены, что этот брак будет для вас несчастьем?

— Дорогой мой Франсуа, когда брак не большое счастье, то он почти всегда большое несчастье.

— Поэтому, как я уже сказал вам, дорогая Маргарита, я и жду.

— Но чего же вы ждете?

— Жду, когда вы скажете, что рады.

— Чему же мне радоваться?

— Неожиданной возможности вернуть себе свободу.

— Мне — свободу?! — удивилась Маргарита, приглашая герцога высказаться до конца.

— Ну да, свободу. Вас освободят от короля Наваррского.

— Освободят? — сказала она, пристально вглядываясь в своего брата.

Герцог попытался выдержать ее взгляд, но тотчас в смущении отвел глаза.

— Освободят? — повторила Маргарита. — Ну что ж, посмотрим! Но я была бы очень рада, если бы вы помогли мне разобраться в этом вопросе: как же меня собираются освободить?

— Да ведь Генрих — гугенот! — растерянно пробормотал Франсуа.

— Конечно, но он и не делал тайны из своего вероисповедания, об этом все знали, когда устраивали наш брак.

— Да, но вы же знаете, чем занимался Генрих с тех пор, как вы обвенчались? — возразил герцог, и луч радости скользнул по его лицу.

— Вам, Франсуа, лучше знать, чем он занимался, ведь Генрих почти все время проводил в вашем обществе: вы вместе охотились, вместе играли в лапту и в мяч.

— Да, днем — это верно, а по ночам? — возразил герцог.

Маргарита не ответила и потупила глаза.

— А по ночам, по ночам?.. — настаивал герцог Алансонский.

— Ну, говорите! — сказала королева, чувствуя, что надо что-нибудь ответить.

— А по ночам он наслаждался обществом мадам де Сов.

— Откуда вы это знаете?

— Я это знаю потому, что мне это нужно знать, — произнес герцог, нервно обрывая шитье у себя на рукавах.

Маргарита постепенно начинала догадываться о том, что сказала Екатерина на ухо Карлу IX.

— Зачем вы это говорите? — ответила она с хорошо наигранной печалью. — Зачем напоминать, что здесь меня никто не любит и никто мной не дорожит, не исключая и тех, кого сама природа дала мне в заступники, и того, кого Церковь дала в мужья?

— Вы несправедливы, — горячо возразил герцог Алансонский, еще ближе придвигаясь к сестре, — я вас люблю, я ваш заступник.

— Франсуа, вы ведь должны сказать мне что-то по поручению королевы-матери?

— Да нет! Клянусь вам, милая сестра, вы ошибаетесь! Почему вы так думаете?

— Потому что вы порываете с дружбой, которая вас связывала с моим мужем; вы решили больше не участвовать в политических делах короля Наваррского.

— В политических делах короля Наваррского?! — повторил герцог Алансонский, совсем смутившись.

— Вот именно. Послушайте, Франсуа, давайте говорить откровенно. Вы много раз признавались в том, что оба не в силах не только подняться, но даже удержаться на должном уровне без взаимной поддержки. Этот союз…

— …теперь стал невозможен, — прервал ее герцог.

— Почему?

— Потому, что у короля свои намерения относительно вашего мужа. Простите! Говоря: «вашего мужа», я обмолвился — я хотел сказать: «Генриха Наваррского». Наша мать все знает. Я связывал себя с гугенотами, думая, что они в милости. Но теперь их избивают, а через неделю не останется и полусотни во всем королевстве. Я протянул руку помощи королю Наваррскому потому, что он был… вашим мужем. Но он больше не ваш муж. Что скажете на это вы, не только самая красивая, но и самая умная женщина во всей Франции?

— Скажу, — ответила Маргарита, — что слишком хорошо знаю нашего брата Карла. Вчера я была свидетельницей одного из его нервных припадков, а каждый из них стоит ему десяти лет жизни; скажу, что его припадки, к несчастью, повторяются все чаще и, по всей вероятности, он проживет недолго; скажу, что недавно умер король польский и многие поговаривают об избрании французского наследного принца на его место; наконец, скажу, что поскольку обстоятельства складываются таким образом, то совсем не время бросать союзников, которые в нужный момент могут нас поддержать, пользуясь сочувствием целого народа и опираясь на собственное королевство.

— А разве то, что вы родному брату предпочитаете чужака, — не измена? И притом гораздо большая.

— Объясните мне, Франсуа, в чем и как я изменила вам?

— Разве не вы вчера просили брата Карла пощадить жизнь короля Наваррского?

— Так что же? — промолвила Маргарита с притворным простодушием.

Герцог вскочил с места и, вне себя, обошел раза два или три комнату, потом вернулся к королеве Наваррской и взял ее неподвижную, застывшую руку.

— Прощайте, сестра, — сказал он, — вы не захотели понять меня, так пеняйте на себя за все несчастья, какие могут с вами случиться.

Маргарита побледнела, но осталась сидеть на месте. Она видела, как герцог выходил из комнаты, но даже не пошевельнулась, чтоб удержать его. Однако едва он успел исчезнуть во мраке потайного хода, как сам вернулся обратно в комнату.

— Слушайте, Маргарита, я забыл сказать вам одну вещь: завтра в этот самый час король Наваррский будет мертв.

Королева вскрикнула; мысль, что она является орудием убийства, внушала ей неодолимый ужас.

— И вы не воспрепятствуете этому убийству? — спросила она. — Вы не спасете вашего лучшего друга и самого верного союзника?

— Со вчерашнего дня мой союзник не король Наваррский.

— А кто же?

— Герцог Гиз. Разгром гугенотов сделал Гиза королем католиков.

— Сын Генриха Второго признает своим королем какого-то лотарингского герцога!

— Вы, Маргарита, в дурном настроении и ничего не понимаете.

— Должна сознаться, что я напрасно пыталась понять вас.

— Вы, дорогая сестра, по своему происхождению не ниже принцессы де Порсиан, а Гиз так же смертен, как и король Наваррский. Теперь предположите три вполне возможных обстоятельства: первое — что наш брат, герцог Анжуйский, будет избран польским королем; второе — что вы полюбите меня, как я люблю вас; ну и третье?.. Третье — что я стану французским королем, а вы… вы… королевой католиков.

Маргарита закрыла лицо руками, пораженная дальновидностью этого юноши, которого никто при дворе не решился бы назвать умным.

— Значит, вы не ревнуете меня к герцогу Гизу, как к королю Наваррскому? — спросила она после минутного молчания.

— Что было, то было! — тихо ответил герцог Алансонский. — А если было к чему ревновать Гиза, так я и ревновал.

— Осуществлению этого замечательного проекта мешает только одно.

— Что?

— Я не люблю герцога Гиза.

— Кого же вы теперь любите?

— Никого.

Герцог Алансонский, перестав понимать сестру, изумленно взглянул на нее, тяжело вздохнул и вышел из комнаты, сжимая холодной рукой лоб так крепко, словно боялся, что он треснет.

Маргарита осталась одна и задумалась. Она совершенно четко понимала, в какой ситуации оказалась. Король лишь не препятствовал Варфоломеевской ночи, а осуществили ее Екатерина Медичи и герцог Гиз. Герцог Гиз и герцог Алансонский теперь объединятся, чтобы извлечь из этого события как можно больше выгод. Смерть короля Наваррского была логичным завершением этого великого разгрома. Как только он умрет, его королевство захватят. Тогда она, Маргарита, останется вдовой — без трона, без власти, а дальше — монастырь, где у нее не будет даже основания тихо скорбеть, оплакивая смерть своего мужа, поскольку он никогда им не был.

На этом ее мысли прервали: Екатерина Медичи прислала к ней спросить, не желает ли Маргарита совершить вместе со всем двором паломничество к расцветшему боярышнику у «Гробницы невинно убиенных».

Первым ее побуждением было отказаться. Но, подумав, что во время такой прогулки представится, быть может, случай узнать что-нибудь новое о судьбе короля Наваррского, Маргарита решила ехать. Она велела сказать, что если ей сейчас подадут лошадь, то она готова сопровождать их величества.

Через пять минут явился паж и доложил, что если королева желает ехать, то может сойти во двор, так как процессия уже трогается в путь.

Король, королева-мать, Таван и самые знатные католики уже сидели на лошадях. Маргарита быстрым взглядом окинула всю эту группу человек в двадцать — короля Наваррского здесь не было. Зато была мадам де Сов, и Маргарита, обменявшись с ней взглядом, поняла, что возлюбленной мужа необходимо что-то сказать ей.

Участники прогулки двинулись в путь и по улице Астрюс выехали на улицу Сент-Оноре. При появлении короля, королевы Екатерины и католических главарей собралась толпа и двинулась за королевской кавалькадой, крича:

— Да здравствует король! Да здравствует месса! Смерть гугенотам!

Кричавшие потрясали еще дымящимися аркебузами и окровавленными шпагами, которые свидетельствовали об их участии в только что свершившихся убийствах.

Поравнявшись с улицей Прувель, участники процессии увидели людей, тащивших обезглавленный труп. Это было тело адмирала Колиньи. Его волокли на Монфокон, чтобы там повесить вверх ногами.

К «Гробнице невинно убиенных» кавалькада въехала через ворота со стороны улицы Шап, теперь улицы Дешаржёр. Духовенство кладбища, предупрежденное о приезде короля и королевы-матери, ждало у ворот, чтобы приветствовать их величества хвалебными речами.

Пока Екатерина выслушивала обращенную к ней речь, мадам де Сов воспользовалась этим временем, чтобы подойти к королеве Наваррской и попросить разрешения поцеловать у нее руку. Когда королева протянула руку, баронесса наклонилась и, целуя руку, всунула ей в рукав свернутую трубочкой записку.

Несмотря на то что мадам де Сов очень ловко и лишь на одну минуту покинула королеву-мать, Екатерина тотчас обнаружила ее отсутствие и обернулась в то мгновение, когда ее приближенная дама целовала Маргарите руку.

Обе женщины заметили этот молниеносный, пронизывающий взгляд, но не смутились. Баронесса отошла от Маргариты и заняла свое место около королевы-матери.

Ответив на обращенную к ней речь, Екатерина с улыбкой поманила пальцем королеву Наваррскую, подзывая ее к себе.

Маргарита подошла.

— Эге, дочь моя! Оказывается, вы с мадам де Сов большие друзья? — произнесла королева по-итальянски.

Маргарита усмехнулась, придав своему красивому лицу самое кислое выражение, какое только могла изобразить.

— Да, — ответила она, — гадюка подползла ко мне и укусила в руку.

— Так, так! — улыбнулась Екатерина. — Мне кажется, что ты ревнуешь.

— Вы ошибаетесь, мадам, — возразила Маргарита, — я не ревную короля Наваррского постольку, поскольку он меня не любит. Я лишь умею отличать своих друзей от врагов, люблю тех, кто меня любит, и не выношу тех, кто ненавидит. Иначе я не была бы вашей дочерью.

Екатерина улыбнулась, показав всем своим видом, что если у нее и были подозрения, то они рассеялись. Кроме того, в эту минуту новые паломники привлекли внимание королевы-матери. Прибыл герцог Гиз во главе отряда дворян-католиков, еще возбужденных продолжавшейся резней. Они сопровождали обитые дорогой тканью крытые носилки, остановившиеся перед королем.

— Герцогиня Неверская! — воскликнул Карл IX. — Так выходите же, красавица и рьяная католичка, примите наши поздравления! Мне рассказали, что вы охотились за гугенотами прямо из своего окна и одного убили камнем, — это правда?

Герцогиня Неверская сильно покраснела.

— Сир, — тихо ответила она, преклоняя колена перед королем, — все было несколько иначе: мне посчастливилось приютить у себя одного раненого католика.

— Отлично, отлично, кузина! Мне можно служить двумя способами: или истреблять моих врагов, или содействовать моим друзьям. Каждый делает, что может. И я уверен, если бы у вас была возможность, то вы сделали бы больше.

В это время народ, видя полное согласие между Карлом IX и лотарингским домом, кричал во все горло:

— Да здравствует король! Да здравствует герцог Гиз! Да здравствует месса!

— Анриетта, вы с нами в Лувр? — спросила королева-мать красавицу герцогиню.

Маргарита подтолкнула свою приятельницу локтем; герцогиня поняла этот знак и ответила:

— Мадам, если на это не будет приказания вашего величества, то — не в Лувр; у меня с ее величеством королевой Наваррской есть в городе одно дело.

— Какие же это у вас дела? — спросила Екатерина.

— Посмотреть очень редкие и очень любопытные греческие книги, которые нашли у одного старого протестантского пастора и перенесли в башню Сен-Жак-Де-ла-Бушри, — ответила Маргарита.

— Лучше бы вы отправились к мосту в Мельниках посмотреть, как швыряют в Сену последних гугенотов, — заявил Карл IX. — Настоящим французам надо быть там.

— Если это угодно вашему величеству, мы именно так и сделаем, — ответила герцогиня Неверская.

Екатерина бросила недоверчивый взгляд на обеих молодых женщин. Насторожившаяся Маргарита перехватила его и с озабоченным видом стала оглядываться по сторонам, беспокойно посматривая вокруг себя. Ее настоящая или притворная тревога не ускользнула от внимания королевы-матери.

— Кого вы ищете?

— Ищу, но нигде не вижу…

— Кого вы ищете? Кого не видите?

— Де Сов, — ответила Маргарита. — Может быть, она уже поехала обратно в Лувр?

— Я говорила, что ты ревнуешь! — прошептала Екатерина на ухо дочери. — О, bestia!.. Так и быть, Анриетта, — продолжала она, пожав плечами, — берите с собой королеву Наваррскую.

Маргарита, продолжая делать вид, что ищет кого-то глазами, нагнулась к уху своей приятельницы и попросила:

— Увези меня скорее, нам надо серьезно поговорить.

Герцогиня Неверская сделала реверанс королю и королеве-матери, потом, склонив голову перед королевой Наваррской, сказала ей:

— Ваше величество, не окажете ли мне честь сесть в мои носилки?

— Хорошо, но только вам придется потом доставить меня в Лувр.

— Мои носилки, мои слуги и я сама в распоряжении вашего величества, — ответила герцогиня Неверская.

Королева Маргарита села в носилки и жестом пригласила свою подругу. Герцогиня повиновалась и почтительно уселась напротив нее на передней скамейке.

Екатерина и сопровождавшие ее дворяне вернулись в Лувр прежней дорогой. Но на обратном пути королева-мать все время говорила что-то на ухо королю, несколько раз указывая ему на мадам де Сов. И каждый раз король смеялся своим особым смехом, производившем более тягостное впечатление, чем угрозы.

Как только крытые носилки двинулись в путь и Маргарита перестала опасаться пытливой зоркости Екатерины, она быстро вытащила из рукава записку мадам де Сов и прочла следующее:

«Я получила приказание вручить королю Наваррскому два ключа: один от комнаты, где он заключен, другой — от моей. Когда он будет у меня, мне предписано задержать его до шести часов утра.

Пусть ваше величество все обдумает, пусть ваше величество решит, пусть ваше величество не считается с моей жизнью».

— Ясно одно, — прошептала Маргарита, — эту несчастную женщину собираются сделать орудием нашей гибели. Но мы еще посмотрим, удастся ли королеву Марго, как называет меня брат Карл, превратить в монахиню!

— От кого это письмо? — спросила герцогиня Неверская, указывая на записку, которую Маргарита прочла и вновь перечитывала с большим вниманием.

— Ах, Анриетта! Мне надо многое сказать тебе, — ответила королева, разрывая записку на мелкие кусочки.

4 Молитва в католической обедне: «Тебя, Бога, славим…»

II

Признания

— Прежде всего, куда мы направляемся? — спросила Маргарита. — Надеюсь, не к мосту в Мельниках?.. Со вчерашнего дня я уже достаточно нагляделась на убийства.

— Я позволю себе доставить ваше величество…

— Прежде всего мое величество просит тебя забыть мое величество… Так куда ты меня доставишь?

— В дом Гизов, если только вы не примете другого решения.

— Нет, нет, Анриетта! Отправимся к тебе. А там нет герцога Гиза и твоего мужа?

— О нет! — воскликнула герцогиня с такой радостью, что ее изумрудные глаза даже засверкали. — Нет ни моего деверя, ни мужа, никого! Я свободна, как ветер, как птица, как облака… Свободна, вы слышите, королева? Понимаете ли вы, сколько счастья в этом слове: свободна? Хожу, куда хочу, делаю, что хочу!.. Ах, бедняжка королева! Вы не свободны! Поэтому вы и вздыхаете…

— Ходишь, куда хочешь, делаешь, что хочешь! Разве это все? И вся твоя свобода сводится лишь к этому? Уж очень ты весела, у тебя есть что-то, кроме свободы?

— Ваше величество обещали начать признания.

— Опять «ваше величество»! Послушай, Анриетта, мы поссоримся! Разве ты забыла наш уговор?

— Нет. «Быть к вам почтительной на людях и твоей безрассудной поверенной с глазу на глаз». Не так ли, мадам? Не так ли, Маргарита?

— Да, да! — с улыбкой ответила королева.

— Никаких родовых споров, никакого коварства в любви; все честно, благородно, откровенно; словом, оборонительный и наступательный союз, имеющий единственную цель: искать и на лету хватать ту мимолетность, которая зовется счастьем, если удастся.

— Прекрасно, моя герцогиня! Именно так! И в знак возобновления нашего договора поцелуй меня.

И две прелестные женщины, одна бледная, охваченная грустью, другая цветущая, белокурая и радостная, красиво наклонили друг к другу свои головки и так же крепко соединили свои губки, как и мысли.

— Так, значит, что-то случилось? — спросила герцогиня, с любопытством смотря на Маргариту.

— Разве мало новостей принесли последние два дня?

— Ах! Я говорю о любви, а не о политике. Когда нам будет столько лет, сколько мадам Екатерине, тогда и займемся политикой. Но нам, красавица королева, по двадцать лет, — поговорим же о другом. Слушай, ты замужем по-настоящему?

— За кем? — рассмеялась Маргарита.

— Ох, ты успокоила меня!

— Знаешь, Анриетта, то, что успокоило тебя, меня приводит в ужас. Мне не миновать супружеского ложа.

— Когда же?

— Завтра.

— Вот так так! Правда? Бедная подружка! И это так необходимо?

— Да.

— Дьявольщина, как говорит один мой знакомый. Это очень грустно.

— У тебя есть знакомый, который говорит «дьявольщина»? — спросила Маргарита.

— Да.

— А кто он такой?

— Ты все расспрашиваешь меня, а ведь рассказывать должна ты. Заканчивай ты, а уж тогда начну я.

— В двух словах — вот что: король Наваррский влюблен в другую, а мною не интересуется. Я ни в кого не влюблена, но не хочу принадлежать и ему. А между тем нам обоим необходимо изменить свое представление о нашем браке или, по крайней мере, сделать вид, что мы его изменили. Срок для этого — завтрашнее утро.

— Что ж тут сложного?! Перемени свое представление, и — уж будь уверена! — он свое переменит!

— Вот в том-то и сложность, что мне меньше, чем когда-либо, хотелось бы менять свое.

— Надеюсь, только в отношении мужа?

— Анриетта, меня тревожит совесть.

— В каком смысле?

— В религиозном. Ты делаешь различие между католиками и гугенотами?

— В политике?

— Да.

— Конечно.

— А в любви?

— Милый друг, мы, женщины, до такой степени снисходительны в этом вопросе, что допускаем любые секты и поклоняемся нескольким богам.

— В одном-едином, не так ли?

— Да, да, — ответила герцогиня с чувственным огоньком в глазах, — в том боге, у которого повязка на глазах, на боку колчан, а за спиной крылья и кого зовут Амур, Эрос, Купидон. Дьявольщина! Да здравствует служение ему!

— Однако у тебя очень своеобразный способ ему служить: ты швыряешь камнями в головы гугенотов.

— Будем поступать хорошо, а там пусть себе болтают, что хотят. Ах, Маргарита! Как извращаются самые лучшие понятия и самые лучшие поступки в устах толпы!

— Толпы?! Но, помнится, тебя расхваливал мой брат Карл?

— Твой брат Карл, Маргарита, страстный охотник, целыми днями трубит в рог и от этого очень похудел… Я не принимаю даже его похвал. Кроме того, я же ответила твоему брату. Ты разве не слышала?

— Нет, ты говорила слишком тихо.

— Тем лучше, мне придется больше рассказать тебе… Но Маргарита! Ведь ты же не закончила?

— Дело в том… в том…

— В чем?

— …в том, что если твой камень, о котором говорил мой брат Карл, имел политическое значение, то я лучше воздержусь, — смеясь, ответила королева.

— Ясно! — сказала Анриетта. — Ты выбрала себе гугенота. Тогда, чтобы успокоить твою совесть, я обещаю тебе в следующий раз избрать своим любовником гугенота.

— Ага! Значит, на этот раз это католик?

— Дьявольщина! — воскликнула герцогиня.

— Ладно! Ладно! Все понятно.

— А каков наш гугенот?

— Его я не выбирала, этот молодой человек для меня ничто и, вероятно, никогда ничем не будет.

— Но это не причина, чтобы не рассказать мне о нем. Ты знаешь, как я любопытна. А все-таки, каков же он?

— Несчастный молодой человек, красивый, как Нисос Бенвенуто Челлини, укрылся у меня, спасаясь от убийц.

— Ха-ха-ха! А ты сама его слегка не поманила?

— Бедный юноша! Не смейся, Анриетта, — в эту минуту он еще находится между жизнью и смертью.

— Он болен?

— Тяжело ранен.

— Но раненый гугенот в теперешние времена — большая обуза! И что ты делаешь с этим раненым гугенотом, который для тебя ничто и никогда ничем не будет?

— Я его прячу у себя в кабинете и хочу спасти.

— Он красив, молод, он ранен; ты его прячешь у себя в кабинете, ты хочешь его спасти. Тогда твой гугенот будет крайне неблагодарным человеком, если не проявит большой признательности!

— Он ее уже проявляет; боюсь только… не больше ли, чем мне хотелось бы.

— А этот бедный молодой человек… тебя интересует?

— Мне его жаль.

— Ох уж эта жалость! Бедняжка королева, вот эта добродетель и губит нас, женщин!

— Да, ты понимаешь — ведь каждую минуту ко мне могут войти и король, и герцог Алансонский, и моя мать, и, наконец, мой муж!

— Ты хочешь попросить меня, чтобы я приютила у себя твоего гугенотика, пока он болен, а когда он выздоровеет, вернула его тебе, не так ли?

— Насмешница! Нет, клянусь тебе, у меня и в мыслях этого нет, — ответила Маргарита. — Но если бы ты нашла возможность спрятать у себя несчастного юношу, если бы ты могла сохранить ему жизнь, которую я спасла, то, конечно, я была бы искренне признательна тебе. В доме Гизов ты свободна, за тобой не подсматривают ни муж, ни деверь, а кроме того, за твоей комнатой, куда, к счастью для тебя, никто не имеет права входить, есть кабинет вроде моего. Так разреши мне на время воспользоваться этим кабинетом, чтобы приютить моего гугенота; когда он выздоровеет, ты отворишь клетку, и птичка улетит.

— Милая королева, есть одно затруднение: клетка занята.

— Как? Значит, ты тоже спасла кого-нибудь?

— Об этом-то я и говорила твоему брату Карлу.

— А-а, понимаю — вот почему ты говорила тихо, так, что я не слышала.

— Послушай, Маргарита, это замечательное приключение, не менее прекрасное, не менее поэтичное, чем твое. Когда я оставила тебе шестерых телохранителей, а с шестью остальными отправилась в дом Гизов, я видела, как поджигали и грабили один дом, отделенный от дома моего деверя только улицей Катр-Фис. Вхожу к себе, вдруг слышу женские крики и мужскую ругань. Выбегаю на балкон, и прежде всего мне бросается в глаза шпага, которая своим сверканием, казалось, озаряла всю улицу. Я залюбовалась этим неистовым клинком: люблю красивое!.. Затем, естественно, стараюсь разглядеть и руку, приводившую в движение клинок, и того, кому принадлежит сама рука. Гляжу в сторону криков и стука шпаг и вижу наконец мужчину… героя, своего рода Аякса, сына Теламона, слышу его голос — голос Стентора, прихожу в восхищение, вся трепещу, вздрагиваю при каждом угрожающем ему ударе, при каждом его выпаде. Четверть часа я испытывала такое волнение, какого, поверишь ли, я не чувствовала никогда, — я даже не думала, что оно вообще возможно. Я стояла молча, затаив дыхание, забыв себя, как вдруг мой герой скрылся.

— Как это случилось?

— На него свалился камень, брошенный в него какой-то старухой; тогда, подобно Киру, я обрела голос и закричала: «Ко мне! На помощь!» Прибежали мои телохранители, подхватили его, подняли и перенесли в ту комнату, которую ты просишь для своего питомца.

— Увы! Я понимаю тебя, Анриетта, и тем больше, что твое приключение почти такое же, как мое.

— С той только разницей, моя королева, что я слуга моего короля и моей религии и мне не нужно куда-то прятать моего Аннибала де Коконнас.

— Его зовут Аннибал де Коконнас? — повторила Маргарита и расхохоталась.

— Грозное имя, не правда ли? — сказала Анриетта. — И тот, кто носит это имя, его достоин. Какой боец, дьявольщина! И сколько крови пролил! Надень свою маску, милая королева, — вот и наш дом.

— Зачем же маска?

— Затем, что я хочу показать тебе моего героя.

— Он красив?

— Во время битвы он мне казался бесподобным. Правда, то было ночью, в зареве пожарищ. Сегодня утром, при дневном свете, должна признаться, он произвел на меня меньшее впечатление. Но думаю, что он тебе понравится.

— Итак, моему подопечному отказывают в доме Гизов. Очень жаль, потому что дом Гизов — самое последнее место, где вздумают разыскивать гугенотов.

— Нисколько не отказывают: сегодня же вечером я велю перенести его сюда; один будет лежать в правой части комнаты, а другой — в левой.

— Но если они узнают, что один из них протестант, а другой католик, они съедят друг друга.

— О, этого можно не опасаться. Коконнас получил такой удар в лицо, что почти ничего не видит, а у твоего гугенота такая рана в груди, что он почти не может двигаться… а кроме того, попроси его не говорить на религиозные темы, и все пойдет как нельзя лучше!

— Да будет так!

— Решено! Пойдем в дом.

— Благодарю, — сказала Маргарита, пожимая руку своей приятельницы.

— Здесь, мадам, вы опять будете вашим величеством, — предупредила герцогиня Неверская, — и разрешите мне принять вас в доме Гизов, как это подобает по отношению к королеве Наваррской.

И герцогиня, сойдя с носилок, почти стала на одно колено, чтобы помочь выйти Маргарите, потом, указав рукой на двери в дом, охраняемые двумя часовыми с аркебузами, последовала сзади в нескольких шагах от королевы, которая величественно шествовала впереди герцогини, сохранявшей смиренный вид все время, пока они были у всех на виду. Придя к себе в комнату, она затворила дверь и позвала свою камеристку, очень подвижную сицилианку.

— Мика, — спросила она по-итальянски, — как здоровье графа?

— Все лучше и лучше, — ответила камеристка.

— А что он делает?

— Думаю, что сейчас он закусывает.

— Это хорошо, — сказала Маргарита, — если вернулся аппетит, то это добрый признак.

— Ах, правда, я ведь и забыла, что ты ученица Амбруаза Паре! Ступай, Мика.

— Ты выгоняешь ее?

— Да, пусть сторожит нас.

Мика вышла.

— Теперь, — обратилась герцогиня к Маргарите, — ты сама войдешь к нему или пригласить его сюда?

— Ни то ни другое — я хочу посмотреть на него, но так, чтобы он меня не видел.

— Но ведь на тебе будет маска!

— Он потом может узнать меня по волосам, по рукам, по украшениям…

— О, как стала осторожна милая королева с тех пор, как вышла замуж!

Маргарита улыбнулась.

— Тогда… есть только один способ, — продолжала герцогиня.

— Какой?

— Посмотреть на него в замочную скважину.

— Хорошо, веди меня.

Герцогиня взяла Маргариту за руку и повела к двери, завешенной ковром, затем встала на одно колено и приложила глаз к замочной скважине.

— Отлично, — сказала герцогиня, — он сидит за столом лицом к нам. Иди смотри.

Королева Маргарита заняла место своей приятельницы и тоже приложила глаз к замочной скважине. Коконнас, как и говорила герцогиня, сидел за столом, уставленным всякими яствами, и, несмотря на свои раны, отдавал им должную честь.

— Ах, боже мой! — воскликнула Маргарита, отстраняясь.

— Что такое? — удивилась герцогиня.

— Невероятно! Нет!.. Да! Клянусь душой, это тот самый!

— Какой «тот самый»?

— Тс-с! — прошептала Маргарита, поднимаясь и хватая подругу за руку. — Тот самый, который хотел убить моего гугенота, ворвался ко мне в комнату и на моих глазах ударил его шпагой! Какое счастье, Анриетта, что он не видел меня здесь!

— Значит, ты видела его в бою? Не правда ли, он прекрасен?

— Не знаю, — ответила Маргарита, — я смотрела только на того, кого он преследовал.

— А как зовут того гугенота, которого он преследовал?

— Ты не скажешь ему?

— Нет, даю слово.

— Лерак де Ла Моль.

— И как ты его находишь?

— Месье де Ла Моля?

— Нет, месье Коконнаса.

— Как тебе сказать? — произнесла Маргарита. — По-моему…

Она замолчала.

— Ну, ну, — настаивала герцогиня, — я вижу, ты сердишься на него за то, что он ранил твоего гугенота?

— Мне кажется, — смеясь ответила Маргарита, — что мой гугенот в долгу не остался, и тот рубец, который он оставил твоему под глазом…

— Значит, они квиты, и мы можем их примирить! Присылай своего раненого ко мне.

— Не теперь, а попозже.

— Когда же?

— Когда ты переведешь своего католика в другую комнату.

— В какую же?

Маргарита только взглянула на свою приятельницу, не промолвив ни слова, герцогиня тоже посмотрела на нее и рассмеялась.

— Ну хорошо! — сказала герцогиня. — Итак — союз! Более тесный, чем когда-либо.

— Искренняя дружба и навсегда! — ответила королева. — Какой же наш пароль, наш условный знак — на случай, если мы понадобимся друг другу?

— Тройное имя твоего триединого бога: Eros — Cupido — Amor.

Приятельницы еще раз расцеловались, в двадцатый раз пожали друг другу руки и расстались.

III

Ключи открывают не только те двери, для которых сделаны

Возвратясь в Лувр, королева Наваррская застала Жийону в большом волнении. Пока Маргарита отсутствовала, приходила мадам де Сов и оставила ключ, который ей прислала королева-мать. Ключ был от комнаты, где находился в заключении Генрих Наваррский. Было ясно, что Екатерине зачем-то нужно, чтобы Беарнец провел ночь у мадам де Сов.

Маргарита, взяв ключ и вертя его в руках, продумала каждое слово из письма баронессы, взвесила значение каждой буквы и, наконец, как будто разгадала замысел матери.

Она взяла перо, обмакнула в чернила и написала:

«Сегодня вечером не ходите к мадам де Сов, а будьте у королевы Наваррской.

Маргарита».

Потом свернула записку в трубочку, всунула ее в полую часть ключа и приказала Жийоне, как только стемнеет, подсунуть этот ключ под дверь комнаты, где находился Генрих.

Закончив с этим, Маргарита подумала о раненом, заперла все двери, вошла в кабинет и, к своему великому удивлению, застала Ла Моля одетого в его разорванное, испачканное кровью платье.

Увидев ее, он сделал попытку встать, но зашатался, не смог удержаться на ногах и упал на софу, превращенную в кровать.

— Месье, что это такое? Почему вы так плохо выполняете назначения вашего врача? — спросила Маргарита. — Я предписала вам покой, а вы, вместо того чтобы слушаться меня, делаете все наоборот!

— Мадам, — сказала Жийона, — я не виновата. Я просила, умоляла графа не делать этого, а он мне заявил, что больше не останется в Лувре ни часа.

— Уйти из Лувра?! — произнесла Маргарита, с изумлением глядя на молодого человека, потупившего глаза. — Да это немыслимо! Вы не можете ходить, вы бледны, у вас нет сил, дрожат колени, из раны еще сегодня утром сочилась кровь!..

— Мадам! Так же горячо, как я вчера благодарил ваше величество за то, что вы дали мне убежище, так же горячо молю вас разрешить мне уйти сегодня.

— Я даже не знаю, как назвать такое безрассудное решение, — ответила изумленная королева, — это хуже, чем неблагодарность!

— О мадам! — воскликнул Ла Моль, умоляюще складывая руки. — Не обвиняйте меня в неблагодарности! Чувство признательности к вам я сохраню на всю жизнь!

— Значит, ненадолго! — сказала Маргарита, тронутая искренностью, звучавшей в его словах. — Или ваши раны откроются — и вы умрете от потери крови, или же в вас признают гугенота — и вы не сделаете и ста шагов по улице, как вас убьют!

— И все-таки я должен уйти из Лувра, — прошептал Ла Моль.

— Должны?! — повторила Маргарита, глядя на него ясным, глубоким взглядом; затем, слегка побледнев, сказала: — Да! Да! Понимаю! Извините, месье! У вас за стенами Лувра, конечно, есть женщина, которую ваше отсутствие мучительно тревожит. Это справедливо, это естественно, я это понимаю. Почему же вы сразу не сказали… или, вернее, как я сама не подумала об этом?! Долг хозяина — оберегать чувства своего гостя так же, как и лечить его раны; ухаживать за его душой так же, как за телом.

— Увы, мадам, вы далеки от истины, — ответил Ла Моль. — У меня почти нет родных, а в Париже меня вообще никто не знает. Первый же человек, с которым я познакомился в этом городе, пытался меня убить, а первая женщина, которая со мной заговорила, были вы, ваше величество.

— Тогда почему же вы хотите уйти? — удивилась Маргарита.

— Потому, что всю прошлую ночь ваше величество совсем не спали, и потому, что этой ночью…

Маргарита покраснела.

— Жийона, — сказала она, — уже темнеет, я думаю, что время отнести ключ.

Жийона улыбнулась и вышла.

— Но если вы здесь одиноки, у вас нет друзей, что же вы будете делать? — спросила Маргарита.

— У меня будет много друзей. Когда за мной гнались, я вспомнил о своей матери — она была католичка; мне чудилось, что она летит впереди меня по пути в Лувр и держит в руке крест; тогда я дал обет принять вероисповедание моей матери, если Господь сохранит мне жизнь. Господь сделал больше, чем спас мне жизнь: он послал мне такого ангела, чтоб я полюбил жизнь.

— Но вы не можете ходить, вы не пройдете и ста шагов, как упадете в обморок.

— Мадам, сегодня я пробовал ходить по кабинету; правда, хожу я медленно и ходить мне тяжело, но только бы дойти до Луврской площади, а там — будь что будет!

Маргарита, подперев голову рукой, задумалась.

— А почему вы больше не говорите о короле Наваррском? — спросила она, преследуя определенную цель. — Что же, с желанием переменить вероисповедание у вас пропало и желание служить королю Наваррскому?

— Мадам, вы коснулись истиной причины того, почему я хочу уйти… Я знаю, что королю Наваррскому грозит большая опасность, и всего вашего влияния как принцессы крови едва ли хватит, чтобы спасти ему жизнь.

— Что такое, месье? Что это значит? — воскликнула королева. — О какой опасности вы говорите?

— Мадам, — нерешительно ответил Ла Моль, — в том кабинете, где меня поместили, все слышно.

«Верно, — подумала королева, — то же самое говорил мне и герцог Гиз».

— Так что же вы слышали? — громко спросила она.

— Прежде всего — разговор вашего величества с вашим братом сегодня утром.

— С Франсуа? — покраснела королева.

— Да, с герцогом Алансонским. Затем, когда вас не было, — разговор мадемуазель Жийоны с мадам де Сов.

— Так эти два разговора…

— Да, мадам! Вы замужем всего неделю, вы любите своего супруга. И вслед за герцогом Алансонским и мадам де Сов придет ваш муж. Он будет поверять вам свои тайны. А я не должен их слышать; я был бы лишним… я не могу, не должен… и прежде всего я не хочу быть лишним!

Тон, которым были произнесены эти слова, дрожь в голосе и смущенный вид юноши явились внезапным откровением для Маргариты.

— Так! Значит, из кабинета вы слышали все, что говорилось в этой комнате?

— Да, мадам.

— И чтобы ничего больше не слышать, вы хотите уйти сегодня вечером или сегодня ночью?

— Сейчас, мадам! Если ваше величество милостиво разрешите мне уйти.

— Бедный ребенок! — ласково сказала Маргарита.

Удивленный таким участливым ответом, Ла Моль робко поднял голову; его глаза встретились с глазами Маргариты, и, точно притянутый какой-то магнетической силой, он был уже не в состоянии оторваться от ясного, глубокого взгляда, а королева откинулась на спинку кресла и наслаждалась тем, что, сидя в полумраке за спущенной ковровой занавеской, могла свободно читать в душе Ла Моля и при этом не выдавать себя ничем.

— Значит, вы считаете, что неспособны хранить тайну? — мягко спросила она.

— Мадам, у меня жалкий характер, — ответил Ла Моль, — я не уверен в самом себе и не выношу чужого счастья.

— Но чьего же счастья? — улыбаясь, спросила королева. — Ах да! Счастья короля Наваррского! Бедный Генрих!

— Вот видите, мадам, он счастлив! — воскликнул Ла Моль.

— Счастлив?..

— Да, потому что ваше величество его жалеет.

Маргарита теребила в руках шелковый кошелек и выдергивала из него ниточки шитого золотом узора.

— Итак, вы не хотите видеться с королем Наваррским, — сказала она. — Это ваше твердое решение?

— Боюсь, что теперь я буду в тягость его величеству…

— А с моим братом, герцогом Алансонским?

— С герцогом Алансонским?! — воскликнул Ла Моль. — О нет! Нет, мадам! Его я хочу видеть еще меньше, чем короля Наваррского!

— Почему же? — спросила королева, взволнованная до такой степени, что ее голос почти дрожал.

— Потому, что я стал слишком плохим гугенотом, чтобы преданно служить его величеству королю Наваррскому, и еще недостаточно хорошим католиком, чтобы войти в число друзей герцога Алансонского и герцога Гиза.

На этот раз королева потупила глаза, чувствуя, как это неожиданное заключение глубоко отозвалось в ее сердце; она сама не могла понять, радость или боль причинили ей слова Ла Моля. В эту минуту вошла Жийона. Маргарита бросила на нее вопросительный взгляд. Жийона тоже взглядом дала понять, что ей удалось передать ключ королю Наваррскому.

— Месье де Ла Моль горд, — сказала Маргарита, — и я не решаюсь сделать ему одно предложение, которое он, без сомнения, отвергнет.

Ла Моль встал, сделал шаг к королеве и хотел склониться перед ней в знак готовности повиноваться, но от сильной, острой боли у него выступили слезы, и он, чувствуя, что вот-вот упадет, схватился за стенной ковер, чтоб удержаться на ногах.

— Вот видите, — воскликнула Маргарита, подбегая к нему и поддерживая его, — вот видите, я вам еще нужна!

Едва заметно шевеля губами, он прошептал:

— О да! Как воздух, которым я дышу, как свет, который вижу!

В это мгновение послышались три удара в дверь.

— Мадам, вы слышите? — испуганно спросила Жийона.

— Уже! — прошептала королева.

— Отпереть?

— Подожди. Это может быть король Наваррский.

— О мадам! — воскликнул Ла Моль, которому слова Маргариты придали силы, хотя она произнесла их шепотом, в полной уверенности, что ее услышит только Жийона: — Мадам, молю вас на коленях: удалите меня из Лувра, живого или мертвого! Сжальтесь надо мной! Ах, вы не хотите отвечать! Хорошо! Тогда я буду говорить! А когда я заговорю, то, надеюсь, вы сами меня выгоните.

— Замолчите, несчастный! — сказала королева, находя неизъяснимое очарование в этих упреках молодого человека. — Замолчите сейчас же!

— Мадам, повторяю: из этого кабинета все слышно, — продолжал Ла Моль, не услышав в ее тоне той строгости, которой он ожидал. — Не дайте мне умереть такой смертью, какой не выдумать самым жестоким палачам!

— Молчите! Молчите! — приказала Маргарита.

— Как вы безжалостны, мадам! Вы не хотите ничего слушать, не хотите ничего понять. Поймите же, что я люблю вас!..

— Молчите, вам говорят! — прервала его королева, закрыв ему рот своей теплой душистой ладонью.

Ла Моль прижал ее к своим губам.

— Все-таки… — прошептал он.

— …все-таки замолчите, ребенок! Это еще что за бунтовщик, который не повинуется своей королеве?

Затем Маргарита выбежала из кабинета, заперла дверь и прислонилась к стене, стараясь успокоить биение сердца.

— Жийона, отвори! — сказала Маргарита.

Жийона вышла, и мгновение спустя из-за дверной занавески показалось хитрое, умное и немного встревоженное лицо короля Наваррского.

— Вы вызывали меня, мадам? — спросил он Маргариту.

— Да! Ваше величество получили мое письмо?

— Получил и должен признаться, что был удивлен, — ответил Генрих, оглядываясь с некоторым недоверием, впрочем, очень быстро рассеявшимся.

— И встревожены, не правда ли?

— Сознаюсь, мадам. Однако, несмотря на то что я окружен беспощадными врагами и еще более опасными друзьями, я вспомнил, как однажды в ваших глазах светилось великодушие — это было в вечер нашей свадьбы; и как в другой раз в них засияла звезда мужества — это было вчера, в день, когда я должен был умереть.

— Итак, месье? — улыбаясь, спросила Маргарита своего мужа, видимо, старавшегося проникнуть в ее душу.

— Итак, мадам, я вспомнил это и, прочитав вашу записку с предложением явиться к вам, тотчас сказал себе: безоружному узнику, королю Наваррскому, оставшемуся без друзей, нет другого средства погибнуть с блеском и достоинством, как умереть от предательства собственной жены, и я пришел.

— Сир, вы будете говорить по-другому, — ответила Маргарита, — когда узнаете, что все происходящее в данную минуту — дело рук женщины, которая вас любит и… которую любите вы.

В ответ на эти слова Генрих Наваррский чуть не попятился, и его серые проницательные глаза взглянули из-под черных бровей вопросительно и с любопытством.

— О, успокойтесь, сир! — улыбаясь, сказала, королева. — Я вовсе не собираюсь утверждать, что эта женщина — я.

— Однако, мадам, ведь вы велели передать мне ключ? Ведь это же ваш почерк?

— Да, я признаю, что это мой почерк, не отрицаю и того, что эта записка от меня. А ключ — это уж другое дело. Если хотите знать, то, прежде чем дойти до вас, он побывал в руках четырех женщин.

— Четырех?! — изумленно воскликнул Генрих.

— Да, четырех, — подтвердила королева. — В руках королевы-матери, мадам де Сов, Жийоны и моих.

Генрих Наваррский задумался над этой загадкой.

— Давайте говорить серьезно и прежде всего откровенно, — сказала Маргарита. — Сегодня пронесся слух, что ваше величество дали согласие отречься от протестантского вероисповедания. Так ли это?

— Этот слух неверен, мадам, я еще не давал согласия.

— Но вы уже решились?

— Вернее, я обдумываю этот вопрос. Что делать, если тебе двадцать лет и ты почти король? Есть вещи, которые стоят католической обедни.

— И в числе этих вещей — жизнь, не правда ли?

Генрих не удержался от улыбки.

— Сир, вы не хотите быть со мной откровенным! — упрекнула его Маргарита.

— Я не могу быть полностью откровенен со своими союзниками, а мы, как вам известно, пока только союзники. Если бы вы были и союзницей… и…

— …и женой, вы хотите сказать, да?

— Да, и женой.

— Тогда бы?

— Тогда совсем другое дело; я, может быть, стремился бы остаться королем гугенотов, каким меня считают… Теперь я должен быть доволен, если сохраню жизнь.

Маргарита так пристально посмотрела на него, что это насторожило бы и не такого проницательного человека, как Генрих Наваррский.

— И вы уверены, что у вас получится? — спросила она.

— Более или менее, — ответил Генрих. — Вы знаете, мадам, что в этом мире никогда нельзя быть уверенным ни в чем.

— Но ведь вы, ваше величество, обнаруживаете такую умеренность и такое бескорыстие в своих делах, что, отказавшись от короны и от веры, вероятно, откажетесь, как некоторые надеются, и от своего союза с французской принцессой.

В эти слова было вложено такое глубокое значение, что Генрих вздрогнул, но мгновенно подавил волнение.

— Мадам, соблаговолите припомнить, что в данную минуту я не обладаю свободой воли. Следовательно, я поступлю так, как мне прикажет французский король. Если бы в таком вопросе, где речь идет ни много ни мало как о моем престоле, о моей чести и о моей жизни, спросили моего мнения, я предпочел бы не строить свое будущее на основе насильственного брака, а запрятать себя в какой-нибудь замок и охотиться или в какой-нибудь монастырь и каяться в грехах.

Этот спокойный отказ от своих королевских прав, это отречение от мирских дел испугали Маргариту. Ей в голову пришла мысль о том, что расторжение их брака уже согласовано между Карлом IX, Екатериной и королем Наваррским. Почему бы им не обмануть ее и не принести в жертву? Потому только, что она сестра одного и дочь другой? Но она уже знала, что основывать на этом свою личную безопасность нельзя. Честолюбие заговорило в сердце молодой женщины или, вернее, молодой королевы, которая стояла настолько выше малодушия обычной женщины, что не могла ему поддаться и поступиться чувством своего достоинства. Да и у каждой женщины, даже заурядной, если она действительно любит, любовь несовместима с унижением, потому что настоящая любовь тоже честолюбива.

— Ваше величество, как видно, — сказала Маргарита с насмешливым пренебрежением, — не очень верит в звезду, горящую над головой каждого монарха.

— Сейчас мне не стоит разыскивать свою звезду; ее закрыла грозовая туча, которая грохочет надо мной.

— А если женщина своим дыханием разгонит эту тучу и покажет вам вашу звезду, гораздо более яркую, чем раньше?

— Это очень трудно, — ответил Генрих.

— Вы отрицаете существование такой женщины?

— Нет, я только отрицаю ее силу.

— То есть — ее волю?

— Я сказал — силу и повторяю это. Женщина только тогда по-настоящему сильна, когда любовь и личный интерес действуют в ней с равной силой; когда же ею движет только одно из этих чувств, то женщина так же уязвима, как Ахиллес. А если я не заблуждаюсь, то на любовь данной женщины я не могу рассчитывать?

Маргарита промолчала.

— Послушайте, — продолжал Генрих Наваррский, — при последнем ударе колокола на Сен-Жермен-Л’Озеруа вы, вероятно, стали думать о том, как вам отвоевать свою свободу, которую другие сделали залогом истребления моих сторонников. Мне же пришлось думать, как спасти собственную жизнь. Это было самым важным… Я отлично сознаю, что Наварра потеряна для нас, но Наварра — пустяки в сравнении со свободой, вернувшей вам возможность громко говорить в собственной комнате, а вы не смели это делать тогда, когда вас кто-то подслушивал из кабинета.

Несмотря на напряженное раздумье, Маргарита невольно улыбнулась. Король Наваррский встал с места, собираясь уходить, так как был двенадцатый час ночи и в Лувре все уже спали или, во всяком случае, делали вид, что спят.

Он сделал три шага к входной двери, но вдруг остановился, как будто лишь сейчас вспомнив о том, что привело его сюда.

— Да! Вы, может быть, хотели что-нибудь сказать мне, — спросил Генрих, — или вы только желали предоставить мне возможность поблагодарить вас за ту отсрочку, которую вчера дало мне ваше мужественное появление в Оружейной палате короля? Не отрицаю, что это было очень кстати, и вы, как некая античная богиня, спустились на место действия в самую нужную минуту, чтобы спасти мне жизнь.

— Несчастный! — сказала Маргарита, понизив голос и хватая мужа за руку. — Как вы не понимаете, что ничего не спасено — ни ваша свобода, ни ваша корона, ни ваша жизнь! Слепой! Безумец! Жалкий безумец! Неужели в моем письме вы не увидели ничего, кроме того, что вам назначено свидание? Неужели вы вообразили, что оскорбленная вашей холодностью Маргарита желает получить удовлетворение?

— Да, признаюсь, что… — начал и не договорил изумленный Генрих.

Королева пожала плечами непередаваемым, особенным движением.

В это мгновение послышался странный звук, точно чем-то острым царапали потайную дверь.

Маргарита подвела к ней короля Наваррского.

— Слушайте, — сказала она.

— Королева-мать выходит из своих покоев, — произнес чей-то прерывающийся от страха голос, и Генрих тотчас узнал голос мадам де Сов.

— Куда она идет? — спросила Маргарита.

— К вашему величеству.

Быстро удаляющийся шорох шелкового платья дал знать, что мадам де Сов убежала.

— Ого! — произнес Генрих Наваррский.

— Я так и знала, — сказала Маргарита.

— Я тоже опасался этого, — ответил Генрих, — и вот доказательство, глядите.

Он быстрым движением руки расстегнул черный бархатный колет, и Маргарита увидела на его груди тонкую стальную кольчугу и длинный миланский кинжал, который сверкнул в руке у Генриха, как змея, освещенная лучами солнца.

— Вряд ли здесь помогут кинжал и панцирь! — воскликнула Маргарита. — Спрячьте, сир, спрячьте ваш кинжал: да, это королева-мать! Но королева-мать — одна.

— А все же…

— Замолчите! Я слышу — вот она!

И, нагнувшись к уху Генриха, она что-то прошептала ему, он выслушал ее внимательно, но с удивлением, и в ту же минуту исчез за пологом кровати.

Маргарита с легкостью пантеры метнулась к кабинету, где, весь дрожа, сидел Ла Моль, отперла дверь, в темноте нашла молодого человека и сжала его руку.

— Тише! — шепнула королева, наклоняясь к нему так близко, что Ла Моль почувствовал на своем лице влажное, теплое, душистое дыхание. — Тише!

Затем она вернулась в комнату, затворила дверь, распустила волосы, разрезала кинжальчиком шнурки на платье и бросилась в постель.

И вовремя: в замке потайной двери уже поворачивали ключ. У Екатерины Медичи были запасные ключи от всех дверей в Лувре.

— Кто там? — крикнула молодая женщина, услышав, как Екатерина приказывала четырем сопровождавшим ее дворянам сторожить за дверью.

Маргарита, как будто перепуганная неожиданным вторжением в ее комнату, выскочила из-за полога на приступок кровати, одетая в белый пеньюар, и сделала такое изумленное лицо при виде Екатерины, что обманула даже эту флорентийку, затем подошла к ней и поцеловала руку.

IV

Вторая брачная ночь

Екатерина с необычайной быстротой оглядела комнату. Бархатные ночные туфельки на приступке кровати, разбросанное по стульям одеяние Маргариты, сама Маргарита, протиравшая глаза, чтобы очнуться от сна, — все убедило Екатерину, что ее дочь до этого спала.

Королева-мать улыбнулась как человек, достигший своего, подвинула к себе кресло и сказала:

— Садитесь, Маргарита, давайте побеседуем.

— Мадам, я слушаю.

— Пора, дочь моя, — произнесла Екатерина, тихо закрывая глаза, как будто что-то обдумывая или скрывая, — пора понять вам, как мы жаждем, ваш брат и я, сделать вас счастливой.

Для тех, кто знал Екатерину, такое вступление звучало страшно.

«Что-то она скажет?» — подумала Маргарита.

— Конечно, — продолжала флорентийка, — выдавая вас замуж, мы совершали одно из тех политических деяний, какие диктуются правителям соображениями о пользе государства. Но надо сказать вам, бедное дитя, мы не предполагали, что нелюбовь короля Наваррского к вам, молодой, красивой, обольстительной женщине, окажется до такой степени непреодолимой.

Маргарита встала и, запахнув свой пеньюар, сделала матери чинный реверанс.

— Я только сегодня вечером узнала, — продолжала королева-мать, — иначе я бы зашла к вам раньше… узнала, что ваш муж далек от мысли оказать вам те знаки внимания, какие подобают не только красивой женщине, но и принцессе королевской крови.

Маргарита вздохнула, и Екатерина, поощренная немым согласием, продолжала свою речь:

— То обстоятельство, что король Наваррский на глазах у всех позволяет себе ухаживать за одной из моих прислужниц, влюблен в нее до неприличия, пренебрегает любовью женщины, которую благоволили дать ему в супруги, — это несчастье, но помочь вам в этом мы, всемогущие, бессильны, хотя самый последний дворянин в нашем королевстве наказал бы за это своего зятя, вызвав его на поединок или уступив это право своему сыну.

Маргарита потупила голову.

— Уже давно, дочь моя, я вижу по вашим заплаканным глазам, по вашим резким выходкам против этой Сов, что рана в вашем сердце сочится кровью уже не тайно внутри вас, несмотря на все ваши старания скрыть ее.

Маргарита вздрогнула: полог кровати чуть всколыхнулся, но, к счастью, Екатерина этого не заметила.

— Эту рану, — говорила она, всем своим видом демонстрируя сочувствие, — эту рану, дитя мое, может исцелить лишь материнская рука. Те, кто, желая вам счастья, дал согласие на ваш брак, теперь тревожатся, видя, как Генрих Наваррский каждую ночь попадает не в ту комнату; те, кто не может допустить, чтобы женщину, исключительную по красоте, общественному положению и своим достоинствам, непрестанно оскорблял своим пренебрежением к ней самой и к продолжению ее потомства какой-то королек, и, наконец, те, кто видит, что в любой момент этот безрассудный, дерзкий человек может повернуться против нашего семейства и выгнать вас из дому, — разве все эти люди не имеют права, отделив его судьбу от вашей, так обеспечить вашу будущность, чтобы она была наиболее достойна вас и вашего общественного положения?

— Мадам, — ответила Маргарита, — несмотря на все ваши замечания, проникнутые материнской любовью и наполняющие меня чувством радости и гордости, я все же возьму на себя смелость доказать вашему величеству, что король Наваррский мне действительно муж.

Екатерина вспыхнула от гнева и, наклонившись к дочери, сказала:

— Это он-то вам муж?! Разве одного церковного благословения достаточно, чтобы стать мужем и женой? Разве брак освящается только молитвами священника? Он вам муж?! Если бы вы, дочь моя, были мадам де Сов, вы бы могли дать мне такой ответ. Мы ждали от него совсем другого, а король Наваррский с той самой поры, как вы оказали ему честь, назвав себя его женой, передал все права жены другой. Идемте же сию минуту! — произнесла Екатерина, повышая голос. — Идемте вместе со мной: вот этот ключ откроет дверь в комнату мадам де Сов, и вы увидите…

— Тише, мадам, ради бога, тише! — прервала Маргарита. — Во-первых, вы ошибаетесь, а во-вторых…

— Что?

— Вы разбудите моего мужа…

Она встала с томной грацией и, распустив полы пеньюара с короткими рукавами, обнажавшими ее точеные, действительно царственные руки, поднесла розовую восковую свечку к своей постели, раздвинула полог и, улыбаясь, показала матери на лежавшего там мужчину. Королева-мать увидела гордый профиль, черные волосы и слегка открытый рот короля Наваррского, лежавшего на смятой постели и, видимо, спавшего глубоким, мирным сном.

Екатерина, бледная, с блуждающим взглядом, отшатнулась назад, как будто у ее ног разверзлась бездна, и даже не вскрикнула, а глухо простонала.

— Как видите, — сказала Маргарита, — вы не правы.

Королева-мать взглянула на Маргариту, потом на Генриха. В ее быстро работавшем мозгу представление об этом бледном, вспотевшем лбе, об этих глазах, чуть обведенных темными кругами, связалось с улыбкой дочери, и она закусила свои тонкие губы в немой ярости. Маргарита с минуту дала матери полюбоваться этой картиной, производившей на нее такое тягостное впечатление, затем опустила полог, на цыпочках подошла к матери и, сев на стул, спросила:

— Мадам, вы что-то сказали?

Флорентийка в течение нескольких секунд вглядывалась в лицо дочери, стараясь проверить ее искренность, но в конце концов острота ее взгляда как бы притупилась о твердое спокойствие Маргариты, и королева-мать ответила только одним словом:

— Ничего.

И быстро вышла из комнаты.

Едва ее шаги затихли в глубине потайного хода, как полог кровати снова распахнулся, и Генрих Наваррский, с блестящим взглядом, дрожащими руками и тяжело дыша, бросился на колени перед женой. На нем были только кольчуга и короткие с пуфами штаны, — понятно, что Маргарита, хотя и пожимала его руку от души, но, увидев его наряд, все же расхохоталась.

Целуя ее руки, Генрих постепенно от кистей рук переходил все выше…

— Сир, — сказала королева, мягко отстраняясь, — вы разве забыли, что в эту минуту бедная женщина, которой вы обязаны жизнью, тоскует и страдает? Направляя вас ко мне, — продолжала она шепотом, — мадам де Сов принесла в жертву свою ревность, а может быть, она жертвует и своей жизнью, — вы лучше всех должны бы знать, как страшен гнев моей матери.

Генрих Наваррский вздрогнул и, встав с колен, собрался уходить.

— Нет, подождите! — остановила его Маргарита с очаровательной кокетливостью. — Я подумала и успокоилась. Ключ был дан вам без дальнейших указаний, и вы вольны отдать мне предпочтение на этот вечер.

— Я отдаю его вам, Маргарита, но только будьте добры забыть…

— Тише, сир, тише! — шутя повторила королева фразу, сказанную десять минут тому назад своей матери. — Вас слышно из кабинета, а так как я еще не совсем свободна, сир, то попрошу вас говорить не так громко.

— Эге! — сказал Генрих, посмеиваясь и немного хмурясь. — Верно, я и забыл, что, по всей вероятности, не мне суждено закончить эту увлекательную сцену. Этот кабинет…

— Войдемте в него, сир, — предложила Маргарита, — я хочу иметь честь представить вам одного храброго дворянина, раненного во время избиений, когда он шел в Лувр предупредить ваше величество о грозившей вам опасности.

Королева подошла к двери кабинета, а за ней — король Наваррский.

Дверь растворилась, и Генрих в изумлении остановился на пороге, увидев там мужчину.

Но Ла Моль, столкнувшись неожиданно лицом к лицу с королем Наваррским, был озадачен еще больше. Заметив это, король иронично взглянул на Маргариту, но она невозмутимо выдержала его взгляд.

— Сир, — сказала королева, — я боюсь, как бы этого дворянина, преданного слугу вашего величества, не убили, даже здесь, в моих покоях, поэтому отдаю его под ваше покровительство.

— Сир, — произнес молодой человек, вступая в разговор, — я граф Лерак де Ла Моль, тот самый, кого вы ждали. Я был рекомендован вам несчастным Телиньи, которого убили на моих глазах.

— Верно, верно, месье! — ответил Генрих. — Королева Наваррская передала мне от него письмо. А у вас не было письма от лангедокского губернатора?

— Да, сир, мне было поручено вручить его вашему величеству сейчас же по прибытии в Париж.

— Почему же вы этого не сделали?

— Я приходил в Лувр вчера вечером, но ваше величество были так заняты, что не могли принять меня.

— Да, это правда, — согласился король, — но вы могли бы попросить кого-нибудь передать мне это письмо.

— Я получил приказание от губернатора, месье д’Ориака, отдать письмо только в собственные руки вашего величества. По его уверению, письмо содержало настолько важное сообщение, что месье д’Ориак не решался доверить его простому гонцу.

Взяв от Ла Моля письмо и прочитав его, король Наваррский сказал:

— Действительно, в нем мне предлагают покинуть двор и уехать в Беарн. Месье д’Ориак принадлежит к числу моих друзей, хотя он католик. Он занимает пост губернатора, и вероятно, предугадывал то, что произошло. Святая пятница! Почему вы не отдали мне это письмо три дня тому назад?

— Потому что, как я имел уже честь доложить вашему величеству, несмотря на всю мою поспешность, я смог прибыть в Париж только вчера.

— Досадно, досадно! — тихо произнес король. — Сейчас мы были бы в безопасности — либо в Ла-Рошели, либо на какой-нибудь равнине во главе двух или трех тысяч всадников.

— Сир, что было, то прошло, — вполголоса сказала Маргарита, — не стоит досадовать на прошлое и терять на это время, сейчас надо думать о будущем.

— Значит, на моем месте вы бы на что-то надеялись? — спросил Генрих, не спуская с нее испытующего взгляда.

— Конечно, я бы смотрела на это, как на игру в мяч до трех очков, где я проиграла пока только первое очко.

— Ах, мадам, — шепотом сказал король, — если бы я был уверен, что вы играете за меня.

— У меня было много благоприятных возможностей для того, чтобы перейти на сторону ваших противников, — возразила Маргарита, — но я не сделала этого.

— Справедливо, — ответил Генрих, — я неблагодарен, и вы верно сказали, что еще можно все исправить, и сегодня же.

— Увы, сир, — заметил Ла Моль, — я лично желаю вашему величеству всяческой удачи, но сегодня с нами нет адмирала.

Лицо Генриха Наваррского озарила хитрая мужицкая улыбка, которую при дворе не понимали до тех пор, пока он не стал французским королем.

— Однако, мадам, — заговорил он, внимательно разглядывая Ла Моля, — присутствие этого дворянина должно до крайности стеснять вас, да и сам он подвергается опасным неожиданностям. Что вы собираетесь с ним делать?

— Сир, я вполне согласна с вами, но не можем же мы вывести его из Лувра?

— Да, это трудновато.

— Сир, а не мог бы месье де Ла Моль найти себе приют где-нибудь у вас?

— Увы, мадам! Вы всё обращаетесь ко мне, как будто я еще король гугенотов и у меня есть свой народ. Вы знаете, что я уже наполовину стал католиком и никакого народа у меня нет.

Всякая другая женщина, но не Маргарита, поторопилась бы сразу заявить: «Да и он католик!» Но королеве хотелось, чтобы Генрих Наваррский сам напросился на то, чего она желала от него. А Ла Моль, видя сдержанность своей покровительницы и не зная, как лучше вести себя в сложившейся ситуации, тоже промолчал.

— Вот как! — проговорил Генрих, перечитав письмо, привезенное Ла Молем. — Провансальский губернатор пишет мне, что ваша матушка была католичкой и что отсюда его дружба к вам.

— Граф, вы что-то говорили мне о вашем обете переменить вероисповедание, — сказала Маргарита, — но у меня в голове все спуталось. Помогите же мне, месье де Ла Моль. Ваше намерение как будто совпадает с желаниями короля Наваррского.

— Да, но ваше величество так равнодушно отнеслись к моим объяснениям по этому поводу, что я не осмелился…

— Потому что меня это не касалось никоим образом. Объясните все королю.

— Так что это за обет? — спросил король Наваррский.

— Сир, — начал Ла Моль, — когда меня преследовали убийцы, я был почти безоружен и весь изранен, как вдруг мне показалось, будто тень моей матери с крестом в руке ведет меня в Лувр. Тогда я дал обет, что если останусь жив, то приму веру матери, которой Бог разрешил встать из могилы, чтоб указать мне путь к спасению во время этой страшной ночи. И вот я нахожусь под покровительством и французской принцессы, и короля Наваррского. Мою жизнь спасло чудо; мне остается исполнить свой обет, сир. Я готов стать католиком.

Генрих Наваррский нахмурил брови; сам он был скрытен и втайне допускал возможность отречься по расчету, но очень недоверчиво относился к отречению по убеждению.

«Король не хочет брать на себя заботу о моем раненом», — подумала Маргарита.

При этом столкновении двух противоположно направленных проявлений воли Ла Моль растерялся и оробел. Он чувствовал, что находится в смешном положении. Маргарита с женской деликатностью вывела его из неприятного состояния.

— Сир, — сказала она, — мы забываем, что этот несчастный раненый нуждается в покое. Я сама так хочу спать, что едва держусь на ногах… Ну вот, вы опять!..

Ла Моль действительно снова побледнел от последних слов Маргариты, которые истолковал по-своему.

— В таком случае, мадам, — сказал Генрих, — все очень просто: оставим в покое месье де Ла Моля.

Молодой человек обратил к королеве молящий взор и, несмотря на присутствие двух королевских особ, добрался до стула и сел, разбитый усталостью и душевной болью.

Маргарита поняла, сколько любви скрывалось в его взгляде и сколько отчаяния в этой слабости.

— Сир, — произнесла она, — этот молодой дворянин ради своего короля подвергал опасности собственную жизнь и был ранен, когда бежал в Лувр, чтобы известить вас о смерти адмирала и Телиньи, поэтому вашему величеству подобает оказать ему честь, за которую он будет признателен всю жизнь.

— Какую же, мадам? — спросил Генрих Наваррский. — Приказывайте, я готов исполнить.

— Вы, ваше величество, можете спать на этом диване, а месье де Ла Моль ляжет у вас в ногах. Я же, с разрешения моего августейшего супруга, позову Жийону и лягу в свою постель; клянусь вам, сир, что я нуждаюсь в отдыхе не меньше вас.

Генрих Наваррский был очень умный человек, что отмечали позже как его враги, так и друзья. Он понял, что эта женщина, прогоняя его с супружеского ложа, имела право так поступить за то равнодушие, которое он проявлял к ней до сей поры. Маргарита же, несмотря на его холодность, несколько минут назад спасла ему жизнь. Поэтому Генрих, отбросив самолюбие, ответил:

— Мадам, если месье де Ла Моль в состоянии дойти до моих покоев, я уступлю ему мою постель.

— Да, сир, — сказала Маргарита, — но в настоящее время ваши покои не безопасны ни для вас, ни для него, и осторожность требует, чтобы ваше величество остались здесь до завтра.

И, не дожидаясь ответа короля, она позвала Жийону, распорядилась принести подушки и постлать в ногах у короля постель Ла Молю, который был так счастлив и горд подобной честью, что — можно наверняка сказать — позабыл о своих ранах.

Маргарита сделала королю почтительный реверанс, вернулась к себе в спальню, заперла все двери на задвижки и улеглась в постель.

«Утром, — подумала она, — у Ла Моля должен быть защитник в Лувре, а тот, кто сегодня был к этому глух, завтра раскается».

Затем, обращаясь к Жийоне, ожидавшей последних приказаний, Маргарита поманила ее рукой и, когда та подошла, сказала шепотом:

— Жийона, завтра утром надо сделать так, чтобы у моего брата герцога Алансонского непременно был какой-нибудь предлог прийти сюда еще до восьми часов утра.

На башенных часах Лувра пробило два часа. Ла Моль несколько минут поговорил с королем о политике, но Генрих быстро задремал и наконец раскатисто захрапел, точно спал у себя в Беарне, в своей постели.

Ла Моль, быть может, последовал бы примеру короля и заснул, но Маргарита не спала, все время ворочалась в постели с боку на бок, и этот шорох тревожил юношу, отгоняя сон.

— Он очень молод, — шептала королева во время бессонницы, — и очень робок; но надо еще посмотреть, не будет ли он и смешон? И все-таки у него красивые глаза… хорошо сложен, много обаяния… И вдруг окажется, что он не храбрый человек! Он бежал… он отрекается от веры… досадно, а сон начался так хорошо. Ну, что ж… Предоставим все воле случая и отдадимся на волю трехликого бога безрассудной Анриетты.

Она заснула почти на рассвете, шепча: «Eros — Cupido — Amor».

V

Чего хочет женщина, того хочет Бог

Маргарита не ошиблась: Екатерина, несомненно, понимала, что перед ней разыгрывают комедию, видела интригу, но не могла изменить развязку, и злоба, скопившаяся у нее в душе, должна была на кого-нибудь излиться. Вместо того чтобы пойти к себе, королева-мать направилась к своей придворной даме.

Мадам де Сов ждала двух посетителей — Генриха Наваррского и королеву-мать: первого — с надеждой, вторую — с большим страхом. Полуодетая, она лежала на постели, а Дариола сторожила в передней. Послышался лязг ключа в замочной скважине, затем приближение чьих-то медленных шагов, можно бы сказать — тяжелых, если бы их не заглушал толстый ковер.

Мадам де Сов ясно различила, что это не легкая, быстрая походка короля Наваррского, и тотчас у нее мелькнуло подозрение, что кто-то не позволил Дариоле предупредить ее; опершись на руку, напрягая слух и зрение, Шарлотта стала ждать.

Дверная занавесь приподнялась, и молодая женщина с трепетом увидела Екатерину Медичи.

Внешне Екатерина была спокойна; но мадам де Сов, наблюдавшая за ней в течение двух лет, почувствовала, сколько за этим наружным спокойствием таится мрачных замыслов, а может быть, жестоких планов мести.

Сначала она намеревалась вскочить с кровати, но королева-мать сделала ей знак не трогаться, и бедная Шарлотта застыла на месте, собирая все душевные силы, чтобы выдержать надвигающуюся грозу.

— Вы передали ключ королю Наваррскому? — спросила Екатерина спокойным тоном, и только ее губы становились все бледнее, пока она произносила эту фразу.

— Да, мадам… — ответила Шарлотта, тщетно стараясь говорить так же спокойно, как королева-мать.

— И вы с ним виделись?

— С кем?

— С королем Наваррским.

— Нет, мадам, но жду его, и, услышав, что кто-то поворачивает ключ в моей двери, я даже подумала, что это он.

Получив такой ответ, говоривший или о полной откровенности мадам де Сов, или о ее замечательной способности к притворству, Екатерина слегка вздрогнула. Ее пухлая короткая рука сжалась в кулак.

— А все-таки ты знала, — со злобной усмешкой сказала Екатерина, — знала наверняка, Шарлотта, что в эту ночь король Наваррский не придет.

— Кто, я, мадам? Я… знала? — воскликнула Шарлотта, отлично разыгрывая удивление.

— Да, ты знала.

— Он не придет только в том случае, если он умер! — ответила молодая женщина, затрепетав от этого мрачного предположения.

Лишь твердая уверенность, что она будет жертвой страшной мести, если ее предательство откроется, заставила Шарлотту так смело лгать.

— А ты, случайно, не писала королю Наваррскому? — спросила Екатерина, все так же посмеиваясь злым и беззвучным смехом.

— Нет, мадам, — ответила Шарлотта на редкость чистосердечным тоном, — мне помнится, ваше величество не приказывали этого?

Наступила минута молчания, в течение которой Екатерина смотрела на мадам де Сов, как змея на птичку — свою жертву.

— Ведь ты воображаешь, что красива, — сказала Екатерина. — Воображаешь, что ты ловка, не так ли?

— Нет, мадам, — ответила баронесса, — я знаю только одно: ваше величество бывали крайне снисходительны ко мне, когда заходил разговор о моей ловкости и красоте.

— Ты ошибалась, если так думала, — возразила Екатерина, — а я лгала, если так говорила. Ты дурнушка и дурочка по сравнению с моей дочерью Марго.

— Вот это верно, мадам! — ответила Шарлотта. — И я даже не стану это отрицать — тем более при вас.

— Поэтому-то, — продолжала Екатерина, — король Наваррский и любит мою дочь гораздо больше, чем тебя. А ведь это не то, чего ты хотела, и не то, о чем мы договорились.

— Увы, мадам! — сказала мадам де Сов и зарыдала, на этот раз без всякого насилия над собой. — Я очень несчастна, если это так.

— А это так, — ответила Екатерина, пристально глядя на баронессу.

— Но откуда вы это знаете? — спросила Шарлотта.

— Сойди вниз, pazza5, к королеве Наваррской, — там ты найдешь своего любовника.

— О-о! — всхлипнула мадам де Сов.

Екатерина пожала плечами.

— А ты, чего доброго, ревнива, — продолжала королева-мать.

— Кто, я? — спросила Шарлотта, собирая последние силы.

— Да, ты! Я бы с удовольствием посмотрела, какова ревность француженки.

— Но, ваше величество, — ответила мадам де Сов, — я могла бы ревновать только из самолюбия — как же иначе? А я люблю короля Наваррского лишь постольку, поскольку это надо, чтобы услужить вашему величеству.

В течение нескольких секунд Екатерина не сводила с нее глаз.

— Все то, что ты мне говоришь, в конце концов может быть и правдой, — прошептала она.

— Ваше величество читает в моей душе.

— А мне ли предана эта душа?

— Приказывайте, ваше величество, и вы убедитесь в этом.

— Хорошо, Шарлотта! Но если ты служишь мне, то эта служба требует, чтобы ты оставалась влюбленной в короля Наваррского, а главное — очень ревнивой, так, как бывают ревнивы итальянки.

— Мадам, а как ревнуют итальянки? — спросила баронесса.

— Об этом я расскажу тебе потом, — ответила Екатерина. И, кивнув раза три головой, она вышла так же медленно и молча, как вошла. Ее глаза с расширенными и светлыми зрачками, как у пантеры или кошки, но при этом очень глубокие, привели Шарлотту в такое замешательство, что она была не в силах произнести ни слова, старалась даже не дышать и только тогда передохнула, когда услышала звук захлопнувшейся двери, а Дариола пришла сказать, что королева-мать наконец ушла.

— Дариола, подвинь кресло к моей постели и посиди со мной, пожалуйста, а то я боюсь оставаться ночью одна.

Та исполнила желание госпожи, но, несмотря на общество своей горничной, всю ночь сидевшей около хозяйки, несмотря на свет лампы, которую для большего спокойствия оставили гореть, мадам де Сов заснула лишь под утро, — так долго еще гудел в ее ушах металлический голос Екатерины.

Маргарита, хотя и заснула на рассвете, проснулась сразу же, как только раздались звуки труб и первый лай собак. Она немедля поднялась с постели и стала одеваться, придав наряду намеренно домашний вид. Затем позвала своих придворных дам и распорядилась привести в переднюю дворян из свиты короля Наваррского; после этого, открыв дверь в кабинет, где спали под замком Генрих Наваррский и Ла Моль, она тепло приветствовала взглядом молодого человека и обратилась к мужу:

— Послушайте, сир, — сказала она, — внушить моей матери то, чего нет, — это еще не все: вам надо убедить весь двор, что между нами существует полное согласие. Но успокойтесь, — смеясь, добавила Маргарита, — и хорошенько запомните мои слова, почти торжественные в этой обстановке: сегодня я в первый и последний раз подвергаю ваше величество такому мучительному испытанию.

Король Наваррский улыбнулся и приказал впустить дворян. В то время как они приветствовали его, он сделал вид, как будто лишь сейчас заметил, что его плащ остался на постели королевы, извинился перед ними за свой не безупречный наряд, взял из рук покрасневшей Маргариты плащ и, накинув на левое плечо, застегнул драгоценной пряжкой. Затем, обратясь к дворянам, спросил их о городских и дворцовых новостях.

Маргарита отметила на лицах окружающих едва заметное выражение удивления по поводу вдруг обнаружившейся близости между королевой и королем Наварры; в это время явился дворцовый пристав и доложил о приходе герцога Алансонского.

Жийона заманила его очень просто: ей было достаточно сказать ему, что король Наваррский провел ночь у своей жены.

Франсуа вошел с такой стремительностью, что, расталкивая толпившихся придворных, чуть не сбил с ног нескольких из них. Он прежде всего взглянул на Генриха и уже после — Маргариту. Генрих Наваррский любезно поклонился, его супруга придала своему лицу выражение полного счастья.

Затем герцог окинул комнату беглым, но пытливым взглядом: заметил и раздвинутый полог на кровати, и смятую двухспальную подушку в изголовье, и шляпу короля, лежащую на стуле.

Он побледнел, но тотчас справился с собой.

— Брат Генрих, вы придете сегодня утром играть с королем в мяч? — спросил герцог.

— Разве король оказал мне честь и выбрал своим партнером? — произнес, в свою очередь, Генрих Наваррский. — Или это только выражение вашей любезности ко мне, любезности моего шурина?

— Совсем нет, король не говорил об этом, — ответил, немного смешавшись, герцог, — но ведь обычно он играет с вами?

Генрих Наваррский усмехнулся: столько важных событий произошло со времени их последней игры, что не было бы ничего удивительного, если бы Карл IX переменил своих партнеров.

— Брат Франсуа, я приду! — улыбаясь, сказал Генрих.

— Приходите, — ответил герцог.

— Вы разве уходите? — спросила Маргарита.

— Да, сестра.

— Вы торопитесь?

— Очень.

— А если я попрошу вас уделить мне несколько минут?

Маргарита так редко обращалась к брату с подобной просьбой, что он смущенно посмотрел на нее.

«О чем она будет говорить с ним?» — подумал Генрих, удивленный не менее, чем герцог.

Королева, точно догадываясь о мыслях своего супруга, повернулась к нему и сказала с очаровательной улыбкой:

— Месье, если вам угодно, вы можете идти к его величеству. Тайна, которой я собираюсь поделиться с моим братом, вам уже известна, а мою вчерашнюю просьбу к вам, связанную с этой тайной, вы почти отвергли. Я не хотела бы снова утруждать вас моей просьбой, поскольку ваше величество, очевидно, не может помочь мне.

— Что такое? — спросил Франсуа, с удивлением глядя на обоих.

— Так! Так! Я понимаю вас, мадам, — сказал Генрих, краснея от досады. — Поверьте, я очень сожалею, что больше не свободен в своих действиях. Но хотя я не могу предоставить графу де Ла Молю надежное убежище, я вместе с вами готов препоручить моему брату, герцогу Алансонскому, лицо, которое вас интересует. Быть может, даже, — добавил он, еще сильнее подчеркивая смысл последних слов, — быть может, мой брат найдет и такой выход, который позволит вам оставить месье де Ла Моля… здесь… близ вас… что было бы лучше всего. Не правда ли, мадам?

«Отлично! — подумала Маргарита. — Вдвоем они сделают то, чего никто из них не сделает в отдельности».

Она растворила дверь в кабинет и вывела раненого Ла Моля, предварительно сказав Генриху Наваррскому:

— Месье, вы должны объяснить моему брату, почему мы так заботимся о графе де Ла Моле.

Генрих, попав в ловушку, рассказал Франсуа, превратившегося в полугугенота из политического соперничества, как Генрих стал полукатоликом из политического расчета, — о том, как Ла Моль прибыл в Париж, пришел в Лувр, чтобы передать письмо от д’Ориака, и был ранен.

Когда герцог повернулся, перед ним стоял Ла Моль, который только что вышел из кабинета.

Франсуа, видя перед собой красивого и очень бледного молодого человека, вследствие чего он казался еще привлекательней, почувствовал в душе какой-то новый страх. Маргарита возбуждала в нем и самолюбие и ревность одновременно.

— Брат мой, — сказала Маргарита, — я уверена в том, что этот молодой дворянин будет полезен каждому, кто сумеет извлечь из него пользу. Если вы примете его в число своих людей, он будет иметь могущественного покровителя, а вы — преданного слугу. Сейчас, брат мой, надо окружать себя надежными людьми! В особенности, — добавила она так тихо, чтобы ее слышал только герцог Алансонский, — в особенности тем, кто честолюбив и имеет несчастье быть только третьим наследным принцем Франции. — Сказав это, Маргарита приложила к губам палец, тем самым показывая брату, что, несмотря на такое откровенное начало, она высказала далеко не все.

— Кроме того, — продолжала она, — вопреки мнению Генриха, вы, может быть, найдете неудобным, что этот молодой человек живет так близко от моей комнаты?

— Сестра, — оживленно сказал Франсуа, — месье де Ла Моль, если, конечно, ему это подходит, через полчаса будет водворен в мои покои, где, я думаю, ему нечего бояться. Пусть только он меня полюбит, — я-то буду его любить.

Герцог лгал, так как он уже возненавидел Ла Моля.

«Хорошо, хорошо… я, значит, не ошиблась! — говорила про себя Маргарита, увидев, как сдвинулись брови короля Наваррского. — Оказывается, чтобы направить их обоих к нужной цели, надо возбудить в них соперничество. — И, заканчивая свою мысль, подумала: — Вот, вот, отлично, Маргарита! — сказала б Анриетта».

Действительно, через каких-нибудь полчаса Ла Моль, выслушав строгие наставления королевы Наваррской и поцеловав краешек ее платья, уже довольно бодро поднимался по лестнице к покоям герцога Алансонского.

Прошло дня три; за это время отношения между Генрихом Наваррским и его женой только улучшились. Беарнец получил разрешение перейти в католицизм не публично, а отречься от протестантизма только перед духовником Карла IX, и каждое утро ходил к обедне, которую служили в Лувре. Каждый вечер он обязательно шел к своей жене, входил в главную дверь ее покоев, несколько минут беседовал с ней, затем выходил потайным ходом и поднимался по лестнице к мадам де Сов, которая, конечно, рассказала ему о посещении Екатерины и о грозившей опасности. Генрих, получая сведения с двух сторон, стал относиться к Екатерине еще более настороженно, к тому же выражение ее лица становилось все более приветливым. Дело дошло до того, что однажды утром она улыбнулась ему благожелательно. В этот день Генрих почти ничего не ел, кроме яиц, которые варил сам, и пил только воду, зачерпнутую на его глазах прямо из Сены.

Избиение гугенотов продолжалось, хотя шло на убыль; после ночи с 24 на 25 августа в Париже почти не осталось протестантов. Большинство было убито, многие успели бежать, кое-кто скрывался.

Время от времени в том или другом квартале поднималась суматоха; это значило, что отыскали кого-нибудь из скрывавшихся. Тогда несчастного или избивало все население квартала, или приканчивала небольшая кучка соседних жителей — в зависимости от того, оказывалась ли жертва загнанной в тупик или могла спасаться бегством. В последнем случае бурная радость охватывала весь квартал, в котором разворачивались эти события: католики не только не успокоились после исчезновения своих врагов, но сделались еще кровожаднее; казалось, что чем меньше оставалось гугенотов, тем больше ожесточались против них католики.

Карл IX с самого начала пристрастился к охоте на несчастных гугенотов; позже, когда охота такого рода стала лично для него недоступной, он с удовольствием прислушивался, как охотились другие.

Однажды, возвращаясь с игры в лапту, которую он любил так же, как и охоту, он, в сопровождении своих придворных, с сияющим лицом зашел к матери.

— Матушка, — сказал он, целуя флорентийку, которая, заметив радостное настроение сына, сейчас же постаралась разгадать его причину. — Матушка, хорошая новость! Смерть чертям! Знаете что? Пресловутый труп адмирала, оказывается, не исчез — его нашли!

— Вот как! — произнесла Екатерина.

— Да, да! Ей-богу! Вы думали, как и я, что он достался на обед собакам? Совсем нет. Мой народ, мой добрый, хороший народ придумал штуку: он вздернул адмирала на виселице в Монфоконе.

Сперва их пыл Гаспара вниз поверг,

После чего был поднят он же вверх!

— И что же? — спросила Екатерина.

— А то, милая мама, — ответил Карл IX, — что с тех пор как я узнал о его смерти, мне очень захотелось повидать этого милягу. Погода отличная, все в цвету, воздух живительный, благоуханный. Я себя чувствую здоровым, как никогда; если вы хотите, мы сядем на лошадей и верхом проедемся на Монфокон.

— Поехала бы с большой охотой, сын мой, только я еще раньше назначила одно свидание, которое мне не хотелось бы откладывать; кроме того, в гости к такому важному лицу, как адмирал, надо бы пригласить весь двор. Кстати, тем, кто умеет наблюдать, это даст пищу для любопытных умозаключений: увидим, кто поедет, а кто останется дома.

— Вы правы! До завтра! Так будет лучше! Итак, вы приглашайте своих, я своих… а лучше — не будем приглашать никого. Мы только объявим о поездке — таким образом, каждый будет волен в своих действиях. До свидания, матушка! Пойду потрублю в рог.

— Карл, вы надорвете себя! Амбруаз Паре все время вам говорит об этом, и совершенно справедливо: это очень вредное для вас занятие.

— Вот так так! Хорошо бы наверняка знать, что я умру только от этого. Я еще успел бы похоронить здесь всех, даже Анрио, хотя ему, по уверению Нострадамуса, предстоит наследовать нам всем.

Екатерина нахмурилась.

— Сын мой, не верьте тому, что совершенно невозможно, и берегите себя.

— Я протрублю всего-навсего две-три фанфары, только для того, чтобы повеселить моих собак, — бедняги дохнут от скуки. Надо было натравить их на гугенотов, вот бы разгулялись!

С этими словами Карл IX вышел из комнаты матери, прошел в оружейную, снял со стены рог и затрубил с такой силой, что самому Роланду впору. Трудно было понять, как это слабое, болезненное тело и эти бледные губы могли производить такой могучий звук.

Екатерина сказала сыну правду: ее на самом деле ждал некий посетитель. Через минуту после ухода Карла вошла одна из придворных дам и что-то прошептала ей на ухо. Королева-мать улыбнулась, встала с места, поклонилась своим придворным и последовала за дамой.

Флорентиец Рене, с которым король Наваррский обошелся так дипломатично в самый вечер Святого Варфоломея, только что вошел в молельню Екатерины Медичи.

— А-а, это вы, Рене! — сказала королева-мать. — Я с нетерпением ждала вас.

Рене поклонился.

— Вы получили вчера мою записку?

— Имел честь, мадам.

— Вы проверили заново, как я просила, гороскоп, составленный Руджиери, который точно совпадает с предсказанием Нострадамуса о том, что все мои три сына будут царствовать?.. За последние дни обстоятельства так переменились, Рене, что я подумала: ведь и судьба могла стать милостивее.

— Мадам, — ответил флорентиец, отрицательно покачав головой, — ваше величество хорошо знает, что обстоятельства не могут изменить судьбы, наоборот, судьба направляет обстоятельства.

— Но вы все-таки возобновили жертвоприношения, да?

— Да, мадам, — подтвердил Рене, — повиноваться вам — мой долг.

— А каков результат?

— Мадам, все тот же.

— Как?! Черный ягненок все так же блеял три раза?

— Все так же, мадам.

— Предзнаменование трех страшных смертей в моей семье! — прошептала Екатерина.

— Увы! — произнес Рене.

— Что еще?

— Еще, мадам, во внутренностях обнаружилось то странное смещение печени, которое мы наблюдали в первых ягнятах, — то есть наклон в обратную сторону.

— Смена династии! Все то же, то же, то же… — шептала про себя Екатерина. — Однако, Рене, надо же бороться с этим!

Парфюмер покачал головой.

— Я уже сказал вашему величеству: властвует рок.

— Ты так думаешь? — спросила Екатерина.

— Да, мадам.

— А ты помнишь гороскоп Жанны д’Альбре?

— Да, мадам.

— Напомни мне, я кое-что запамятовала.

— Vives honorata, — сказал Рене, — morieris reformidata, regina amplificabere.

— Насколько я понимаю, это значит: «Будешь жить в почете», — а она, бедняжка, нуждалась! «Умрешь грозной», — а мы над ней смеялись. «Возвеличишься превыше королевы», — а вот она умерла, и все ее величие покоится в гробнице, на которой мы даже позабыли написать ее имя.

— Мадам, вы неверно передали: Vives honorata. Королева Наваррская действительно пользовалась почетом; всю жизнь она была окружена любовью своих детей и уважением своих сторонников, а так как она была бедной, то и любовь и уважение были искренни.

— Ну хорошо, я уступаю вам: «Будешь жить в почете». Посмотрим, как вы объясните: «Умрешь грозной».

— Как я объясню? Очень просто: «Умрешь грозной»!

— Так что же? Разве она перед смертью была грозной?

— Настолько грозной, мадам, что она не умерла бы, если б ваше величество так не боялись ее. Наконец, «Возвеличишься превыше королевы» значит: приобретешь большее величие, чем имела, пока царствовала. И это тоже верно, мадам, потому что взамен мирского, преходящего венца она, быть может, носит, как королева-мученица, венец небесный, а кроме того, кто знает, какое будущее уготовано ее роду на земле.

Екатерина была очень суеверна. Быть может, ее не так пугало постоянство одних и тех же предсказаний, как хладнокровие Рене, но она никогда не смущалась неудачей, пытаясь изменить ситуацию в свою пользу, поэтому и в данном случае королева-мать без всякого перехода, следуя только течению своих мыслей, вдруг спросила:

— Пришла ли парфюмерия из Италии?

— Да, мадам.

— Вы мне пришлете в шкатулке наборы косметики.

— Какие?

— Последние… ну, те… — Екатерина остановилась.

— …те, которые особенно любила королева Наваррская? — догадался Рене.

— Именно.

— Готовить их вам не требуется, не правда ли? Ваше величество теперь сведущи в этом так же, как и я.

— Ты думаешь? Как бы то ни было, они хорошо действуют.

— Ваше величество больше ничего не хочет мне сказать? — почтительно осведомился парфюмер.

— Нет, нет, — задумчиво ответила Екатерина, — кажется, нет. Во всяком случае, если при жертвоприношениях вы заметите что-нибудь новое, известите меня. Кстати, давайте оставим ягнят и попробуем кур.

— К сожалению, мадам, я очень опасаюсь, что это не изменит предсказания.

— Делай, что тебе говорят.

Рене откланялся и вышел.

Екатерина посидела, задумавшись; затем встала, прошла к себе в спальню, где ее дожидались придворные дамы, и объявила им о завтрашней поездке на Монфокон.

Известие об этой увеселительной поездке весь вечер служило предметом разговоров во дворце и разнеслось по городу. Дамы велели приготовить самые изысканные наряды, дворяне — оружие и парадных лошадей; торговцы закрыли свои лавочки и мастерские, а городские гуляки из народа то там, то здесь убивали уцелевших гугенотов, пользуясь удобным случаем подобрать подходящую «компанию» к трупу адмирала.

Весь вечер царила большая суета. Ла Моль был безнадежно грустен весь следующий день, сменивший три или четыре таких же невеселых дня.

Герцог Алансонский, выполняя желание Маргариты, действительно устроил его у себя, но с тех пор ни разу не виделся с ним. Ла Моль чувствовал себя брошенным ребенком, лишенным нежной, утонченной и обаятельной заботы двух женщин, и воспоминание об одной из них всецело завладело его сердцем. У него, правда, были кое-какие вести о Маргарите от Амбруаза Паре, которого она к нему прислала, но дворцовый лекарь, не замечавший или делавший вид, будто не замечает, до какой степени Ла Моль интересовался всем, что касалось Маргариты, не мог удовлетворить его любопытства. Надо сказать, что однажды к нему зашла Жийона, чтобы узнать, конечно, от своего имени, о его здоровье. Ее приход, блеснув, как солнечный луч в темнице, ослепил Ла Моля, и он все ждал, когда Жийона появится опять; но вот прошло уже два дня, а ее не было.

Поэтому, когда и до графа дошла весть о завтрашнем блестящем сборище всего двора, он попросил разрешения герцога Алансонского сопровождать его на это торжество. Герцог даже не поинтересовался, в силах ли молодой человек выдержать такое напряжение, и лишь ответил:

— Чудесно! Пусть ему дадут какую-нибудь из моих лошадей.

Ла Молю больше ничего не требовалось. Амбруаз Паре по обыкновению зашел перевязать его. Граф объяснил, что собирается ехать верхом, и просил сделать перевязки с особой тщательностью. Обе раны, в плечо и в грудь, уже закрылись, но плечо болело. Как это бывает в период заживления, места ранений были еще красны. Хирург наложил на них тафту, пропитанную смолистыми бальзамическими веществами, которые тогда применялись в медицинской практике, и обещал, что все пройдет благополучно, если только Ла Моль не будет слишком много двигаться во время предстоящей поездки.

Молодой человек был бесконечно счастлив. За исключением некоторой слабости и легкого головокружения от потери крови, он чувствовал себя довольно хорошо. А главное — Маргарита, конечно, примет участие в поездке: он вновь увидит ее, и, думая о том, как хорошо подействовало на него свидание с Жийоной, он ясно представлял себе, насколько благотворнее подействует свидание с ее хозяйкой.

На деньги, полученные от родных на дорогу, Ла Моль купил очень красивый колет из белого атласа и плащ с самым красивым шитьем, какое только мог поставить модный портной. Он же снабдил графа сапогами из душистой кожи, какие носили в те времена. Все было доставлено ему утром, с опозданием всего на полчаса, так что Ла Молю не пришлось особенно роптать. Он быстро оделся, оглядел себя в зеркало, нашел, что одет вполне прилично, хорошо причесан, надушен и может быть доволен самим собой; затем несколько раз быстро прошелся по комнате и, хотя временами чувствовал боль, убедил себя, что хорошее настроение заглушит физические недомогания. Особенно шел Ла Молю вишневый плащ, скроенный по его указанию, — длиннее, чем тогда носили.

В то время как эта сцена происходила в Лувре, другая такая же сцена имела место в доме Гизов. Рыжеволосый дворянин высокого роста, стоя перед зеркалом, долго разглядывал красный рубец, весьма некстати пересекавший его лицо; затем он расчесал и надушил усы, все время пытаясь при помощи тройного слоя из смеси румян и белил замазать свой рубец, который, несмотря на эти косметические средства, упорно проступал. Убедившись, что притирания не помогают, дворянин придумал другой способ: он вышел во двор, залитый лучами палящего августовского солнца, снял шляпу, поднял лицо кверху, зажмурил глаза и начал прогуливаться взад и вперед, стараясь, чтобы раскаленный воздух, потоком струившийся с неба, подрумянил ему лицо.

Через десять минут благодаря силе солнечного света лицо дворянина приобрело такую яркую окраску, что красный рубец казался желтым, опять нарушив единство колорита. Однако дворянин был вполне удовлетворен такой расцветкой и постарался подогнать ее под цвет лица, замазав ярко-красной губной помадой. После этого он облачился в великолепный костюм, заранее доставленный ему портным.

Разряженный, надушенный и вооруженный с ног до головы, дворянин вторично вышел во двор и стал поглаживать крупного вороного коня, который был бы безупречен, если бы его не портил совершенно такой же шрам, как у его хозяина, нанесенный саблей немецкого кавалериста в одной из последних битв гражданской войны.

Тем не менее очень довольный и собой и лошадью, этот дворянин, несомненно узнанный читателем, сидел в седле на четверть часа раньше остальных участников поездки, и нетерпеливое ржание его скакуна разносилось по всему двору гизовского особняка, а ему вторило восклицание «дьявольщина!», произносимое на все лады, — в зависимости от того, насколько всаднику удавалось справляться со своим конем. В конце концов лошадь была укрощена, стала послушной и податливой, признав законную власть наездника; однако победа была довольно шумной, а этот шум, возможно, входивший в расчеты дворянина, привлек к окошку даму; тогда укротитель приветствовал ее низким поклоном и получил в ответ самую милую улыбку.

Пять минут спустя герцогиня Неверская велела позвать своего управляющего.

— Месье, — обратилась она к нему, — был ли подан графу Аннибалу де Коконнас приличный завтрак?

— Да, мадам, — ответил управляющий. — Сегодня утром он позавтракал даже с большим аппетитом, чем обычно.

— Хорошо, месье! — сказала герцогиня.

Затем, обернувшись к своему первому свитскому дворянину, попросила:

— Месье д’Аргюзон, мы едем в Лувр, прошу вас, присмотрите за графом Аннибалом де Коконнасом: он ранен и еще слаб — мне ни в коем случае не хотелось бы, чтобы с ним приключилось что-нибудь плохое. Это вызовет насмешки гугенотов, которые имеют зуб против него с благословенной ночи Святого Варфоломея.

И герцогиня Неверская, сев на лошадь, отправилась в Лувр, где был назначен общий сбор.

Было два часа пополудни, когда вереница всадников, сверкая золотом, драгоценностями и блестящими одеждами, появилась на улице Сен-Дени из-за угла «Гробницы невинно убиенных» и развернулась на ярком солнце между двумя рядами мрачных домов, как огромный кольчатый переливающийся различными цветами змей.

5 Безумная (ит.).

VI

Труп врага всегда пахнет хорошо

В наше время никакие сборища людей, как бы нарядны они ни были, не могут дать представления об описываемом зрелище. Мягкие, роскошные и яркие одежды, завещанные пышной модой Франциска I следующему поколению, еще не превратились в узкие темные платья, которые позднее вошли в моду при Генрихе III; наряд самого Карла IX, не такой пышный, но, пожалуй, более изящный, чем носили в предыдущую эпоху, выделялся своим художественным совершенством. Наша действительность не дает ничего, что можно было бы сравнить с такой процессией: все великолепие современных парадов сводится к симметрии и мундиру.

Пажи, стремянные, дворяне второго ранга, собаки и запасные лошади, следовавшие с боков и сзади, придавали королевскому поезду вид настоящей армии. В хвосте этой армии шел народ. Вернее, он был всюду: шел сзади, впереди, по бокам, крича одновременно и «да здравствует!» и «бей!», поскольку в шествии участвовали также гугеноты, недавно перешедшие в католичество, но, несмотря на это, народ был все же зол на них.

Утром, в присутствии Екатерины и герцога Гиза, Карл IX, словно речь шла о самом обыкновенном деле, заговорил с Генрихом Наваррским о том, чтобы поехать посмотреть на виселицу Монфокона, иными словами — на изуродованный труп адмирала, который там висел. Король Наваррский намеревался было уклониться от участия в поездке. Этого и ждала Екатерина. При первых же его словах, выражавших чувство брезгливости, она обменялась с герцогом Гизом взглядом и усмешкой. Беарнец заметил то и другое, понял, что это значило, и, сразу взяв себя в руки, сказал:

— А в самом деле, почему бы мне и не поехать? Я католик, и у меня есть обязательства по отношению к новому вероисповеданию. — Затем, обращаясь к Карлу IX, добавил: — Ваше величество, можете положиться на меня: я буду всегда счастлив сопровождать вас, куда бы вы ни ехали!

И быстро окинул всех взглядом, интересуясь, чьи брови нахмурились от этих слов.

Во всем блестящем королевском поезде этот сын-сирота, этот король без королевства, этот гугенот-католик, пожалуй, больше всех приковывал к себе любопытные взгляды толпы. Его характерное удлиненное лицо, немного простонародные манеры, приятельское отношение к низшим, доходившее до простоты, несовместимой с королевским саном, но усвоенное с детства среди беарнских горцев и сохраненное до самой его смерти, — все это выделяло Генриха в глазах толпы, откуда раздавались голоса:

— Ходи к обедне, Анрио! Ходи почаще!

На это Генрих Наваррский отвечал:

— Был вчера, был сегодня и буду завтра. Святая пятница! Кажется, довольно?!

Маргарита ехала верхом — красивая, цветущая, изящная; все дружно восхищались ею, но надо сказать, что слышалось немало похвал и по адресу ее подруги, герцогини Неверской, подъехавшей на белой лошади, которая возбужденно потряхивала головой, точно гордясь своей ношей.

— Что нового, герцогиня? — спросила королева Наваррская.

— Насколько мне известно, мадам, ничего, — громко произнесла герцогиня Неверская. Затем тихо спросила: — А что сталось с гугенотом?

— Я нашла ему почти надежное убежище, — ответила Маргарита. — А что ты сделала с твоим великим человекоубийцей?

— Он захотел участвовать в этом торжестве и едет на боевой лошади герцога Неверского, огромной, как слон. Страшный всадник! Я разрешила ему присутствовать на этой церемонии, надеясь, что твой гугенот из осторожности будет сидеть дома, а следовательно, нечего бояться, что они встретятся.

— О, если бы он и был здесь, — промолвила Маргарита, — а его, кстати, нет, то думаю, что и тогда бы не произошло стычки. Мой гугенот — только красивый юноша, и больше ничего; он голубь, а не коршун: воркует, а не клюется. Судя по всему, — насмешливо сказала она, слегка пожав плечами, — это мы думали, что он гугенот, а на самом деле он буддист, и его религия запрещает проливать кровь.

— Куда же девался герцог Алансонский? — удивилась Анриетта. — Я его не вижу.

— Он нас догонит: сегодня утром у него болели глаза, и он хотел остаться дома; ведь Франсуа, стараясь иметь взгляды, отличные от своего брата Карла и брата Генриха, очень благосклонен к гугенотам, а так как это всем известно, то ему дали понять, что король превратно истолкует его отсутствие, — тогда он решил ехать. Да вот, смотри — вон там, куда все смотрят, где кричат: это он проезжает в Монмартрские ворота.

— Верно, это он, я вижу! — сказала Анриетта. — Ей-богу, сегодня он очень недурен собой. С некоторого времени герцог Франсуа усиленно занимается своей особой — наверняка влюбился. Видишь, как хорошо быть королевским принцем: он скачет прямо на народ, и все расступаются.

— Он и в самом деле всех нас передавит, — засмеялась Маргарита. — Боже, прости мне мои прегрешения! Герцогиня, велите вашим дворянам посторониться, а если вот тот не посторонится, то его раздавят.

— О, это мой бесстрашный! — воскликнула герцогиня. — Смотри, смотри!..

Коконнас действительно выехал из своего ряда, направляясь к герцогине Неверской; но в то самое мгновение, как он пересекал бульвар, отделявший улицу от предместья Сен-Дени, какой-то всадник из свиты герцога Алансонского, тщетно сдерживая свою занесшуюся лошадь, налетел прямо на пьемонтца. Коконнас покачнулся на своем богатырском скакуне, чуть не потерял шляпу, успел подхватить ее и обернулся, пылая яростью.

— Боже мой! Это месье де Ла Моль! — прошептала Маргарита на ухо своей приятельнице.

— Вон тот бледный красивый молодой человек?! — воскликнула герцогиня, не в силах сдержать свое первое впечатление.

— Да, да! Тот самый, что чуть было не перевернул твоего пьемонтца.

— О-о! Это может плохо кончиться! — сказала герцогиня. — Они смотрят друг на друга!.. Узнали!

Действительно, Коконнас повернулся, узнал Ла Моля и даже отпустил повод от удивления, будучи уверен, что он убил своего бывшего приятеля или по крайней мере надолго вывел его из строя. Ла Моль тоже узнал пьемонтца и вдруг почувствовал, как вспыхнуло его лицо. В течение нескольких секунд, которых хватило, чтобы выразить все их чувства, они с такой ненавистью смотрели друг на друга, что привели в трепет обеих дам. После этого Ла Моль, осмотревшись вокруг и, видимо, сообразив, что здесь не место для выяснения отношений, пришпорил лошадь и догнал герцога Алансонского. Коконнас постоял с минуту на том же месте, закручивая ус все выше, пока его кончик не ткнулся прямо в глаз; наконец он решил двинуться за всеми, так как Ла Моль, не говоря ни слова, поехал прочь.

— Да, да! — разочарованно произнесла Маргарита. — Я не ошиблась… Но это уж слишком.

И она до крови прикусила губы.

— Он очень красив, — попыталась утешить ее герцогиня.

Как раз в эту минуту герцог Алансонский занял место позади короля и королевы-матери, и, таким образом, дворяне герцога, следуя за ним, должны были проехать мимо Маргариты и герцогини Неверской. Поравнявшись с ними, Ла Моль снял шляпу, низко поклонился и, не надевая шляпы, ждал, что ее величество удостоит его взглядом.

Но Маргарита гордо отвернулась.

Ла Моль заметил на лице королевы презрительное выражение и стал из бледного зеленым. Более того, он вынужден был ухватиться за гриву лошади, чтобы не упасть на землю.

— Ой, ой! Жестокая женщина! — сказала герцогиня королеве. — Посмотри же на него, а то он упадет в обморок.

— Только этого еще недоставало, — ответила королева с уничтожающей усмешкой. — Нет ли у тебя нюхательной соли?

Герцогиня Неверская ошиблась. Ла Моль хотя и покачнулся, но справился с собой и, укрепившись в седле, занял свое место в свите герцога Алансонского.

В это время королевский поезд двигался вперед; вдали стал вырисовываться зловещий силуэт виселицы, поставленной и обновленной Энгерандом де Мариньи. Никогда еще она не была увешана так густо, как в этот день.

Пристава и гвардейцы прошли вперед и стали широким кругом вокруг ограды. При их приближении вороны, сидевшие на виселице, поднялись, огорченно каркая, и улетели.

Обычно монфоконская виселица служила прибежищем для собак, привлекаемых частой добычей, и для грабителей-философов, заходивших сюда поразмышлять о грустной стороне своего ремесла.

В этот день собаки и грабители отсутствовали — по крайней мере их не было видно. Первых вместе с воронами разогнали пристава и гвардейцы, вторые сами смешались с толпой, чтобы применить ловкость своих рук, от которой зависит веселая сторона их ремесла.

Поезд приближался к виселице; первыми к ней подъехали Карл IX и Екатерина, за ними герцог Анжуйский, герцог Алансонский, король Наваррский, герцог Гиз и их дворяне; дальше — королева Маргарита, герцогиня Неверская и все дамы, составлявшие, как говорили, летучий эскадрон королевы-матери; еще дальше — пажи, стремянные, лакеи и народ: всего тысяч десять человек.

На главной виселице висела какая-то бесформенная масса, обезображенный труп, почерневший, покрытый запекшейся кровью и слоем свежей сероватой пыли. У трупа не было головы, поэтому он был повешен за ноги. Но всегда изобретательный народ заменил голову пучком соломы и поверх него надел человеческую маску, а какой-то насмешник, знавший привычки адмирала, всунул ей в рот зубочистку.

Вся эта процессия из разряженных вельмож и прекрасных дам, двигавшаяся мимо почерневших трупов и длинных грубых перекладин виселицы, представляла собой жуткое, причудливое зрелище, напоминавшее картину Гойи. И чем шумнее выражалась радость посетителей, тем резче она выделялась на фоне мрачного безмолвия и мертвой бесчувственности трупов, которые служили предметом для насмешек, приводивших в дрожь самих насмешников.

Многим было тяжело смотреть на эту страшную картину, и в группе обращенных гугенотов выделялся своей бледностью Генрих Наваррский: как ни умел он владеть собой, какой бы способностью скрывать свои чувства ни наградило его небо, он все же не мог выдержать. Пользуясь тем, что от этих человеческих останков шел невыносимый смрад, Генрих подъехал к Карлу IX, остановившемуся вместе с Екатериной перед трупом адмирала.

— Сир, — сказал он, — не находит ли ваше величество, что этот жалкий труп пахнет очень скверно и что не стоит оставаться здесь надолго?

— Ты так думаешь, Анрио? — сказал Карл IX, глаза которого горели жестокой радостью.

— Да, сир.

— А я держусь другого мнения: труп врага всегда пахнет хорошо!

— Сир, — вмешался в разговор Таван, — если вы знали, что мы поедем навестить адмирала, то вашему величеству следовало пригласить Ронсара, вашего учителя поэзии: он тут же составил бы эпитафию старику Гаспару.

— Можно обойтись и без него, — ответил Карл IX, — составим ее сами… — И, подумав минуту, сказал: — Ну, например, послушайте вот это:

Вот адмирал, — когда б вы были строги,

То чести бы ему не оказали вы, —

Он опочил, повешенный за ноги,

За неименьем головы.

— Браво, браво! — закричали дворяне-католики, тогда как обращенные гугеноты молчали, нахмурив брови.

Генрих в это время болтал с Маргаритой и герцогиней Неверской, делая вид, что не слышал королевского экспромта.

— Едем, едем, сын мой! — сказала Екатерина, начиная чувствовать себя нехорошо от этого зловония, заглушавшего все ароматы духов, которыми она была опрыскана. — Едем. «Нет такой хорошей компании, которая бы не расходилась». Простимся с адмиралом и едем в Париж.

Она иронически кивнула головой обезглавленному телу — как будто прощаясь с хорошим другом, заняла место в голове колонны и выехала на прежнюю дорогу, а за нею, минуя труп Колиньи, последовала вся процессия.

Солнце уже спускалось к горизонту. Толпа хлынула вслед за их величествами, наслаждаясь великолепием королевской процессии во всех ее подробностях; вместе с толпой ушли и жулики; так что минут через десять после отъезда короля уже никого не было близ изуродованного трупа адмирала, овеваемого набежавшим вечерним ветерком.

Говоря «никого», мы ошибались. Какой-то дворянин на вороной лошади, который из-за присутствия высоких особ не успел хорошенько рассмотреть бесформенный и почерневший человеческий обрубок, остался позади и с удовольствием разглядывал цепи, крюки, каменные столбы — словом, виселицу со всеми ее приспособлениями, которые ему, приехавшему в Париж лишь несколько дней тому назад и не знавшему столичных усовершенствований, несомненно, казались верхом человеческой жестокости.

Читатель, конечно, догадался, что этот дворянин был Коконнас. Напрасно одна дама искала его среди участников процессии.

Но Коконнаса разыскивала не только дама. Другой дворянин, выделяющийся своим белым колетом и изящным пером на шляпе, посмотрев вперед, затем по сторонам, решил взглянуть назад, где сразу увидел высокую фигуру Коконнаса и богатырский силуэт его коня, резко выступавшие на фоне неба, окрашенного последними лучами солнца в багряный цвет.

Тогда дворянин в колете из белого атласа свернул с дороги, по которой двигалась процессия, и, сделав круг по маленькой тропинке, вернулся к виселице.

Почти в тот же час дама, в которой мы узнали бы герцогиню Неверскую, как мы признали Коконнаса в высоком дворянине на вороном коне, подъехала к Маргарите.

— Маргарита, мы обе ошибались, — сказала она. — Пьемонтец остался позади, а Ла Моль поехал за ним следом.

— Дьявольщина! — смеясь, ответила Маргарита. — Из этого что-нибудь да выйдет. Признаюсь, я бы с удовольствием отказалась от своего мнения о нем.

Королева обернулась и увидела Ла Моля как раз тогда, когда он производил вышеописанный маневр.

Обе принцессы тут же решили оставить королевскую процессию, благо им представлялся удобный случай: в это время процессия делала поворот, минуя проезжую дорожку, обсаженную широкой живой изгородью, причем дорожка заворачивала в обратную сторону и проходила в тридцати шагах от виселицы. Герцогиня Неверская шепнула что-то на ухо командиру охраны, Маргарита сделала знак Жийоне, и все четверо, проехав по этой проселочной дороге, спрятались за кустами изгороди, которые находились ближе всего к тому месту, где должно было произойти событие, возбуждавшее интерес обеих дам. Как мы сказали, от того места, где восхищенный Коконнас самозабвенно жестикулировал перед трупом адмирала, их отделяло шагов тридцать.

Маргарита сошла с лошади, то же самое сделали герцогиня Неверская и Жийона; командир также спешился и взял в руки поводья от четырех лошадей. Густая зеленая трава служила для трех женщин троном, которого так часто и безуспешно добиваются принцессы, а просвет в изгороди позволял наблюдать за происходящим.

Ла Моль, подъехав к Коконнасу сзади, протянул руку и хлопнул его по плечу.

Пьемонтец обернулся.

— О-о! Так это не сон?! — воскликнул Коконнас. — Вы все еще живы?

— Да, месье, я еще жив, — подтвердил Ла Моль. — Не по вашей вине, но я жив.

— Дьявольщина! Я вас узнал, несмотря на вашу бледность, — ответил Коконнас. — Когда мы виделись в последний раз, вы были порумянее.

— И я вас узнал, несмотря на ваш желтый рубец через все лицо; когда я наносил его, вы были побледнее.

Коконнас закусил губу, но, видимо, решив продолжить разговор в ироническом тоне, сказал:

— Не правда ли, месье де Ла Моль, приятно, особенно вам, гугеноту, видеть адмирала, повешенным на железный крюк! Ведь есть же такие изуверы, которые обвиняют нас, будто мы избивали даже грудных младенцев, гугенотиков.

— Граф, я больше не гугенот, — возразил тот, склоняя голову, — я имею счастье быть католиком.

— Вот так так! — воскликнул Коконнас и расхохотался. — Вы обратились в истинную веру? О, ловко сделано!

— Месье, — продолжал Ла Моль, все так же серьезно и вежливо, — я дал обет перейти в католичество, если спасусь от смерти.

— Граф, — ответил Коконнас, — ваш обет очень благоразумен, и я вас поздравляю. Может быть, вы дали и другие обеты?

— Да, я дал и другой обет, — заявил Ла Моль совершенно спокойно, поглаживая гриву своей лошади.

— Какой же?

— Повесить вас вон там, над адмиралом Колиньи, на том гвоздике, — он точно ждет вас.

— Прямо живьем? — спросил Коконнас.

— Нет, месье, сначала я пропущу свою шпагу сквозь ваше тело.

Пьемонтец побагровел, его глаза сверкнули огнем.

— Взгляните на этот гвоздик, — произнес с издевкой он.

— Да, ну и что же?

— Вы не доросли до него, мой миленький дворянчик, — ответил Коконнас.

— Я встану на вашу лошадь, мой великан-человекоубийца! — возразил Ла Моль. — Неужели вы воображаете, мой дорогой граф Аннибал де Коконнас, что можно убивать безнаказанно, пользуясь тем, что сто нападают на одного? Нет? Нет! Приходит день, когда враги снова встречаются, и думается мне, что именно сегодня — такой день! Мне очень хотелось раздробить вашу башку выстрелом из пистолета, но, увы, я бы не сумел хорошо прицелиться, потому что у меня дрожат руки из-за ран, которые вы так подло нанесли мне.

— Мою башку?! — прорычал Коконнас, спрыгивая с лошади. — Ату его, ату! Слезайте, граф, и обнажайте шпагу!

И он выхватил свою.

— Мне послышалось, что твой гугенот назвал его голову башкой, — прошептала герцогиня Неверская на ухо Маргарите, — разве, по-твоему, он некрасив?

— Очарователен! — смеясь, ответила Маргарита. — И я вынуждена сказать, что в пылу гнева Ла Моль был несправедлив. Но тс-с! Давай смотреть!

Ла Моль спешился с такой же быстротой, как и его противник, снял свой вишневый плащ, бережно положил его на землю, вынул шпагу и встал в позицию.

— Ай! — вскрикнул он, вытягивая руку.

— Ох! — простонал Коконнас, распрямляя свою.

Вы помните, конечно, что оба они были ранены в правое плечо, поэтому всякое резкое движение вызывало у них сильную боль.

За кустом послышался сдержанный смех. Обе принцессы не могли не засмеяться при виде двух бойцов, с гримасой на лице растиравших раненые плечи. Их смех услышали и двое дворян, совершенно не подозревавших о присутствии свидетелей; обернувшись, они узнали своих дам.

Ла Моль снова стал в позицию, а Коконнас, очень выразительно сказав «дьявольщина!», скрестил свою шпагу с его шпагой.

— Вот как! Да они дерутся не на шутку! Они зарежут друг друга, если мы не наведем порядок. Довольно баловства. Эй, господа! Эй! — крикнула Маргарита.

— Перестань! Перестань! — сказала Анриетта, которая видела пьемонтца в битве и теперь втайне надеялась, что Коконнас так же легко справится с Ла Молем, как справился с двумя племянниками и сыном Меркандона.

— О-о! Сейчас они действительно прекрасны! — произнесла Маргарита. — Так и пышут огнем.

В самом деле, бой, начавшийся с насмешек и колких слов, продолжался в полном молчании с того мгновения, как скрестились шпаги. Оба не доверяли своим силам; при каждом резком движении тому и другому приходилось превозмогать боли в ранах. Тем не менее Ла Моль с горящими, сосредоточенными на одной точке глазами, полуоткрыв рот и стиснув зубы, маленькими, но твердыми и четкими шагами наступал на своего противника. Коконнас, чувствуя в Ла Моле мастера фехтовального искусства, все время отходил, — хотя шаг в шаг, но все же отходил. Так оба противника дошли до той канавы, за которой находились зрители. Коконнас, сделав вид, что отступал с одной лишь целью — быть ближе к своей даме, сразу остановился, воспользовался слишком глубоким «переносом» шпаги Ла Моля, с быстротой молнии нанес прямой удар, и тотчас на белом атласном колете его противника появилось кровавое пятно, которое стало быстро растекаться.

— Смелей! — крикнула герцогиня Неверская.

— Ах, бедняжка Ла Моль! — с горечью воскликнула Маргарита.

Ла Моль, услышав возглас королевы, бросил на нее взгляд, проникающий в сердце глубже, чем острие шпаги, и, выполнив обманный оборот, сделал выпад.

На этот раз обе дамы вскрикнули в один голос. Окровавленный конец рапиры Ла Моля вышел из спины Коконнаса.

Однако ни один из них не упал; оба стояли на ногах, изумленно глядя друг на друга; каждый чувствовал, что при малейшем движении потеряет равновесие. Пьемонтец, раненный более опасно, чем его противник, наконец сообразил, что с потерей крови уходят его силы. Тогда он навалился на соперника, обхватил его одной рукой, а другой попытался вынуть из ножен кинжал. Ла Моль собрал все свои силы, поднял руку и рукоятью шпаги ударил Коконнаса в лоб, после чего пьемонтец, оглушенный ударом, наконец упал, но, падая, увлек за собой противника, и оба скатились в канаву.

Маргарита и герцогиня Неверская, увидев, что они чуть живы, но все еще пытаются прикончить друг друга, сейчас же бросились к ним в сопровождении капитана. Но прежде чем они успели добежать до них, противники разжали руки, оружие выпало, глаза их закрылись, — и оба в последнем судорожном движении распластались на земле. Вокруг них растекалась большая лужа крови.

— Храбрый, храбрый Ла Моль! — воскликнула Маргарита, уже не сдерживая восхищения. — Прости, прости, что я не верила в тебя! — И ее глаза наполнились слезами.

— Увы! Увы! Мой мужественный Аннибал! — шептала герцогиня Неверская. — Мадам, скажите, видали вы когда-нибудь таких неустрашимых львов? — И она громко зарыдала.

— Черт подери! Крепкие удары! — говорил капитан, стараясь остановить кровь, которая текла ручьем. — Эй, кто там едет! Подъезжайте скорее!

Действительно, в полумраке сумерек показался какой-то человек на таратайке, выкрашенной в красный цвет; он сидел впереди и распевал старинную песенку, вероятно, припомнившуюся ему в связи с чудом, произошедшим у «Гробницы невинно убиенных»:

По зеленым берегам,

Тут и там,

Мой боярышник отрадный,

Ты киваешь головой,

Как живой,

Мне из чащи виноградной!..

Сладкозвучный соловей

Меж ветвей,

Что тенисты и упруги,

Здесь гнездо весною вьет

Каждый год

Для возлюбленной подруги!..

Так цвети же долгий срок,

Мой цветок;

И не сладить вихрям снежным

С бурей, градом и грозой

Над тобой,

Над боярышником нежным!

— Эй! Эй! — снова закричал капитан. — Подъезжайте, когда вас зовут! Разве не видите, что надо помочь этим дворянам?

Человек, чья отталкивающая внешность и суровое выражение лица резко контрастировало с этой нежной идиллической песней, остановил лошадь, слез с таратайки и, наклонившись над телами двух бойцов, сказал:

— Прекрасные раны! Но те, что наношу я, будут получше этих.

— Кто же вы такой? — спросила Маргарита, чувствуя помимо своей воли какой-то неодолимый страх.

— Мадам, — ответил человек, кланяясь до земли, — я мэтр Кабош, палач парижского суда, я собирался развесить на этой виселице товарищей для месье адмирала.

— А я королева Наваррская, — сказала Маргарита. — Свалите здесь трупы, выстелите таратайку чепраками с наших лошадей и потихоньку везите вслед за нами этих двух дворян в Лувр.

VII

Собрат мэтра Амбруаза Паре

Таратайка, в которую положили Коконнаса и Ла Моля, снова двинулась в Париж, следуя в темноте за группой всадников. Она остановилась у Лувра, где кучер получил щедрое вознаграждение. Раненых велели перенести к герцогу Алансонскому и послали за мэтром Амбруазом Паре.

Когда он прибыл, оба раненых все еще были без сознания. Ла Моль пострадал гораздо меньше: удар шпаги пришелся над правой мышкой, но не затронул ни одного важного для жизни органа; у Коконнаса было пробито легкое, и вырывавшийся сквозь рану воздух колебал пламя поднесенной свечки.

Мэтр Амбруаз Паре не отвечал за выздоровление пьемонтца.

Герцогиня Неверская была в отчаянии: она сама, надеясь на силу, храбрость и ловкость графа, не дала Маргарите прекратить бой. Она бы с удовольствием велела отнести Коконнаса в дом Гизов, чтобы опять ухаживать за ним, как раньше, но ее муж должен был с минуты на минуту вернуться из Рима и мог найти довольно странным появление незнакомого мужчины в апартаментах своей жены.

Маргарита, стараясь утаить причину их ранений, велела перенести обоих молодых людей к своему брату, где один из них обосновался еще раньше, и объяснила их состояние тем, что они упали с лошади во время прогулки на Монфокон; но настоящая причина их болезни все же обнаружилась благодаря восторженным рассказам капитана — свидетеля их боя, и, таким образом, все узнали, что при дворе во всем блеске своей славы появились два новых щеголя.

Оба раненых пользовались услугами Амбруаза Паре, но выздоровливали по-разному, что зависело от большей или меньшей тяжести ранений. Ла Моль, пострадавший меньше, первый пришел в сознание. А Коконнаса трепала лихорадка, и возвращение к жизни сопровождалось ужасным бредом.

Несмотря на то что Ла Моль находился в одной комнате с пьемонтцем, придя в сознание, он не заметил своего соседа или, во всяком случае, сделал вид, что не замечает; Коконнас, наоборот, едва раскрыв глаза, уставился на графа с такой ненавистью, как будто потеря крови нисколько не повлияла на возбудимость этого пламенного темперамента. Коконнас думал, что все это ему снится и что во сне он вновь встречается с врагом, которого убил уже два раза; однако сон этот длился без конца. Пьемонтец видел, что Ла Моль лежал совершенно так же, как и он, что хирург перевязывал графа так же, как и его; затем он видел, что Ла Моль сидел в своей кровати, тогда как сам он не мог даже приподняться из-за лихорадки, слабости и боли; потом Ла Моль уже вставал с постели, потом прохаживался с помощью хирурга, потом ходил с палочкой и, наконец, самостоятельно.

Коконнас, все время находясь в бреду, смотрел на эти стадии выздоровления своего соседа то тусклым, то яростным, но неизменно угрожающим взглядом.

В воспаленном мозгу пьемонтца все превратилось в ужасающую смесь больной фантазии с действительностью. По его представлению, Ла Моль был убит, убит совсем, и даже два раза, а не один. И тем не менее он видел, что его призрак лежал в настоящей постели; потом он видел, как этот призрак вставал, затем начал ходить и — что было самое ужасное — подходил к его кровати. Призрак, от которого Коконнас готов был убежать хоть в самое пекло, подходил к нему, останавливался и глядел на него, стоя у изголовья; мало того, в его лице проглядывало нежное участие и сострадание, что казалось Коконнасу дьявольской насмешкой.

И вот в его мозгу, быть может, более больном, чем тело, вспыхнула страстная, слепая жажда мести. Им овладела одна-единственная мысль: добыть какое-нибудь оружие и ударить им в это тело или в этот призрак, мучивший его так жестоко. Платье Коконнаса сначала сложили на стуле, потом унесли, поскольку оно было выпачкано кровью и раненому не следовало видеть его, но на стуле оставили его кинжал, предполагая, что у пьемонтца не скоро явится желание воспользоваться им. Коконнас увидел оружие; в течение трех ночей, пока Ла Моль спал, он пытался дотянуться до него; три раза силы изменяли Коконнасу, и он терял сознание. Наконец на четвертую ночь дотянулся до кинжала, схватил его и, застонав от боли, спрятал под подушку.

На следующий день Коконнас увидел нечто новое: призрак Ла Моля, видимо, с каждым днем все больше набирался сил, в то время как Коконнас, всецело поглощенный страшным видением, все силы тратил на хитроумный замысел, который должен был избавить его от призрака Ла Моля; и вот теперь призрак, приобретавший все большую подвижность, задумчиво прошелся раза три по комнате, затем накинул плащ, опоясался шпагой, надел на голову широкополую фетровую шляпу, отворил дверь и вышел.

Коконнас свободно вздохнул, решив, что наконец отделался от своего фантома. В течение двух или трех часов кровь обращалась в нем спокойнее, он чувствовал себя бодрее, чем когда-либо со времени дуэли; двухдневное отсутствие Ла Моля вернуло бы пьемонтцу душевное равновесие, а недельное, быть может, излечило бы его. К несчастью, Ла Моль вернулся через два часа.

Его появление было для графом ударом в сердце, и хотя Ла Моль вошел не один, Коконнас даже не взглянул на его спутника. Хотя он заслуживал внимания.

Это был человек лет сорока, невысокий, коренастый, сильный, с черными волосами, ниспадавшими до бровей, и черной бородой, покрывавшей, вопреки моде того времени, всю нижнюю часть лица; но вновь прибывший, видимо, не очень придерживался моды. На нем была кожаная безрукавка, вся в бурых пятнах, штаны цвета бычьей крови, колпак той же окраски, красная фуфайка, грубые кожаные башмаки, доходившие ему до икр, и широкий пояс с привешенным к нему ножом в ножнах.

Эта странная личность, присутствие которой в Лувре казалось совершенно неуместным, сбросила на стул свой бурый плащ и без всяких церемоний подошла к кровати Коконнаса, который, точно завороженный, ни на секунду не спускал глаз со стоявшего в стороне Ла Моля. Незнакомец осмотрел больного и покачал головой.

— Вы слишком долго выжидали, дворянин! — сказал он.

— Я раньше не мог выходить из дому, — ответил Ла Моль.

— Э, так надо было послать за мной.

— Кого?

— Да, это верно! Я и забыл, где мы находимся. Я обо всем говорил дамам, да они не стали меня слушать. Если бы выполнили мои предписания, вместо того чтоб обращаться к этому набитому дураку, которого зовут Амбруаз Паре, вы бы давно уже ухаживали вместе с ним за дамочками или еще раз обменялись бы ударами шпагой, если бы появилось желание. Словом, посмотрим! Ваш приятель способен что-нибудь понимать?

— Не очень.

— Высуньте язык, дворянин.

Коконнас показал Ла Молю язык, скорчив при этом такую страшную гримасу, что незнакомец вторично покачал головой.

— Эх-эх-эх! Сводит мускулы, — произнес он. — Нельзя терять времени. Сегодня вечером я пришлю вам питье; дадите ему выпить в три приема, час в час: в полночь, в час ночи и в два часа ночи.

— Хорошо.

— А кто будет давать ему питье?

— Я.

— Вы лично?

— Да.

— Даете слово?

— Честное слово дворянина!

— А если какой-нибудь врач вздумает стащить малую толику, чтобы исследовать и узнать, из чего оно состоит?..

— Я его вылью, до последней капли.

— Тоже честное слово дворянина?

— Клянусь вам!

— А через кого прислать вам питье?

— Через кого хотите.

— Но мой посланец…

— Что?

— Как же он к вам пройдет?

— Это предусмотрено. Он скажет, что пришел от парфюмера Рене.

— Это тот флорентиец, что живет у мост Сен-Мишель?

— Он самый. Ему дано право входа в Лувр в любое время дня и ночи.

Незнакомец усмехнулся.

— Да, это самое малое, что должна ему королева Екатерина. Решено, посланец придет от имени парфюмера Рене. Уж один-то раз мне можно воспользоваться его именем: сам он частенько занимается моей профессией, не имея на то законных прав.

— Значит, я могу рассчитывать на вас? — спросил Ла Моль.

— Можете.

— Что же касается оплаты…

— О! Об этом мы договоримся с самим дворянином, когда он встанет на ноги.

— И будьте спокойны: думаю, что он вознаградит вас щедро.

— Я тоже так думаю. Но, — добавил незнакомец с кривой улыбкой, — люди, имеющие дело со мной, обычно не бывают мне признательны, так что не удивлюсь, ежели и этот дворянин, встав на ноги, забудет или, вернее, не потрудится вспомнить обо мне.

— Ладно! Ладно! — ответил Ла Моль, тоже улыбаясь. — В таком случае я ему освежу память.

— Ну что ж, идет! Через два часа питье будет у вас.

— До свидания.

— Как вы сказали?

— До свидания.

Незнакомец усмехнулся:

— А вот я всегда говорю — прощайте. Прощайте, месье де Ла Моль! Через два часа питье будет у вас. Слышите, надо дать его в три приема: сначала в полночь, а затем через каждый час.

С этими словами он вышел, и Ла Моль остался один на один с пьемонтцем.

Коконнас слышал весь разговор, но ничего не понял: до него доносились лишь какие-то невнятные звуки. Из всего разговора он запомнил только слово «полночь».

Граф продолжал следить горящим взглядом за Ла Молем, который в задумчивости ходил по комнате.

Неведомый врач сдержал слово и в назначенное время прислал питье. Ла Моль предусмотрительно поставил его на маленькую серебряную грелку и лег в постель.

Это дало Коконнасу небольшую передышку. Он попробовал закрыть глаза, но горячечная дремота оказалась лишь продолжением его бреда наяву. Тот же призрак, что преследовал его днем, гонялся за ним и ночью: сквозь сухие веки он продолжал видеть Ла Моля, который казался ему таким опасным, и какой-то голос шептал на ухо: «Полночь! Полночь! Полночь!»

Вдруг среди ночи послышался гулкий бой часов: они пробили двенадцать раз. Коконнас открыл воспаленные глаза; его жгучее дыхание обжигало сухие губы; неукротимая жажда томила пышащее жаром горло; маленький ночничок светился, как обычно, и в его тусклом свете перед блуждающим взором Коконнаса танцевало множество призраков. И вот он увидел нечто страшное: Ла Моль встал с постели, сделал два круга по комнате, как кружит ястреб над замершей птицей, и направился к нему, показывая кулак. Коконнас засунул руку под подушку и схватил кинжал, приготовившись выпустить кишки своему врагу. Ла Моль подходил все ближе. Пьемонтец бормотал:

— А-а! Это ты, опять ты, все ты! Иди, иди! А-а! Ты мне грозишь, показываешь мне кулак, улыбаешься! Иди, иди! Ага! Ты крадешься потихоньку, шаг за шагом! Иди, иди, я тебя зарежу!

И в ту минуту, когда Ла Моль склонился над его постелью, Коконнас на самом деле перешел от глухой угрозы к действию — из-под одеяла молнией сверкнул клинок! Но то усилие, которое он сделал, чтобы приподняться, его совсем обессилило: рука, занесенная над Ла Молем, остановилась на полпути, кинжал выскользнул из ослабевших пальцев, а сам он рухнул на подушку.

— Ну, ну, — шептал Ла Моль, осторожно приподнимая его голову и поднося к губам чашку, — выпейте это, мой бедный товарищ, а то вы весь горите.

Он действительно держал в руках чашку, которую Коконнас принял за грозный кулак, так сильно встревоживший больной мозг раненого.

Но как только благотворная жидкость мягко смочила его губы и освежила грудь, тотчас вернулся здравый ум или, вернее, здоровый инстинкт. Коконнас почувствовал во всем теле неизъяснимое блаженство, какого ни разу еще не испытывал; открыв глаза, он сознательно посмотрел на Ла Моля, с улыбкой на лице державшего его в своих руках; из глаз пьемонтца, только что горевших мрачной яростью, скатилась едва заметная слезинка.

— Дьявольщина! — прошептал он, откидываясь на подушку. — Если я выкручусь, месье де Ла Моль, вы будете мне другом.

— И выкрутитесь, — ответил тот, — если уговорите себя выпить еще две такие чашки и не видеть больше гадких снов.

Час спустя Ла Моль, превратившийся в сиделку, точно повинуясь предписаниям врача-незнакомца, вторично встал с постели, налил в чашку вторую дозу питья и поднес ее Коконнасу. На этот раз пьемонтец не поджидал его, стиснув в руке кинжал, а принял с распростертыми объятиями, охотно выпил питье и после этого впервые заснул спокойным сном.

Третья чашка оказала не менее чудесное действие: в груди больного слышалось хотя и затрудненное, но равномерное дыхание; онемевшие члены отошли, и приятная влажность проступила на поверхности горячей кожи. Когда на следующий день Амбруаз Паре навестил раненого, он с удовлетворением улыбнулся и сказал:

— С этого времени я отвечаю за выздоровление месье Коконнаса, и это будет одно из самых удачных моих врачеваний.

Принимая во внимание диковатый нрав пьемонтца, вся эта сцена, полудраматическая, полукомическая, была не лишена известной доли сентиментальности, а привела она к тому, что дружба двух дворян, начатая в трактире «Путеводная звезда», но насильственно прерванная событиями Варфоломеевской ночи, разгорелась с новой силой и вскоре превзошла дружбу Ореста и Пилада, которой недоставало пяти шпажных и одной пистолетной ран, запечатленных на их телах.

Как бы то ни было, раны, прежние и новые, тяжелые и легкие, стали заживать. Ла Моль, безукоризненно выполняющий обязанности сиделки, решил не выходить из дому, пока Коконнас окончательно не поправится. Он поднимал его на постели, когда тот еще не мог вставать, помогал ему ходить, когда пьемонтец уже мог держаться на ногах, — словом, окружил всякими заботами, подсказанными его нежной и любящей натурой. Все это благодаря жизненной силе пьемонтца привело к выздоровлению более быстрому, чем можно было ожидать.

Но в то же время одна и та же мысль мучила обоих молодых людей: во время лихорадочного бреда каждому чудилось, что к нему приходит женщина, которой было переполнено его сердце; но с тех пор как оба наконец пришли в сознание, ни Маргарита, ни герцогиня Неверская уже не появлялись в комнате. И, разумеется, это было понятно: разве могли жена короля Наваррского и невестка герцога Гиза на глазах у всех обнаруживать свой интерес к двум простым дворянам? Нет. Конечно, только такой ответ могли бы дать себе Ла Моль и Коконнас. Но все же отсутствие двух дам, похожее на полное забвение, чрезвычайно удручало молодых людей. Правда, время от времени к ним заходил дворянин, присутствовавший при их дуэли, и как бы по собственному желанию справлялся о здоровье раненых. Правда, заходила и Жийона; однако ни Коконнас не решался говорить о герцогине Неверской с этим дворянином, ни Ла Моль не смел расспрашивать Жийону про королеву Маргариту.

VIII

Привидения

В течение некоторого времени оба молодых человека скрывали свою тайну друг от друга. Наконец однажды, в минуту откровенности, заветная мысль каждого невольно сорвалась с губ, и тогда они закрепили свою дружбу тем высшим доказательством, без которого ее нет, — полной откровенностью.

Оказалось, что оба безумно влюблены — один в принцессу, другой в королеву.

Это почти непреодолимое расстояние между общественным положением, занимаемым ими, и предметами их страстного желания, пугало молодых людей. Но тем не менее надежда, так глубоко укоренившаяся в человеческом сердце, жила и в них, несмотря на неосуществимость такой надежды.

Надо сказать, что по мере выздоровления и тот и другой прилежно занялись своей наружностью. Каждый, даже самый равнодушный к своей внешности человек, при известных обстоятельствах все-таки начинает вести молчаливую беседу с зеркалом и вступать с ним в соглашения, после чего отходит от своего наперсника, почти всегда очень довольный разговором. К тому же оба молодых человека были не из тех, кому зеркало выносит суровый приговор. Тонкий, бледный, изящный Ла Моль отличался изысканной красотой. Коконнас — крепкий, хорошо сложенный и румяный — олицетворял красоту силы; даже болезнь послужила ему на пользу: он похудел и побледнел, а пресловутый шрам, причинивший ему столько хлопот, в конце концов исчез, предвещая, как радуга после потопа, длинную череду ясных дней и тихих ночей.

Впрочем, самая чуткая заботливость все время окружала обоих раненых: в тот день, когда один из них уже мог вставать с постели, он находил халат, кем-то положенный на кресло у его кровати, а тогда, когда он мог одеться, — полный костюм. Более того, каждому в карман колета кто-то вложил туго набитый кошелек, но, само собой разумеется, оба хранили эти кошельки до того дня, когда представится возможность вернуть их неведомому покровителю.

Таким неизвестным покровителем не мог быть герцог Алансонский, у которого жили молодые люди, поскольку этот принц не только ни разу не вздумал навестить их, но даже не прислал кого-нибудь спросить об их здоровье.

Каждый из них надеялся, что этим неизвестным покровителем была любимая женщина.

Поэтому оба раненых с особым нетерпением ждали, когда им можно будет выйти из дому. Ла Моль, который раньше стал на ноги, мог это сделать уже давно, но какое-то молчаливое обязательство связывало его с судьбой друга. В свой первый выход они условились побывать в трех местах.

Во-первых, у неизвестного врача, давшего то волшебное питье, которое так облегчило страдания Коконнаса.

Во-вторых, в гостинице покойного мэтра Ла Юрьера, где тот и другой оставили свои чемоданы и лошадей.

В-третьих, у флорентийца Рене, который, соединяя со званием колдуна звание чародея, занимался, кроме торговли косметикой и ядами, составлением любовных напитков и предсказанием судьбы.

Наконец, после двух месяцев, ушедших на поправку и проведенных в заключении, желанный день настал.

Сказав — «в заключении», мы не ошиблись: несколько раз, сгорая от нетерпения, молодые люди пытались приблизить этот день, но часовые, поставленные у дверей, неизменно преграждали им путь, говоря, что пропустят их только тогда, когда получат exeat6 от мэтра Амбруаза Паре.

Но вот однажды искусный хирург, признав, что оба пациента хотя и не совсем поправились, но уже близки к полному выздоровлению, произнес exeat, и в два часа пополудни в один из тех чудесных осенних дней, какие Париж иногда дарит своим изумленным обитателям, уже запасшимся долготерпением на зиму, два друга, взявшись под руку, перешагнули порог Лувра.

Ла Моль, найдя на одном из кресел свой знаменитый вишневый плащ, который он так бережно сложил на землю перед недавним боем, теперь с огромным удовольствием надел его и собрался сопровождать приятеля, а Коконнас, не раздумывая и не противясь, отдал себя в его распоряжение. Он знал, что друг ведет его к врачу-незнакомцу, вылечившему его в одну ночь своим таинственным питьем, тогда как все лекарства мэтра Амбруаза Паре лишь приближали смерть. Он поделил все свои деньги, то есть двести дублонов, на две части, из коих сто дублонов предназначались безымянному эскулапу, которому он был обязан своим выздоровлением. Коконнас не боялся смерти, но это не мешало ему любить жизнь: вот почему он собрался так щедро наградить своего спасителя.

Ла Моль направился по улице Астрюс, вышел на большую улицу Сент-Оноре, свернул в переулок Прувель и, наконец, дошел до Рынка. Около старинного колодца, в том месте, которое теперь зовется Квадратным рынком, стояло каменное восьмиугольное сооружение, увенчанное широкой деревянной башенкой с островерхой крышей и скрипучим флюгером. В деревянной башне были проделаны восемь отверстий, пересеченных, как перевязь пересекает гербовые щиты, деревянным обручем с прорезями посредине такой формы, чтобы сквозь них можно было просунуть голову и руки осужденного или осужденных, которых выставляли напоказ в одном, двух или во всех восьми отверстиях. Это странное сооружение, которое не было похоже ни на одно из соседних зданий, носило название «позорный столб».

К основанию этой своеобразной башни приткнулся, словно гриб, какой-то бесформенный, кривой, косой домишко с крышей, покрытой мшистыми пятнами, как кожа прокаженного.

Это был домик палача.

На деревянной башне был выставлен какой-то человек, который все время показывал прохожим язык: это был один из воров, орудовавших возле виселицы на Монфоконе, случайно пойманный с поличным.

Коконнас, вообразив, что Ла Моль привел его взглянуть на это любопытное зрелище, вмешался в толпу зрителей, отвечавших на гримасы преступника криками и улюлюканьем. Пьемонтец по природе был жесток, и его очень забавляло это зрелище; он предпочел бы вместо ругани и улюлюканья закидать камнями преступника, настолько наглого, что он показывал язык благородным дворянам, оказавшим ему честь своим приходом.

Когда вращающаяся башенка повернулась, чтобы другая часть зрителей, стоявшая на площади, также могла поглазеть на осужденного, и толпа двинулась вслед за движением башенки, Коконнас хотел было пойти вместе со всеми, но Ла Моль остановил его, сказав тихонько:

— Мы вовсе не для этого пришли сюда.

— А зачем же? — удивился Коконнас.

— Сейчас увидишь, — ответил Ла Моль.

Оба друга перешли на «ты» на следующий день после той ночи, когда Коконнас собирался выпустить кишки Ла Молю. Граф подвел своего друга к домику у основания каменной башни, где у открытого оконца, опершись локтями на подоконник, сидел какой-то человек.

— А-а! Это вы, ваши светлости! — сказал человек, приподнимая колпак цвета бычьей крови и открывая голову с густыми черными волосами, ниспадавшими до бровей. — Милости просим!

— Кто это? — спросил Коконнас, пытаясь что-то вспомнить; ему казалось, что в какой-то момент своего горячечного бреда он видел эту голову.

— Твой спаситель, мой милый друг, — пояснил Ла Моль, — тот самый, что принес целебное питье, которое так помогло тебе.

— Ого! — произнес Коконнас. — В таком случае, мой друг… — И протянул руку.

Но вместо того чтобы пожать ее, человек встал и тем самым отдалился от двух друзей на некоторое расстояние.

— Месье, благодарю за честь, какую вы собираетесь мне оказать, — сказал он, — но если бы вы знали, кто я такой, то, вероятно, не оказали бы ее.

— Я заявляю, что будь вы хоть сам дьявол, я ваш должник, потому что без вас я бы теперь лежал в могиле.

— Я не совсем дьявол, — ответил человек в красном колпаке, — но многие предпочли бы свидание с дьяволом, чем со мной.

— Кто же вы такой? — спросил Коконнас.

— Месье, я мэтр Кабош, — представился человек, — палач парижского суда.

— А!.. — произнес Коконнас, убирая руку.

— Вот видите! — сказал мэтр Кабош.

— Нет! Я прикоснусь к вашей руке, черт возьми! Давайте вашу руку!

— Взаправду?

— Во всю ширь!

— Вот она.

— Еще шире… шире… хорошо!

Коконнас вынул из кармана пригоршню золотых монет, предназначенных для исцелителя, и высыпал в руку палача.

— Я бы предпочел только вашу руку, — вздохнул Кабош, — золото и у меня бывает, а вот в руках, которые жмут и мою руку, — большая недостача. Ну, все равно. Да благословит вас Бог!

— Так, значит, это вы, — сказал пьемонтец, с любопытством глядя на палача, — пытаете, колесуете, четвертуете, рубите головы, ломаете кости? Ну, что ж, очень рад с вами познакомиться!

— Месье, не все делаю я сам, — ответил Кабош. — Как вы, господа, держите лакеев, чтобы они исполняли вместо вас неприятную работу, также и у меня есть помощники, которые делают всю черную работу и расправляются с простым народом. Но когда случается иметь дело с благородными, вроде вас и вашего товарища, — о, тогда другое дело! Тут уж я сам имею честь делать все до мелочей, с начала до конца — то есть с допроса до снятия головы.

Коконнас, сам не зная отчего, вздрогнул всем телом, как будто жестокий клин уже стиснул ему ноги и стальное лезвие коснулось его шеи. Ла Моль безотчетно испытывал то же самое.

Но пьемонтцу стало стыдно своего волнения, он подавил его и, прощаясь с мэтром Кабошем, решил напоследок пошутить:

— Ладно, мэтр Кабош, ловлю вас на слове: когда придет и мой черед влезать на виселицу Энгеранда или на эшафот герцога Немурского, то только вы займетесь мною.

— Обещаю.

— А в знак того, — сказал Коконнас, — что ваше обещание я принимаю, вот вам моя рука.

И он протянул руку палачу, который робко пожал ее, но было очевидно, что ему очень хотелось пожать ее от всей души.

И все-таки от одного его прикосновения Коконнас немного побледнел, хотя улыбка по-прежнему играла на его губах; Ла Молю было не по себе, и, увидев, что толпа, следовавшая за круговым движением деревянной башни, снова подходит к ним, он дернул друга за плащ.

Коконнас, в глубине души так же сильно, как и Ла Моль, желавший покончить с этой сценой, в которой принял, по своему обыкновению, гораздо большее участие, чем сам хотел, кивнул головой и пошел вслед за другом.

— Ей-богу, надо признаться, здесь легче дышится, чем на рынке! — заметил Ла Моль, когда они дошли до Трагуарского креста.

— Признаться, и мне тоже так кажется, — согласился Коконнас, — но все-таки я очень доволен тем, что познакомился с мэтром Кабошем. Полезно везде иметь друзей.

— В том числе и под вывеской «Путеводная звезда», — заметил Ла Моль.

— Ах, бедняга мэтр Ла Юрьер! — ответил Коконнас. — Вот кто погиб, так уж погиб! Я сам видел огонь из аркебузы, слышал, как звякнула пуля, точно о колокол собора Богоматери, и когда я уходил, он лежал в крови, которая шла у него из носа и изо рта. Если считать его нашим другом, то он будет им на том свете.

Продолжая свою беседу, молодые люди дошли до улицы Арбр-сек и направились к вывеске «Путеводная звезда», все так же скрипевшей на том же месте и все так же манившей путешественника чревоугодным очагом и возбуждающей аппетит надписью.

Коконнас и Ла Моль рассчитывали увидеть всех домочадцев в горе, вдову в трауре, а служащих с черными повязками на рукаве, но, к их огромному удивлению, они застали в доме кипучую деятельность, вдову с сияющим лицом, а всех прислужников веселыми, как никогда.

— О изменница! — воскликнул Ла Моль. — Успела выйти замуж за другого!

И, обращаясь к ней самой, сказал:

— Мадам, мы знакомые бедняги Ла Юрьера. Мы оставили здесь двух лошадей, два чемодана и теперь пришли за ними.

— Господа, — ответила хозяйка дома, напрягая свою память, — я лично не имею чести знать вас, поэтому, если вы разрешите, я позову мужа… Грегуар, сходите за хозяином!

Грегуар прошел через первую кухню общего назначения во вторую, представлявшую собой лабораторию, где готовились те кушанья, которые мэтр Ла Юрьер при своей жизни считал достойными того, чтобы готовить их собственноручно.

— Черт меня побери, — тихо сказал Коконнас, — если мне не грустно видеть такое веселье в этом доме вместо горя. Бедный Ла Юрьер! Эх!

— Он собирался убить меня, — произнес Ла Моль, — но я ему прощаю от всей души.

Едва граф успел произнести эти слова, как появился человек, держа в руках кастрюльку, где он тушил чеснок, а сейчас мешал его деревянной ложкой.

Коконнас и Ла Моль вскрикнули от удивления. На их крик человек поднял голову, вскрикнул совершенно так же и, выронив из рук кастрюльку, застыл на месте с деревянной ложкой в руке.

— In nomine patris, — бормотал он, помахивая ложкой, как кропилом, — et filii, et spiritus sancti…7

— Мэтр Ла Юрьер! — воскликнули разом молодые люди.

— Месье Коконнас и месье де Ла Моль? — удивился Ла Юрьер.

— Вы, значит, не убиты? — спросил Коконнас.

— Вы, стало быть, живы? — в свою очередь задал вопрос хозяин.

— Я же видел, как вы упали, — продолжал пьемонтец, — слышал удар пули, которая не знаю что, но что-то раздробила вам. Я ушел, когда вы лежали в канаве и у вас шла кровь из носа, из ушей и даже из глаз.

— Все это, месье Коконнас, так же истинно, как Евангелие. Но только удар пули, который вы слышали, пришелся в мой шишак, и, к счастью, пуля на нем расплющилась; но удар все же был сильным, и вот вам доказательство, — добавил Ла Юрьер, снимая колпак и обнажая голову, лысую, как колено, — вот видите, от этого удара у меня не уцелело на голове ни волоска.

Оба молодых человека расхохотались при виде его комичного лица.

— А-а, вы смеетесь! — сказал Ла Юрьер, немного успокоившись. — Значит, вы пришли не с дурными намерениями?

— А вы, месье Ла Юрьер, вылечились от воинственных наклонностей?

— Ей-богу, да. И я теперь…

— Что же теперь?

— …теперь я дал обет не знаться ни с каким огнем, кроме кухонного.

— Браво! Вот это благоразумно! — ответил Коконнас. — А теперь вот что, — добавил он, — у вас в конюшне остались две наши лошади, а в комнатах два наших чемодана.

— Ах, черт! — воскликнул хозяин, почесывая за ухом.

— Так как же?

— Вы говорите — две лошади?

— Да, у вас в конюшне.

— И два чемодана?

— Да, в наших комнатах.

— Видите ли, в чем дело… Вы ведь думали, что я убит, не так ли?

— Конечно.

— Согласитесь, что коль вы ошиблись, так и я мог ошибиться.

— То есть подумать, что и мы убиты? Это вы, конечно, могли предполагать.

— Ага! Вот, вот! А так как вы умирали, не написав завещания… — продолжал мэтр Ла Юрьер.

— Что же дальше?

— Я подумал… Я был не прав, теперь я это вижу…

— Так что же вы подумали?

— Я подумал, что могу быть вашим наследником.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись молодые люди, глядя на смущенного трактирщика.

— Но при всем том я очень доволен, что вижу вас в живых!

— Короче говоря, вы продали наших лошадей? — сказал Коконнас.

— Увы! — ответил Ла Юрьер.

— А наши чемоданы? — спросил Ла Моль.

— О-о! Чемоданы — нет! — воскликнул Ла Юрьер. — Только то, что было в них.

— Ты только посмотри, Ла Моль, — произнес Коконнас, — каков наглец? Не выпотрошить ли нам его?

Угроза, видимо, сильно подействовала на мэтра Ла Юрьера, и он сказал:

— А мне думается, это можно уладить.

— Слушай, — сказал Ла Моль, — ни у кого нет с тобой таких счетов, как у меня.

— Разумеется, граф! Я помню, что в умопомрачении я имел дерзость пригрозить вам.

— Да — пулей, пролетевшей только на два пальца выше моей головы.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— Если вы уверены, месье де Ла Моль, — сказал Ла Юрьер, с невинным видом поднимая кастрюльку, — я ваш покорный слуга и не стану вам возражать.

— Я, со своей стороны, не требую от тебя ничего, — успокоил его Ла Моль.

— Неужели, граф?

— Кроме одного…

— Ай-ай-ай! — произнес Ла Юрьер.

— …кроме обеда для меня и моих друзей, когда я буду бывать в твоем квартале.

— Ну конечно! — радостно воскликнул трактирщик. — Всегда к вашим услугам, граф, всегда к услугам!

— Значит, договорились?

— От всей души… А вы, месье Коконнас, — продолжал хозяин, — подписываетесь под договором?

— Да, но так же, как мой друг, — с маленьким условием…

— С каким?

— Вы передадите месье де Ла Молю пятьдесят экю, которые я ему должен и отдал вам на сохранение.

— Мне, месье?! Когда же это?

— За четверть часа до того, как вы продали мою лошадь и мой чемодан.

Ла Юрьер подмигнул ему и сказал:

— А-а! Понимаю!

После чего он подошел к шкафу, вынул оттуда, монету за монетой, пятьдесят экю, и вручил их Ла Молю.

— Отлично! — произнес граф. — Отлично! Подайте нам яичницу. А пятьдесят экю пойдут Грегуару.

— Ого! — воскликнул Ла Юрьер. — Ей-богу, господа дворяне, у вас широкая душа, и я ваш до конца жизни!

— В таком случае, — сказал Коконнас, — сами сделайте нам яичницу, не жалея ни бекона, ни масла. — Затем, посмотрев на стенные часы, добавил: — Ты прав, Ла Моль, нам еще ждать три часа, так лучше их провести здесь, чем неизвестно где. Тем более что отсюда, если не ошибаюсь, рукой подать до моста Сен-Мишель.

И молодые люди пошли к столу в ту самую дальнюю комнату, где они сидели в знаменитый вечер 24 августа 1572 года и где Коконнас предложил Ла Молю играть в карты на первую милость, полученную от любовницы.

К чести обоих молодых людей надо сказать, что в этот вечер ни тому, ни другому не приходило в голову предложить что-либо подобное.

6 Пусть выходит (лат.) — выписать или считать здоровым.

71 Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… (лат.)

Часть третья

I

Жилище мэтра Рене, парфюмера королевы-матери

В те времена, о которых мы рассказываем нашему читателю, в Париже для перехода через реку из одной части города в другую было только пять деревянных и каменных мостов; все пять мостов вели к центральной части города. Это были — мост в Мельниках, Рыночный, мост собора Богоматери, Малый мост и мост Сен-Мишель.

В других местах, где требовался переезд, ходили паромы, плохо ли, хорошо ли заменявшие собой мосты.

На мостах стояли дома, как до сих пор еще стоят на Ponte Vecchio (Старый мост) во Флоренции.

Из всех пяти мостов, каждый из которых имеет свою историю, пока займемся только одним — мостом Сен-Мишель.

Мост Сен-Мишель был построен из камня в 1373 году; несмотря на его видимую прочность, разлив Сены 31 января 1408 года разрушил его, но не весь, и в 1416 году он был перестроен в деревянный; в ночь на 16 декабря 1547 года его опять снесло; около 1550 года, то есть за двадцать два года до событий, о которых идет речь в нашем повествовании, снова был построен деревянный мост, и хотя теперь он требовал ремонта, его считали еще крепким.

Среди домов, стоявших вдоль моста, против островка, на котором в свое время сожгли тамплиеров, а теперь покоятся опоры Нового моста, стоял дом, обшитый досками, с широкой крышей, нависавшей над ним, как будто веко над огромным глазом. Единственное окошко второго этажа над крепко запертыми окном и дверью нижнего этажа светилось красноватым светом, привлекавшим взгляды прохожих к низкому, широкому фасаду с пышной золоченой лепкой, выкрашенному в синий цвет. Верхний этаж был отделен от нижнего своеобразным фризом с изображением целой вереницы чертей в самых забавных позах, а между фризом и окном на нижнем этаже протянулась вывеска в виде широкой, тоже синей ленты с такой надписью:

«Рене, флорентиец, парфюмер ее величества королевы-матери».

Дверь этой лавочки, как мы сказали, была плотно закрыта и заперта засовами; но лучше, чем засовы, от ночных налетов лавку предохраняла слава ее хозяина, настолько страшная, что все, проходившие по мосту Сен-Мишель, старались держаться от этого дома подальше, словно боялись, как бы запах всяких благовоний не дошел до них сквозь стену.

Более того — жильцы домов, находящихся справа и слева от дома парфюмера, опасаясь такого соседства, один за другим оставили свои квартиры, как только мэтр Рене поселился на мосту Сен-Мишель, и, таким образом, оба дома, примыкавшие к дому Рене, уже давно были покинуты своими обитателями и заколочены. Однако, несмотря на их заброшенность и запустение, ночные прохожие видели пробивавшиеся сквозь запертые ставни лучи света и уверяли, будто слышали там звуки, похожие на стоны, а это доказывало, что какие-то живые существа бывали в этих двух домах; но оставалось неизвестным, к какому миру принадлежали эти существа — к земному или потустороннему.

Поэтому жители, обитавшие недалеко от этих домов, подумывали иногда, не лучше ли и им последовать примеру своих соседей.

Несомненно, что только благодаря этой ужасной славе мэтр Рене приобрел общепризнанное и исключительное право не гасить огня после определенного часа, освященного обычаем. Ни ночные дозоры, ни ночная стража не осмеливались беспокоить такого человека, как парфюмер ее величества.

Предполагая, что наш читатель, вооруженный философией XVIII века, не верит ни в колдовство, ни в колдунов, мы приглашаем его последовать за нами в жилище парфюмера, которое в эту эпоху суеверий наводило ужас на всю округу.

Лавка, которая находилась на нижнем этаже, пустела и погружалась в темноту с восьми часов вечера, когда она закрывалась, с тем чтобы открыться только на следующий день — иногда еще задолго до рассвета; тут ежедневно продавались мази, духи и всяческая косметика, являвшаяся предметом торговли изворотливого химика. Два ученика помогали Рене при розничной продаже; они не оставались на ночь, а ночевали на улице Каландр. Вечером они уходили перед самым закрытием лавки, а утром разгуливали перед ней, пока им не отворят дверь.

Там, как мы сказали, было теперь безлюдно и темно.

В лавке, занимавшей большую комнату, были еще две двери, выходившие на две лестницы: одна из лестниц, потайная, была пробита в толще боковой стены; другая, внешняя, шла к наружной лестничной клетке, которую было видно и с набережной, той самой, что теперь зовется Августинской, и с высокого берега реки, где теперь Ке-Дез-Орфевр.

Обе лестницы вели в комнату второго этажа, равную по величине комнате на нижнем этаже. Только ковер, протянутый вдоль линии моста, делил верхнюю комнату на две половины. В задней стене первой половины была дверь на наружную лестницу; а в боковой стене второй половины — дверь на потайную лестницу, но эту дверь входившие не видели, так как ее скрывал высокий резной шкаф, соединенный с дверью железными крюками таким образом, что когда открывали шкаф, то отворялась и потайная дверь. О существовании последней двери знали лишь Екатерина и Рене. По этой лестнице королева-мать входила и уходила, а нередко, приложив ухо или глаз к отверстиям, проделанным в стенке шкафа, подслушивала и подглядывала, что происходило в самой комнате. В двух других стенах второй половины находились друг против друга еще две двери; одна вела в небольшую комнату с верхним светом, в которой помещались горн, перегонные кубы, тигли и реторты: это и была лаборатория алхимика. Другая дверь вела в маленькую келью — самое необычное помещение во всем доме; в ней не было никакого источника дневного света, ни ковров, ни мебели, а только какое-то каменное сооружение, напоминавшее алтарь.

Полом служила каменная плита, стесанная на четыре ската — от центра к стенам кельи, небольшой желоб огибал всю комнату и заканчивался воронкой, в отверстии которой виднелись воды Сены. На вбитых в стену гвоздях висели инструменты странной формы: их концы были тонкие, как иглы, а лезвия отточены, как бритвы; некоторые из этих инструментов блестели, как зеркало, другие имели матово-серую или темно-синюю закалку.

В дальнем углу трепыхались две курицы, привязанные за ноги друг к другу. Эта келья и была святилищем предсказателя судьбы.

Вернемся в комнату, разделенную ковром на две половины, куда вводили обычных посетителей, желавших погадать; здесь находились египетские ибисы, мумии в золоченых пеленах, чучело крокодила с открытой пастью, висевшее под потолком, черепа с пустыми глазными впадинами и оскаленными зубами, наконец, пыльные, объеденные крысами козероги, — все это било посетителю в глаза, возбуждая в нем различные переживания, мешавшие собраться с мыслями. За занавеской стояли мрачного вида амфоры, особенные ящички и склянки; все это освещалось двумя совершенно одинаковыми серебряными лампадами, как будто похищенными из алтаря Санта Мария Новелла или из церкви Деи Серви во Флоренции; наполненные благовонным маслом, они висели под мрачным сводом на трех почерневших цепочках каждая и разливали сверху желтоватый свет.

Рене был один. Он прогуливался по второй половине комнаты, скрестив руки на груди и покачивая головой. После долгих и неприятных размышлений парфюмер подошел к песочным часам.

— Ай-ай! Я и забыл перевернуть их, — может быть, песок пересыпался уже давно.

Он посмотрел на луну, едва продиравшуюся сквозь черную большую тучу, точно повисшую на шпиле колокольни собора Богоматери.

— Девять часов, — пробормотал он. — Если она придет как обычно, то, значит, через час или полтора; времени еще предостаточно.

В эту минуту на мосту послышались какие-то шаги. Рене приложил ухо к длинной трубке, второй конец которой выходил на улицу в виде головы геральдической змеи.

— Нет, — сказал флорентиец, — это не она и не они. Шаги мужские; они направляются сюда… остановились у моей двери…

В это мгновение раздались три коротких удара в дверь. Рене быстро сбежал вниз, но не стал отпирать дверь, а приложил к ней ухо. Снова раздались три удара.

— Кто там? — спросил парфюмер.

— А разве надо называть себя? — возразил чей-то голос.

— Обязательно, — ответил Рене.

— В таком случае, меня зовут граф Аннибал де Коконнас, — произнес тот же голос.

— А я граф Лерак де Ла Моль, — ответил второй голос.

— Подождите, господа, подождите, я к вашим услугам.

И Рене начал отодвигать засовы, поднимать щеколды и, наконец, открыл молодым людям дверь, после чего запер ее, но лишь на ключ, провел их по наружной лестнице и впустил во вторую половину верхней комнаты.

Входя в комнату, Ла Моль перекрестился под плащом, лицо его было бледно, рука дрожала: он не мог справиться с собой.

Коконнас начал рассматривать все предметы по порядку и, очутившись во время этого занятия перед входом в келью, хотел отворить дверь.

— Позвольте, граф, — внушительно сказал Рене, положив свою руку на руку пьемонтца, — все посетители, оказывающие мне честь входить сюда, располагают только этой половиной комнаты.

— А-а, это другое дело, — согласился Коконнас, — да я не прочь и посидеть. — И он сел на стул.

На минуту воцарилась полная тишина: мэтр Рене ждал, что кто-нибудь из молодых людей сообщит о цели прихода. Слышалось только свистящее дыхание еще не совсем выздоровевшего пьемонтца.

— Мэтр Рене, — начал он, — вы человек знающий; скажите мне: я так и останусь калекой, то есть всегда ли будет у меня такая одышка? А то мне трудно ездить верхом, фехтовать и есть яичницу с беконом.

Рене приложил ухо к груди Коконнаса и внимательно выслушал легкие.

— Нет, граф, вы выздоровеете.

— Правда?

— Уверяю вас.

— Очень рад.

Снова наступило молчание.

— Не хотите ли, граф, узнать что-нибудь еще?

— Конечно! Я бы хотел знать, влюблен ли я на самом деле или нет? — сказал Коконнас.

— Влюблены, — ответил Рене.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что вы спрашиваете об этом.

— Дьявольщина! Мне кажется, вы правы. А в кого?

— В ту самую, которая при всяком случае произносит то же ругательство, что и вы.

— Ей-богу, мэтр Рене, вы молодец! — заметил озадаченный Коконнас. — Ну, Ла Моль, теперь твой черед.

Ла Моль покраснел и смутился.

— Ну же! Какого черта! Говори! — воскликнул Коконнас.

— Говорите, — сказал флорентиец.

— Я не стану спрашивать у вас, влюблен ли я, — тихо и нерешительно начал Ла Моль, но затем стал говорить увереннее: — Не стану спрашивать потому, что я сам это знаю и не скрываю от себя; но скажите, буду ли я любим, хотя все, что раньше давало мне надежду, повернулось теперь против меня?

— Возможно, что вы не делали всего, что нужно.

— Что же надо делать, как доказать уважением и преданностью даме моей мечты, что она глубоко, истинно любима?

— Вы знаете, — ответил Рене, — что подобные проявления любви иногда бывают недостаточны.

— Значит, надо оставить всякую надежду?

— Нет, тогда надо прибегнуть к науке. В человеческой природе может существовать нерасположение к чему-нибудь или кому-нибудь, которое можно преодолеть, и, наоборот, можно вызвать склонность к чему-нибудь или кому-нибудь. Железо не магнит, но если его намагнитить, оно само притягивает железо.

— Верно, верно, — прошептал Ла Моль, — но мне противны всякие заклинания.

— Если они вам противны, зачем же вы сюда пришли?

— Ну, ну, нечего ребячиться! — сказал Коконнас. — Месье Рене, не можете ли показать мне черта?

— Нет, граф.

— Досадно, я бы сказал ему два слова, — это, может быть, подбодрило бы Ла Моля.

— Ну, хорошо, — решился Ла Моль, — будем говорить в открытую. Мне рассказывали о каких-то восковых фигурках, сделанных по подобию любимого человека. Это помогает?

— Без сомнения!

— А не может ли это повредить здоровью или жизни любимого существа?

— Ни в коем случае.

— Тогда попробуем.

— Хочешь, я начну? — спросил Коконнас.

— Нет, — ответил Ла Моль, — если уж я начал, то и закончу.

— Есть ли у вас, месье де Ла Моль, стремление к чему-то точно определенному — стремление сильное, горячее, всеобъемлющее?

— О, смертельное, мэтр Рене! — воскликнул Ла Моль.

В эту минуту кто-то тихонько постучал во входную дверь с улицы, но так тихо, что только мэтр Рене услышал стук, да и то, вероятно, потому, что ждал его.

Не подавая виду и продолжая задавать Ла Молю ничего не значащие вопросы, он приложил ухо к трубке и услышал на улице смешки, видимо, очень заинтересовавшие его.

— Теперь сосредоточьтесь на своем желании, — сказал Рене Ла Молю, — и призывайте любимую особу.

Граф стал на колени, точно взывая к какому-нибудь божеству, а Рене прошел во вторую половину комнаты и бесшумно спустился вниз по внешней лестнице; через минуту в лавке прошелестели легкие шаги.

Когда Ла Моль поднялся с колен, перед ним уже стоял мэтр Рене; в руках флорентийца была восковая грубо сделанная фигурка с короной на голове и в мантии.

— Все так же ли хотите вы, чтобы вас полюбила коронованная возлюбленная? — спросил парфюмер.

— Да, хотя бы ценою моей жизни, гибелью моей души! — ответил Ла Моль.

— Хорошо, — сказал флорентиец; он взял кувшинчик, налил себе на пальцы воды и брызнул несколько капель на голову фигурки, произнося какие-то латинские слова.

Ла Моль вздрогнул, понимая, что совершается святотатство.

— Что вы делаете? — воскликнул он.

— Я нарекаю эту фигурку именем Маргарита.

— Но для чего?

— Чтобы создать взаимочувствие.

Ла Моль уже открыл было рот, собираясь прекратить это святотатство, но его остановил насмешливый взгляд пьемонтца.

Рене, поняв намерение графа, остановился в ожидании.

— Нужна полная, беззаветная воля, — произнес он.

— Действуйте, — ответил Ла Моль.

Рене написал на маленькой полоске красной бумаги какие-то каббалистические знаки, вдел бумажку в стальную иглу и проткнул статуэтку иглой в том месте, где должно быть сердце.

И вот что странно! На краях ранки появилась капелька крови. Тогда Рене поджег бумажку. Накалившаяся игла растопила воск вокруг себя и высушила кровяную капельку.

— Так ваша любовь своей силой пронзит и зажжет сердце женщины, которую вы любите.

Коконнас, как полагалось вольнодумцу, исподтишка посмеивался, но Ла Моль, по природе любящий и суеверный, чувствовал, как холодные капли пота выступают у корней его волос.

— А теперь, — сказал Рене, — приложитесь губами к губам статуэтки и скажите: «Маргарита, люблю тебя, приди!»

Ла Моль исполнил его требование.

В то же мгновение послышалось, как кто-то отворил дверь во второй половине и тихо вошел. Любопытный и ни во что не верующий Коконнас, опасаясь, что Рене опять сделает ему замечание, как тогда, когда пьемонтец собирался отворить дверь в келью, — вынул кинжал, проткнул толстый ковер, разделявший комнату, приложил глаз к дырке и вскрикнул от изумления, в ответ услышав крики двух женщин.

— Что там такое? — спросил Ла Моль и едва не выронил из рук фигурку, но Рене подхватил ее.

— А то, — ответил Коконнас, — что там герцогиня Неверская и королева Маргарита.

— Ну что, маловер?! — со строгой улыбкой заметил ему Рене. — Вы и теперь будете сомневаться в силе взаимочувствия?

Ла Моль так и застыл на месте, увидев свою королеву. На одно мгновение закружилась голова и у Коконнаса, когда он узнал герцогиню Неверскую. Ла Моль вообразил, что Маргарита только призрак, вызванный чарами мэтра Рене. Коконнас же, видевший приоткрытую дверь, в которую вошли очаровательные призраки, сразу понял, что чудо обусловлено самыми естественными, присущими нашему земному, материалистическому миру причинами.

Пока Ла Моль крестился и тяжело дышал, точно ворочал каменные глыбы, Коконнас уже успел призвать на помощь философию и отогнать злого духа кропилом неверия; поэтому, как только заметил сквозь дырку в занавеске, что герцогиня Неверская совершенно растерялась, а Маргарита ехидно улыбается, он сразу определил данный момент как решающий; сообразив, что от лица своего друга можно говорить то, чего нельзя сказать от самого себя, Коконнас подошел не к герцогине Неверской, а прямо к Маргарите и, став на одно колено, наподобие царя Артаксеркса в ярмарочных шествиях, воскликнул довольно громким, но сиплым из-за раны в легком голосом:

— Мадам, только сию минуту мэтр Рене, по просьбе моего друга графа де Ла Моль, вызвал вашу тень; и вот, к моему великому изумлению, она появилась, но не одна, а в сопровождении телесной оболочки, для меня столь драгоценной, что я хочу ее представить моему другу. Тень ее величества королевы Наваррской, соблаговолите приказать телесной оболочке вашей спутницы оказаться по другую сторону этой занавески!

Маргарита рассмеялась и жестом пригласила Анриетту пройти в другую половину.

— Ла Моль, мой друг, — обратился к нему Коконнас, — поговори с герцогиней, будь красноречив, как Демосфен, как Цицерон, как канцлер Л’Опиталь, и прими во внимание, что если ты не убедишь телесную оболочку герцогини Неверской в том, что я самый преданный, самый покорный, самый верный ее слуга, жизнь потеряет для меня всякий смысл.

— Но… — робко начал Ла Моль.

— Делай, что тебе говорят! А вы, мэтр Рене, позаботьтесь, чтобы нам никто не помешал, — распорядился Коконнас.

Рене сошел вниз.

— Дьявольщина! Вы остроумный человек, месье Коконнас, — заметила Маргарита. — Я вас слушаю. Посмотрим, что вы мне скажете.

— Мадам, я хочу сказать, что тень моего друга, — а он лишь тень, доказательством чему служит полная его неспособность произнести хотя бы один звук, — итак, тень моего друга умоляет меня воспользоваться способностью телесных оболочек говорить внятно, чтобы передать вам следующее: прекрасная тень, вышеупомянутый бестелесный дворянин утратил от действия ваших суровых взоров не только тело, но и дух. Если бы передо мной стояли вы собственной персоной, то я бы скорее попросил мэтра Рене запрятать меня в какую-нибудь дыру, наполненную горячей серой, чем разговаривать так вольно с дочерью короля Генриха Второго, сестрой короля Карла Девятого и супругой короля Наваррского. Но тени чужды земной гордыне и не сердятся, когда их любят. Поэтому, мадам, умолите ваше тело немножко полюбить душу этого несчастного Ла Моля, душу, страдающую от небывалых мук; душу, сначала потерпевшую от друга, который трижды вонзал в ее нутро несколько дюймов стали; душу, сожженную огнем ваших глаз — огнем, в тысячу раз более жгучим, чем адский пламень. Сжальтесь над этой бедной душой, немного полюбите то, что было некогда красавчиком Ла Молем, и, если вы утратили дар слова, ответьте хоть улыбкой, жестом. Душа моего друга очень умная, она поймет все. Начинайте же! Или я проткну мэтра Рене шпагой за то, что, вызвав очень кстати вашу тень, он вместе с тем воспользовался своей властью над тенями и внушил ей поведение, совсем не подходящее такой любезной тени, какую, на мой взгляд, вы собой представляете.

Когда пьемонтец закончил свою речь и встал перед Маргаритой в трагическую позу, она залилась неудержимым смехом; затем молча, как и подобает в таких случаях королевской тени, протянула ему руку.

Коконнас бережно взял ее и позвал Ла Моля.

— Тень моего друга, приди ко мне не медля! — воскликнул Коконнас.

Ла Моль, растерянный, трепещущий, сейчас же подошел.

— Вот и отлично, — сказал Коконнас, нажимая своей ладонью на его затылок. — Теперь нагните тень вашего загорелого красивого лица к тени белоснежной ручки королевы.

Сопровождая слова действием, Коконнас приложил губы Ла Моля к изящной ручке королевы и с минуту удерживал их в этом положении, хотя белая ручка и не пыталась уклониться от нежного прикосновения губ. Маргарита все время улыбалась, чего нельзя сказать о герцогине Неверской, еще взволнованной неожиданным появлением двух молодых людей; она испытывала болезненное чувство все нараставшей ревности, так как ей казалось, что Коконнас не должен был до такой степени пренебрегать своими собственными интересами ради чужих.

Ла Моль заметил ее нахмуренные брови и недобрые огоньки в глазах; тогда, несмотря на свою страсть, призывавшую отдаться упоительному чувству, овладевшему его душой, он все же понял, какая опасность грозит другу, и сообразил, что! надо сделать для его спасения.

Встав с колен, Ла Моль оставил руку Маргариты в руке пьемонтца, подошел к герцогине Неверской, преклонил колено и сказал:

— Самая прекрасная, самая обаятельная из женщин! Я имею в виду живых женщин, а не тени, — он взглянул на Маргариту и улыбнулся, — разрешите душе, освобожденной от ее телесной, грубой оболочки, восполнить рассеянность одного тела, всецело проникнутого земной дружбой. Ведь месье Коконнас — только человек: крепкий, смелый, представляющий собой тело, может быть, и красивое, однако бренное, как всякое живое тело — omnis caro fenum.

Хотя вышеназванный дворянин с утра до вечера рассказывает мне о вас, хотя вы сами видели его в бою, смотрели, как он наносит вероятные удары, несмотря на все это граф Коконнас, такой красноречивый перед тенью, не имеет смелости заговорить с живой женщиной. Вот почему, обратившись к тени королевы, он поручил мне говорить с вашей прекрасной телесной оболочкой и передать, что свое сердце, свою душу он кладет к вашим ногам; что просит ваши божественные глаза взглянуть на него с чувством сострадания, ваши горячие розовые пальчики — призывно поманить его, ваш звонкий музыкальный голос — сказать ему слова, каких нельзя забыть; но если сердце ваше не смягчится, то в этом случае он умолял меня пустить в ход мою шпагу — не тень ее, поскольку тень у шпаги бывает лишь при солнце, а шпагу настоящую, — и пронзить еще раз его тело, потому что не стоит жить, раз вы не разрешаете ему жить только ради вас.

Насколько речь пьемонтца отличалась страстностью и искрилась юмором, настолько воззвание Ла Моля было проникнуто чувствительностью, пленительной силой и нежной покорностью.

Анриетта, внимательно выслушав Ла Моля, перенесла свой взгляд на Коконнаса, желая убедиться, насколько выражение его лица соответствует любовной речи друга. По-видимому, она была вполне удовлетворена; краснея, едва переводя дыхание, с улыбкой открывая два ряда жемчугов, оправленных в кораллы губ, она спросила у пьемонтца:

— Это правда?

— Дьявольщина! — воскликнул он, завороженный ее взглядом и сгорая от любви. — Правда! О да, да, мадам, все правда! Клянусь вашей жизнью! Клянусь моей смертью!

— Тогда подойдите! — сказала Анриетта и протянула ему руку, отдаваясь чувству, которое сквозило в томном выражении ее глаз.

Коконнас подкинул вверх свой бархатный берет и одним скачком очутился рядом с герцогиней. Ла Моль же, повинуясь жесту Маргариты, призывавшей его к себе, обменялся дамой со своим другом, как в кадрили.

В эту минуту мэтр Рене появился у двери в глубине комнаты.

— Тише! — произнес он таким тоном, что сразу потушил все пламенные чувства. — Тише!

В толще стены послышался лязг ключа о замочную скважину и скрип двери, поворачивавшейся на петлях.

— Мне кажется, однако, — гордо заявила Маргарита, — что никто не имеет права войти, когда здесь мы.

— Даже королева-мать? — спросил ее на ухо Рене. Маргарита, схватив за руку Ла Моля, мгновенно устремилась к выходу; Анриетта и Коконнас, обняв друг друга за талию, бросились бежать вслед за ними. И четверо влюбленных улетели, как улетают от подозрительного шума маленькие птички, только что целовавшиеся на цветущей ветке.

II

Черные куры

Обе пары едва успели убежать. Екатерина Медичи подобрала ключ ко второй двери потайного хода в то самое мгновение, когда герцогиня Неверская и Коконнас сбегали по наружной лестнице, так что Екатерина, войдя в комнату, могла слышать, как заскрипели ступеньки под ногами беглецов.

Она внимательно осмотрела все и подозрительно взглянула на склонившегося перед ней Рене.

— Кто здесь был? — спросила она.

— Любовники, вполне удовлетворенные моим заверением, что они любят друг друга.

— Пусть их, — ответила Екатерина, пожав плечами. — Здесь больше никого нет?

— Никого, кроме вашего величества и меня.

— Вы сделали то, что я вам сказала?

— Насчет черных кур?

— Да.

— Они здесь, мадам.

— Ах, если бы вы были евреем!

— Евреем? Почему, мадам?

— Вы бы могли прочесть замечательные книги, написанные евреями о жертвоприношениях. Я велела перевести для себя одну из них и прочла в ней, что евреи предсказывали будущее не по сердцу и печенке, как это делали римляне, а по строению мозга и форме букв, начертанных на нем всемогущей рукой судьбы.

— Да, мадам! Я сам об этом слышал от одного моего друга, старого раввина.

— Бывают буквы, — продолжала Екатерина, — начертанные так, что открывают путь для целого ряда предсказаний, но халдейские мудрецы советуют…

— …советуют… что? — спросил Рене, чувствуя, что она не решается продолжать дальше.

— …советуют делать опыт на человеческом мозге, как более развитом и более чувствительном к воле вопрошающего.

— Увы! Ваше величество хорошо знаете, что это невозможно, — сказал парфюмер.

— Во всяком случае, затруднительно, — ответила Екатерина. — Ах, Рене, если бы мы знали об этом в день Святого Варфоломея… Как это было просто!.. При первой казни… я подумаю об этом. Ну, а пока будем иметь дело с тем, что есть… Готова ли комната для жертвоприношений?

— Да, мадам.

— Пройдем туда.

Рене зажег свечу; судя по запаху, то тонкому и сильному, то удушливому и противному, в состав свечи входило несколько веществ. Освещая путь Екатерине, парфюмер первым вошел в келью.

Королева-мать сама выбрала нож синеватой закалки. Две курицы, лежавшие в углу, тревожно вращали золотистыми глазами, заметив, что к ним подходит Рене.

— Как будем делать опыт? — спросил он, взяв одну из них.

— У одной мы исследуем печенку, у другой — мозг. Если оба опыта дадут один и тот же результат, то, значит, верно, в особенности, если эти результаты совпадут с полученными раньше.

— С какого опыта начнем?

— Над печенкой.

— Хорошо, — сказал Рене.

Он привязал курицу к жертвеннику, воспользовавшись двумя кольцами, расположенными по его краям, положил птицу на спину и закрепил так, что она могла только трепыхаться, не сдвигаясь с места.

Екатерина одним ударом ножа рассекла ей грудь. Курица вскрикнула три раза, некоторое время потрепыхалась и околела.

— Всегда три раза! — прошептала Екатерина. — Предзнаменование трех смертей. — Затем она вскрыла труп. — И печенка сместилась влево, — продолжала она, — всегда влево… три смерти и прекращение династии. Знаешь, Рене, это ужасно!

— Мадам, надо еще посмотреть, совпадут ли эти предсказания с предсказаниями второй жертвы.

Рене отвязал курицу и, бросив ее в угол, пошел за второй, но та, видя судьбу своей подруги, попыталась спастись: она начала бегать вокруг кельи, а когда Рене наконец загнал ее в угол, взлетела, и чародейская свеча в руке Екатерины погасла от взмахов ее крыльев.

— Вот видите, Рене, — сказала королева, — так угаснет и наш род. Смерть дунет на него, и он исчезнет с лица земли… Три сына! Ведь три сына! — прошептала она грустно.

Рене взял у нее погасшую свечу и пошел в соседнюю комнату, чтобы зажечь ее.

Вернувшись, он увидел, что курица спрятала голову в воронку.

— На этот раз криков не будет, — сказала Екатерина, — я сразу отрублю ей голову.

Действительно, как только Рене привязал курицу, она исполнила свое обещание и одним ударом отрубила голову. Но в предсмертной судороге куриный клюв три раза раскрылся и закрылся.

— Видишь! — ужаснулась Екатерина. — Вместо трех криков — три зевка. Три, всё три! Умрут все трое. Души всех кур, отлетая, считают до трех и кричат троекратно. Теперь посмотрим, что скажет голова.

Екатерина срезала побледневший гребешок на голове курицы, осторожно вскрыла череп, разделила его так, чтоб ясно были видны мозговые полушария, и стала выискивать в кровавых извилинах мозговой оболочки что-нибудь, похожее на буквы.

— Все то же! — крикнула она, всплеснув руками. — Все то же! И на этот раз предвестие яснее, чем когда-либо! Иди взгляни.

Рене подошел.

— Что это за буква? — спросила Екатерина, указывая на сочетание линий в одном месте.

— Г, — ответил флорентиец.

— Сколько этих Г?

Рене пересчитал.

— Четыре! — сказал он.

— Вот, вот! Это так! Понятно — Генрих Четвертый. О, я проклята в своем потомстве! — простонала она, бросая нож.

Страшное зрелище представляла фигура этой женщины со сжатыми окровавленными руками, бледной как смерть и освещенной зловещим светом.

— Он будет царствовать, будет царствовать! — сказала она со вздохом безнадежности.

— Он будет царствовать, — повторил Рене, погруженный в свои мысли.

Но мрачное выражение быстро исчезло с лица Екатерины, видимо, от какой-то новой мысли, вспыхнувшей в ее мозгу.

Не оборачиваясь, не меняя положения головы, опущенной на грудь, она протянула руку по направлению к Рене и сказала:

— Рене, не было ли такого случая, когда один перуджинский врач отравил губной помадой и свою дочь, и ее любовника — обоих вместе?

— Да, был, мадам.

— А любовником ее был?.. — спросила Екатерина, продолжая о чем-то думать.

— …король Владислав, мадам.

— Ах да, верно! — прошептала Екатерина. — А вы не знаете подробностей этого происшествия?

— У меня имеется старинная книга, где есть рассказ об этом, — ответил Рене.

— Хорошо, пройдем в другую комнату, и вы дадите мне почитать эту книгу.

Они вышли из кельи, и Рене запер за собой дверь.

— Ваше величество, будут ли от вас какие-нибудь другие распоряжения насчет новых жертвоприношений?

— Нет, нет, Рене! Мне вполне достаточно и этих. Подождем, не удастся ли нам добыть голову кого-нибудь приговоренного к смертной казни, тогда в день казни ты сговоришься с палачом.

Рене поклонился в знак согласия, затем, держа в руке свечу, подошел к полкам, где стояли книги, встал на стул, вынул одну из них и подал королеве-матери.

Екатерина раскрыла книгу.

— Что это такое? — спросила она. — «Како вынашивати и питати ловчих птиц, соколов и кречетов, дабы они соделались смелы, сильны и к ловле охочи».

— Ах, простите, мадам, я ошибся! Это руководство к соколиной охоте, составленное одним ученым из Лукки для знаменитого Каструччо Кастракани. Оно стояло рядом с той и переплетено в такой же переплет, — я и ошибся. Впрочем, эта книга очень ценная; существуют только три экземпляра: один в венецианской библиотеке, другой был куплен вашим предком Лоренцо Медичи, но затем Пьетро Медичи подарил его королю Карлу Восьмому, проезжавшему через Флоренцию, а вот это — третий.

— Чту его за редкость, — ответила Екатерина, — но это мне не нужно: возьмите обратно ваше руководство.

И, передавая книгу левой рукой, она протянула правую за другой.

На этот раз Рене не ошибся — следующая книга была та самая, которую хотела королева. Он слез со стула, полистал ее и подал Екатерине, открыв на нужной странице.

Королева-мать села за стол. Рене поставил перед ней чародейскую свечу, и при ее синеватом свете Екатерина вполголоса прочла несколько строк.

— Хорошо, — сказала она, закрывая книгу, — тут все, что мне хотелось знать.

Она встала, оставив книгу на столе; в ее голове уже возникла какая-то мысль, которая только зарождалась и должна была еще созреть.

Рене со свечой в руке почтительно ожидал, когда королева-мать, видимо, собиравшаяся уходить, даст ему новые распоряжения или обратится с новыми вопросами.

Екатерина, склонив голову и приложив палец к губам, молча сделала несколько шагов.

Затем она вдруг остановилась перед парфюмером, вскинула на него широко раскрытые, устремленные прямо, как у хищной птицы, глаза и сказала:

— Признайся, ты для нее сделал какое-то приворотное зелье?

— Для кого? — спросил, затрепетав, парфюмер.

— Для Сов.

— Я, мадам? Никогда! — ответил Рене.

— Никогда?

— Клянусь душой, мадам.

— А все-таки тут не обошлось без колдовства; он влюблен в нее безумно, хотя никогда не отличался постоянством.

— Кто, мадам?

— Проклятый Генрих! Тот, кто наследует моим сыновьям и назовется Генрихом Четвертым, а ведь он сын Жанны д’Альбре!

Ее последние слова сопровождались таким вздохом, что Рене вздрогнул, вспомнив о пресловутых перчатках, которые он приготовил по приказанию Екатерины для покойной королевы Наваррской.

— Разве он бывает у нее? — спросил Рене.

— Все время.

— А мне казалось, что король Наваррский окончательно вернулся к своей супруге.

— Комедия, Рене, комедия! Не знаю, в каких целях, но все точно сговорились обманывать меня. Даже Маргарита, моя собственная дочь, и та настроена против меня. Возможно, она тоже рассчитывает на смерть своих братьев, — быть может, надеется стать французской королевой.

— Да, возможно, — произнес Рене, задумавшись и откликаясь, как эхо, на страшное подозрение королевы-матери.

— Ну, мы еще посмотрим! — сказала Екатерина и направилась к входной двери, считая лишним, вероятно, сходить по потайной лестнице, будучи уверена, что она здесь одна.

Рене шел впереди, и через несколько секунд они оба стояли в лавке парфюмера.

— Ты обещал мне новые притирания для рук и губ, — напомнила она, — теперь зима, а ты ведь знаешь, как моя кожа чувствительна к холоду.

— Я уже позаботился об этом, мадам, и принесу вам все завтра.

— Завтра ты не застанешь меня раньше девяти-десяти часов вечера. Днем я занята делами благочестия.

— Хорошо, мадам, я буду в Лувре в девять часов вечера.

— У мадам де Сов красивые губы и руки, — небрежным тоном сказала Екатерина. — А какую мазь она употребляет?

— Для рук, мадам?

— Да, для рук.

— Мазь на гелиотропе.

— А для губ?

— Для губ она теперь будет употреблять новый опиат моего изобретения; завтра я принесу коробочку такого опиата вашему величеству, а кстати — и ей.

Екатерина на мгновение задумалась.

— Она действительно красива, — промолвила королева-мать, словно отвечая самой себе на какую-то тайную мысль, — и нет ничего удивительного, что Беарнец влюбился в нее по уши.

— А главное, она предана вашему величеству, по крайней мере мне так кажется, — заметил Рене.

Екатерина усмехнулась и пожала плечами.

— Когда женщина любит, — возразила она, — разве она может быть предана кому-нибудь другому, кроме своего любовника? А все-таки, Рене, какое-то приворотное зелье ты ей изготовил!

— Клянусь, мадам, что нет!

— Ну ладно, бросим этот разговор. Покажи-ка мне твой новый опиат, от которого ее губки станут еще краснее и свежее.

Рене подошел к полке и показал шесть одинаковых круглых серебряных коробочек, стоящих в ряд, одна возле другой.

— Вот то единственное приворотное зелье, какое она просила у меня, — сказал Рене. — И как вы, ваше величество, совершенно верно изволили заметить, я эту мазь делал исключительно для мадам де Сов, так как ее губы настолько чувствительны и нежны, что трескаются и от солнца и от ветра.

Екатерина раскрыла одну коробочку, наполненную мазью карминного цвета удивительно красивого оттенка.

— Рене, дай мне мази для рук; я возьму с собой.

Парфюмер взял свечу и пошел за мазью для королевы-матери в другое отделение лавки. По дороге он быстро обернулся, и ему показалось, что Екатерина стремительным движением руки схватила одну коробочку и спрятала ее под мантией. Но Рене уже привык к таким кражам королевы-матери и не подал виду, что заметил ее проделку. Достав требуемую мазь, запакованную в мешочек из бумаги с изображением лилий, он подошел к Екатерине.

— Вот, мадам.

— Благодарю, Рене! — произнесла она и, помолчав с минуту, добавила: — Не отдавай этот опиат мадам де Сов раньше чем через неделю или дней десять; я хочу первая его попробовать.

Екатерина собралась уходить.

— Ваше величество, прикажете вас проводить? — спросил Рене.

— Только до конца моста, — разрешила она, — а там меня дожидаются мои дворяне с носилками.

Екатерина и Рене вышли из лавки и дошли до угла улицы Барийри, где королеву-мать ждали четыре дворянина верхом и носилки без гербов.

Вернувшись в лавку, флорентиец первым делом пересчитал коробочки с опиатом.

Одна исчезла.

III

Покои мадам де Сов

Екатерина не ошиблась в своих догадках: Генрих не изменил прежних привычек и каждый вечер отправлялся к мадам де Сов. Сначала эти посещения совершались в большой тайне, но мало-помалу его осмотрительность ослабла, он перестал принимать меры предосторожности, и благодаря этому Екатерине нетрудно было убедиться в том, что Маргарита лишь называлась королевой Наваррской, а в действительности ею была мадам де Сов.

В начале нашего повествования мы лишь двумя словами обмолвились о покоях мадам де Сов, но дверь, открытая тогда Дариолой королю Наваррскому, захлопнулась за ним так плотно, что нам не удалось разглядеть место таинственных любовных свиданий пылкого Беарнца.

Эти покои относились к тому разряду помещений, которые королевские особы отводят во дворце своим придворным, обязанным быть тут же, под рукой; они были, конечно, гораздо меньше и не так удобны, как собственные квартиры в городе. Покои мадам де Сов находились, как было сказано, на третьем этаже, почти над комнатами Генриха, и дверь из них выходила в коридор, освещаемый только одним окном с мелкими окончинами в свинцовом переплете, пропускавшими лишь тусклый свет даже в самый ясный день. Зимой же после трех часов дня необходимо было зажигать лампу; но в лампу наливали масла столько же, сколько летом, и к десяти часам вечера она гасла, обеспечивая двум влюбленным наибольшую безопасность.

Маленькая передняя, обитая шелком с большими желтыми цветами, приемная, затянутая синим бархатом, и, наконец, спальня, в которой стояла кровать с витыми колонками и вишневым атласным пологом, отделенная от стены узким проходом, где находилось зеркало в серебряной оправе и висели две картины, изображавшие любовь Венеры и Адониса, вот и все покои — теперь бы сказали «гнездышко» — очаровательной придворной дамы из свиты королевы Екатерины Медичи.

Если поискать внимательнее, то в темном углу, напротив туалета со всеми принадлежностями, можно было найти маленькую дверцу, которая вела в своего рода молельню, где на помосте в две ступени стоял молитвенный, особой формы, аналой. Здесь на стенах висели три-четыре картинки духовно-возвышенного содержания, как бы в противовес любовно-мифологическим картинам, украшавшим спальню. Между картинами на золоченых гвоздиках висело женское оружие, потому что тогда даже женщины носили при себе оружие, а случалось, что и владели им не хуже, чем мужчины.

Вечером, на следующий день после визита королевы-матери к Рене, мадам де Сов сидела у себя в спальне на диванчике и говорила Генриху Наваррскому о своей любви и о своих страхах за него, доказывая и первое, и второе той преданностью, которую она обнаружила в ночь, последовавшую за Варфоломеевской, то есть в ночь, когда Генрих ночевал у своей жены.

Беарнец не скупился на выражения своей признательности. Мадам де Сов в простом батистовом пеньюаре была особенно очаровательна, а Генрих был особенно признателен. В такой обстановке король, который действительно был влюблен, размечтался. А баронесса всем сердцем отдавалась любви, начавшейся по приказанию королевы-матери, и теперь подолгу вглядывалась в Генриха, чтоб уловить, насколько совпадало выражение его глаз с его словами.

— Слушайте, Генрих, — говорила Шарлотта, — скажите откровенно: в ту ночь, когда вы спали в кабинете ее величества королевы Наваррской, а в ногах у вас спал Ла Моль, — вы не жалели о том, что этот достойный дворянин был преградой между вами и спальней королевы?

— Да, моя крошка, — ответил Генрих, — так как я неизбежно должен был пройти через ее спальню, чтобы попасть в ту комнату, где мне так хорошо и где в эту минуту я так счастлив.

Мадам де Сов улыбнулась.

— А после вы туда ходили?

— И всякий раз я вам об этом говорил.

— И не пойдете туда, не сказав мне?

— Никогда.

— Поклянитесь.

— Поклялся бы, будь я гугенот, но…

— Но что?

— …но в данное время я изучаю догматы католической веры, а она учит, что никогда не надо клясться.

— Хитрец! — сказала мадам де Сов, покачивая головой.

— Шарлотта, а если бы я стал вас так расспрашивать, вы бы ответили на мои вопросы?

— Конечно, — ответила она. — Мне нечего скрывать от вас.

— Тогда объясните, почему, оказав мне отчаянное сопротивление до моей женитьбы, вы после нее перестали быть жестокой по отношению ко мне, беарнскому увальню, смешному провинциалу, к государю настолько бедному, что он не может придать драгоценностям своей короны должный блеск?

— Генрих, вы требуете от меня разрешения загадки, которую в течение трех тысяч лет не могут разгадать философы всех стран. Никогда не спрашивайте у женщины, за что она вас любит; довольствуйтесь вопросом: «Любите ли вы меня?»

— Любите ли вы меня, Шарлотта?

— Люблю, — произнесла мадам де Сов с обаятельной улыбкой, подавая свою красивую руку возлюбленному, который нежно сжал ее.

— А что, если бы я разгадал загадку, которую так тщетно ищут все философы в течение трех тысяч лет, по крайней мере, в отношении вас, Шарлотта?

Мадам де Сов покраснела.

— Вы меня любите, — продолжал Генрих, — следовательно, мне больше нечего просить у вас, и я считаю себя самым счастливым человеком на земле. Но вы знаете — во всяком счастье всегда чего-то не хватает. Даже Адам среди райского блаженства не чувствовал себя вполне счастливым и вкусил от злосчастного яблока, наградившего всех нас потребностью все знать, а поэтому в течение всей нашей жизни мы ищем то, что нам еще неведомо. Скажите, моя крошка, не было ли сначала так, что королева Екатерина приказала вам любить меня?

— Генрих, говорите тише, когда упоминаете о королеве-матери, — заметила Шарлотта.

— О-о! — воскликнул Генрих с такой непринужденностью, что обманул даже мадам де Сов. — Было время, когда мне приходилось остерегаться этой доброй матери, когда мы не могли поладить, но теперь я муж ее дочери…

— Муж королевы Маргариты? — спросила Шарлотта, покраснев от ревности.

— Лучше вы говорите тише, — сказал Генрих. — Теперь, когда я муж ее дочери, мы с королевой-матерью — лучшие друзья. Чего от меня хотели? Чтобы я стал католиком — по-видимому, так. Очень хорошо, меня коснулась благодать, и я стал католиком. Теперь мы живем по-семейному, как хорошие братья, как добрые христиане.

— А королева Маргарита?

— Королева Маргарита? Что ж, она-то и является для всех нас связующим звеном.

— Но вы мне говорили, Генрих, что королева Наваррская в награду за мою преданность, проявленную тогда, поступила великодушно по отношению ко мне. Если вы мне сказали правду, если королева Маргарита великодушна ко мне, за что я очень ей признательна, и великодушна на самом деле, тогда она — только условное звено, которое нетрудно разорвать. И вам не удержаться за него, потому что мнимой близостью с королевой вам никого не провести.

— Однако я держусь и езжу на этом коньке уже три месяца.

— Значит, вы обманули меня! — воскликнула мадам де Сов. — Королева Маргарита действительно ваша жена!

Беарнец улыбнулся.

— Слушайте, Генрих, эти ваши улыбки выводят меня из себя до такой степени, что хотя вы и король, но иногда у меня появляется непреодолимое желание выцарапать вам глаза.

— Значит, кое-кого мне удается провести этой мнимой близостью, если бывают такие случаи, когда вам хочется выцарапать мне глаза, хотя я и король, — следовательно, и вы верите, что эта близость существует.

— Генрих, Генрих! Мне думается, что сам Господь Бог не знает ваших мыслей! — сказала мадам де Сов.

— Я мыслю так, моя крошка, — пояснил Генрих, — сначала Екатерина приказала вам любить меня, потом в вас заговорило чувство, и теперь, когда начинают говорить оба эти голоса, вы прислушиваетесь лишь к голосу своего сердца. Я вас тоже люблю от всей души, и вот поэтому, если бы у меня и были тайны, я не рассказал бы о них из страха как-нибудь запутать вас… ведь дружба королевы-матери ненадежна — это дружба тещи.

Однако Шарлотте нужно было вовсе не это: каждый раз, когда она пыталась проникнуть в бездны души возлюбленного, между ними опускалась какая-то толстая завеса, которая тотчас становилась непроницаемой стеной, отделявшей их друг от друга. Она почувствовала, что у нее слезы набегают на глаза от его ответа, и, услышав звон колокола, пробившего десять часов, сказала Генриху:

— Сир, время спать, мне завтра надо очень рано приступить к моим обязанностям у королевы-матери.

— Вы прогоняете меня, моя крошка? — спросил король.

— Генрих, мне грустно. А в грусти я покажусь вам скучной, вы перестанете меня любить. Поймите, что будет лучше, если вы уйдете.

— Хорошо! Если вы хотите этого, Шарлотта, я уйду, но — святая пятница! — окажите мне милость и разрешите присутствовать при вашем переодевании!

— А как же королева Маргарита, сир? Неужели вы заставите ее ждать, пока я переоденусь?

— Шарлотта, — серьезным тоном сказал Генрих, — у нас было условие никогда не говорить о королеве Наваррской, а сегодня мы говорили о ней чуть ли не весь вечер.

Мадам де Сов вздохнула и села за туалетный столик. Король взял стул, подвинул его к возлюбленной, стал коленом на сиденье и облокотился на спинку своего стула.

— Ну вот, милочка моя Шарлотта, — произнес Генрих, — теперь мне видно, как вы наводите красоту, притом для меня, что бы вы там ни говорили. Боже мой! Сколько всяких штучек, сколько баночек с душистыми притираниями, сколько пакетиков с пудрой, сколько флаконов, сколько коробочек с помадой!

— Это только кажется, что много, — вздохнула Шарлотта, — а на самом деле очень мало; видимо, и этого все же недостаточно, чтобы безраздельно царить в сердце вашего величества.

— Послушайте! Не будем возвращаться в область политики, — сказал Генрих. — Что это за тоненькая маленькая кисточка? Не для того ли, чтобы подводить брови моей богине?

— Да, сир, — с улыбкой ответила мадам де Сов, — вы сразу угадали.

— А этот гребешок слоновой кости?

— Делать пробор.

— А эта прелестная серебряная коробочка с чеканной крышечкой?

— О, это Рене прислал мне свой замечательный опиат; он уж давно обещал изготовить средство для смягчения губ, хотя вы, ваше величество, иногда благоволите находить их достаточно мягкими и так.

Тогда Генрих, все больше веселясь, по мере того как разговор вступал в область женского кокетства, нагнулся и, как бы в подтверждение слов, сказанных очаровательной женщиной, поцеловал ее в губы, которые она с большим вниманием разглядывала в зеркале.

Шарлотта протянула было руку к серебряной коробочке, служившей предметом разговора, желая, вероятно, показать Генриху, как нужно накладывать на губы эту красную помаду, как вдруг короткий стук в дверь заставил обоих влюбленных вздрогнуть.

— Мадам, кто-то стучится, — сказала Дариола, высовывая голову из-за портьеры.

— Узнай — кто и приди сказать, — приказала мадам де Сов. Генрих и Шарлотта с тревогой переглянулись.

Король уже собрался скрыться в молельню, где не раз находил себе убежище, как появилась Дариола.

— Мадам, это парфюмер, мэтр Рене.

При этом имени Генрих нахмурился и невольно закусил губы.

— Если хотите, я откажусь его принять, — предложила мадам де Сов.

— Нет-нет! — возразил Генрих. — Мэтр Рене никогда не делает ничего, не продумав заранее своих действий, и если он пришел к вам, значит, у него есть основания для этого.

— Может быть, тогда вы спрячетесь?

— Не стану этого делать, — ответил Генрих, — потому что мэтр Рене осведомлен обо всем и отлично знает, что я здесь.

— Но у вашего величества могут быть причины чувствовать себя неловко в его обществе.

— У меня? Никаких! — произнес Генрих, делая над собой усилие, которое при всем самообладании все же не смог скрыть. — Правда, отношения у нас были прохладные, но с вечера Святого Варфоломея они наладились.

— Впусти! — сказала Дариоле мадам де Сов.

Через минуту вошел Рене и одним взглядом осмотрел всю комнату.

Баронесса продолжала сидеть перед туалетным столиком. Генрих Наваррский вернулся на диванчик. Шарлотта находилась на свету, Генрих — в полутьме.

— Мадам, я явился принести вам свои извинения, — почтительно, но непринужденно сказал Рене.

— За что, Рене? — спросила мадам де Сов с особой мягкой снисходительностью, которую хорошенькие женщины проявляют по отношению к тому разряду поставщиков, которые способствуют их красоте.

— Дело в том, что я давно уже обещал вам потрудиться для ваших красивых губок, а между тем…

— …сдержали ваше обещание только сегодня, да? — закончила мадам де Сов.

— …только сегодня? — удивленно повторил Рене.

— Да, я получила эту коробочку только сегодня, да и то вечером.

— Ах да, — произнес Рене с каким-то странным выражением лица, глядя на коробочку, стоявшую на столике перед баронессой, — совершенно такую же, как те, которые остались в лавке. «Я так и думал!» — произнес он мысленно. — А вы уже пробовали мой опиат? — спросил он вслух.

— Нет еще; я как раз собиралась попробовать его, как вы вошли.

На лице Рене появилось выражение раздумья, не ускользнувшее от Генриха, от которого, впрочем, мало что ускользало.

— Ну, Рене, что с вами? — спросил король Наваррский.

— Со мной, сир? Ничего, — ответил парфюмер, — я смиренно жду, ваше величество, не скажете ли вы мне что-нибудь до моего ухода.

— Бросьте! — улыбнулся Генрих. — Разве вы и без моих слов не знаете, что я с удовольствием встречаюсь с вами?

Рене посмотрел вокруг себя, прошелся по комнате, как будто пытался убедиться в том, что за ними никто не наблюдает, потом стал так, чтобы видеть одновременно мадам де Сов и Генриха.

— Нет, я этого не знаю, — ответил он.

Изумительный инстинкт Генриха Наваррского, подобный какому-то шестому чувству и руководивший им всю первую половину жизни, подсказал Беарнцу, что сейчас в уме Рене происходит нечто необычное, похожее на какую-то борьбу, и Генрих, обернувшись к парфюмеру, стоявшему на свету, тогда как сам он оставался в полутьме, сказал ему:

— Почему вы пришли именно сейчас?

— Разве я имел несчастье потревожить ваше величество? — ответил Рене, делая шаг назад.

— Совсем нет. Мне только хотелось знать…

— Что, сир?

— Вы рассчитывали застать меня здесь?

— Я был уверен в этом.

— Значит, вы меня искали?

— Во всяком случае, я очень счастлив с вами встретиться.

— Вам надо что-нибудь сказать мне?

— Быть может, сир! — произнес Рене.

Шарлотта покраснела от страха — как бы парфюмер, видимо, собираясь сделать какое-то разоблачение, не коснулся ее прежнего поведения в отношении Генриха; сделав вид, что полностью занята своим туалетом и ничего не слышит, она раскрыла коробочку с опиатом и, прерывая их разговор, воскликнула:

— Ах, Рене, поистине вы чародей! У этой помады чудесный цвет, и я хочу, из уважения к вам, при вас попробовать ваше произведение.

Она взяла коробочку и кончиком пальца захватила немного красноватой мази, чтобы намазать ею губы. Рене вздрогнул.

Баронесса с улыбкой поднесла палец к губам.

Рене побледнел.

Генрих Наваррский, по-прежнему сидевший в полумраке, пристально наблюдал за всем происходящим, не упустив ни движения мадам де Сов, ни трепета Рене.

Пальчик Шарлотты почти коснулся губ, как вдруг флорентиец схватил ее за руку; в то же мгновение вскочил и Генрих, чтобы ее остановить, но тотчас бесшумно опустился на диванчик.

— Мадам, простите, — сказал Рене с неестественной улыбкой, — этот опиат нельзя употреблять без особых наставлений.

— А кто же даст мне эти наставления?

— Я.

— Когда же?

— Как только закончу мой разговор с его величеством королем Наваррским.

Шарлотта широко раскрыла глаза, не понимая, что происходит; она так и осталась сидеть с коробочкой опиата в руке, глядя на кончик своего пальца, окрашенный мазью в карминный цвет.

Повинуясь какой-то мысли, носившей, как и все мысли молодого короля, двойственный характер: один — явный, как будто легкомысленный, другой — скрытый, глубокий, Генрих встал с места, подошел к Шарлотте, взял ее руку и стал поднимать вымазанный кармином пальчик к своим губам.

— Одну минуту, — торопливо сказал Рене, — одну минуту! Соблаговолите, мадам, помыть ваши прекрасные ручки вот этим неаполитанским мылом, которое я забыл прислать вместе с опиатом, но имею честь поднести лично.

И, вынув из серебристой обертки прямоугольный кусок зеленоватого мыла, он положил его в серебряный, золоченый таз, налил туда воды и, встав на одно колено, поднес все это мадам де Сов.

— Честное слово, мэтр Рене, я вас не узнаю, — произнес Генрих. — Вашей любезностью вы заткнете за пояс всех придворных волокит.

— Какой прелестный запах! — воскликнула Шарлотта, намыливая руки жемчужной пеной, отделявшейся от душистого куска.

Рене до конца выполнил обязанности услужливого кавалера и подал мадам де Сов салфетку из тонкого фрисландского полотна, чтобы та вытерла руки.

— Вот теперь, ваше величество, — сказал флорентиец Генриху, — можете делать что угодно.

Шарлотта протянула Генриху руку для поцелуя, затем уселась вполоборота, готовясь слушать, что будет говорить Рене.

Король Наваррский воспользовался паузой и вернулся на свое место, окончательно убедившись, что парфюмер что-то задумал.

— Итак, что же? — спросила Шарлотта у Рене.

Флорентиец, видимо, собрал всю свою волю и повернулся к Генриху.

IV

Сир, вы станете королем

— Сир, — обратился он к королю, — я пришел поговорить с вами о том, что давно меня интересует.

— О духах? — улыбаясь, спросил Генрих.

— Да, сир, пожалуй… о духах! — ответил Рене, своеобразно подчеркнув последние слова.

— Говорите, я слушаю, этот предмет меня всегда очень занимал.

Рене взглянул на Генриха, пытаясь понять, о чем тот думает; но, увидев, что это дело совершенно безнадежное, стал продолжать:

— Сир, один мой друг должен на днях приехать из Флоренции: он много занимается астрологией…

— Да, — прервал его Генрих, — я знаю, что это страсть всех флорентийцев.

— В содружестве с лучшими мировыми учеными он составил гороскопы самых именитых дворян Европы.

— Так, так! — сказал король.

— И поскольку род Бурбонов является вершиной самых знатных родов, так как ведет свое начало от графа Клермона, пятого сына Людовика Святого, то вы, ваше величество, можете быть уверены, что им составлен и ваш гороскоп.

Генрих еще внимательнее стал слушать парфюмера.

— А вы помните этот гороскоп? — осведомился король Наваррский с улыбкой, стараясь продемонстрировать безразличие.

— О, — произнес Рене, утвердительно кивая головой, — такие гороскопы, как ваш, не забывают.

— В самом деле? — с иронией сказал Генрих.

— Да, сир, согласно этому гороскопу, вас ожидает блестящая судьба.

Глаза молодого короля невольно сверкнули молнией, тотчас скрывшейся под маской равнодушия.

— Все эти итальянские оракулы — льстецы, — возразил Генрих, — а льстец — все равно что обманщик. Разве один из них не предсказал мне, что я буду командовать армиями? Это я-то!

Он расхохотался. Но наблюдатель, менее занятый собой, чем Рене, почувствовал бы в его смехе оттенок неестественности.

— Сир, — холодно продолжал парфюмер, — гороскоп предвещает нечто большее.

— Он предвещает, что во главе одной из этих армий я одержу блестящие победы?

— Сир, больше этого.

— Ну, тогда вы увидите, что я стану завоевателем.

— Сир, вы станете королем.

— Святая пятница! Да я и так король, — сказал Генрих, пытаясь сдержать сильно забившееся сердце.

— Сир, мой друг знает цену своим обещаниям; вы не только будете королем, вы будете царствовать.

— Понимаю, — насмешливо продолжал Генрих Наваррский, — ваш друг нуждается в пяти экю, — не так ли, Рене? Ведь по теперешним временам такое пророчество очень лестно. Слушайте, Рене, я не богат, поэтому сейчас я дам вашему другу пять экю, а еще пять экю — когда пророчество осуществится.

— Сир, вы уже дали обязательство Дариоле, — заметила мадам де Сов, — так не давайте слишком много обещаний.

— Мадам, надеюсь, что, когда настанет это время, ко мне будут относиться, как к королю; следовательно, если я сдержу даже половину своих обещаний, то все будут очень довольны.

— Сир, — сказал Рене, — я продолжаю.

— Как, еще не все? — воскликнул Генрих. — Ну хорошо, если я стану императором — плачу! вдвойне.

— Сир, мой друг везет с собой из Флоренции ваш гороскоп, еще раньше проверенный им в Париже и все время предвещавший одно и то же; кроме того, мой друг доверил мне одну тайну.

— Тайну, важную для его величества? — оживленно спросила мадам де Сов.

— Думаю, что да, — ответил флорентиец.

«Он подыскивает слова, — подумал Генрих, не приходя мэтру Рене на помощь. — Высказать то, что у него на уме, как видно, нелегко».

— Так говорите же, в чем дело? — сказала мадам де Сов.

— Дело вот в чем, — начал флорентиец, взвешивая каждое слово, — дело в тех слухах о разных отравлениях, которые недавно ходили при дворе.

Ноздри короля Наваррского чуть-чуть расширились — единственный признак повышения внимания к разговору, принявшему неожиданный оборот.

— А ваш флорентийский друг что-то знает об этих отравлениях? — осведомился Генрих.

— Да, сир.

— Как же, Рене, вы поверяете мне чужую тайну, а тем более имеющую такое важное значение? — спросил король, стараясь, насколько возможно, придать своему голосу естественную интонацию.

— Этому другу нужен совет вашего величества.

— Мой?

— Что же в этом удивительного, сир? Вспомните старого солдата, участника сражения при Акциуме; у него был судебный процесс, и он просил совета у императора Августа.

— Август был адвокат, а я нет.

— Сир, когда мой друг поверил мне эту тайну, ваше величество находились в рядах протестантской партии, вы были первым ее вождем, а вторым был принц Конде.

— Что дальше? — спросил Генрих.

— Мой друг надеялся, что вы воспользуетесь вашим влиянием на принца Конде и попросите быть более снисходительным к моему другу.

— Рене, объясните, в чем дело, если хотите, чтобы я вас понял, — сказал Генрих все с тем же выражением лица и тем же тоном.

— Ваше величество, вы поймете с первого слова: моему другу известно во всех подробностях, как пытались отравить его высочество принца Конде.

— А разве принца Конде пытались отравить? — спросил Генрих с прекрасно разыгранным изумлением. — В самом деле?.. Когда же?

— Неделю тому назад, сир.

— Какой-нибудь его враг?

— Да, — ответил Рене, — враг, которого знаете вы, ваше величество, и который знает вас.

— Да-да, мне кажется, я что-то слышал, — ответил Генрих, — но поскольку я не знаю никаких подробностей, которые ваш друг собирается мне поведать, расскажите сами.

— Хорошо! Принцу Конде кто-то прислал в подарок душистое яблоко, но, к счастью, в то время, когда его принесли, у принца находился врач. Он взял у посланца яблоко и понюхал, чтобы узнать, какой у него запах. Два дня спустя на лице у врача появилась гангренозная язва с кровоизлиянием, которая разъела ему все лицо, — так он поплатился за свою преданность или за свою неосторожность.

— Но я уже наполовину католик, — заметил Генрих, — и, к сожалению, утратил всякое влияние на принца Конде, так что ваш друг напрасно обратился бы ко мне.

— Ваше величество, своим влиянием вы можете быть полезны моему другу не только в отношении принца Конде, но и в отношении принца Порсиан, брата того Порсиан, который был отравлен.

— Знаете что, Рене, — возразила Шарлотта, — от ваших рассказов мороз пробегает по коже! Вы зря хлопочете. Уже поздно, а разговор какой-то замогильный. Честное слово, ваши духи интереснее.

И она снова протянула руку к коробочке с опиатом.

— Мадам, — сказал парфюмер, — вы собираетесь испробовать опиат, но, прежде чем это делать, послушайте, как злонамеренные люди могут воспользоваться подобными вещами.

— Рене, — заметила баронесса, — сегодня вечером вы просто зловещи.

Генрих нахмурил брови; ему было ясно, что Рене стремится к какой-то цели, но к какой, оставалось пока неясным, поэтому он решил довести их разговор до конца, хотя он возбуждал в нем скорбные воспоминания.

— А вы знаете подробности отравления принца Порсиан? — спросил король.

— Да, — ответил Рене. — Было известно, что по ночам он оставлял гореть лампу, стоявшую около его постели; в масло подмешали яд, и принц задохнулся от испарений.

Генрих стиснул покрывшиеся пóтом пальцы.

— Таким образом, — тихо сказал он, — тот, кого вы зовете своим другом, знает не только подробности этого отравления, но и его автора.

— Да, поэтому-то он и хотел узнать от вас, можете ли вы повлиять на здравствующего принца Порсиан, чтобы он простил убийце смерть своего брата?

— Но я наполовину еще гугенот и, к сожалению, не имею никакого влияния на принца Порсиан: ваш друг обратился бы ко мне напрасно.

— А что вы думаете о намерениях принца Конде и принца Порсиан?

— Рене, откуда же мне знать об их намерениях? Насколько мне известно, Господь Бог не наградил меня особой способностью читать в сердцах людей.

— Ваше величество могли бы в этом отношении спросить самого себя, — спокойно произнес Рене. — Нет ли в жизни вашего величества какого-нибудь события, настолько мрачного, что оно могло бы подвергнуть испытанию ваше чувство милосердия, как бы болезненно ни действовал на ваше великодушие этот пробный камень?

Даже Шарлотта вздрогнула от одного тона этих слов; в них заключался столь ясный, столь прямой намек, что баронесса отвернулась, скрывая свое смущение и не желая встречаться взглядом с Генрихом.

Король сделал над собой огромное усилие; грозные складки, набегавшие на его лоб, пока говорил Рене, разгладились, благородная, сжимавшая его сыновнее сердце скорбь сменилась раздумьем.

— Мрачного события… в моей жизни?.. — повторил Генрих. — Нет, Рене, не было; из времен юности я помню только свое сумасбродство и беспечность, а вместе с ними — неудовлетворенные, более или менее мучительные нужды, ниспосланные всем людям потребностями нашей природы и Божиим испытанием.

Рене тоже сдерживал себя и переводил взгляд с Генриха на мадам де Сов, как будто стараясь расшевелить первого и удержать вторую, так как Шарлотта, чтобы скрыть свое смущение, вызванное этим разговором, опять села за туалетный столик и протянула руку к коробочке с опиатом.

— Короче говоря, сир, если бы вы были братом принца Порсиан или сыном принца Конде и кто-нибудь отравил бы вашего брата или убил вашего отца…

Шарлотта чуть слышно вскрикнула и поднесла опиат к губам. Рене видел это, но на этот раз ни словом, ни жестом не остановил ее, а только крикнул:

— Ради бога, молю вас, сир, ответьте: если бы вы были на их месте, что сделали бы вы?!

Шарлотта и Рене затаили дыхание, Генрих собрался с духом, дрожащей рукой вытер со лба капельки холодного пота, встал во весь рост и среди полной тишины ответил:

— Если бы я был на их месте и если бы я был уверен, что буду царствовать, то есть представлять собой Бога на земле, я сделал бы то же, что и Бог, — простил бы.

— Мадам, — воскликнул Рене, вырывая опиат из руки мадам де Сов, — отдайте мне эту коробочку! Я вижу, мой приказчик принес ее вам по ошибке; завтра я пришлю другую.

V

Новообращенный

На другой день предстояла охота с гончими в Сен-Жерменском лесу.

Генрих Наваррский приказал, чтобы к восьми часам утра была готова — то есть оседлана и взнуздана — маленькая беарнская лошадь, которую он собирался подарить мадам де Сов, но предварительно хотел проехать на ней сам. Без четверти восемь лошадь стояла во дворе. Ровно в восемь вышел Генрих.

Лошадь, сильная и горячая, несмотря на небольшой рост, прыгала на месте и потряхивала гривой. Ночью подморозило, и тонкий ледок покрывал землю.

Король собрался пройти через двор к конюшням, где его ждал конюх с лошадью, но когда он поравнялся с часовым, стоявшим у дверей Лувра в форме швейцарского солдата, тот сделал ему на караул и сказал:

— Да сохранит Бог его величество короля Наваррского!

Услышав такое пожелание, а главное — голос, который произнес эти слова, Генрих вздрогнул. Он обернулся и отступил на шаг.

— Де Муи! — прошептал король.

— Да, сир, де Муи.

— Зачем вы здесь?

— Ищу вас.

— Что вам надо?

— Мне надо поговорить с вами.

— Несчастный, — сказал Генрих, подходя к нему, — разве ты не знаешь, что рискуешь головой?

— Знаю.

— И что же?

— То, что я здесь.

Генрих чуть побледнел, сообразив, что опасность, которой подвергался пылкий молодой человек, грозила и ему; он с беспокойством посмотрел вокруг и снова отступил назад, но не так быстро, как в первый раз.

Король заметил, что в одном окне стоял герцог Алансонский, и сразу изменил поведение: взял из рук де Муи, стоявшего, как мы сказали, на часах, мушкет и сделал вид, что хочет осмотреть его.

— Де Муи, — сказал он, — несомненно, какая-то очень важная причина побудила вас броситься в пасть волку?

— Да, сир. Вот уже неделя, как я высматриваю вас. Только вчера мне удалось узнать, что ваше величество будет сегодня утром объезжать лошадь, и я встал у входной двери Лувра.

— Но откуда у вас это костюм?

— Командир роты — протестант и мой друг.

— Вот вам ваш мушкет, продолжайте нести караул. За нами следят. На обратном пути я постараюсь сказать вам кое-что; но если я сам не заговорю, не останавливайте меня. Прощайте.

Де Муи принялся ходить взад и вперед, а Генрих пошел к лошади.

— Это что за милая скотина? — спросил из окна герцог Алансонский.

— Лошадка, которую мне надо попробовать сегодня утром, — ответил Генрих.

— Но она совсем не для мужчины.

— Да, она предназначена для одной прекрасной дамы.

— Берегитесь, Генрих! Вы окажетесь предателем, потому что мы увидим эту даму на охоте. Если неизвестно, чей вы рыцарь, то все узнают, чей вы стремянный.

— О нет! Даю слово, не узнаете, — возразил король с наигранным добродушием, — потому что эта дама не выйдет сегодня из дому: ей очень нездоровится.

— Ах, ах! Бедная мадам де Сов! — рассмеяся герцог Алансонский.

— Франсуа! Франсуа! Вы — предатель.

— А что случилось с красавицей Шарлоттой? — спросил герцог Алансонский.

— Право, точно не знаю, — ответил Генрих, пуская лошадь коротким галопом и заставляя ее скакать по кругу, как в манеже. — Дариола мне говорила, что у нее болит голова, какая-то вялость во всем теле — словом, общая слабость.

— Вам это не помешает ехать с нами? — спросил герцог.

— Мне? Почему? — ответил король. — Вы знаете, что я безумно люблю охоту с гончими и ничто не заставило бы меня пропустить ее.

— Однако как раз эту вы пропустите, — сказал герцог, после того как повернулся и поговорил с кем-то, кто разговаривал с ним из глубины комнаты и кого Генрих не видел, — так как его величество сию секунду известил меня, что охоты не будет.

— Вот так так! — произнес Беарнец с видом полного разочарования. — Почему же?

— Кажется, пришли очень важные письма от герцога Неверского. Король совещается с королевой-матерью и моим братом, герцогом Анжуйским.

«Ага! — подумал Генрих. — Уж не пришли ли новости из Польши?»

Затем он громко ответил герцогу:

— В таком случае нечего мне подвергать себя опасности по этой гололедице. До свидания, брат мой!

Отъехав к дверям Лувра и остановив лошадь напротив де Муи, Генрих сказал ему:

— Мой друг, позови кого-нибудь из товарищей постоять до конца караула вместо тебя, а сам помоги конюху расседлать лошадь, положи седло себе на голову и отнеси его к золотых дел мастеру в королевскую шорную мастерскую: надо окончить шитье, которое он не успел приготовить к сегодняшней охоте. И зайди передать мне его ответ.

Де Муи явно поторопился выполнить приказание, так как герцог Алансонский исчез из окна, видимо, что-то заподозрив.

Действительно, едва де Муи успел завернуть за калитку ограды, как герцог Алансонский появился у дверей Лувра. Настоящий швейцарец стоял на месте де Муи.

Герцог Алансонский очень внимательно осмотрел нового караульного, затем, обернувшись к Генриху Наваррскому, спросил:

— Брат мой, ведь вы не с этим человеком разговаривали несколько минут назад, да?

— Тот был мой младший слуга, которого я устроил на службу в отряд швейцарцев; сейчас я дал ему поручение, и он пошел его выполнить.

— А-а! — произнес герцог, как будто удовлетворившись этим ответом. — Как поживает Маргарита?

— Я иду спросить ее об этом.

— Разве со вчерашнего дня вы не виделись с ней?

— Нет, вчера я к ней явился часов в одиннадцать вечера, но Жийона сказала мне, что Маргарита устала и уже спит.

— Вы не застанете ее, она отправилась куда-то в город.

— Да, возможно, — ответил Генрих, — она хотела поехать в Благовещенский монастырь.

Разговор больше не мог продолжаться: Генрих, по-видимому, решил только отвечать. Зять и шурин расстались: герцог Алансонский отправился, по его словам, узнавать политические новости, король Наваррский пошел к себе. Не прошло и пяти минут, как раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросил Генрих.

— Сир, это с ответом от золотых дел мастера, — ответил голос, знакомый Генриху, — голос де Муи.

Король, явно волнуясь, предложил молодому человеку войти и закрыл за ним дверь.

— Это вы, де Муи?! Я надеялся, что вы еще подумаете.

— Сир, — произнес де Муи, — я думал три месяца, этого достаточно. Теперь время действовать.

На лице Генриха отразилось беспокойство.

— Не бойтесь, сир, мы одни, а время дорого, и я очень тороплюсь. Ваше величество может одним словом вернуть все, что события этого года отняли у протестантов. Будем говорить ясно, кратко и откровенно.

— Я слушаю, мой храбрый де Муи, — ответил Генрих, видя, что избежать объяснения невозможно.

— Правда ли, что вы, ваше величество, отреклись от протестантства?

— Правда, — подтвердил король.

— Да, но устами или сердцем?

— Всегда бываешь благодарен Богу, когда он спасает тебе жизнь, — ответил Генрих, не давая прямого ответа на заданный вопрос, как обычно делал это в подобных случаях, — а Бог избавил меня от такой опасности.

— Сир, — продолжал де Муи, — давайте признаемся в одном.

— В чем?

— В том, что ваше отречение — следствие не вашего убеждения, а расчета. Вы отреклись для того, чтобы король оставил вас в живых, а не потому, что Бог сохранил вам жизнь.

— Какова бы ни была причина моего обращения, де Муи, — заметил Генрих, — все равно я католик.

— Но будете ли вы католиком всегда? Разве при первой же возможности вернуть себе свободу совести и вольную жизнь вы не вернете их? Теперь эта возможность вам предоставляется: Ла-Рошель восстала, Беарн и Русильон ждут только клича, чтобы действовать, по всей Гийене слышится призыв к войне. Скажите только, что вы католик лишь по принуждению, и я ручаюсь за ваше будущее.

— Дворян королевского происхождения, как я, не принуждают, мой милый де Муи. То, что я сделал, я сделал добровольно.

— Но, сир, — сказал молодой человек, у которого сжималось сердце от этого неожиданного сопротивления, — неужели вы не понимаете, что, поступая так, вы нас бросаете… нас предаете?

Генрих был невозмутим.

— Да, да, сир! Вы предаете своих, поскольку многие из нас явились сюда несмотря на смертельную опасность, чтобы спасти вашу свободу и вашу честь. Мы подготовили все, чтобы добыть для вас престол. Сир, вы слышите? Не только свободу, но и власть. Престол по вашему выбору — потому что через два месяца вам можно будет выбирать между Наваррой и всей Францией.

— Де Муи, — заговорил Генрих, пряча свои глаза, сверкнувшие, помимо его воли, при этом предложении, — де Муи, я жив, я католик, я муж королевы Маргариты, я брат короля Карла, я зять моей доброй тещи Екатерины. Де Муи, когда я принимал на себя все эти звания, я осознавал не только выгоды, но и обязательства.

— Тогда чему же верить, сир? Мне говорят, что ваш брак — только видимость, что в своем сердце вы вольны, что ненависть Екатерины…

— Все это ложь! — поспешно перебил его Генрих. — Друг мой, вас нагло обманули. Милая Маргарита действительно моя жена, Екатерина действительно мне мать, наконец, Карл Девятый действительно мой повелитель, владыка моей жизни и души.

Де Муи вздрогнул, почти презрительная улыбка пробежала по его губам.

— Итак, сир, — сказал он печально, опуская руки и стараясь понять, что происходит в душе короля, — вот какой ответ я должен передать моим собратьям. Я им скажу, что король Наваррский подал руку и отдал свое сердце тем, кто резал нас! Я им скажу, что он стал льстецом королевы-матери и другом Морвеля…

— Мой милый де Муи, — ответил Генрих Наваррский, — король сейчас выйдет из зала совета; мне надо узнать у него, почему отложено такое важное дело, как охота. Прощайте! Возьмите пример с меня, мой друг, — бросьте политику, вернитесь на службу к королю и примите католичество.

И он проводил или, вернее сказать, выпроводил де Муи в переднюю как раз тогда, когда ошеломленный молодой человек начинал приходить в ярость.

Едва Генрих успел затворить дверь, де Муи не выдержал и дал волю страстному желанию выместить на ком-нибудь свое негодование, но за отсутствием «кого-нибудь» он скомкал шляпу, бросил ее на пол и стал топтать ногами, как бык топчет плащ матадора.

— Клянусь смертью! — восклицал он. — Вот никуда не годный государь! Пусть меня убьют на этом месте и навеки опозорят его моей кровью!

— Тс! Месье де Муи! — раздался чей-то голос сквозь щель чуть приоткрытой двери. — Тише! Вас могут услышать.

Де Муи обернулся и увидел закутанного в плащ герцога Алансонского, который выглянул в коридор, чтобы удостовериться, нет ли там еще кого-нибудь, кроме него и де Муи.

— Герцог Алансонский! — воскликнул де Муи. — Я погиб!

— Наоборот, — прошептал герцог, — вы, может быть, нашли то, что искали: ведь вы же видите — я не желаю, чтобы вас здесь убили, как вам того хотелось. Поверьте, ваша кровь может найти себе гораздо лучшее применение, чем проливаться на порог короля Наваррского.

С этими словами герцог распахнул дверь, которую все время держал приоткрытой.

— Эта комната двух моих дворян, — сказал герцог, — разыскивать нас здесь никто не будет, и мы можем беседовать свободно. Входите.

— К вашим услугам, ваша светлость! — ответил изумленный заговорщик.

Он вошел в комнату, и герцог Алансонский захлопнул за ним дверь так же поспешно, как и король Наваррский.

Де Муи вошел в комнату во власти отчаяния и ярости, но холодный, неподвижный взгляд юного французского принца подействовал на гугенотского вождя, как холодная вода на пьяного.

— Ваше высочество, — произнес он, — насколько я понял, вы желаете со мной поговорить?

— Да, месье де Муи, — подтвердил Франсуа. — Несмотря на ваше переодевание, мне еще раньше показалось, что это вы; а когда вы делали на караул моему брату Генриху, я вас узнал. Итак, де Муи, вы недовольны королем Наваррским?

— Ваше высочество!

— Бросьте, говорите смело. Это может показаться странным, но я, быть может, ваш друг.

— Вы, ваше высочество?

— Да, я. Говорите!

— Я не знаю, что и сказать вашему высочеству. То, о чем мне надо было переговорить с королем Наваррским, касается вопросов, которые не представляют никакого интереса для вашего высочества. Кроме того, — добавил де Муи, стараясь принять равнодушный вид, — и дело-то пустячное.

— Пустячное? — спросил герцог.

— Да, ваше высочество.

— Настолько пустячное, что ради него вы рискнули своей жизнью, проникнув в Лувр, где, как вы знаете, ваша голова оценена на вес золота? Всем хорошо известно, что вы, Генрих Наваррский и принц Конде — главные вожди гугенотов.

— Если вы так думаете, ваше высочество, то и действуйте по отношению ко мне, как подобает действовать брату короля Карла и сыну королевы Екатерины.

— Зачем мне так действовать, если я говорю вам, что я ваш друг? Говорите правду.

— Ваше высочество, — ответил де Муи, — клянусь вам…

— Не надо клясться. Протестантская вера запрещает давать клятвы, а в особенности ложные.

Де Муи нахмурился.

— Говорю вам, что мне все известно, — продолжал герцог. Де Муи молчал.

— Вы сомневаетесь? — настойчиво, но благожелательно спросил герцог. — Ну что ж, придется убеждать вас. Вы сами сможете судить, правду ли я говорю. Предлагали вы или нет моему зятю Генриху, вот там, сейчас, — и герцог показал рукой в сторону, где находились покои Генриха Наваррского, — вашу помощь и помощь ваших сторонников для того, чтобы восстановить его на Наваррском троне?

Де Муи испуганно посмотрел на герцога.

— И он с ужасом отверг эти предложения. — Де Муи был ошеломлен.

— Разве вы не пытались взывать к вашей старинной дружбе, к вашей вере? Разве вы не манили короля Наваррского блестящей надеждой — настолько блестящей, что он был ею ослеплен, — получить французскую корону? А? Ну, скажите, плохие у меня сведения? Не затем ли вы приехали, чтобы предложить все это королю Наваррскому?

— Ваше высочество! — воскликнул де Муи. — Сейчас, в эту самую минуту, я задаю себе вопрос, не обязан ли я вам сказать: «Вы лжете, ваше королевское высочество», затеять с вами смертный бой и скрыть эту ужасную тайну ценой наших жизней?

— Потише, мой храбрый де Муи, потише! — сказал герцог, не изменясь в лице и не пошевелив пальцем при такой страшной угрозе. — Тайна будет скрыта гораздо лучше, если никто из нас не умрет, а мы оба будем живы. Выслушайте меня и перестаньте тормошить эфес вашей шпаги. В третий раз повторяю вам, что вы имеете дело с другом, — так отвечайте мне, как другу. Разве король Наваррский не отклонил все ваши предложения?

— Да, ваше высочество, в этом я могу признаться, поскольку такое признание не подводит никого, кроме меня.

— А выйдя из комнаты короля Наваррского, не вы ли топтали свою шляпу и кричали, что он трус и недостоин быть вашим вождем?

— Да, ваше высочество, правда. Я это говорил.

— Ах, правда? Наконец-то вы признались.

— Да.

— И вы продолжаете оставаться при этом мнении?

— Больше чем когда-либо, ваше высочество.

— Так вот что, месье де Муи! Я третий сын Генриха Второго, я принц королевской крови, — достаточно ли я благородный дворянин, чтобы командовать вашими солдатами? Рассудите сами, достаточно ли я честен, чтобы вы могли положиться на мое слово?

— Вы, ваше высочество, — вождь гугенотов?

— Почему нет? Сейчас принято менять веру. Генрих стал католиком, я могу стать гугенотом.

— Конечно, ваше высочество, но тогда я жду, чем вы объясните…

— Ничего нет проще! В двух словах я опишу наше политическое положение. Мой брат Карл избивает гугенотов, чтобы расширить свою власть. Мой брат герцог Анжуйский не мешает избивать их, потому что он наследует королю, а тот, как вам известно, часто болеет. А я… вот тут совсем другое дело: я никогда не буду на престоле, по крайней мере на престоле Франции, так как передо мной — два старших брата. И не столько естественный закон наследования, сколько ненависть ко мне со стороны моей матери и моих братьев отстранит меня от трона; мне не приходится надеяться ни на нежные семейные чувства, ни на славу, ни на королевство; но я так же благодарен, как и мои старшие братья. Так вот, де Муи, я хочу своей шпагой выкроить себе королевство в той Франции, которую они заливают кровью. Итак, выслушайте, де Муи, чего я хочу. Я хочу стать королем Наваррским не по родовому наследованию, а по избранию. Заметьте, что никаких возражений против этого у вас не может быть: ведь я не являюсь узурпатором, поскольку мой брат Генрих отверг ваши предложения и, не желая ничего предпринимать, открыто заявил, что Наваррское королевство лишь видимость. С Генрихом Беарнским у вас ничего не выйдет. Со мною у вас будут меч и имя. Франциск Алансонский, принц Франции, сумеет защитить своих товарищей или, если хотите, — единомышленников. Итак, месье де Муи, что вы на это скажете?

— Ваше высочество, я ослеплен.

— Де Муи, де Муи, нам придется преодолеть очень много препятствий. Так не будьте с самого начала так требовательны и так осторожны в отношении королевского сына и королевского брата, который сам идет навстречу вашим планам.

— Ваше высочество, все было бы уже решено, если бы я один строил свои планы; но у нас есть совет, и на любое предложение, даже самое заманчивое, вожди протестантской партии не согласятся без определенного условия.

— Это другое дело, я вижу, что у вас честное сердце и осторожный ум. По тому, как я сейчас поступил с вами, де Муи, вы должны признать мою порядочность. Но в таком случае обращайтесь со мной, как с человеком, достойным уважения, а не как с государем, которому только льстят. Де Муи, могу ли я рассчитывать на успех?

— Если ваше высочество желает знать мое мнение, то даю слово, что после того как король Наваррский отверг предложение, сделанное мною, ваше высочество может смело надеяться на успех. Но повторяю, ваше высочество, что я должен непременно поговорить с нашими вождями.

— Так поговорите, де Муи, — ответил герцог Алансонский. — А когда ответ?

Де Муи молча посмотрел на герцога. Затем, видимо, приняв решение, сказал:

— Ваше высочество, дайте вашу руку; я должен быть уверен, что не буду выдан, для этого мне необходимо, чтобы рука французского принца коснулась моей руки.

Герцог Алансонский не только протянул руку, но сам пожал руку де Муи.

— Теперь, ваше высочество, я спокоен, — сказал юный гугенот. — Если нас предадут, я скажу, что вы тут ни при чем. Иначе, ваше высочество, как бы мало вы ни были замешаны, вас лишат чести.

— Де Муи, зачем вы говорите мне об этом, еще не сказав, когда я получу ответ от ваших вождей?

— Потому, ваше высочество, что, спрашивая о времени ответа, тем самым вы спрашиваете и о месте, где находятся вожди; ведь если я скажу вам: «Сегодня вечером» — вы будете знать, что они тайно находятся в Париже.

И, сказав это, он с недоверием посмотрел в бегающие, лживые глаза молодого человека.

— Слушайте, месье де Муи, — возразил герцог, — у вас все еще остались подозрения. Но я и не могу сразу требовать от вас полного доверия. Позже вы лучше узнаете меня. Мы будем связаны общими интересами, и ваша подозрительность рассеется. Так вы говорите, сегодня вечером?

— Да, ваше высочество, время не терпит. До вечера! Но будьте любезны сказать — где?

— Здесь, в Лувре, в этой комнате. Вам это удобно?

— В этой комнате кто-нибудь живет? — спросил де Муи, указывая на две кровати, стоявшие одна напротив другой.

— Два моих дворянина.

— Ваше высочество, мне кажется, что приходить еще раз в Лувр было бы неосторожно.

— Почему?

— Потому, что раз вы меня узнали, то и другие могут оказаться так же зорки, как ваше высочество, и меня узнают. Но я все же приду в Лувр, если ваше высочество согласится дать мне то, о чем я попрошу.

— А именно?

— Свободный пропуск.

— Де Муи, если при вас найдут свободный пропуск, выданный мной, это погубит меня, но не спасет вас. Я могу быть вам полезен только при условии, что все будут считать нас совершенно чужими людьми. Малейшее общение с вами, если его докажут моей матери или моему брату, будет мне стоить жизни. Таким образом, мое чувство самосохранения послужит вам порукой с той минуты, как я поставлю себя в опасное положение, войдя в связь с другими вашими вождями, так же как и сейчас я ставлю себя в опасное положение, разговаривая с вами. Свободный в своих действиях, сильный своей неразгаданностью, пока я не разгадан, — я отвечаю вам за все, не забывайте этого. Итак, вновь призовите ваше мужество и, полагаясь на мое слово, смело идите на то, на что вы шли, не имея слова моего брата Генриха. Приходите сегодня вечером в Лувр.

— Но как же я попаду сюда? Я не могу разгуливать по залам в этом костюме. Он годился только в подъезде и во дворе. Мой собственный костюм еще опаснее: здесь меня все знают, а он нисколько не меняет мою внешность.

— Я сейчас подумаю, — сказал герцог. — Подождите, подождите… мне думается, что… Да, верно!

Герцог окинул взглядом комнату, и его глаза остановились на парадной одежде де Ла Моля, разложенной на постели, где лежали и великолепный, шитый золотом вишневый плащ, о котором мы уже упоминали, и берет с белым пером, обшитый по тулье серебряными и золотыми маргаритками, и, наконец, атласный, серый с золотом, колет.

— Вы видите этот плащ, перо и колет? — спросил герцог. — Они принадлежат одному из моих дворян, месье де Ла Молю, настоящему франту. Его наряд наделал такого шума при дворе, что когда граф надевает этот костюм — его все узнают за сто шагов. Я дам вам адрес его портного; заплатите двойную цену, и к вечеру он вам сошьет такой же. Вы запомните имя? Де Ла Моль.

Едва герцог Алансонский успел сказать это, как в коридоре послышались шаги, приближавшиеся к двери, а вслед за этим звякнул ключ в замочной скважине.

— Эй! Кто там? — крикнул герцог, бросаясь к двери и задвигая задвижку.

— Черт возьми! — ответил голос из-за двери. — Я нахожу этот вопрос странным. Сами-то вы кто? Вот забавно: прихожу к себе домой, а меня спрашивают, кто там!

— Это вы, месье де Ла Моль?

— Конечно, я. А вот кто вы?

Пока Ла Моль выражал свое изумление по поводу того, что его комната оказалась занята, и пытался узнать, кто его новый сосед, герцог Алансонский придержал одной рукой задвижку, а другой закрыл замочную скважину и, быстро обернувшись к де Муи, спросил его:

— Вы знакомы с Ла Молем?

— Нет, ваше высочество.

— И он не знает вас?

— Думаю, что нет.

— Тогда все хорошо. На всякий случай сделайте вид, что смотрите в окно.

Де Муи выполнил указание не возражая, так как Ла Моль начинал нервничать и изо всей силы колотил кулаком в дверь.

Герцог Алансонский в последний раз взглянул на де Муи и, убедившись, что тот стоит спиной, отворил дверь.

— Ваше высочество, герцог! — воскликнул Ла Моль, от изумления делая шаг назад. — О! Простите, простите, ваше высочество!

— Пустяки, месье. Мне понадобилась ваша комната, чтобы принять одного человека.

— Пожалуйста, ваше высочество, пожалуйста. Но, молю вас, разрешите забрать мой плащ и берет: другой плащ и берет я потерял ночью на Гревской набережной, где на меня напали воры.

— Да, месье, — сказал герцог, улыбаясь и лично передавая Ла Молю требуемые вещи, — вид у вас неважный. Ясно, что вы имели дело с напористыми молодцами.

Герцог сам передал Ла Молю берет и плащ. Молодой человек поклонился и ушел в переднюю переодеться, нисколько не задумываясь над тем, что герцог делал в его комнате, так как подобные случаи были в Лувре обычным делом — комнаты дворян, прикомандированных к высочайшим особам, частенько служили этим особам своего рода гостиными, в которых происходили всевозможные приемы.

Де Муи подошел к герцогу, и оба, прислушиваясь, стали дожидаться, когда Ла Моль закончит переодеваться и уйдет; но тот сам вывел их из затруднения: закончив свой туалет, он подошел к двери и спросил:

— Простите, ваше высочество, вы не видели графа Коконнаса?

— Нет, граф, хотя сегодня утром он был назначен для услуг.

«Значит, его убили», — сказал Ла Моль самому себе, уходя из комнаты.

Герцог прислушался к его постепенно затихавшим шагам, затем отворил дверь и, увлекая за собой де Муи, шепнул ему:

— Посмотрите, как он идет, и постарайтесь перенять его неподражаемую выправку.

— Я постараюсь, — ответил де Муи. — К сожалению, я не щеголь, а солдат.

— Как бы то ни было, но около полуночи я жду вас в этом коридоре. Если комната моих дворян будет свободна, я приму вас в ней, а если нет — найдем другую.

— Хорошо, ваше высочество.

— Итак, до ночи, до двенадцати часов.

— До двенадцати часов.

— Да, кстати, де Муи! При ходьбе сильно размахивайте правой рукой — это особая привычка де Ла Моля.

VI

Переулок Тизон и переулок Клош-Персе

Ла Моль выскочил из Лувра и принялся разыскивать бедного Коконнаса по всему Парижу.

Он вспомнил, как часто его друг приводил известное латинское изречение, утверждавшее, что самыми необходимыми богами являются Амур, Вакх и Церера, поэтому он первым делом направился на улицу Арбр-сек к мэтру Ла Юрьеру, в надежде что Коконнас после такой тревожной ночи, какую они провели, последует римскому изречению и найдет себе приют под вывеской «Путеводная звезда».

Коконнаса в гостинице не оказалось. Ла Юрьер, помня о взятом на себя обязательстве, очень любезно предложил позавтракать, на что Ла Моль охотно согласился и, несмотря на свою тревогу, поел с аппетитом.

Успокоив желудок, но не душу, он направился к берегу Сены, прошелся вверх по течению, как некий муж, разыскивающий утонувшую жену. Добравшись до Гревской набережной, Ла Моль узнал то место, где за три или четыре часа до этого подвергся нападению во время своего ночного путешествия, о чем он рассказал герцогу Алансонскому и что было не редкостью в Париже за сто лет до того времени, когда Буало пришлось проснуться от звука пули, пробившей ставню в его спальне. Маленький обрывок пера с его шляпы валялся на поле битвы. Человеку присуще чувство собственности. У Ла Моля было десять перьев, одно лучше другого, а все-таки он подобрал и это, вернее — его остаток. В то время как он с грустью разглядывал перо, совсем близко послышались тяжелые шаги, и несколько голосов грубо крикнули ему, чтобы он посторонился. Ла Моль поднял голову и увидел носилки, двигавшиеся в сопровождении стремянного и трех пажей. Носилки показались ему знакомыми, и он поспешно отошел в сторону. Граф не ошибся.

— Месье де Ла Моль?! — раздался из носилок прелестный голос, и в то же время нежная, как атлас, белая ручка раздвинула занавески.

— Да, ваше величество, это я, — ответил Ла Моль, низко кланяясь.

— Месье де Ла Моль — с пером в руке? — продолжала дама, сидевшая в носилках. — Вы, наверное, влюблены и только что нашли потерянный след милой?

— Да, мадам, я влюблен, и очень сильно, — ответил он, — но нашел только свои следы, хотя не искал их. Ваше величество, разрешите спросить, как ваше здоровье?

— Превосходно, месье, я, кажется, никогда так хорошо себя не чувствовала, вероятно, потому, что провела ночь не дома.

— А-а! Не дома?! — произнес Ла Моль, как-то странно посмотрев на Маргариту.

— Ну да! Что ж в этом удивительного?

— Можно ли спросить, не будучи нескромным, — в каком монастыре?

— Разумеется, это не тайна: в Благовещенском. А что вы здесь делаете, да еще с таким испуганным лицом?

— Мадам, я тоже провел ночь не дома, а где-то около того же монастыря, и теперь ищу моего исчезнувшего друга и вот во время поисков нашел это перо.

— Это его перо? Меня тоже пугает его участь — место здесь недоброе.

— Ваше величество, можете успокоиться: это мое перо; я потерял его здесь в половине шестого утра, когда на этом месте на меня напали четверо разбойников, которые, по-видимому, хотели меня убить во что бы то ни стало.

Маргарита сдержалась и ничем не выдала своего испуга.

— Вот что! Расскажите же, как было дело, — сказала она.

— Очень просто, мадам. Как я имел честь доложить вашему величеству, было часов пять утра…

— …в пять часов утра, — прервала его Маргарита, — вы уже вышли из дому?

— Простите, ваше величество, я еще не был дома, — ответил граф.

— Ах, месье де Ла Моль, месье де Ла Моль, возвращаться домой в пять часов утра! Так поздно! Вы были заслуженно наказаны, — проговорила Маргарита с улыбкой, которая всякому другому показалась бы лукавой, но для Ла Моля была только обаятельной.

— Я и не жалуюсь, мадам, — ответил он, почтительно склоняясь, — и если бы меня за это даже искромсали, я бы все-таки чувствовал себя незаслуженно счастливым. Словом, поздно или, если угодно вашему величеству, рано я возвращался домой из того дома, где провел ночь, как вдруг четыре разбойника с необычайно длинными ножами выскочили из-за угла переулка Мортельри и начали меня преследовать. Это смешно, мадам, — не правда ли? — а все же мне приходилось удирать, так как я забыл шпагу в том доме, где провел ночь.

— Ах, понимаю! — воскликнула Маргарита с самым простодушным видом. — Вы вернулись за вашей шпагой?

Ла Моль взглянул на нее так, точно какое-то подозрение мелькнуло в его голове.

— Мадам, я, конечно, вернулся бы туда, и очень охотно, потому что на моей шпаге был замечательный клинок, но я не знаю, где этот дом.

— Как же это так, месье? — возразила Маргарита. — Вы не знаете, где провели ночь?

— Нет, мадам, пусть сам сатана сотрет меня с лица земли, если я только догадываюсь, где находится этот дом!

— Это странно! Ваше приключение — целый роман!

— Совершенно правильно, мадам, настоящий роман!

— Расскажите.

— Это немножко длинно.

— Ничего, у меня есть время.

— А главное, он очень неправдоподобен.

— Рассказывайте, рассказывайте, я чрезвычайно легковерна.

— Это приказание вашего величества?

— Да, если оно необходимо.

— Повинуюсь. Вчера вечером, расставшись с двумя обворожительными дамами, с которыми я и мой друг провели вечер на мосту Сен-Мишель, мы поужинали у мэтра Ла Юрьера.

— Прежде всего, — вполне закономерно спросила Маргарита, — что это за мэтр Ла Юрьер?

— Мэтр Ла Юрьер, мадам, — ответил Ла Моль, взглянув на Маргариту так же подозрительно, как и в первый раз, — мэтр Ла Юрьер — это хозяин гостиницы «Путеводная звезда» на улице Арбр-сек.

— Хорошо, мне ее видно отсюда… Итак, вы ужинали у мэтра Ла Юрьера, и, конечно, вместе с вашим другом Коконнасом?

— Да, мадам, с моим другом Коконнасом. В это время вошел какой-то человек и передал каждому из нас по записке.

— Одинаковой? — спросила Маргарита.

— Совершенно одинаковой. Там была только одна строчка: «Вас ждут на улице Сент-Антуан, напротив улицы Жуй».

— И внизу никакой подписи? — уточнила Маргарита.

— Нет, вместо подписи стояли три слова, три чарующих слова, трижды суливших одно и то же, а именно — тройное блаженство!

— Какие же три слова?

— Eros — Cupido — Amor.

— В самом деле, прелестные слова! И сдержали они то, что обещали?

— О мадам, гораздо больше, во сто раз больше!.. — восторженно сказал Ла Моль.

— Продолжайте; очень любопытно узнать, что ждало вас на улице Сент-Антуан, напротив улицы Жуй.

— Какие-то две дуэньи, каждая с платочком в руке, объявили, что завяжут нам глаза. Как вы догадываетесь, ваше величество, мы не сопротивлялись и смело подставили свои головы. Моя провожатая повела меня налево, другая повела моего друга направо, и мы с ним расстались.

— А потом? — спросила Маргарита, видимо, решившая разузнать все до конца.

— Не знаю, — ответил Ла Моль, — куда повели моего друга, возможно — в ад, но меня отвели в рай.

— Из которого вас, наверно, прогнали за чрезмерное любопытство?

— Да, мадам, вы удивительно прозорливы! Я с нетерпением ждал рассвета, чтобы посмотреть, где нахожусь, но в половине пятого ко мне вошла та же дуэнья, опять завязала мне глаза, взяла с меня обещание не поднимать повязки, вывела на улицу, прошла со мной шагов сто, еще раз заставила поклясться, что я не сниму повязки, пока не досчитаю до пятидесяти. Я сосчитал до пятидесяти… и оказался на улице Сент-Антуан, напротив улицы Жуй.

— А потом?..

— Поскольку, мадам, я находился в чрезвычайно приподнятом состоянии духа, то не обратил внимания на четырех мерзавцев, от которых еле отделался. И вот теперь, мадам, мое сердце радостно забилось, когда я нашел здесь обрывок пера; я поднял его для того, чтобы сохранить на память об этой волшебной ночи. Но, несмотря на мое счастливое настроение, я очень беспокоюсь о своем товарище.

— Разве он не вернулся в Лувр?

— К сожалению, нет, мадам! Я разыскивал его всюду, где он мог быть, — и в «Путеводной звезде», и в доме для игры в мяч, и в других приличных местах, но нигде ни Аннибала, ни Коконнаса…

Говоря последние слова, Ла Моль грустно развел руками и, приоткрыв этим движением плащ, обнаружил свой колет с зияющими дырами, сквозь которые проглядывала подкладка, как в прорезях одежды тогдашних щеголей.

— Да вас изрешетили? — спросила Маргарита.

— Вот именно, изрешетили, — ответил Ла Моль, не отказываясь повысить цену перенесенной им опасности. — Смотрите, мадам! Видите?!

— Отчего же вы не переменили колет, когда вернулись в Лувр?

— Оттого, что в моей комнате были чужие люди, — пояснил Ла Моль.

— Как они попали в вашу комнату? — изумленно спросила Маргарита. — И кто же это был?

— Его высочество!

— Тс-с! — остановила его Маргарита.

Ла Моль замолчал.

— Qui ad lecticam meam stant? — спросила по-латыни Маргарита.

— Duo pueri et unus eques.

— Optime, barbari! Dic Moles, quem inveneris in cubiculo tuo?

— Franciscum ducem.

— Agentem?

— Nescio quid.

— Quocum?

— Cum ingoto.8

— Странно, — удивилась Маргарита. — Значит, вы так и не нашли своего друга? — продолжала она, видимо, совершенно не думая о том, что говорит.

— Вот почему, мадам, как я уже имел честь доложить вашему величеству, я просто изнываю от беспокойства.

— Тогда я не стану больше отвлекать вас от ваших розысков, — вздохнула Маргарита. — Но почему-то мне думается, что он найдется сам собой! Впрочем, поищите.

Сказав это, королева приложила палец к губам. Но поскольку она не поведала Ла Молю никакой тайны, ни в чем не призналась, молодой человек решил, что этот очаровательный жест был сделан не с целью предписать ему молчание, а имел какое-то другое значение.

Процессия двинулась дальше, а Ла Моль, продолжая свои поиски, направился по набережной к улице Лон-Пон и вышел на улицу Сент-Антуан. Напротив улицы Жуй он остановился.

Вчера, как раз на этом месте, две дуэньи завязали глаза ему и Коконнасу. Он повернул влево и очутился перед домом, вернее — перед забором, за которым стоял дом; в заборе была дверь с навесом, обитая большими гвоздями, и с ружейными бойницами по сторонам.

Дом выходил в переулок Клош-Персе, между улицей Сент-Антуан и улицей Руа-де-Сисиль.

«Ей-ей, это здесь… готов поклясться!.. Когда я выходил, то протянул руку и нащупал совершенно такие же гвозди на двери, потом спустился по двум ступенькам. Когда я только начал спускаться, пробежал какой-то человек с криком: «Помогите!», и его убили на улице Руа-де-Сисиль».

Ла Моль подошел к двери и постучал.

Дверь отворил какой-то усатый привратник.

— Was ist das?9 — спросил он по-немецки.

«Ага! Оказывается, мы швейцарцы», — подумал Ла Моль и, любезно улыбаясь, сказал привратнику:

— Друг мой, я бы хотел взять свою шпагу, которую оставил в этом доме сегодня ночью!

— Ich verstehe nicht!10 — ответил привратник.

— Шпагу… — пояснил Ла Моль.

— Ich verstehe nich, — повторил привратник.

— Которую я оставил… Шпагу, которую я оставил…

— Ich verstehe nich…

— Сегодня ночью.

— Gehe zum Teufel!!.11 — ответил привратник и захлопнул перед его носом дверь.

— Черт возьми! — сказал Ла Моль. — Будь со мной шпага, я с удовольствием проткнул бы тушу этого прохвоста… Но поскольку ее нет, придется отложить до другого раза.

Затем граф прошел до улицы Руа-де-Сисиль, свернул направо, сделал шагов пятьдесят, еще раз повернул направо и очутился в переулке Тизон, параллельном переулку Клош-Персе и очень похожем на него. Более того: не сделал он и тридцати шагов, как снова наткнулся на калитку, обитую большими гвоздями, с навесом и бойницами и с лестницей в две ступеньки, — точно переулок Клош-Персе повернулся задом наперед, чтобы еще раз взглянуть на проходившего Ла Моля.

Он подумал, что вчера мог ошибиться и принять правую сторону за левую, поэтому подошел к двери и постучал, собираясь заявить то же, что и у первой двери. Но на этот раз он стучал тщетно — дверь даже не открыли.

Ла Моль три раза проделал тот же путь и пришел к выводу, что дом имел два входа: один — из переулка Клош-Персе, другой — из переулка Тизон.

Однако это открытие не возвращало ему шпаги и не указывало, где его друг.

На одну минуту у него мелькнула мысль купить другую шпагу и проткнуть мерзкого привратника, не желавшего говорить иначе как по-немецки; но ему тут же пришло в голову, что, может быть, этот привратник служит у Маргариты, а если Маргарита выбрала именно такого, значит, у нее были на это основания и, следовательно, ей будет неприятно его лишиться. А Ла Моль ни за какие блага в мире не стал бы делать что-нибудь неприятное для Маргариты.

Боясь все же поддаться искушению, он около двух часов дня вернулся в Лувр. На этот раз комната его была не занята, и он беспрепятственно вошел к себе. Надо было спешно сменить колет, который, как заметила королева, был основательно испорчен. Поэтому он направился прямо к постели, чтобы вместо изорванного колета надеть красивый жемчужно-серый. Но, к своему величайшему изумлению, первое, что он увидел, была лежавшая рядом с колетом шпага — та самая, которую он оставил в переулке Клош-Персе.

Ла Моль взял ее в руки, повертел на все лады: да, это была его шпага!

— Э-э! Уж нет ли тут какого-нибудь колдовства? — сказал он и со вздохом добавил: — Ах, если б и Коконнас нашелся так же, как моя шпага!

Спустя два-три часа после того как Ла Моль перестал кружить вокруг да около двуликого дома, калитка с переулка Тизон отворилась. Было около пяти часов вечера, то есть уже стемнело.

Женщина, закутанная в длинную, отороченную мехом мантилью, вышла в сопровождении служанки из калитки, открытой для нее дуэньей лет сорока, быстро проскользнула на улицу Руа-де-Сисиль, постучала в заднюю дверь какого-то особняка, выходившую в переулок д’Аржансон, вошла в нее, затем вышла через главный вход этого же особняка на улицу Вьей-Рю-дю-Тампль, проследовала до задней двери в доме Гизов, вынула из кармана ключ, открыла дверь и скрылась.

Через полчаса из той же калитки вышел молодой человек с завязанными глазами, которого вела за руку какая-то женщина. Она вывела его на угол между улицами Жоффруа-Ланье и Мортельри, где попросила сосчитать до пятидесяти и только тогда снять повязку.

Молодой человек точно выполнил указание и, после того как сосчитал до пятидесяти, снял повязку с глаз.

— Дьявольщина! — сказал он, оглядываясь кругом. — Пусть меня повесят, если я знаю, где я! Уже шесть часов! — воскликнул он, услышав бой часов на соборе Парижской Богоматери. — А что сталось с беднягой Ла Молем? Побегу в Лувр, может быть, там что-нибудь узнаю о нем.

С этими словами Коконнас побежал по улице Мортельри и добрался до ворот Лувра быстрее лошади; он растолкал в разные стороны почтенных горожан, которые мирно разгуливали около лавочек на площади Бодуайе, и вошел в Лувр.

Там он расспросил солдата-швейцарца и часового. Швейцарец как будто видел, что утром Ла Моль выходил из Лувра, но не заметил, вернулся ли он обратно. Часовой сменился только полтора часа тому назад и ничего не знал.

Коконнас взбежал к себе наверх и стремительно распахнул дверь; в комнате валялся только колет Ла Моля, но весь изорванный, и это усилило тревогу пьемонтца.

Тогда Коконнас вспомнил о трактирщике и побежал в гостиницу «Путеводная звезда». Оказалось, что Ла Моль завтракал у Ла Юрьера. Наконец Коконнас успокоился и, почувствовав, что сильно проголодался, попросил принести ему ужин. Для того чтобы хорошо поужинать, графу были необходимы спокойствие духа и пустой желудок; поэтому он ужинал до восьми часов вечера. Пьемонтец подкрепился двумя бутылками легкого анжуйского вина, которое очень любил, потягивая его с большим удовольствием, что выражалось в подмигивании глазом и прищелкивании языком. Поужинав, он отправился разыскивать Ла Моля и, пробираясь сквозь толпу снова, усердно действовал пинками и кулаками, подстегиваемый дружеским чувством, усиленным хорошим настроением, какое обычно наступает после еды.

Новая разведка заняла целый час; за это время Коконнас побывал на всех улицах, находящихся по соседству с Гревской набережной, на Угольной пристани, на улице Сент-Антуан, в переулке Тизон и в переулке Клош-Персе, куда, как он думал, мог вернуться его друг. Наконец он сообразил, что есть одно место, где Ла Моль должен пройти непременно, а именно — пропускные ворота в ограде Лувра; поэтому он решил пойти к воротам и ждать там его возвращения.

За сто шагов до Лувра, на площади Сен-Жермен- Л’Озеруа Коконнас сшиб с ног какую-то супружескую пару и остановился, чтобы помочь женщине встать на ноги, как вдруг увидел в мутном свете фонаря, висевшего над подъемным мостом Лувра, бархатный вишневый плащ и белое перо своего друга, проходившего под опускающейся решеткой входных ворот и жестом отвечавшего на салют часового.

Пресловутый вишневый плащ был таким запоминающимся, что ошибиться было невозможно.

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас. — Наконец он идет домой! Эй! Ла Моль! Эй, дружище! Что за черт? Голос у меня как будто сильный. Почему же он меня не слышит? Но у меня ноги не слабее голоса, сейчас я догоню его.

С этими словами пьемонтец побежал к воротам и через минуту был у Лувра; но, очевидно, он бежал недостаточно быстро, потому что вишневый плащ, видимо, тоже очень торопившийся, успел скрыться в вестибюле.

— Эй, Ла Моль! — крикнул пьемонтец, снова пытаясь догнать его. — Подожди! Это я, Коконнас! Какого черта ты так бежишь? Уж не от меня ли ты удираешь?

В самом деле, вишневый плащ не поднялся, а точно на крыльях взлетел на третий этаж.

— А-а! Ты не хочешь подождать? Ты недоволен мной? Ты рассердился на меня? Ладно! Ну и ступай к черту! А я больше не могу.

Все это Коконнас выкрикивал внизу у лестницы, но, отказавшись бежать за беглецом, он не спускал с него глаз, вплоть до того этажа, где находились покои королевы Маргариты, и вдруг заметил, что из них вышла какая-то женская фигура и взяла за руку того, кого преследовал пьемонтец.

— Ого! — произнес Коконнас. — Она очень смахивает на королеву Маргариту. Его ждали. Тогда другое дело; понятно, что он мне не ответил.

Коконнас перегнулся через перила и, глядя в просвет лестницы, увидел, что вишневый плащ, обменявшись с королевой несколькими словами, прошел в ее покои.

— Ладно! Ладно! Так и есть, — сказал Коконнас, — значит, я не ошибся. Бывают случаи, когда присутствие даже лучшего друга некстати, и, по-моему, это как раз такой случай.

Коконнас тихо поднялся по лестнице и уселся на бархатной скамье, стоявшей на площадке.

— Тогда я не пойду за ним, а подожду здесь… Да, но если он действительно у королевы Наваррской, — я могу прождать долго… А холодно, дьявольщина! Лучше я подожду его у нас в комнате. Поселись в ней сам черт, а Ла Молю все равно придется туда вернуться.

Едва он произнес эти слова и встал, чтобы осуществить свое намерение, как над его головой послышались легкие бодрые шаги, сопровождаемые песенкой, настолько любимой его другом, что Коконнас тотчас же вытянул шею в ту сторону, откуда слышались шаги и песенка. Это действительно был Ла Моль, который шел из своей комнаты, а увидев Коконнаса, запрыгал через четыре ступеньки по лестнице, отделявшей его от друга, и, наконец, бросился в его объятия.

— Дьявольщина! Так это ты? — сказал Коконнас. — Какой черт и откуда тебя вывел?

— Из переулка Клош-Персе?

— Да нет! Я говорю не про тот дом…

— А откуда же?

— От королевы.

— …от королевы?

— …от королевы Наваррской.

— Я туда и не входил.

— Рассказывай!

— Дорогой мой Аннибал, ты бредишь! Я иду из нашей комнаты, где ждал тебя целых два часа.

— Из нашей комнаты?

— Да.

— Значит, я гнался по Луврской площади не за тобой?

— Когда?

— Только что.

— Нет.

— Это не ты сейчас проходил под опускающейся решеткой входных ворот?

— Нет.

— Не ты сейчас взлетел по лестнице, точно за тобой гнался легион чертей?

— Нет.

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас. — Вино в «Путеводной звезде» не настолько забористое, чтобы так замутить мне голову. Говорю тебе, я только что видел в воротах Лувра твой вишневый плащ и твое белое перо, гнался за тем и за другим вплоть до этой лестницы, а твой плащ, твое перышко и самого тебя вместе с твоей размашистой рукой ждала здесь какая-то дама, как мне показалось, это была королева Наваррская, которая все это увлекла за собой вон в ту дверь, ведущую, если не ошибаюсь, в покои этой красавицы.

— Черт! Уже измена? — сказал Ла Моль, бледнея.

— Ну и отлично! — ответил Коконнас. — Ругайся, сколько хочешь, только не говори, что я вру.

Ла Моль схватился за голову и минуту стоял в нерешительности, колеблясь между чувством уважения и чувством ревности, но ревность взяла верх: он бросился к двери и начал колотить в нее изо всех сил, производя шум, совсем не уместный в жилище высочайших особ.

— Мы добьемся, что нас арестуют, — заметил Коконнас, — но все равно, это забавно. Слушай, Ла Моль, а нет ли в Лувре привидений?

— Не знаю, — ответил Ла Моль, белый, как нависшее над его лбом перо, — но мне всегда очень хотелось посмотреть на какое-нибудь привидение; теперь такой случай мне представился, и я сделаю все возможное, чтобы встретиться с этим привидением лицом к лицу.

— Я не возражаю, — произнес Коконнас, — только стучи потише, если не хочешь его спугнуть.

Ла Моль, несмотря на свое отчаяние, прислушался к словам своего друга и начал стучать потише.

8 — Кто находится рядом с носилками?— Два пажа и конюший.— Отлично, они невежды. Скажи, Ла Моль, кого застал ты в своей комнате? — Герцога Франсуа. — Что он делал? — Не знаю. — С кем был? — С неизвестным.

9 В чем дело?

10 Не понимаю!

11 Иди к черту!..

VII

Вишневый плащ

Коконнас не ошибся. Дама, остановившая молодого человека в вишневом плаще, действительно была королева Наваррская, а кто был этот молодой человек — я думаю, читатель догадался и узнал в нем храброго де Муи.

Увидев королеву Наваррскую, юный гугенот заподозрил, что вышла какая-то ошибка, но не решился ничего сказать из опасения, что Маргарита вскрикнет и этим выдаст его. Он решил пройти с ней в комнаты и уже там сказать своей прекрасной проводнице: «Мадам, молчание за молчание!»

Маргарита тихонько пожала руку тому, кого в полумраке приняла за Ла Моля, и, нагнувшись к его уху, произнесла по-латыни:

— Sola sum; introite, carissime.12

Де Муи, не отвечая, последовал за ней; но едва за ним затворилась дверь и он очутился в передней, освещенной лучше, чем лестница, Маргарита тотчас увидела, что это не Ла Моль. Произошло то, чего он опасался, — королева тихо вскрикнула; к счастью, теперь это было не опасно.

— Месье де Муи?! — сказала она, отступая от него на шаг.

— Он самый, мадам, и молю ваше величество дать мне возможность свободно продолжать мой путь и никому не говорить о моем присутствии в Лувре.

— Я ошиблась, месье де Муи, — сказала Маргарита.

— Да, понимаю, — ответил тот, — ваше величество приняли меня за короля Наваррского — тот же рост, такое же белое перо и, как говорили желавшие польстить мне люди, — такие же манеры.

Маргарита пристально взглянула на де Муи.

— Месье де Муи, вы знаете латынь? — спросила она.

— Когда-то знал, — ответил молодой человек, — но забыл.

Маргарита улыбнулась.

— Месье де Муи, вы можете быть спокойны относительно моего молчания. А кроме того, мне кажется, что я знаю имя человека, ради которого вы пришли в Лувр, и могу помочь вам, не подвергаясь опасности пройти к этой особе.

— Извините меня, мадам, — ответил де Муи, — я думаю, что вы ошибаетесь и вам совершенно неизвестно, кого…

— Как! — воскликнула королева Маргарита. — Разве вы пришли не к королю Наваррскому?

— Нет, мадам, — ответил де Муи, — и мне очень грустно просить вас, чтобы вы скрыли мое присутствие здесь, в Лувре, особенно от его величества, вашего супруга.

— Послушайте, месье де Муи, — изумленно заговорила Маргарита, — до сих пор я вас считала одним из самых надежных гугенотских вождей, одним из самых верных сторонников моего супруга, короля Наваррского — значит, я ошибалась?

— Нет, мадам, еще сегодня утром я был именно таким, как вы сказали.

— Почему же с сегодняшнего утра все изменилось?

— Мадам, — почтительно склоняясь, сказал де Муи, — будьте добры избавить меня от ответа и милостиво разрешите с вами попрощаться.

И он с почтительным видом, но решительно сделал несколько шагов по направлению к двери.

Маргарита остановила его:

— Тем не менее, месье, я хотела бы, чтобы вы мне кое-что объяснили; думаю, что мое слово заслуживает доверия?

— Мадам, я обязан молчать, — ответил де Муи, — и если я до сих пор не открылся вам, значит, на это есть причина.

— И все-таки, месье…

— Вы можете погубить меня, но не требуйте, чтобы я предал моих новых друзей.

— А разве прежние друзья не имеют на вас прав?

— Те, кто остался верен нам, — да; те же, кто не только отрекся от нас, но отрекся и от самого себя, — нет.

Маргарита встревожилась, задумалась и, вероятно, задала бы новые вопросы, как вдруг в комнату вбежала Жийона.

— Король Наваррский! — крикнула она.

— Как он идет?

— Потайным ходом.

— Выпустите гостя в другую дверь.

— Нельзя, мадам, нельзя. Слышите?

— Стучатся?

— Да, и как раз в ту дверь, куда ваше величество приказываете выпустить вашего гостя.

— А кто стучится?

— Не знаю.

— Пойдите посмотрите кто и скажите мне.

— Мадам, осмелюсь заметить вашему величеству, — сказал де Муи, — что если король Наваррский увидит меня в Лувре в этот час и в таком костюме, — я погиб!

Маргарита схватила его за руку и повела к пресловутому кабинету.

— Войдите сюда, месье, — сказала она. — Здесь вы будете в такой же безопасности, как у себя дома, даю вам честное слово.

Молодой человек вскочил в кабинет, и едва за ним закрылась дверь, как вошел Генрих.

Спрятав де Муи, Маргарита не испытывала никакой тревоги: она была только мрачна, и ее мысли витали очень далеко от любовных дел.

Генрих Наваррский всегда отличался проницательностью, благодаря которой замечал малейшие неприятности даже в самые мирные моменты своей жизни, а в сложившейся ситуации он стал особенно внимательным наблюдателем. Поэтому король сразу же заметил мрачное облако, набежавшее на лицо Маргариты.

— Вы заняты, мадам? — спросил он.

— Я? Да, сир, я думала.

— И хорошо делали, мадам: раздумье вам идет. Я тоже думал; но, в отличие от вас, я не ищу одиночества, а нарочно пришел к вам, чтобы поделиться своими мыслями.

Маргарита приветливо кивнула ему и указала на кресло, сама же села на резной стул черного дерева, твердого, как сталь.

Между супругами повисла тишина; Генрих Наваррский первый нарушил ее, сказав:

— Мадам, я вспомнил, что мои и ваши думы о будущем связаны между собой; несмотря на наше раздельное существование как супругов, мы оба выразили желание соединить свои судьбы.

— Верно, сир.

— Мне думается, я верно понял и то, что во всех планах, которые я намечу для возвышения нас обоих, я найду в вас не только верного, но и действенного союзника.

— Да, сир, я прошу лишь об одном: чтобы вы как можно скорее приступили к делу и дали мне возможность принять в нем участие.

— Мадам, мне чрезвычайно приятно слышать ваши слова. Надеюсь, вы ни одной минуты не считали меня способным забыть план, который я себе составил в тот день, когда был почти уверен, что останусь жив благодаря вашему мужественному заступничеству.

— Месье, я думаю, что вся ваша беспечность — маска, я верю не только в предсказания астрологов, но и в ваши способности.

— Мадам, а что бы вы сказали, если бы кто-нибудь встал поперек нашего пути и грозил обречь нас обоих на жалкое существование?

— Скажу, что я готова вместе с вами открыто или тайно бороться против этого кого-то, кто бы он ни был.

— Мадам, вы ведь можете в любое время проникнуть к вашему брату, герцогу Алансонскому? Вы пользуетесь его доверием, и он испытывает к вам горячие дружеские чувства. Что, если бы я осмелился обратиться к вам с просьбой узнать, чем сейчас занят ваш брат и не совещается ли он с кем-нибудь?

Маргарита вздрогнула.

— С кем же, сир?

— С де Муи.

— Но зачем вам это нужно?

— Затем, что если это так, то прощайте все наши планы! Во всяком случае — мои.

— Сир, говорите тише, — попросила Маргарита, делая ему соответствующий знак глазами и указывая пальцем на кабинет.

— Ого! Там опять кто-то есть? — сказал Генрих. — Честное слово, в этом кабинете так часто бывают постояльцы, что ваша комната напоминает какой-то постоялый двор.

Королева улыбнулась.

— Надеюсь, что это по-прежнему Ла Моль? — спросил Генрих.

— Нет, сир, это де Муи.

— Он? — воскликнул Генрих, одновременно изумленный и обрадованный. — Так, значит, он не у герцога Алансонского? Ведите же его сюда, я с ним поговорю…

Маргарита побежала к кабинету, отворила дверь и, взяв де Муи за руку, без всяких рассуждении привела к королю Наваррскому.

— Ах, мадам, — произнес молодой человек с упреком, звучавшим скорее грустно, чем язвительно, — вы предаете меня, нарушив ваше слово! Это нехорошо. Что бы вы сказали, если бы я вздумал отомстить вам за это, рассказав…

— Мстить вы не будете, де Муи, — прервал его Беарнец, пожимая ему руку, — во всяком случае, сначала выслушайте, что я скажу. Мадам, — обратился Генрих к королеве, — прошу вас, позаботьтесь, чтобы нас никто не подслушал.

Только он успел сказать последнее слово, как вошла перепуганная Жийона и сказала Маргарите на ухо что-то такое, от чего та вскочила со стула и побежала за ней. В это время Генрих, не обращая внимания на странное поведение Маргариты, осмотрел кровать, проход между кроватью и стеной, обои и выстукал пальцем стены. Де Муи, напуганный такими подготовительными действиями, тоже приготовился, попробовав, свободно ли выходит шпага из ножен.

Королева, выйдя из спальни, бросилась в переднюю и столкнулась лицом к лицу с Ла Молем, желавшим во что бы то ни стало пройти к Маргарите, несмотря на все уговоры Жийоны.

За ним стоял Коконнас, готовый помочь пройти вперед или прикрыть отступление.

— А-а! Это вы, месье де Ла Моль! — воскликнула королева. — Но что с вами? Почему вы так бледны и дрожите?

— Мадам, — сказала Жийона, — месье де Ла Моль так сильно стучал в дверь, что я, вопреки приказанию вашего величества, была вынуждена отворить.

— Ого! Это что такое? — строго спросила королева. — Она сказала правду, месье де Ла Моль?

— Мадам, дело в следующем: я хотел предупредить ваше величество, что какой-то незнакомец, кто-то чужой, быть может, вор, проник к вам в моем плаще и в моем берете.

— Вы сошли с ума, месье! Я вижу, что ваш плащ у вас на плечах, и да простит мне Бог, если я не вижу вашего берета у вас на голове, хотя вы разговариваете с королевой.

— О, простите меня, мадам, прошу вас! — воскликнул Ла Моль, срывая с себя головной убор. — Бог мне свидетель, это не от недостатка уважения!

— Нет? А от недостатка доверия, не так ли? — сказала королева.

— Что же делать, — ответил Ла Моль, — когда у вашего величества находится мужчина, который проник к вам, прикрываясь моим костюмом, а может быть — кто знает? — и моим именем…

— Мужчина! — повторила Маргарита, нежно сжимая руку несчастного влюбленного. — Мужчина!.. Вы очень скромны, месье де Ла Моль. Загляните в щелку между портьерой и стеной, и вы увидите не одного, а двух мужчин.

Она немного отодвинула бархатную шитую золотом портьеру, и Ла Моль увидел Генриха Наваррского, беседующего с человеком в вишневом плаще. Коконнас, принимавший участие в этом деле, как будто оно касалось его самого, тоже заглянул и узнал де Муи. Оба друга были ошеломлены.

— Теперь, милый мой Ла Моль, когда вы успокоились, — сказала Маргарита, — встаньте у входной двери и не пускайте никого, хотя бы ценой вашей жизни. Если кто-нибудь подойдет даже к площадке лестницы, дайте знать.

Безвольно и покорно, как ребенок, Ла Моль вышел, переглядываясь с пьемонтцем, и оба стали перед закрытой дверью, все еще озадаченные происшедшим.

— Де Муи! — недоумевая, произнес Коконнас.

— Генрих! — прошептал Ла Моль.

— Де Муи — в таком же вишневом плаще, с таким же белым пером, как у тебя, и так же размахивает рукой, как ты.

— Да, но… если тут дело не в любви, то, несомненно, речь идет о каком-нибудь заговоре, — сказал Ла Моль.

— Ах, дьявольщина! Вот мы и влипли в политику, — проворчал Коконнас. — Хорошо, что в этом не замешана герцогиня Неверская.

Маргарита вернулась к себе в комнату и села рядом с двумя собеседниками; ее отсутствие длилось не более минуты, но она провела это время с пользой: Жийона на страже у потайного хода и два дворянина на часах у главного входа были порукой полной безопасности.

— Мадам, как вы думаете, могут ли нас подслушать?

— Месье, эта комната обита войлоком, и в ней двойная деревянная обшивка, так что я думаю, вам нечего опасаться.

— Я полагаюсь на вас, — с улыбкой ответил Генрих.

Затем, обернувшись к де Муи, шепотом, как будто, несмотря на уверения Маргариты, у него еще остались опасения, сказал:

— Послушайте, зачем вы пришли сюда?

— Сюда? — переспросил де Муи.

— Да, сюда, в эту комнату?

— Он здесь ни при чем, — ответила королева, — это я его затащила.

— Значит, вы знали?..

— Я догадалась обо всем.

— Вот видите, де Муи, оказывается, можно было догадаться.

— Сегодня утром месье де Муи и герцог Франсуа беседовали в комнате дворян герцога.

— Вот видите, де Муи, все известно.

— Это правда, — подтвердил тот.

— Я был уверен, — сказал Генрих, — что герцог Алансонский попытается переманить вас на свою сторону.

— Это ваша вина, сир. Почему вы так упорно отвергали все, что я вам предлагал?

— Вы отвергли?! — воскликнула Маргарита. — Так я и думала!

— И вы, мадам, — ответил Генрих, покачав головой, — и вы, мой храбрый де Муи, — ей-богу, вы меня смешите вашими негодующими восклицаниями. Подумайте! Входит человек и предлагает трон, восстание, переворот — кому? Мне, Генриху, королю, которого терпят только потому, что он покорно склонил голову, гугеноту, которого пощадили только при условии, что он будет католиком! И после этого я должен согласиться на ваши предложения, сделанные у меня в комнате, не обитой войлоком и без двойной обшивки? Святая пятница! Вы или безумцы, или дети!

— Но, сир, разве вы не могли подать мне какую-нибудь надежду, если не словами, то жестом, знаком?

— Де Муи, о чем с вами говорил мой шурин? — спросил Генрих.

— Сир, это не моя тайна.

— Ах, боже мой! — произнес король, досадуя на то, что приходится иметь дело с человеком, так плохо понимающим его слова. — Да я не спрашиваю вас, что он вам предложил, я только спрашиваю, выслушал ли и понял ли он вас?

— Он выслушал и понял, сир.

— Выслушал и понял! Вы сказали сами это, де Муи! Вы плохой заговорщик! Скажи я слово — и вы погибли. Я, разумеется, не знал наверняка, но подозревал, что он был где-то рядом, а если не он, так герцог Анжуйский, Карл Девятый или королева-мать; де Муи, вы не знаете стен Лувра — это о них сложилась поговорка: «У стен есть уши», а вы хотите, чтобы я, хорошо знающий эти стены, проболтался! Помилосердствуйте, де Муи, вы невысокого мнения об уме короля Наваррского! И я поражаюсь тому, что вы, так плохо думая о Генрихе Наваррском, явились предлагать ему корону.

— Но, сир, — возразил де Муи, — когда вы отказывались от короны, вы же могли подать мне знак. Тогда бы я не пришел в полное отчаяние, не считал бы все потерянным!

— Эх, святая пятница! — воскликнул Генрих. — Если он подслушивал, то мог и подглядывать, а погубить себя можно не только словом, но и жестом! Послушайте, де Муи, — продолжал король, оглядываясь, — даже сейчас, сидя рядом с вами, сдвинув стул со стулом, я все же опасаюсь, не слышат ли меня другие. Де Муи, повтори мне свои предложения.

— Сир, — в отчаянии произнес де Муи, — я уже связан с герцогом Алансонским!

Маргарита с досадой всплеснула своими прекрасными руками.

— Значит, слишком поздно? — сказала она.

— Наоборот, — прошептал Генрих, — поймите, что нам покровительствует сам Бог. Де Муи, продолжай свою связь с герцогом Франсуа, потому что он будет спасением для всех нас. Неужели ты воображаешь, что целость ваших голов обеспечит король Наваррский? Наоборот, из-за меня вас перебьют всех до одного и по малейшему подозрению. А принц Франции — совсем другое дело! Добудь улики, потребуй от него гарантий; я вижу, ты простак: ты слишком доверчив и тебе довольно одних слов!

— О сир! Поверьте мне, в его объятия меня бросили только отчаяние от вашего отказа и страх, что герцог владеет нашей тайной.

— Владей и ты своей, де Муи, это уже зависит от тебя. К чему он стремится? Стать королем Наварры? Обещай ему корону. Чего он хочет? Покинуть двор? Предоставь ему возможность бежать отсюда. Работай для него так, как ты бы работал для меня, действуй этим щитом так, чтобы все удары, которые нам будут наносить, отражал он. Когда настанет время удирать отсюда, мы удерем оба; когда настанет время царствовать и драться, я буду царствовать один.

— Остерегайтесь герцога, — добавила Маргарита, — он жестокий и проницательный, не знающий ни чувства ненависти, ни чувства дружбы, способный в любое время отнестись к друзьям, как к врагам, и к врагам, как к друзьям.

— Он ждет вас, де Муи? — спросил Генрих.

— Да, сир.

— Где?

— В комнате его дворян.

— В котором часу?

— В полночь.

— Еще нет одиннадцати, — сказал Генрих, — но не надо терять времени. Идите, де Муи.

— Месье, вы дали нам честное слово, — заметила Маргарита.

— О мадам! — сказал Генрих с тем доверием, которое он так хорошо умел оказывать определенным лицам в определенных обстоятельствах. — С де Муи о таких вещах не говорят.

— Вы правы, сир, — ответил молодой человек, — но мне необходимо ваше слово, так как я должен сказать нашим вождям, что вы дали его мне. Ведь вы же не католик, нет?

Генрих пожал плечами.

— Вы не отказываетесь от Наваррского престола?

— Я не отказываюсь ни от какого престола, де Муи, но оставляю за собой право выбрать лучший, то есть такой, который больше подойдет и мне, и вам.

— А если за это время ваше величество арестуют, ваше величество обещаете ничего не говорить, даже в том случае, если не посчитаются с вашим королевским званием и подвергнут пытке?

— Клянусь Богом, де Муи!

— Еще одно, сир: как я буду встречаться с вами?

— С завтрашнего дня у вас будет ключ от моей комнаты: вы будете приходить туда всякий раз, когда найдете нужным, в любое время, а как вы попадете в Лувр — это уж забота герцога Алансонского. Теперь поднимитесь наверх по маленькой лесенке, я вас провожу, а в это время королева приведет сюда другой вишневый плащ, недавно заходивший в ее переднюю. Не надо, чтобы вас с ним стали различать и знали, что вас двое, — верно, де Муи? Верно, мадам?

Генрих произнес последние слова смеясь и поглядывая на Маргариту.

— Да, — спокойно промолвила она, — тем более что месье де Ла Моль состоит при моем брате, герцоге.

— Так постарайтесь перетянуть его на нашу сторону, мадам, — самым серьезным тоном сказал Генрих. — Не жалейте ни золота, ни обещаний. Все мои сокровища к его услугам.

— Если вы так хотите, — ответила Маргарита с улыбкой, свойственной лишь женщинам Боккаччо, — я приложу все свои силы, чтобы исполнить ваше желание.

— Отлично, мадам, отлично! А вы, де Муи, идите к герцогу, опутайте его.

12 Я одна; входите, дорогой мой.

VIII

Маргарита

Пока шел разговор между Генрихом, де Муи и Маргаритой, Ла Моль и Коконнас стояли на часах у двери, первый — немного грустный, второй — слегка встревоженный.

У Ла Моля было время поразмыслить.

— Друг, что ты думаешь обо всем этом? — спросил он Коконнаса.

— Я думаю, — ответил пьемонтец, — что это дворцовая интрига.

— А если придется, ты примешь в ней участие?

— Дорогой мой, — произнес Коконнас, — выслушай внимательно то, что я тебе скажу, и постарайся извлечь пользу. Во всех этих интригах всяких принцев, во всех этих королевских кознях мы можем только промелькнуть, как тени; там, где король Наваррский потеряет кусок пера от своей шляпы, а герцог Алансонский — пряжку от плаща, мы потеряем жизнь. Для королевы ты лишь прихоть, а королева для тебя — только мечта, не больше. Сложи голову за любовь, но не за политику.

Безусловно, это был мудрый совет. Ла Моль выслушал его с видом человека, который сознает, что, стоя на распутье между безрассудством и рассудком, он изберет путь безрассудства.

— Для меня королева — не мечта, Аннибал. Я люблю ее, и — к счастью или к несчастью — люблю всей душой. Ты скажешь, это безрассудство! Допускаю, что это так, и я безумец. Но ты, Коконнас, благоразумный человек. Ты не должен страдать из-за моих глупостей и моей злой судьбы. Ступай к своему герцогу и не порти себе жизнь.

Пьемонтец, с минуту подумав, поднял голову и сказал:

— Дорогой мой, все, что ты говоришь, совершенно справедливо; ты влюблен, так и действуй, как влюбленный. Я же честолюбив и, как честолюбец, думаю, что жизнь дороже женского поцелуя. Если мне придется рисковать жизнью, то я поставлю свои условия. И ты, мой бедный Медор, тоже постарайся поставить свои.

С этими словами Коконнас протянул Ла Молю руку и ушел, обменявшись с ним последним взглядом и улыбкой.

Минут через десять после его ухода дверь отворилась, из нее, осторожно оглядываясь, вышла Маргарита, взяла молодого человека за руку, не говоря ни слова, отвела его в самую отдаленную от потайного хода комнату и закрыла двери с особой тщательностью, что указывало на все значение предстоящего разговора.

Войдя в комнату, она остановилась, потом села на стул черного дерева и, крепко взяв Ла Моля за руки, привлекла его к себе.

— Теперь, мой милый друг, когда мы одни, — сказала она, — поговорим серьезно.

— Серьезно, мадам? — спросил Ла Моль.

— Или любовно; вам это больше нравится? Серьезно можно говорить и о любви, особенно о любви королевы.

— В таком случае поговорим серьезно, но с условием, что ваше величество не будете сердиться на меня, если я стану говорить с вами безрассудно.

— Я рассержусь только в том случае, Ла Моль, если вы будете называть меня мадам или ваше величество. Для вас, мой дорогой, я просто Маргарита.

— Да, Маргарита! Да, жемчужина моя! — воскликнул молодой человек, не спуская с королевы страстного взгляда.

— Вот так лучше! — сказала она. — Итак, вы ревнуете, мой красавец?

— О, до потери рассудка!

— Еще как?..

— До безумия!

— К кому же вы ревнуете?

— Ко всем.

— А все-таки?

— Во-первых, к королю.

— После того что вы видели и слышали, мне думается, на этот счет вы могли бы быть спокойны.

— Затем к де Муи, которого я видел сегодня утром впервые, а вечером узнал, что он является одним из ваших приближенных.

— Вы ревнуете к де Муи?

— Да.

— Но почему?

— Выслушайте меня… я узнал его по росту, по цвету волос, по моему непроизвольному чувству ненависти! Ведь это он сегодня утром был у герцога Алансонского?

— Хорошо, при чем тут я?

— Герцог Алансонский ваш брат, и, говорят, вы его очень любите; вы, вероятно, намекнули ему, что влюблены, а он, по придворному обычаю, пошел навстречу вашему желанию и подослал к вам де Муи. Было ли только счастливой случайностью то, что король Наваррский оказался здесь одновременно с ним? Не знаю. Но, во всяком случае, мадам, будьте со мной откровенны: такая любовь, как моя, сама по себе имеет право на откровенность. Вы видите, я у ваших ног. Если то, что вы чувствуете ко мне, лишь прихоть, я возвращаю вам ваше слово, ваше обещание, вашу любовь, возвращаю герцогу Алансонскому его милостивое отношение ко мне и мою должность дворянина при его особе и еду искать смерти под стенами осажденной Ла-Рошели, если любовь не убьет меня раньше, чем я туда попаду!

Маргарита с улыбкой слушала эти пленительные слова, любуясь его движениями, полными изящества; потом задумчиво склонила свою красивую голову на руки и спросила:

— Вы любите меня?

— О мадам! Больше жизни, больше спасения моей души, больше всего на свете! А вы, вы… меня не любите.

— Несчастный безумец! — прошептала она.

— Да, да, мадам, — воскликнул Ла Моль, стоя на коленях, — я говорил вам, что я безумец!

— Итак, дорогой Ла Моль, главная цель вашей жизни — любовь?

— Да, мадам.

— Хорошо, пусть будет так! Все остальное я постараюсь сделать дополнением к этой любви. Вы меня любите, вы хотите остаться возле меня?

— Я молю Бога только об одном — никогда не разлучать меня с вами.

— Хорошо! Вы не расстанетесь со мной, Ла Моль, — вы мне необходимы.

— Я вам необходим? Солнцу необходим светляк?

— Если я скажу, что люблю вас, будете ли вы преданы мне?

— А разве я уже не предан вам, мадам, весь, целиком?

— Да, но у вас все еще есть какие-то сомнения.

— О, я виноват, неблагодарен, или вернее, — как я уже сказал, а вы согласились, — я безумец! Но зачем месье де Муи был у вас сегодня вечером? Почему я видел его сегодня утром у герцога Алансонского? К чему этот вишневый плащ, это белое перо, это старание подражать моим манерам? Ах, мадам, я действительно подозреваю, но не вас, а вашего брата!

— Несчастный! — сказала Маргарита. — Да, несчастный, поскольку вы думаете, будто герцог Франсуа простирает свою любезность до того, что подсылает воздыхателей к своей сестре! Вы говорите, что ревнивы, а вы просто безрассудны и очень недогадливы! Слушайте, Ла Моль: герцог Алансонский завтра же убил бы вас собственной рукой, если бы узнал, что вы сегодня вечером были у меня, у моих ног, а я, вместо того чтобы выгнать вас вон, говорила: Ла Моль, останьтесь, потому что я люблю вас, красивый молодой человек. Понимаете? Я вас люблю! И я повторяю, он убил бы вас.

— Великий Боже! — воскликнул Ла Моль отшатываясь и с ужасом глядя на Маргариту. — Неужели это возможно?

— Мой друг, все возможно в наше время и при таком дворе. Теперь еще одно: де Муи, надев ваш плащ и скрыв лицо под вашей шляпой, явился в Лувр не ради меня, а ради герцога Алансонского. Но я ввела его сюда, приняв за вас. Он знает нашу тайну, Ла Моль, мы должны оберегать его.

— Я бы предпочел его убить, — возразил граф, — это проще и надежнее.

— А я, мой храбрый друг, — сказала королева, — предпочитаю, чтобы он жил, а вы все знали, так как его жизнь не только полезна нам, но необходима. Выслушайте меня и, прежде чем ответить, хорошо обдумайте ваши слова: достаточно ли сильно вы меня любите, Ла Моль, чтобы порадоваться, когда я стану настоящей королевой, иными словами — властительницей действительного королевства?

— Увы, мадам, я вас люблю настолько, что каждое ваше желание — мое желание, даже если оно станет несчастьем всей моей жизни!

— В таком случае помогите воплотить в жизнь мою мечту. Обещаю, что вы будете щедро вознаграждены.

— О мадам, тогда я потеряю вас! — воскликнул Ла Моль, закрывая лицо руками.

— Совсем нет, наоборот: из первого слуги вы станете первым подданным. Вот и все.

— О, здесь не место выгодам… не место честолюбию! Не унижайте того чувства, какое я питаю к вам… Только преданность, одна преданность — и больше ничего!

— Благородная душа! — сказала Маргарита. — Хорошо! Я принимаю твою преданность и сумею отплатить.

Она протянула обе руки Ла Молю, который стал осыпать их поцелуями.

— Так как же? — спросила королева.

— О да, — ответил граф. — Да, Маргарита, я начинаю понимать, о чем идет речь, гугеноты говорили об этом еще до дня Святого Варфоломея; именно поэтому я в числе многих, более достойных, был вызван в Париж. Вы добиваетесь настоящего Наваррского королевства вместо мнимого; к этому вас побуждает король Генрих. Де Муи в заговоре с вами, да? Но при чем тут герцог Алансонский? Где трон для него? Я не вижу. Неужели герцог Алансонский до такой степени предан вам, что помогает, ничего не требуя в награду за ту опасность, которой он подвергает себя?

— Друг мой, герцог входит в заговор ради самого себя. Пусть заблуждается: он будет отвечать своей жизнью за нашу жизнь.

— Но я состою при нем, разве я могу изменять ему?

— Изменять ему! А в чем измена? Что он вам доверил? Не он ли предательски поступил с вами, дав де Муи ваш плащ и вашу шляпу, чтобы свободно проходить к нему? Вы говорите: «Я состою при нем!» Раньше, чем при нем, вы состояли при мне, мой милый дворянин! Может быть, он доказал вам свою дружбу, так же, как я свою любовь?

Ла Моль вскочил, бледный, как будто пораженный громом.

— О-о! Коконнас предсказывал мне это, — прошептал он. — Интрига обвивает меня своими кольцами… и задушит!

— Так что же?

— Вот мой ответ, — сказал граф, — там, на другом конце Франции, где ваше имя пользуется славой, где рассказы о вашей красоте дошли до моего сердца и возбудили в нем какое-то смутное желание неизвестного, — там говорят, я сам это слышал, что вы не раз любили, и каждый раз эта любовь оказывалась роковой для ваших возлюбленных — их уносила смерть, словно ревнуя к вам.

— Ла Моль!..

— Не перебивайте, Маргарита, любовь моя! Говорят еще, будто сердца своих любимых вы храните в золотых ящичках, иногда благоговейно смотрите на эти печальные останки и с грустью вспоминаете о тех, кто вас любил. Вы вздыхаете, моя дорогая королева, ваши глаза туманятся, — значит, это правда. Тогда пусть я буду самым любимым, самым счастливым из ваших возлюбленных. Всем остальным вы пронзили только сердце, и вы храните их сердца; у меня вы берете больше — вы кладете на плаху мою голову… За это, Маргарита, клянитесь вот этим крестом, символом Бога, который спас мне жизнь здесь, у вас, клянитесь, что если я умру за вас, как говорит мне мрачное предчувствие, и палач отрубит мою голову, то вы сохраните ее и иногда будете касаться губами. Клянитесь, Маргарита, и за обещание такой награды от моей царицы я буду нем, стану изменником и, если будет надо, подлецом, — иными словами, буду вам беззаветно предан, как подобает вашему возлюбленному и сообщнику.

— О, какая скорбная, безумная мечта, мой дорогой! — воскликнула Маргарита. — Какая роковая мысль, любимый мой!

— Клянитесь…

— Надо клясться?

— Да, вот на этом ларчике с крестом на крышке. Клянитесь!..

— Хорошо! — сказала королева. — Если, не дай бог, твои предчувствия осуществятся, любимый мой, клянусь тебе этим крестом, что ты, живой или мертвый, будешь возле меня, пока сама я буду жить; если ты умрешь из-за меня, — да, я уверена, из-за меня одной, — я дам твоей бедной душе это заслуженное утешение.

— Еще одно, Маргарита. Теперь я спокоен и могу умереть, если меня ждет смерть, но я могу остаться в живых — наше дело может закончиться успехом: король Наваррский станет королем, вы — королевой. Тогда король увезет вас с собой, и ваш обоюдный договор о раздельной супружеской жизни нарушится сам собой, а это разлучит нас. Слушайте, моя милая, моя любимая Маргарита, вашей клятвой вы успокоили меня на случай моей смерти, успокойте же теперь меня на тот случай, если я останусь жив.

— О нет, не бойся, я твоя душой и телом! — воскликнула Маргарита, еще раз протягивая руку к ларчику и кладя ее на крест. — Если я уеду отсюда, со мной уедешь ты; если король откажется взять тебя с собой, я не поеду с ним.

— Но вы не решитесь противиться ему.

— Мой дорогой, любимый, ты не знаешь Генриха. Сейчас он думает лишь об одном — стать королем; ради этого он готов пожертвовать всем, что у него есть, и уж конечно тем, чего у него нет. Прощай!

— Мадам, вы прогоняете меня? — улыбаясь, спросил Ла Моль.

— Час поздний, — ответила Маргарита.

— Верно, но куда же мне идти? В моей комнате де Муи и герцог Алансонский.

— Ах да, конечно, — сказала королева с обаятельной улыбкой. — Да и мне надо еще многое рассказать вам.

С этой ночи Ла Моль перестал быть простым любимцем королевы и получил право гордо носить свою голову, которой было уготовано, и мертвой и живой, такое заманчивое будущее. Но временами эта голова тяжело клонилась долу, щеки бледнели, и горькое раздумье прокладывало борозду между бровями молодого человека, некогда веселого — теперь счастливого.

IX

Десница Божия

Расставаясь с мадам де Сов, Генрих Наваррский сказал ей:

— Шарлотта, ложитесь в постель, притворитесь тяжелобольной и завтра ни под каким видом никого не принимайте.

Баронесса послушалась, даже не спрашивая себя о том, почему король дал ей такой совет. Она уже привыкла к подобным выходкам, как бы сказали в наше время, или чудачествам, как говорили в старину. Кроме того, она хорошо знала, что глубоко в сердце Генрих хранил такие тайны, о которых не говорил ни с кем, а в уме вынашивал такие планы, что боялся, как бы не выдать их во сне. Шарлотта сделалась послушной всем желаниям короля, будучи уверена, что все его действия направлены на достижение какой-то определенной цели.

Поэтому еще с вечера она начала жаловаться Дариоле на тяжесть в голове и резь в глазах, как посоветовал ей Генрих Наваррский.

На следующее утро Шарлотта сделала вид, что хочет встать, но, едва коснувшись ногой пола, пожаловалась на общую слабость и опять легла в постель.

Нездоровье мадам де Сов, о котором Генрих Наваррский рассказал герцогу Алансонскому сегодня утром, было первой новостью, которую узнала Екатерина Медичи, спросив, почему баронесса отсутствует при ее утреннем туалете.

— Она больна! — ответила Екатерине герцогиня Лотарингская.

— Больна?! — повторила королева-мать, ни одним мускулом лица не выдав того живого интереса, какой в ней возбудил этот ответ. — Просто лень!

— Совсем нет, мадам, — возразила герцогиня. — Она жалуется на сильную головную боль и говорит, что не в состоянии сделать ни шагу.

Екатерина ничего не ответила, но, вероятно, чтобы скрыть внутреннюю радость, повернулась к окну; увидев Генриха, проходившего по двору после своего разговора с де Муи, она встала с постели, чтобы лучше разглядеть его, и, под влиянием совести, которая невидимо, но непрестанно бурлит в глубине души у всех, даже у закоренелых преступников, спросила командира своей охраны:

— Не кажется ли вам, что мой сын Генрих сегодня бледен?

Ничего подобного не было; Генрих был очень обеспокоен, но совершенно здоров.

Мало-помалу все обычно присутствующие при утреннем туалете королевы удалились; осталось три-четыре человека — самых близких; Екатерина нетерпеливо выпроводила их, сказав, что хочет побыть одна.

Как только все вышли, королева заперла дверь, затем подошла к потайному шкафу, скрытому за панно в деревянной резной обшивке стен, отодвинула дверь, передвигавшуюся с помощью реек с выемкой, и вынула из шкафа книгу, которой, судя по измятым страницам, часто пользовалась.

Она положила ее на стол, раскрыла закладкой-лентой, облокотилась о стол и подперла голову рукой.

— Как раз то самое, — шептала она, читая, — головная боль, общая слабость, резь в глазах, воспаление н¸ба. Кроме головной боли и общей слабости, говорится и о других признаках, но они еще появятся.

Екатерина продолжала:

— Затем воспаление переходит на горло, оттуда — на живот; сжимает сердце как будто огненным кольцом и, наконец, молниеносно поражает мозг.

Она прочла все это про себя и затем, уже вполголоса, заговорила:

— Шесть часов на лихорадку, двенадцать часов на общее воспаление, двенадцать часов на гангрену, шесть — на агонию, — всего тридцать шесть часов. Теперь предположим, что всасывание пройдет медленнее, чем растворение в желудке, тогда вместо тридцати шести часов понадобится сорок, допустим даже — сорок восемь; да, сорока восьми часов будет достаточно. Но почему же не слег он, Генрих? Потому, во-первых, что он мужчина, во-вторых — он крепкого сложения, а может быть, оттого, что после поцелуев он пил, а после питья вытер губы.

Екатерина с нетерпением ждала обеденного часа: Генрих ежедневно обедал за королевским столом. Он пришел, но тоже пожаловался на плохое самочувствие, ничего не ел и ушел сразу после обеда, сказав, что не спал всю ночь и чувствует непреодолимое желание выспаться.

Екатерина прислушалась к его неровным удаляющимся шагам и послала проследить за ним. Ей донесли, что король Наваррский пошел к мадам де Сов.

«Сегодня вечером, — говорила она про себя, — Генрих докончит отравление смертельным ядом, даже если по какой-нибудь случайности первого раза было недостаточно».

Король действительно отправился к мадам де Сов, но только затем, чтобы убедить ее и дальше играть роль больной.

На следующий день он все утро не выходил из своей комнаты и не пришел обедать к королю.

Екатерина ликовала. Накануне утром она послала Амбруаза Паре в Сен-Жермен, где занемог ее любимый слуга: ей было необходимо, чтобы к мадам де Сов и Генриху позвали преданного ей врача, который бы сказал то, что она прикажет. Если бы, вопреки ее желанию, в это дело впутался какой-нибудь другой врач и новое отравление открылось, ужаснув весь двор, уже напуганный рассказами о многих отравлениях, Екатерина рассчитывала воспользоваться слухами о ревности Маргариты к предмету любовной страсти ее супруга. Читатель помнит, что королева-мать при всяком удобном случае распространялась о вспышках ревности у королевы Наваррской, и, между прочим, во время прогулки к расцветшему боярышнику сказала своей дочери в присутствии нескольких придворных дам и кавалеров:

— Оказывается, вы ревнивы, Маргарита?

Королева-мать уже была готова к тому, что с минуты на минуту дверь отворится, войдет какой-нибудь бледный, перепуганный служитель и доложит:

— Ваше величество, король Наваррский при смерти, а мадам де Сов скончалась!

Пробило четыре часа дня. Екатерина заканчивала полдник в птичьем вольере, где раздавала крошки бисквита редким птичкам, которых кормила из своих рук; и хотя выражение ее лица было, как всегда, спокойно, даже мрачно, но при малейшем шуме сердце начинало учащенно биться.

Вдруг дверь распахнулась, вошел командир охраны и заявил:

— Мадам, король Наваррский…

— …болен? — перебивая, спросила королева-мать.

— Слава богу, нет, мадам.

— Тогда в чем дело?

— Король Наваррский здесь.

— Что ему нужно?

— Он принес вашему величеству маленькую обезьянку очень редкой породы.

В это мгновение вошел сам Генрих, держа в руке корзинку и лаская лежавшую в ней уистити. Он улыбался, делая вид, что увлечен очаровательным животным, которое принес королеве-матери, но при этом сохранял способность с одного взгляда оценивать положение вещей, способность, которая не раз выручала его в трудных обстоятельствах. Екатерина побледнела и становилась тем бледнее, чем яснее видела здоровый румянец на щеках подходившего к ней молодого человека. Королева-мать не могла прийти в себя от этого удара. Она машинально приняла подарок, смутилась, поблагодарила Генриха и отметила, что он хорошо выглядит, добавив:

— С особым удовольствием вижу вас, сын мой, в добром здравии, так как слышала, будто вы болели; да, помнится, вы и при мне жаловались на нездоровье. Но теперь я понимаю, — сказала она, силясь улыбнуться, — это было лишь предлогом, чтобы уйти.

— Нет, мадам, я был в самом деле болен, — ответил Генрих, — но одно лекарство, известное у нас в горах и завещанное мне покойной матерью, излечило мою болезнь.

— А-а! Так вы дадите мне его рецепт, да, Генрих? — сказала Екатерина, улыбаясь уже по-настоящему, но с иронией, которую не могла скрыть.

«Какое-то противоядие, — подумала Екатерина, — но мы придумаем что-нибудь другое, а впрочем, не стоит: он заметил, что мадам де Сов вдруг заболела, и насторожился. Честное слово, можно подумать, что десница Божия простерлась над этим человеком».

Королева нетерпеливо ждала ночи: мадам де Сов не появлялась. Во время игры в карты она справилась о ее здоровье и получила ответ, что состояние здоровья ее придворной все ухудшается.

Весь вечер Екатерина провела в тревоге, возбуждая у всех мучительный вопрос: каковы же ее мысли, если они вызывают такое явное выражение волнения на этом, обычно неподвижном лице?

Все разошлись. Королева-мать приказала своим придворным женщинам раздеть ее и уложить в постель; но как только весь Лувр улегся спать, она встала, надела длинный черный капот, взяла лампу, выбрала из связки ключей ключ от двери мадам де Сов и поднялась к своей придворной даме.

Предвидел ли Генрих это посещение, был ли занят делами, или где-то прятался, но, как бы то ни было, молодая женщина была одна.

Екатерина осторожно отворила дверь, миновала переднюю, вошла в гостиную, поставила лампу на столик, потому что около больной горел ночник, и тенью проскользнула в спальню. Дариола, вытянувшись на большом кресле, спала около своей хозяйки.

Кровать была со всех сторон задернута пологом. Молодая женщина дышала настолько тихо, что на одну минуту у Екатерины мелькнула мысль — не перестала ли она дышать совсем.

Наконец она услышала слабое дыхание и пожелала лично убедиться в действии страшного яда: королева приподняла полог, заранее испытывая трепет от того, что вот сейчас увидит мертвенную бледность или губительную красноту предсмертной лихорадки; но молодая женщина, лежавшая на кровати, спала мирным, тихим сном, смежив беломраморные веки, приоткрыв розовый ротик, уютно подложив под щеку точеную бело-розовую ручку, а другую вытянув по красному узорчатому шелку, служившему ей одеялом, — спала, как будто еще радуясь чему-то: ей, вероятно, снился прекрасный сладкий сон, вызвавший нежный румянец на щеках, а на устах улыбку ничем не нарушаемого счастья.

Королева-мать не удержалась, тихо вскрикнула от изумления и разбудила Дариолу. Екатерина спряталась за полог. Дариола открыла глаза, но, одурманенная сном, даже не пыталась выяснить причину своего пробуждения, а снова опустила отяжелевшие веки и заснула.

Екатерина вышла из-за полога и, оглядев всю комнату, заметила стоявшие на столике графин с испанским вином, фрукты, сладкое печенье и два стакана. Несомненно, Генрих ужинал у баронессы, видимо, чувствовавшей себя так же хорошо, как и ее любовник.

Королева-мать быстро подошла к туалетному столику и взяла серебряную коробочку, на одну треть уже пустую. Это была та самая коробочка, по крайней мере очень похожа на ту, которую она послала мадам де Сов. Екатерина взяла на кончик золотой иглы кусочек губной помады величиной с жемчужину, вернулась к себе в спальню и дала этот кусочек обезьянке, которую подарил ей Генрих сегодня днем. Животное, соблазнившись приятным запахом помады, жадно проглотило ее и, свернувшись клубочком, заснуло в своей корзинке. Екатерина подождала четверть часа.

«От половины того, что съела обезьянка, моя собака Брут издохла в течение минуты, — подумала она. — Меня провели! Неужели Рене? Нет, немыслимо, чтобы Рене! Тогда — Генрих! О судьба! Ясно, если ему предназначено царствовать, он не может умереть!.. Но, может быть, против него бессилен только яд? Испробуем, что скажет сталь!»

И Екатерина легла спать, обдумывая новый план. Наутро он, видимо, уже созрел, поскольку она позвала командира охраны, дала ему письмо, приказала отнести его по адресу и вручить в собственные руки адресата.

Адрес был следующий: «Командиру королевских петардщиков Лувье де Морвелю, улица Серизе, близ Арсенала».

X

Письмо из Рима

Прошло уже несколько дней со времени этих событий, когда однажды утром во дворе Лувра появились носилки в сопровождении нескольких дворян, одетых в придворные цвета герцога Гиза, и королеве Наваррской доложили, что герцогиня Неверская просит оказать ей честь, приняв ее.

В это время у Маргариты была мадам де Сов. Красавица баронесса впервые вышла из своих комнат после мнимой болезни. Она знала, что за время болезни, почти в течение недели вызывавшей столько разговоров при дворе, королева Наваррская не раз выражала беспокойство по поводу ее здоровья, и Шарлотта пришла теперь благодарить ее за это.

Маргарита поздравила мадам де Сов с выздоровлением и выразила радость по поводу того, что баронесса благополучно перенесла внезапный приступ странной болезни, которая, по мнению Маргариты, знакомой с медициной, была очень опасна.

— Надеюсь, вы примете участие в большой охоте? — сказала королева. — Она была один раз отложена, но теперь окончательно назначена на завтра. Погода очень хорошая. Солнце обогрело землю, и наши охотники уверяют всех, что день будет на редкость благоприятным для охоты.

— Мадам, не знаю, достаточно ли я для этого окрепла.

— Нет, нет, возьмите себя в руки, — ответила Маргарита. — Кроме того, я, как женщина боевая, предоставила в полное распоряжение моего мужа беарнскую лошадку, на которой должна была ехать, а под вами она пойдет отлично. Вы разве о ней не слышали?

— Слышала, мадам, но не знала, что лошадка предназначалась для вашего величества, иначе я бы ее не приняла.

— Из гордости, баронесса?

— Нет, мадам, из скромности.

— Значит, вы поедете?

— Ваше величество делает мне много чести. Я поеду, если вы приказываете.

В эту минуту доложили о герцогине Неверской. При ее имени лицо Маргариты невольно выразило большую радость; баронесса поняла, что королеве и герцогине Неверской надо поговорить наедине, и встала, собираясь уходить.

— Итак, до завтра, — сказала Маргарита.

— До завтра, мадам.

— Кстати, — добавила Маргарита, провожая ее, — имейте в виду, баронесса, что на людях я вас не выношу, так как я страшно ревнива.

— А в действительности? — спросила мадам де Сов.

— О, в действительности я вам не только все прощаю, но даже вас благодарю.

— В таком случае, ваше величество, разрешите…

Маргарита протянула ей руку; баронесса почтительно поцеловала ее, сделала реверанс и вышла.

Пока мадам де Сов взбегала к себе наверх, прыгая, как козочка, сорвавшаяся с привязи, герцогиня Неверская обменялась с королевой церемонными приветствиями, давая время удалиться сопровождавшим ее дворянам. Когда дверь за ними затворилась, Маргарита крикнула:

— Жийона, Жийона! Позаботься, чтобы нас никто не прерывал.

— Да, — сказала герцогиня, — потому что нам надо поговорить об очень серьезных вещах.

И с этими словами она без церемоний уселась в кресло, заняв лучшее место, «поближе к солнцу и огню», уверенная, что теперь уже никто не помешает их задушевной беседе.

— Ну, как поживает наш знаменитый рубака? — спросила Маргарита.

— Милая моя королева, клянусь душой, — ответила герцогиня, — он бесподобен! У него неиссякаемое остроумие! Он говорит такие штуки, что и святой у себя в раю умрет со смеху. Кроме того, это такой отъявленный язычник в католической шкуре, какого не бывало! Я от него просто без ума! Ну, а как твой Аполлон?

— Ох! — вздохнула Маргарита.

— Это «ох!» меня пугает, королева. Может быть, ваш милый Ла Моль чересчур почтителен? Или чересчур сентиментален? Тогда должна признаться, что он полная противоположность своему другу, Коконнасу.

— Да нет, он иногда бывает и другой, — ответила Маргарита, — а мое «ох!» относится только ко мне самой.

— Что ж это значит?

— А то, милая герцогиня, что я ужасно боюсь полюбить его по-настоящему.

— Правда?

— Честное слово!

— О, тем лучше! Как весело тогда мы заживем! — воскликнула Анриетта. — Моя мечта — любить немножко, твоя — любить глубоко. Не правда ли, моя дорогая и ученая королева, как приятно дать отдохнуть уму и уйти в чувство? А после безумств — улыбаться! Ах, Маргарита, предчувствую, что мы отлично проведем этот год!

— Ты так думаешь? — сказала королева. — А у меня совсем другие мысли: не знаю, отчего это происходит, но я все вижу сквозь траурную дымку. Вся наша политика меня ужасно тревожит. Кстати, узнай, так ли предан моему брату твой Аннибал, как он это изображает? Разузнай, мне это важно.

— Это он-то предан кому-нибудь или чему-нибудь? Видно, что ты его не знаешь так, как я! Если он чему и предан, так только честолюбию, вот и все. Если твой брат может ему много обещать — о, тогда другое дело: он будет ему предан. Но если твой брат вздумает не выполнить своих обещаний — тогда ему несдобровать, хоть он и принц Франции!

— Правда?

— Уж я тебе говорю! Даю слово, Маргарита, что этот прирученный тигр пугает даже меня. Как-то я ему сказала: «Аннибал, не обманывайте меня, а если обманете, то берегитесь!..» Но, говоря это, я глядела на него своими изумрудными глазами, о которых Ронсар сложил стихи:

У красавицы Невер,

Например,

Глазки зелены и нежны;

Но порой сверкает в них

Больше молний голубых,

Чем в пучинах роковых

В страшный миг

Бури бешено-мятежной!

— И что же?

— Я думала, что он ответит: «Мне? Обманывать вас? Никогда!» — и дальше в том же духе… А знаешь, что он сказал?

— Нет.

— «А если вы, — заявил он, — обманете меня, то, какая вы там ни есть принцесса, тоже берегитесь!..» И, говоря это, он грозил мне не только глазами, но и мускулистым тонким пальцем с острым, как копье, ногтем, причем тыкал мне этим пальцем чуть не в нос. Признаюсь, милая королева, у него было такое выражение лица, что я вздрогнула, хотя и не трусиха. Суди сама, что это за человек!

— Грозить тебе, Анриетта? Как он смел?

— Ого, дьявольщина! Я ему тоже пригрозила! Откровенно говоря, у него было основание. Как видишь, он предан только до известного момента, вернее — до неизвестного момента.

— Тогда посмотрим, — задумчиво сказала Маргарита, — я поговорю с Ла Молем. Тебе больше нечего рассказать?

— Есть, и это очень интересно, поэтому я и пришла. Но ты заговорила со мной о вещах более интересных. Я получила вести.

— Из Рима?

— Да, нарочный от моего мужа…

— О польском деле?

— Да, дело продвигается чудесно, и может так случиться, что в самом скором времени ты отделаешься от своего брата, герцога Анжуйского.

— Значит, папа утвердил его избрание?

— Да, дорогая.

— И ты мне не сказала об этом с самого начала! — воскликнула Маргарита. — Ну, скорей, скорей, выкладывай все по порядку.

— Кроме того, что я тебе сказала, я, честное слово, больше ничего не знаю. Впрочем, подожди, я дам тебе прочесть письмо моего мужа. Возьми, вот оно! Ах, нет! Это стихи Аннибала, и прежестокие, милая королева, — он других не пишет. А-а, на этот раз оно! Нет, опять не то: это ему записочка от меня, я захватила с собой, чтобы ты передала ее через Ла Моля. Да, ну вот наконец это письмо!

И герцогиня Неверская передала письмо королеве.

Маргарита поспешно открыла его и прочла; но оно действительно содержало только то, что она уже слышала от своей подруги.

— А как дошло до тебя это письмо? — продолжала королева.

— С нарочным моего мужа, получившим приказание, перед тем как ехать в Лувр, заехать в дом Гизов и передать мне это письмо, а потом отвезти в Лувр письмо, адресованное королю. Зная, какое значение придает этой новости моя королева, я сама просила мужа так распорядиться. И видишь — он послушался меня. Это не то что мое чудовище Коконнас. Сейчас во всем Париже эту новость знают только три человека: король, ты да я; и, может быть, тот человек, который ехал по пятам нашего нарочного.

— Какой человек?

— Что за ужасное ремесло! Представь себе, наш несчастный гонец приехал усталый, растерзанный, весь в пыли; он скакал семь дней и семь ночей, не останавливаясь ни на минуту.

— А что это за человек, о котором ты сейчас сказала?

— Погоди, скажу. Во время этого пути от Рима до Парижа, на протяжении четырехсот лье, за нашим нарочным скакал человек, которого тоже ждали подставы. У него был такой свирепый вид, что наш бедняга каждую минуту боялся заполучить в спину пулю из пистолета. Оба они в одно и то же время подскакали к заставе Сен-Мишель, оба промчались по улице Муфтар и через центр города; но в конце моста Парижской Богоматери наш нарочный взял вправо, а другой повернул налево, через площадь Шатле, и пролетел по набережной Лувра, как стрела из арбалета.

— Спасибо, Анриетта, спасибо, хорошая моя! — воскликнула Маргарита. — Твоя правда, вести интересные… Чей же это второй нарочный? Надо узнать. Теперь прощай; вечером встретимся на улице Тизон, да? А завтра — на охоте. Только выбери лошадь поноровистей, которая заносится, чтобы мы могли удрать ото всех. Сегодня вечером скажу тебе, что надо выведать у Коконнаса.

— Ты не забудешь передать мою записку? — смеясь, спросила герцогиня.

— Нет, нет, будь спокойна, он получит ее вовремя.

Герцогиня Неверская вышла, а Маргарита в ту же минуту послала за Генрихом; он тотчас явился и прочел письмо герцога Неверского.

— Так, так! — произнес он.

Маргарита рассказала ему о двух нарочных.

— Верно, — ответил Генрих, — я видел того гонца, когда он въехал во двор Лувра.

— Может быть, он прискакал к королеве-матери?

— Нет, в этом я уверен; я тогда на всякий случай вышел в коридор, но там никто не проходил.

— В таком случае, — сказала Маргарита, — он, вероятно, приехал к…

— …к вашему брату Франсуа, вы хотите сказать? — спросил Генрих.

— Да. Но как это узнать?

— А нельзя ли, — небрежно осведомился Генрих, — послать за одним из этих двух дворян и узнать от него…

— Верно, сир! — сказала Маргарита, очень довольная предложением мужа. — Я сейчас пошлю за Ла Молем… Жийона! Жийона!

Девушка вошла.

— Мне нужно сию же минуту поговорить с Ла Молем, — пояснила королева. — Постарайся найти его и привести сюда.

Жийона вышла. Генрих уселся за стол, где лежала немецкая книга с гравюрами Альбрехта Дюрера, и начал их рассматривать с большим вниманием, как будто не замечая вошедшего Ла Моля, — даже не поднял головы.

Молодой человек, в свою очередь, увидев короля Наваррского у Маргариты, остановился на пороге, безмолвный от неожиданности и бледный от тревожного волнения.

Королева сама подошла к нему и спросила:

— Месье де Ла Моль, не можете ли мне сказать, кто сегодня дежурит у герцога Алансонского?

— Коконнас, мадам… — ответил Ла Моль.

— Попытайтесь узнать у него, не пропускал ли он сегодня к герцогу человека, забрызганного грязью, как будто проделавшего долгий путь не слезая с лошади.

— Мадам, боюсь, что он об этом не станет говорить; за последние дни он стал очень неразговорчив.

— Вот как! Но мне думается, что если вы передадите ему записочку, он должен будет вам чем-то отплатить.

— От герцогини!.. О, имея в руках эту записочку, я попытаюсь…

— Добавьте, — прошептала Маргарита, — что эта записка сегодня вечером послужит ему пропуском в известный вам дом.

— А какой же пропуск получу я, мадам?..

— Назовите свое имя, и этого довольно.

— Давайте, мадам, записку, давайте, — сказал Ла Моль, сгорая от любви, — я отвечаю за успех.

Он вышел.

— Завтра мы будем знать, осведомлен ли герцог Алансонский о делах в Польше, — спокойно произнесла Маргарита, обращаясь к мужу.

— Этот Ла Моль воистину любезен и услужлив, — сказал Беарнец с особенной улыбкой, свойственной лишь ему. — И — клянусь мессой! — я устрою его судьбу.

XI

Выезд на охоту

Когда на следующее утро из-за холмов, окружающих Париж, всходило ярко-красное солнце без лучей, как это бывает в ясный зимний день, во дворе Лувра все было в движении в течение уже двух часов.

Великолепный берберский жеребец, высокий и нервный, на сухих, с целой сеткой переплетающихся жил, ногах, как у оленя, бил копытом о землю, прядал ушами и шумно выпускал горячее дыхание из ноздрей, ожидая Карла IX; но он был все же менее нетерпелив, чем его хозяин, задержанный Екатериной, которая остановила сына на ходу, чтобы поговорить, по ее словам, о важном деле.

Мать и сын стояли в стеклянной галерее: Екатерина — холодная, бледная, бесстрастная, как всегда, а Карл IX, дрожа от нетерпения, грыз ногти и стегал двух собак — своих любимцев, на которых были надеты кольчужные попоны, чтобы предохранить их от ударов клыков и дать возможность безопасно схватиться с ужасным зверем. На груди поверх кольчуги был нашит маленький щиток с гербом Франции, вроде тех, что нашивали на грудь пажей, которые не раз завидовали преимуществам этих любимых благоденствующих псов.

— Карл, примите во внимание, — говорила королева-мать, — что никому, кроме меня и вас, еще не известно о скором прибытии поляков; а между тем король Наваррский — да простит мне Бог! — ведет себя так, как будто он об этом знает. Несмотря на свой переход в католическую веру, который всегда был мне подозрителен, Генрих поддерживает отношения с гугенотами. Разве вы не заметили, что за последние дни он часто уходит из дому? У него появились деньги, которых никогда не было; он покупает лошадей, оружие, а в дождливую погоду целыми днями упражняется в искусстве фехтования.

— Ах, боже мой! — сказал Карл IX в нетерпении. — Неужели, матушка, вы думаете, что он собирается убить меня или моего брата, герцога Анжуйского? Тогда ему надо еще поучиться: не далее как вчера я налепил ему своей рапирой одиннадцать точек на колет, а он насчитал у меня лишь шесть. А мой брат Анжуйский фехтует еще искуснее меня или, по его словам, так же хорошо, как я.

— Послушайте, Карл, не относитесь так легко к тому, что говорит вам ваша мать. Скоро приедут польские послы — вот тогда вы увидите! Как только они появятся в Париже, Генрих Наваррский сделает все возможное, чтобы привлечь к себе их внимание. Он вкрадчив, он себе на уме, не говоря уже о том, что его жена, которая, неизвестно по каким причинам, помогает ему, будет болтать с послами, говорить с ними по-латыни, по-гречески, по-венгерски и так далее. Говорю вам, Карл, я никогда не ошибаюсь, — так вот я говорю вам: что-то затевается.

В эту минуту пробили часы, и Карл IX, перестав слушать Екатерину, прислушался к их бою.

— Смерть моя! Семь часов! — воскликнул он. — Час ехать — итого восемь! Час на то, чтобы доехать до места сбора и набросить гончих, — мы только в девять начнем охоту. Честное слово, матушка, вы вынуждаете меня терять время. Отстань, Удалой!.. Отстань же, говорят тебе, разбойник!

Он сильно хлестнул по спине молосского дога; бедное животное, изумленное таким наказанием в ответ на свою ласку, взвизгнуло от боли.

— Карл, выслушайте же меня, ради бога, — сказала Екатерина, — и не швыряйтесь вашей собственной судьбой и судьбой Франции. У вас на уме только охота, охота и охота!.. Выполните ваши обязанности короля и тогда охотьтесь сколько угодно.

— Ладно, ладно, матушка! — произнес Карл, бледнея от нетерпения. — Объяснимся поскорее, — из-за вас во мне все кипит. Честное слово, бывают дни, когда я вас просто не понимаю!

И он остановился, похлопывая рукояткой арапника по сапогу.

Екатерина решила, что момент благоприятный и упускать его нельзя.

— Сын мой, у нас есть доказательства, что де Муи вернулся в Париж, — сказала королева-мать. — Его видел Морвель, которого вы хорошо знаете. Он мог приехать только к королю Наваррскому. Надеюсь, этого достаточно, чтобы подозревать Генриха больше, чем когда-либо.

— Слушайте, вы опять против моего бедного Анрио! Вы хотите, чтобы я его казнил, да?

— О нет!

— Изгнал? Но как вы не понимаете, что в качестве изгнанника он гораздо опаснее, чем когда он здесь, у нас на глазах, в Лувре, где он не может сделать ничего, что не стало бы известно нам в ту же минуту!

— Поэтому я и не собираюсь изгонять его.

— Тогда чего же вы хотите? Говорите скорее!

— Я хочу, чтобы на время пребывания поляков он находился в заключении, — например, в Бастилии.

— Ну, это уж нет! — воскликнул Карл. — Сегодня мы с ним охотимся на кабана, а он мой лучший помощник на охоте. Без него нет охоты. Черт возьми! Вы, матушка, только о том и думаете, как бы меня вывести из терпения!

— Ах, мой милый сын, разве я говорю, что сегодня? Послы приедут завтра или послезавтра. Арестуем его после охоты, сегодня вечером… нет… ночью.

— Это другое дело. Там увидим! Мы еще поговорим об этом. После охоты — я не возражаю. Прощайте! Сюда, Удалой! Или ты тоже будешь на меня дуться?

— Карл, — сказала Екатерина, останавливая сына за руку и рискуя вызвать этой задержкой новую вспышку гнева, — я думаю, что самый арест можно отложить до вечера или до ночи, но распоряжение об аресте лучше подписать сейчас.

— Писать приказ, подписывать, разыскивать печать для королевских грамот, в то время как меня ждут, чтоб ехать на охоту, а я никогда не заставлял ждать себя! Ну его к черту!

— Но я вас так люблю, что не собираюсь вас задерживать. Я все предусмотрела. Войдите сюда, ко мне.

Екатерина проворно, точно ей было двадцать лет, отворила дверь в свой кабинет, показала на чернильницу, перо, грамоту, печать и зажженную свечу.

Король взял грамоту и быстро пробежал ее:

— «Повеление… арестовать и препроводить в Бастилию брата нашего Генриха Наваррского». Готово! — сказал он, подписывая одним росчерком. — Прощайте, матушка!

И бросился вон из кабинета в сопровождении своих собак, радуясь, что так легко отделался от матери.

Во дворе все с нетерпением ждали Карла IX и, зная его точность во всем, что касалось охоты, удивлялись тому, что король опаздывал. Зато когда он появился, охотники приветствовали его криками, выжлятники — фанфарами, лошади — ржанием, а собаки — лаем.

Весь этот шум и крики возбуждающе подействовали на Карла; его бледные щеки покрылись румянцем, сердце забилось, и на одну минуту он стал юн и счастлив.

Король только кивнул всему блестящему обществу, собравшемуся во дворе, мотнул головой Маргарите, махнул рукой герцогу Алансонскому, прошел мимо Генриха Наваррского, делая вид, что не замечает его, и вскочил на своего берберского жеребца, который запрыгал под ним, но, сделав два-три курбета, почувствовал, с каким ездоком имеет дело, и успокоился.

Снова раздался звук фанфар, и король выехал из Лувра в сопровождении герцога Алансонского, короля Наваррского, Маргариты, герцогини Неверской, мадам де Сов, Тавана и придворной вельможной знати.

Само собой разумеется, что Коконнас и Ла Моль входили в число дворян, сопровождавших короля.

Что касается герцога Анжуйского, то он уже три месяца отсутствовал, участвуя в осаде Ла-Рошели.

Пока ждали короля, Генрих Наваррский подъехал поздороваться со своей женой, которая, ответив на его приветствие, сказала ему на ухо:

— Нарочный из Рима был у герцога Алансонского. Коконнас лично ввел его туда на четверть часа раньше, чем посланец герцога Неверского был принят королем.

— Значит, он все знает? — спросил Генрих.

— Наверняка, — ответила Маргарита. — Только взгляните, как у него блестят глаза, несмотря на способность скрывать и притворяться.

— Святая пятница! Еще бы, — прошептал Генрих, — сегодня он уже охотится на трех зайцев: Францию, Польшу и Наварру, не считая кабана!

Он поклонился жене и вернулся на свое место, затем подозвал одного из слуг, которого обычно посылал по любовным поручениям, родом беарнца, чьи предки в течение столетия служили его предкам, и сказал:

— Ортон, возьми вот этот ключ и доставь его известному тебе кузену мадам де Сов, живущему у своей возлюбленной на улице Катр-Фис; скажи ему, что его кузина желает поговорить с ним сегодня вечером. Пусть он войдет ко мне в комнату и, если меня не будет дома, подождет; если же я очень запоздаю, пускай ложится спать на мою постель.

— Ответа не требуется, сир?

— Нет, только сообщи мне, застал ты его дома или нет. Ключ никому, кроме него, — понимаешь?

— Да, сир.

— Постой! Куда ты? Не уезжай от меня сейчас. При выезде из Парижа я подзову тебя, чтобы переседлать мне лошадь, — тогда будет понятно, почему ты отстал; исполнив поручение, догонишь нас в Бонди.

Слуга кивнул головой и отъехал в сторону.

Все общество двинулось по улице Сент-Оноре, затем по улице Сен-Дени и, наконец, достигло предместья; там, на улице Сен-Лоран, лошадь короля Наваррского расседлалась. Ортон подъехал, и все произошло, как было условлено между слугой и господином, который затем последовал за королевским поездом на улицу Реколе, в то время как его верный слуга скакал на улицу Катр-Фис.

Когда Генрих Наваррский присоединился к королю, Карл IX был занят интересным разговором с герцогом Алансонским о возрасте обложенного кабана-одинца, о месте его лежки и сделал вид, будто не заметил, что Генрих некоторое время оставался позади.

Маргарита все это время издали наблюдала за поведением их обоих, и ей казалось, что каждый раз, как ее брат — король смотрел на Генриха, глаза его выражали какое-то смущение.

Герцогиня Неверская хохотала до слез, потому что Коконнас, особенно веселый в этот день, беспрестанно отпускал остроты, стараясь насмешить окружавших ее дам. Ла Моль уже два раза нашел случай поцеловать белый, обшитый золотой бахромой шарф Маргариты и сделал это с ловкостью, свойственной любовникам, так, что лишь три-четыре человека заметили его проделку.

В четверть девятого все общество прибыло в Бонди.

Карл IX первым делом справился, не ушел ли кабан. Обошедший зверя ловчий ручался, что кабан в кругу.

Закуска была уже готова. Король выпил стакан венгерского вина, пригласил дам к столу, а сам, от нетерпения и чтобы убить время, пошел осматривать псарню и ловчих птиц, приказав не расседлывать его лошадь, оправдывая это тем, что такой выносливой и сильной верховой лошади у него никогда не было.

В то время как король производил осмотр, приехал герцог Гиз. Он был вооружен, как будто ехал не на охоту, а на войну; его сопровождало человек двадцать или тридцать дворян в таком же снаряжении. Он тотчас осведомился, где король, и пошел к нему. Они вернулись вместе, продолжая какой-то разговор.

Ровно в девять часов король сам подал в рог сигнал «набрасывать» собак, все сели на лошадей и поехали к месту охоты.

По дороге Генрих Наваррский, улучив удобную минуту, еще раз подъехал к своей жене.

— Что у вас нового? — поинтересовался он.

— Ничего, кроме того, что мой брат Карл как-то странно на вас посматривает, — ответила Маргарита.

— Я заметил.

— А вы приняли какие-нибудь меры предосторожности? — спросила королева.

— У меня под одеждой кольчуга, а на боку охотничий испанский нож, отточенный, как бритва, острый, как игла, — я разрубаю им дублоны пополам.

— Ну, да хранит вас Бог! — сказала Маргарита.

Доезжачий, ехавший во главе охоты, дал знак остановиться; охота подъехала к месту лежки.

Книга вторая

Часть четвертая

I

Морвель

В то время как эта молодежь, веселая и беззаботная, по крайней мере с виду, золотистым вихрем неслась по дороге на Бонди, Екатерина, свернув в трубку драгоценный приказ, только что подписанный Карлом, велела ввести к себе в комнату человека, которому командир охраны несколько дней тому назад отнес письмо на улицу Серизе близ Арсенала. Широкая повязка из тафты, похожая на погребальный венчик, скрывала один глаз этого человека, оставляя на виду другой глаз, горбинку ястребиного носа меж двух выпиравших скул и покрытую седеющей бородкой нижнюю часть лица. На нем был длинный плотный плащ, под которым, видимо, скрывался целый арсенал. Кроме того, вопреки обычаю являться ко двору без оружия, сбоку у него висела большая боевая шпага с двойной гардой. Одна рука все время скрывалась под плащом, нащупывая рукоять кинжала.

— А-а, вот и вы! — сказала королева-мать, усаживаясь в кресло. — Вы знаете, что после дня Святого Варфоломея, когда вы оказали нам отменные услуги, я обещала, что не оставлю вас без дела. Теперь у меня появилась возможность выполнить свое обещание.

— Мадам, нижайше вас благодарю, — раболепно, но не без наглости, ответил человек с черной повязкой.

— Воспользуйтесь этой возможностью, месье; она больше не повторится.

— Мадам, я жду… только я опасаюсь…

— …что это дело не очень громкое? Не такое, какие нравятся тем, кто желает выдвинуться? Однако поручение, о котором я говорю, такого рода, что вам могли бы позавидовать Таван и даже Гизы.

— Мадам, поверьте мне, каково бы оно ни было, я весь в распоряжении вашего величества.

— В таком случае прочтите, — сказала Екатерина, передавая королевский приказ.

Человек пробежал его глазами и побледнел.

— Как! Арестовать короля Наваррского?! — воскликнул он.

— Ну и что же тут необыкновенного?

— Но ведь короля, мадам! Право, я думаю, что для этого я дворянин слишком низкого ранга.

— Мое доверие делает вас, месье Морвель, первым в ряду моих придворных дворян, — ответила Екатерина.

— Я очень признателен вашему величеству, — сказал убийца с волнением.

— Так вы исполните?

— Если ваше величество приказывает — мой долг повиноваться.

— Да, я приказываю.

— Тогда я повинуюсь.

— Как вы возьметесь за это дело?

— Пока не знаю, мадам. Я очень бы желал, чтобы ваше величество дали мне наставление.

— Вы боитесь шума?

— Сознаюсь — да!

— Возьмите с собой человек двенадцать, а если надо, то и больше.

— Конечно, ваше величество, я понимаю это как разрешение принять все меры для успеха, за что я очень вам признателен; но где я должен арестовать короля Наваррского?

— Там, где находите для себя удобным.

— Если возможно, то лучше в таком месте, которое само собой обеспечило бы мне безопасность.

— Понимаю. В каком-нибудь королевском дворце… например, в Лувре. Что вы на это скажете?

— О, если бы ваше величество мне разрешили, то это было бы великой милостью.

— Хорошо, арестуйте его в Лувре.

— А где именно?

— У него в комнате.

— Когда, мадам?

— Сегодня вечером или лучше — ночью.

— Хорошо, мадам, а теперь соблаговолите дать мне указания еще по одному вопросу.

— По какому?

— Я имею в виду уважение к сану…

— Уважение… Сан!.. — с иронией повторила Екатерина. — Вам разве не известно, что король Франции никому не обязан оказывать уважение в королевстве, где ему нет равных по сану?

Морвель еще раз низко поклонился.

— И все же, ваше величество, разрешите мне остановиться на этом вопросе?

— Разрешаю, месье.

— А что, если король Наваррский будет оспаривать подлинность приказа? Это маловероятно, но все-таки…

— Наоборот, месье; наверно, так и будет.

— Будет оспаривать?

— Несомненно.

— Но тогда он откажется повиноваться?

— Боюсь, что да.

— И окажет сопротивление?

— Вероятно.

— Ах, черт возьми! — произнес Морвель. — Но в таком случае…

— В каком? — спросила Екатерина, пристально глядя на него.

— …в случае сопротивления — что тогда делать?

— А как вы поступаете, месье Морвель, когда вам дан королевский приказ, то есть когда вы действуете от имени короля, а вам оказывают сопротивление?

— Мадам, когда у меня есть такой приказ и дело касается простого дворянина, я убиваю.

— Как вы помните, я уже сказала, месье, что король Франции в своем королевстве не считается ни с каким саном! Иными словами, во Франции есть только один король — король Франции, а все другие перед ним, даже носящие самый высокий титул, — простые дворяне.

Начиная понимать, о чем идет речь, Морвель побледнел.

— Ого! Шутка ли, убить короля Наваррского!

— Кто вам сказал — убить? Где у вас приказ убить его? Королю угодно отправить Генриха Наваррского в Бастилию, и в приказе сказано только об этом. Если он даст себя арестовать — отлично! Но так как он не даст себя арестовать, окажет сопротивление и попытается вас убить…

Морвель снова побледнел.

— …вы будете защищаться, — продолжала Екатерина. — Нельзя же требовать от такого храброго человека, как вы, чтобы он дал себя убить, не пытаясь защищаться; а при защите — ничего не поделаешь! — мало ли что может случиться! Вам понятно?

— Да, мадам; а все-таки…

— Хорошо, вам хочется, чтобы после слова «взять» я приписала своей рукой «живого или мертвого»?

— Мадам, признаться, это облегчило бы мне совесть.

— Если вы думаете, что иначе нельзя исполнить поручение, я сделаю это.

И Екатерина, пожав плечами, развернула приказ и приписала: «живого или мертвого».

— Возьмите, — сказала она, — такая формулировка приказа вас удовлетворяет?

— Да, мадам, — подтвердил Морвель. — Но я прошу ваше величество предоставить исполнение приказа в мое полное распоряжение.

— А что вас не устраивает?

— Ваше величество предлагает взять двенадцать человек?

— Да, чтобы было надежнее…

— А я прошу разрешения взять только шестерых.

— Почему?

— Видите ли, мадам, весьма вероятно, что с королем Наваррским случится неприятность… А если случится такая неприятность, то шестерым ее простят, потому что шестеро боялись упустить подлежащего аресту, но никто не простит двенадцати, что они подняли руку на королевское величество раньше, чем потеряли от его руки половину своих товарищей.

— Хорошо королевское величество — без королевства! Нечего сказать!

— Мадам, королевский сан дается не королевством, а происхождением, — ответил Морвель.

— Ну хорошо! Делайте, как знаете, — согласилась Екатерина. — Только должна вас предупредить, чтобы вы никуда не выходили из Лувра.

— Но, мадам, мне надо собрать своих людей.

— У вас есть какой-то там сержант; вы можете поручить это ему.

— У меня есть слуга; он верен мне и уже участвовал в таких делах.

— Пошлите за ним и договоритесь. Вы ведь знаете Оружейную палату короля, да? Там вам дадут позавтракать; там же отдадите ваши приказания. Само это место укрепит вашу решимость, если она поколебалась. Потом, когда мой сын вернется с охоты, вы перейдете в мою молельню и будете там ждать, пока не наступит время действовать.

— А как проникнуть в его комнату? Король Наваррский, наверно, подозревает что-то и запрется изнутри.

— У меня есть запасные ключи от всех дверей, — сказала Екатерина, — а все задвижки в комнате Генриха сняты. Прощайте, месье Морвель, до скорого свидания. Я велю проводить вас в Оружейную палату короля. Да, кстати! Не забудьте, что приказания короля должны быть выполнены в любом случае, недопустимы никакие оправдания. Провал, даже какая-нибудь неудача нанесут ущерб чести короля, — это тяжкий проступок…

Екатерина, не давая Морвелю времени ответить, позвала командира охраны, месье Нансе, и приказала ему отвести Морвеля в Оружейную палату короля.

«Черт возьми! — говорил он про себя, идя за своим провожатым. — Я иду вверх по иерархической лестнице: от убийства простого дворянина до командира армии, от командира армии до адмирала, от адмирала до некоронованного короля. А кто знает, не доберусь ли я когда-нибудь и до коронованного?»

II

Охота с гончими

Доезжачий, который обошел кабана и поручился королю за то, что зверь не выходил из круга, оказался прав. Как только ищейку навели на след, она сейчас же стронула кабана, лежавшего в колючих зарослях, и, как определил по его следу доезжачий, зверь оказался очень крупным одинцом.

Кабан побежал напрямик и пересек дорогу в пятидесяти шагах от короля, преследуемый только той ищейкой, которая его и подняла. Немедленно спустили с поводков очередную стаю, и двадцать гончих бросились по следу зверя.

Карл IX страстно любил охоту. Как только кабан перебежал дорогу, король сейчас же поскакал за ним, трубя «по зрячему»; следом скакали герцог Алансонский и Генрих Наваррский, которому Маргарита сделала знак, чтоб он не отставал от Карла.

Все остальные охотники последовали за королем. В те времена, о которых идет речь, королевские леса совсем не походили на теперешние охотничьи парки, изрезанные проезжими дорогами. Тогда леса не разрабатывались. Королям еще не приходило в голову стать торгашами, разбивать леса на делянки, на строевой лес и на сечи. Деревья насаждались не учеными лесничими, а божиею десницею, бросавшей семена по воле ветра, и не выстраивались в шахматном порядке, а росли, где им удобнее, как в девственных лесах Америки. Короче говоря, в то время этот лес являлся надежным убежищем для множества зверей — кабанов, волков, оленей, — а также для разбойников; двенадцать тропок расходились звездой из одной точки — из Бонди, а Бондийский лес охватывала проселочная дорога, как обод охватывает спицы колеса.

Если продолжить это сравнение, то ступицу довольно точно представлял единственный перекресток в самом центре леса, служивший местом сбора отбившихся охотников, откуда они снова устремлялись туда, где слышались звуки потерянной охоты.

Спустя четверть часа произошло то, что всегда случается в подобных ситуациях: на пути охотников оказались непреодолимые препятствия, голоса гончих потерялись где-то вдалеке, и даже сам король вернулся к перекрестку, ругаясь, по своему обыкновению, и проклиная все на свете.

— Что это такое? И вы, Франсуа, и вы, Анрио, тихи и смиренны, как монашки, идущие за игуменьей. Слушайте, это не охота! У вас, Франсуа, такой вид, точно вас вынули из сундука, и от вас так пахнет духами, что если вы проедете между моими гончими и зверем, то собаки собьются со следа. Послушайте, Анрио, где ваша рогатина, где аркебуза?

— Сир, а зачем мне аркебуза? Я знаю, что вы сами любите стрелять по зверю, когда его остановят гончие. А рогатиной я владею плохо — она не годится у нас в горах, и мы охотимся на медведя просто с кинжалом.

— Клянусь смертью, Генрих, когда вы вернетесь к себе в Пиренеи, непременно пришлите мне целый воз живых медведей! Наверно, это чудесная охота, когда оказываешься один на один со зверем, который может задушить тебя… Прислушайтесь! Мне кажется — это гон. Нет, я ошибся.

Король взял рог и протрубил призыв. Ему ответило несколько рогов. Вдруг один выжлятник подал другой сигнал.

— По зрячему! По зрячему! — крикнул король и пустился вскачь; за ним — охотники, которые собрались по его сигналу.

Выжлятник не ошибся. Чем дальше скакал король, тем яснее слышался гон стаи, состоявшей теперь из шестидесяти собак, так как на зверя спускали одну за другой запасные стаи, оказавшиеся там, где пробегал кабан. Король еще раз «перевидел» зверя и, пользуясь тем, что здесь был чистый бор, поспешил за кабаном прямо через лес, изо всех сил трубя в рог.

Некоторое время вельможи скакали вслед за ним. Но король ехал на сильной лошади и, увлеченный страстью, мчался по таким буеракам и зарослям, что сначала женщины, затем герцог Гиз со своими дворянами, наконец, король Наваррский и герцог Алансонский вынуждены были отстать от него. Немного дольше продержался Таван, но в конце концов и он остался далеко позади.

Все общество за исключением Карла и нескольких выжлятников, не покидавших короля благодаря обещанной награде, вновь собралось возле перекрестка.

Король Наваррский и герцог Алансонский стояли на длинной просеке, а в ста шагах от них спешились герцог Гиз и его дворяне; на самом перекрестке собрались женщины.

— Действительно, — сказал герцог Алансонский Генриху, подмигивая в сторону герцога Гиза, — у этого человека, с его свитой, увешанной оружием, такой вид, как будто он король. Он даже не удостаивает взглядом таких жалких царственных особ, как мы.

— С какой стати он станет относиться к нам лучше, чем наши родственники? — ответил Генрих. — Эх, брат мой! Разве мы с вами не пленники французского двора, не заложники от нашей партии?

При этих словах герцог Алансонский вздрогнул и так взглянул на короля Наваррского, точно хотел вызвать его на дальнейшее объяснение; но тот и так сказал больше, чем имел обыкновение говорить, и теперь молчал.

— Что вы хотели сказать, Генрих? — спросил герцог Алансонский, очевидно, недовольный тем, что зять не продолжает разговор, предоставляя ему самому вступать в объяснения.

— Я хотел сказать, — ответил король, — что все эти хорошо вооруженные люди, видимо, получили задание не выпускать нас из виду и, по всем признакам, похожи на стражу, готовую задержать двух определенных лиц, если они вздумают бежать.

— Почему бежать? Зачем бежать? — спросил герцог Алансонский, прекрасно разыгрывая наивное удивление.

— Под вами, Франсуа, отличный испанский жеребец, — ответил Генрих, делая вид, что меняет тему разговора, но продолжает свою мысль, — я уверен, что он может проскакать семь лье в час, а сегодня до полудня сделать двадцать лье. Погода хорошая, честное слово, так и подмывает отдать повод. Смотрите, какая там хорошая тропинка. Разве она не соблазняет вас, Франсуа? А у меня зуд даже в шпорах.

Герцог не сказал ни слова. Он то краснел, то бледнел и делал вид, что прислушивается, стараясь определить, где охота.

«Вести из Польши подействовали на него, — подумал Генрих, — и мой дорогой шурин что-то затевает. Ему бы очень хотелось, чтобы я бежал, но я не побегу один».

Едва он успел сделать этот вывод, как коротким галопом подъехала группа гугенотов, принявших католичество и вернувшихся ко двору два или три месяца тому назад; с приветливой улыбкой они поклонились герцогу Алансонскому и королю Наваррскому.

Было очевидно, что стоило герцогу, подзадоренному откровенными намеками короля Наваррского, сказать слово или сделать соответствующий жест, и человек сорок всадников, ставших около них, как бы в противовес отряду герцога Гиза, прикрыли бы бегство их обоих; но Франсуа отвернулся и, приставив к губам рог, протрубил сбор.

В это время вновь прибывшие всадники, вероятно, думая, что нерешительность герцога Алансонского вызвана присутствием и близким соседством гизовцев, незаметно один за другим очутились между свитой герцога Гиза и двумя представителями королевских домов и выстроились с таким тактическим искусством, которое указывало на привычку к боевым порядкам. Теперь надо было сначала опрокинуть их, чтобы добраться до герцога Алансонского и короля Наваррского, тогда как перед братом короля и его зятем до самого горизонта лежал свободный путь.

Неожиданно в просвете между деревьями появился какой-то дворянин верхом на лошади, которого до этого не видели ни Генрих, ни герцог Алансонский. Король старался угадать, кто он такой, но дворянин, приподняв шляпу, предстал перед Генрихом, — это был виконт Тюрен, один из вождей протестантской партии, находившийся, как все предполагали, в Пуату.

Виконт даже мотнул головой в сторону дороги, что явно обозначало: «Едем?»

Генрих, внимательно вглядевшись в безразличное выражение лица и холодные глаза герцога Алансонского, раза три повел шеей вправо и влево, делая вид, что ему жмет воротник колета. Это означало — нет. Виконт понял, дал лошади шпоры и скрылся в чаще леса.

В то же время послышался гон приближающейся стаи; немного погодя все увидели, как в дальнем конце просеки пробежал кабан, через минуту вслед за ним пронеслись гончие и, наконец, подобно «дикому охотнику», проскакал Карл IX, не отрывавший губ от рога и трубивший что было силы в легких; четыре выжлятника следовали за ним. Таван где-то заблудился.

— Король! — крикнул герцог Алансонский и поскакал на гон.

Генрих, почувствовав себя увереннее благодаря присутствию своих друзей, сделал им знак не отдаляться и подъехал к дамам.

— Ну что? — спросила Маргарита, выехав на несколько шагов ему навстречу.

— Что? Охотимся на кабана, мадам, — ответил Генрих.

— Только и всего?

— Да, со вчерашнего утра ветер подул с другой стороны; помнится, я это и предсказывал.

— А перемена ветра не благоприятствует охоте, да? — спросила Маргарита.

— Да, — подтвердил король, — иногда это нарушает все планы, и приходится их менять.

В это время чуть слышный гон стал быстро приближаться, и какое-то тревожное волнение заставило охотников насторожиться. Все приподняли головы и превратились в слух.

Почти тотчас же показался кабан, но вместо того, чтобы вернуться в лес, он побежал вдоль по тропе прямо к перекрестку, где находились дамы и любезничавшие с ними придворные кавалеры и охотники, еще раньше отбившиеся от охоты.

За кабаном, «вися у него на хвосте», неслись штук сорок наиболее выносливых гончих; вслед за собаками скакал Карл IX, потерявший берет и плащ, в разорванной колючками одежде, с изодранными в кровь руками и лицом.

С ним оставался только один выжлятник.

Король то бросал трубить, чтобы голосом натравливать собак, то переставал натравливать, чтобы трубить в рог. Весь мир перестал для него существовать. Если бы под ним пала лошадь, он крикнул бы, как Ричард III: «Корону — за коня!»

Но его конь, видимо, горел таким же пылом, как и всадник, едва касался земли ногами и дышал огнем.

Кабан, собаки и король — все промелькнуло как видение.

— На драку! На драку! — крикнул на скаку король и снова приложил рог к своим окровавленным губам.

Следом за ним скакали герцог Алансонский и два выжлятника. У всех остальных лошади или отстали, или совсем остановились.

Все общество поскакало на звуки гона, так как было ясно, что кабан станет на «отстой». Действительно, не прошло и десяти минут, как зверь свернул с тропинки и пошел лесом; но, добежав до какой-то полянки, прислонился задом к большому камню и стал головой к гончим. На крик Карла, не отстававшего от кабана, все собрались здесь, на поляне.

Наступил самый увлекательный момент охоты. Зверь, видимо, решил оказать отчаянное сопротивление. Гончие, разгоряченные трехчасовой погоней, подстрекаемые криком и руганью короля, с остервенением накинулись на зверя.

Охотники расположились широким кругом — король впереди всех, за ним герцог Алансонский, вооруженный аркебузой, и Генрих с простым охотничьим ножом.

Герцог Алансонский отстегнул аркебузу от седельного крюка и разжег фитиль. Генрих Наваррский попробовал, свободно ли вынимается из ножен охотничий нож.

Презиравший охотничьи потехи герцог Гиз стоял со своими дворянами вдали от всех.

Дамы, сбившись в кучу, тоже стояли отдельной группой, подобно гизовцам.

Немного в стороне стоял выжлятник, изо всех сил стараясь сдержать двух одетых в кольчужные попоны молосских догов короля, которые выли от нетерпения и так рвались, что казалось, вот-вот разорвут державшие их цепи.

Кабан, защищаясь, делал чудеса. Штук сорок гончих с визгом разом нахлынули на него, точно накрыв пестрым ковром, и норовили впиться в морщинистую шкуру, покрытую ставшей дыбом щетиной, но зверь каждым ударом своего клыка подбрасывал на десять футов вверх какую-нибудь собаку, которая падала с распоротым животом и, волоча за собой внутренности, снова бросалась в свалку. В это время Карл, всклокоченный, с горящими глазами, пригнувшись к шее лошади, яростно трубил «на драку».

Не прошло и десяти минут, как двадцать собак выбыли из строя.

— Догов! — приказал король. — Догов!..

Выжлятник спустил двух молосских догов, которые ринулись в свалку; расталкивая и опрокидывая все, одетые в кольчуги, они мгновенно проложили себе путь, и каждый впился в кабанье ухо. Кабан, почувствовав на себе догов, щелкнул клыками от ярости и боли.

— Браво, Зубастый! Браво, Удалой! — кричал Карл IX. — Смелей, собачки! Рогатину! Рогатину!

— Не хотите ли мою аркебузу? — спросил герцог Алансонский.

— Нет, нет! — возразил король. — Пулю не чувствуешь, когда она входит, — никакого удовольствия, а рогатину чувствуешь. Рогатину! Рогатину!

Королю подали охотничью рогатину со стальным закаленным пером.

— Брат, осторожнее! — воскликнула Маргарита.

— У-лю-лю! У-лю-лю! — закричала герцогиня Неверская. — Сир, не промахнитесь! Пырните хорошенько этого гугенота!

— Будьте спокойны, герцогиня! — ответил Карл. Взяв рогатину наперевес, он кинулся на кабана, которого два дога держали так крепко, что он не мог избежать удара. Но, увидев блестящее перо рогатины, зверь отклонился в сторону, и она попала не в грудь, а скользнула по лопатке, ударила в камень, к которому зверь прислонился задом, и затупилась.

— Тысяча чертей! Промазал! — крикнул король. — Рогатину! Рогатину!

Король осадил лошадь, как делают ездоки перед прыжком, и отшвырнул бесполезную рогатину.

Один охотник хотел подать ему другую, но в это самое мгновение кабан, как бы предвидя грозившую ему беду, рванулся, вырвал из зубов молосских догов свои растерзанные уши и с налившимися кровью глазами, вздыбленной щетиной, шумно выпуская воздух, как кузнечный мех, опустив голову и щелкая клыками, отвратительный и страшный, налетел на лошадь короля. Карл IX был опытным охотником и предвидел возможность нападения: он поднял лошадь на дыбы, но не рассчитал силы и слишком туго натянул поводья; лошадь от чересчур затянутых удил, а может быть, и от испуга, запрокинулась назад. У всех зрителей вырвался крик ужаса; лошадь упала и придавила королю ногу.

— Сир! Отдайте повод! — крикнул Генрих Наваррский.

Карл бросил поводья, левой рукой ухватился за седло, а правой старался вытащить охотничий нож; но, к несчастью, ножны зажало телом короля, и нож не вынимался.

— Кабан! Кабан! — кричал он. — Ко мне, Франсуа! На помощь!

Между тем лошадь, предоставленная самой себе, словно поняв опасность, грозившую ее хозяину, напрягла все мускулы и уже поднялась на три ноги, но в ту же минуту Генрих Наваррский увидел, как герцог Франсуа, услышав призыв своего брата, страшно побледнел, приложил аркебузу к плечу и выстрелил. Пуля ударила не в кабана, который был в двух шагах от короля, а раздробила колено королевской лошади, и она ткнулась мордой в землю. Кабан бросился на короля и одним ударом клыка распорол ему сапог.

— О-о! — прошептал побелевшими губами герцог Алансонский. — Кажется, королем Франции будет герцог Анжуйский, а королем Польши — я.

В самом деле, кабан уже почти добрался до Карла! Как вдруг король почувствовал, что кто-то приподнял ему руку, затем перед его глазами сверкнул клинок и весь вонзился под лопатку зверю; в то же время чья-то одетая в железную перчатку рука оттолкнула кабанье рыло, уже проникшее под платье короля.

Карл, успевший высвободить ногу, пока поднималась его лошадь, с трудом встал и, увидев на себе струившуюся кровь, побледнел как смерть.

— Сир! — произнес Генрих Наваррский, все еще стоя на коленях и придерживая кабана, раненного в сердце. — Это пустяки! Ваше величество не ранены — я отвел клык.

Затем он встал, оставив нож в туше зверя, и кабан упал, истекая кровью, хлынувшей не из раны, а из горла.

Карл IX, стоя среди задыхавшейся от волнения толпы, ошеломленный криками ужаса, способными поколебать мужество в самом стойком человеке, в какое-то мгновение был готов упасть тут же, рядом с тушей издыхающего кабана. Но он взял себя в руки и, обернувшись к Генриху Наваррскому, пожал ему руку, сопровождая свое рукопожатие взглядом, в котором блеснуло теплое подлинное чувство, впервые вспыхнувшее в сердце короля за двадцать четыре года его жизни.

— Спасибо, Анрио! — сказал он.

— Бедный брат! — воскликнул герцог Алансонский, подходя к Карлу.

— А-а! Это ты, Франсуа! — сказал король. — Ну, знаменитый стрелок, где твоя пуля?

— Наверное, она расплющилась о шкуру кабана.

— Что вы? Боже мой! — воскликнул Генрих, прекрасно разыгрывая изумление. — Видите, Франсуа, ваша пуля раздробила ногу лошади его величества. Как странно!

— Гм! Это правда? — спросил король.

— Возможно, — уныло ответил герцог, — у меня так дрожали руки!

— Несомненно одно: для такого искусного стрелка, как вы, Франсуа, выстрел небывалый! — сказал Карл IX, нахмурив брови. — Еще раз спасибо, Анрио! Господа, — продолжал он, обращаясь ко всем, — возвращаемся в Париж, с меня довольно.

Маргарита подъехала поздравить Генриха.

— Да, да, Марго, — сказал Карл IX, — похвали его от чистого сердца! Без него французского короля звали бы теперь Генрих Третий.

— Увы, мадам, — прошептал Беарнец, — герцог Анжуйский и без того мой враг, а теперь обозлится еще больше. Но как быть?! Каждый делает, что может, — спросите хоть герцога Алансонского.

Он нагнулся, вытащил из туши кабана охотничий нож и три раза всадил его в землю, чтобы счистить кровь.

III

Братство

Спасая жизнь Карлу, Генрих Наваррский не просто спас жизнь человеку: он предотвратил смену государей в трех королевствах.

Если бы Карл IX погиб, то королем Франции стал бы герцог Анжуйский, а королем Польши, вероятнее всего, — герцог Алансонский. Но так как герцог Анжуйский был любовником жены принца Конде, то наваррская корона, возможно, пошла бы в уплату мужу за покладистость его жены.

Таким образом, изо всей этой великой передряги для Генриха Наваррского не могло выйти ничего хорошего. Он получал другого господина — только и всего; но вместо Карла IX, относившегося к нему сносно, Генрих мысленно представлял себе на троне Франции герцога Анжуйского, умом и сердцем двойника своей матери Екатерины, который поклялся уничтожить короля Наваррского и, несомненно, сдержал бы свою клятву.

В то мгновение, когда кабан набросился на Карла IX, все эти мысли разом промелькнули в голове Генриха, и мы видели последствия быстрого, как молния, вывода, — Беарнец понял, что его собственная жизнь зависит от Карла.

Карл IX спасся благодаря преданности Генриха Наваррского, но настоящая ее причина осталась неизвестной королю. Однако Маргарита все поняла и удивилась неожиданной для нее смелости супруга, блиставшего, подобно молнии, только в грозовую погоду.

Избавиться от царствования герцога Анжуйского было, к сожалению, еще не достаточно, — надо было самому стать королем. Надо было бороться за Наварру с герцогом Алансонским и принцем Конде; а самое главное — надо было уехать из Лувра, где приходилось лавировать между двумя пропастями, но уехать под защитой брата короля.

Возвращаясь из Бонди, Генрих Наваррский обдумал положение, и, когда он входил во дворец, его план уже созрел.

Не снимая сапог, как был — в пыли и крови, он прошел прямо к герцогу Алансонскому; тот в сильном возбуждении большими шагами ходил по комнате. При виде Генриха на его лице выразилось неудовольствие.

— Да, — сказал король Наваррский, беря его за обе руки, — да, брат мой, я понимаю вас! Вы сердитесь на меня за то, что я первый обратил внимание короля на пулю, попавшую в ногу королевской лошади, а не туда, куда вы хотели, то есть в кабана. Что делать! Я не сдержал чувства изумления. Но все равно, король и без меня заметил бы ваш промах, не правда ли?

— Конечно, конечно, — пробормотал герцог Алансонский, — но все же ничему другому, кроме злонамеренности, я не могу приписать сделанное вами замечание, которое, как вы видели, вызвало у моего брата Карла сомнения в искренности моих намерений и омрачило наши отношения.

— Мы сейчас вернемся к этому, — ответил Генрих. — Что же касается моей злонамеренности по отношению к вам, то я пришел сюда, чтобы доказать, что не желаю вам зла.

— Хорошо! — с обычной сдержанностью произнес герцог Алансонский. — Говорите, Генрих, я слушаю.

— Когда я все скажу вам, то вы увидите, каковы мои намерения, так как я пришел сделать признание, совершенно откровенное и очень неосторожное, после которого вы сможете погубить меня одним словом.

— Что такое? — спросил Франсуа, начиная беспокоиться.

— Я долго колебался, — продолжал король, — перед тем как решился сказать вам то, ради чего пришел сюда, особенно после того как вы сегодня не захотели меня слушать.

— Ей-богу, я не понимаю, — сказал, бледнея, герцог, — что вы хотите сказать, Генрих.

— Мне слишком дороги ваши интересы, брат мой, — ответил тот, — и я не могу не сообщить вам, что гугеноты начали действовать.

— Действовать? — переспросил герцог Алансонский. — Что вы имеете в виду?

— Один из гугенотов, а именно месье де Муи де Сен-Фаль, сын храброго де Муи, убитого Морвелем, — да вы знаете…

— Да.

— Так он, рискуя жизнью, явился сюда чтобы доказать мне, что я нахожусь в плену.

— Ах, вот как! И что же вы ему ответили?

— Брат мой, вам известно, что я искренне люблю Карла и что королева-мать заменила мне мою собственную мать. Поэтому я отверг все предложения.

— А в чем заключались эти предложения?

— Гугеноты желают восстановить наваррский престол, а так как по праву наследования престол принадлежит мне, они и предложили мне его занять.

— Так! И де Муи вместо согласия получил отказ?

— Решительный… даже в письменной форме, — подтвердил Генрих. — Но с тех пор…

— …вы раскаялись? — прервал его герцог Алансонский.

— Нет, но я заметил, что де Муи, не удовлетворенный моим ответом, обратился к кому-то другому.

— К кому же? — тревожно спросил герцог.

— Не знаю. Быть может, к принцу Конде.

— Да, это вероятно, — ответил Франсуа.

— Впрочем, — заметил Генрих, — я могу узнать, кого наметил он в вожди.

Франсуа побледнел как смерть.

— Но гугеноты, — продолжал Генрих, — не единодушны, и де Муи, как он ни безупречен и ни храбр, все же является представителем только одной их части. Другая же часть, и немалая, не утратила надежды возвести на трон Генриха Наваррского, который вначале поколебался, но потом мог раздумать.

— Вы так полагаете?

— Я каждый день вижу доказательства этому. Вы заметили, из кого состоял тот отряд, который присоединился к нам на охоте?

— Да, из обращенных дворян-гугенотов.

— Вы узнали их начальника, который подал мне знак?

— Да, это виконт Тюрен.

— Вы поняли, чего они хотели от меня?

— Да, они предлагали вам бежать.

— Как видите, — сказал Генрих встревоженному герцогу, — есть вторая партия, которая все еще рассчитывает на меня.

— Вторая партия?

— Да. И, повторяю, очень сильная. Таким образом, чтоб обеспечить себе успех, надо объединить эти две партии — Тюрена и де Муи. Заговор ширится, войска размещены и ждут только сигнала. Это крайне напряженное положение требует быстрой развязки, и у меня созрели два решения, между которыми я до сих пор колеблюсь. Поэтому я и пришел посоветоваться с вами, как со своим другом.

— Скажите лучше — как со своим братом.

— Да, как с братом, — подтвердил Генрих.

— Говорите, я слушаю.

— Прежде всего, я должен объяснить вам мое душевное состояние. Никаких стремлений, никакого честолюбия у меня нет, да и нет нужных для этого способностей, — я простой деревенский дворянин, бедный, чувствительный и робкий; деятельность заговорщика представляется мне связанной с такими неприятностями, которые не вознаграждаются даже твердой надеждой на получение короны.

— Нет, брат мой, — ответил Франсуа, — вы заблуждаетесь относительно себя: печально положение наследника царственного дома, когда все его благосостояние ограничено межевым камнем на отцовском поле, а весь почет — почетом от одного слуги; и я не очень верю тому, что вы мне говорите.

— Но тем не менее все, что я говорю вам, — правда, и настолько, что, будь у меня настоящий друг, я готов отказаться в его пользу от власти, которую мне предлагают заинтересованные во мне люди; но, — прибавил он со вздохом, — такого друга у меня нет.

— Так ли? Вы, несомненно, ошибаетесь.

— Святая пятница! Нет! — сказал Генрих. — Кроме вас, мой брат, нет никого, кто любил бы меня. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы ужасные междоусобия обратились в мертворожденную попытку выдвинуть на свет божий кого-нибудь… недостойного… и я предпочитаю поставить в известность моего брата — короля о том, что происходит. Я никого не назову, не скажу, где и когда, а только предотвращу огромное несчастье.

— Великий боже! — воскликнул герцог Алансонский, не в силах подавить чувство ужаса. — Что вы говорите!.. И кто? Вы, единственная надежда протестантской партии со времени смерти адмирала! Вы, гугенот, правда, обращенный, но, как думают, плохо обращенный, — вы занесете нож над вашими собратьями! Генрих, Генрих! Неужели вы не понимаете, что, поступив так, вы устроите вторую Варфоломеевскую ночь всем гугенотам королевства? Точно вы не знаете, что Екатерина спит и видит, как бы дорезать всех, кто уцелел?

И герцог с красными пятнами на лице, дрожа от ужаса, стиснул руку Генриха, умоляя отказаться от этого решения, которое губило его самого.

— Вот что! — удивленно воскликнул Генрих Наваррский. — Неужели вы думаете, это повлечет за собой столько несчастий? Мне кажется, что, заручившись словом короля, я гарантирую жизнь заговорщикам.

— Слово короля Карла Девятого? Генрих, разве он не дал слово адмиралу? Разве он не дал его и Телиньи? Да, наконец, вам лично? Говорю вам, Генрих: поступив так, вы всех погубите; не только гугенотов, но и всех тех, кто был с ним косвенно или прямо связан.

Король с минуту как будто размышлял.

— Если бы я был при этом дворе королевским принцем, имеющим значение, — сказал он, — я бы поступил иначе. Например, будь я на вашем месте, Франсуа, то есть принцем французского царствующего дома, возможным наследником престола…

Герцог иронически покачал головой.

— Как бы вы поступили на моем месте? — спросил он.

— На вашем месте я бы стал во главе движения, чтобы направлять его, — ответил Генрих. — Тогда бы мое имя, мой политический вес ручались перед моей совестью за жизнь мятежников, и из предприятия, которое в противном случае может нанести величайший вред Франции, я бы извлек пользу прежде всего для себя, а может быть, и для короля.

Герцогу так приятно было слышать эти слова, что его страх почти исчез.

— И вы думаете, — спросил он, — что это возможно и избавит нас от тех бедствий, которые вы предвидите в противном случае?

— Думаю, да, — ответил Генрих. — Гугеноты любят вас. Ваша внешняя скромность, ваше высокое и в то же время внушающее участие положение, наконец, ваша благосклонность к приверженцам протестантской веры побудят их служить вам.

— Но в протестантской партии раскол, — сказал герцог. — Будут ли за меня ваши сторонники?

— Я думаю, что сумею их уговорить.

— Как?

— Во-первых, мне доверяют их вожди; во-вторых, они будут опасаться за свою участь, так как ваша светлость, зная их имена…

— Но кто же мне скажет их имена?

— Я, святая пятница!

— И вы это сделаете?

— Послушайте, Франсуа, я уже сказал вам, что из всего здешнего двора я не люблю никого, кроме вас; происходит это, несомненно, оттого, что вас преследуют так же, как и меня; да и моя жена никого так не любит, как вас…

Герцог Алансонский покраснел от удовольствия.

— Поверьте, брат мой, — продолжал Генрих, — возьмите это дело в свои руки и царствуйте в Наварре. И если вы обеспечите мне место за вашим столом и хороший лес для охоты, я почту себя счастливым.

— Царствовать в Наварре! — сказал герцог. — Но если…

— …герцог Анжуйский будет провозглашен польским королем, да? Я за вас заканчиваю вашу мысль.

Франсуа с некоторым страхом посмотрел на Генриха.

— Так слушайте, Франсуа! — продолжал Генрих. — Поскольку я от вас ничего не скрываю, то выскажу свои соображения на эту тему: предположим, герцог Анжуйский становится королем Польским, а в это время наш брат Карл — не дай бог! — умирает, то ведь от По до Парижа двести лье, тогда как от Варшавы до Парижа — четыреста: следовательно, вы будете здесь и наследуете Карлу, когда король Польский только еще узнает, что французский престол свободен. После этого, Франсуа, если вы будете довольны мной, то вернете Наваррское королевство, которое будет лишь зубцом в вашей короне; и только при этом условии я его приму. В самом худшем случае вы останетесь королем Наварры и станете родоначальником новой династии, продолжая жить по-семейному со мной и с моей семьей. А кто вы здесь? Несчастный, преследуемый принц, жалкий третий сын, раб двух старших, которого по любой прихоти могут засадить в Бастилию.

— Да, да, — ответил Франсуа, — я это чувствую так же хорошо, как плохо понимаю, почему вы сами отказываетесь от этого плана и предлагаете его мне? Неужели у вас ничего не бьется здесь?

И герцог Алансонский положил руку на сердце Генриха.

— Бывают неподъемные ноши, — улыбнулся король, — а этот груз я даже не стану пытаться поднимать. Я так боюсь самого усилия, что у меня пропадает всякое желание завладеть грузом.

— Итак, Генрих, вы действительно отказываетесь?

— Я это сказал де Муи и повторяю вам.

— Но в таких делах, мой милый брат, не только говорят, а доказывают делом.

Король свободно вздохнул, как борец, почувствовавший, что спина противника начинает слабеть.

— Я докажу это сегодня же, — ответил он. — В девять часов вечера и список вождей, и план их действий будут у вас. Акт о моем отречении я уже вручил де Муи.

Франсуа взял руку Генриха и с чувством пожал ее обеими руками.

В эту минуту к герцогу Алансонскому вошла Екатерина, и, как обычно, без доклада.

— Вместе! Как два хороших брата! — улыбаясь, сказала королева-мать.

— Надеюсь! — произнес король Наваррский, полностью владея собой, тогда как герцог Алансонский побледнел от страха.

Затем Генрих отошел на несколько шагов, чтобы дать Екатерине возможность поговорить с сыном.

Королева-мать вынула из своей сумочки дорогую, превосходно сделанную вещицу.

— Эта застежка сделана во Флоренции, — сказала она сыну, — я дарю ее вам, чтобы носить на поясе и пристегивать к ней шпагу. — Затем шепотом добавила: — Если сегодня вечером вы услышите шум в комнате вашего зятя Генриха, не выходите.

Франсуа сжал руку матери, говоря:

— Не разрешите ли показать ему застежку, которую вы мне подарили?

— Можете сделать еще лучше: подарите от вашего и моего имени, потому что я заказала для него такую же.

— Слышите, Генрих, — промолвил Франсуа, — моя милая матушка принесла мне эту драгоценную вещичку и делает ее еще драгоценнее, разрешая подарить вам.

Генрих пришел в восторг от изящной застежки и рассыпался в благодарностях. Когда его красноречие исчерпалось, Екатерина сказала сыну:

— Я чувствую себя немного нездоровой и пойду прилягу; ваш брат Карл очень устал после охоты и тоже ляжет спать. Поэтому сегодня вечером семейного ужина не будет, всем подадут ужин в комнаты. Ах, Генрих! Я и забыла похвалить вас за ваше мужество и ловкость: вы спасли жизнь вашему королю и брату! Вы будете вознаграждены за это.

— Мадам, я уже вознагражден! — с поклоном ответил Генрих.

— Сознанием исполненного долга? — спросила Екатерина. — Этого недостаточно; будьте уверены, что мы с Карлом не останемся в долгу и что-нибудь придумаем…

— От вас, мадам, и от моего дорогого брата Карла все будет принято, как благо.

И, раскланявшись, он вышел.

«Эге, мой братец Франсуа! — подумал, выйдя, Генрих. — Теперь я уверен, что уеду не один и что заговор, имевший только тело, будет иметь и голову. Но необходимо быть настороже. Екатерина сделала мне подарок, Екатерина обещала мне награду: тут скрыта какая-то дьявольская штука! Надо сегодня вечером поговорить с Марго».

IV

Благодарность короля Карла IX

Морвель провел часть дня в Оружейной палате короля, но когда подошло время возвращения с охоты, Екатерина велела отвести его с подручными к себе в молельню. Как только Карл вернулся в Лувр, кормилица сказала ему, что какой-то человек провел часть дня в его кабинете. Карл IX сначала страшно рассердился, что в его покои допустили постороннего, но затем попросил Мадлон описать внешность этого человека, и когда она сказала, что это тот самый человек, который однажды был у него, король догадался, что речь идет о Морвеле. Вспомнив о приказе, вырванном у него матерью сегодня утром, он все понял.

— Ого! В тот самый день, когда он спас мне жизнь! — пробурчал Карл. — Время выбрано неудачно.

Он уже сделал несколько шагов, собираясь идти к матери, но его остановила одна мысль: «Клянусь Богом! Если я заговорю с ней об этом, то конца не будет спорам! Лучше будем действовать каждый по-своему».

— Кормилица, — сказал он, — запри все двери и сообщи королеве Елизавете13, что я плохо себя чувствую после падения и эту ночь проведу в своей комнате.

Кормилица пошла исполнить приказание, а Карл, стремясь скоротать время, сел писать стихи.

За этим занятием он провел несколько часов. И когда пробило девять, он думал, что еще только семь. Карл сосчитал удары и встал с места.

— Черт возьми! Пора! — проговорил он.

Взяв плащ и шляпу, он вышел в потайную дверь, пробитую по его приказу в деревянной обшивке стены; о ней не знала даже Екатерина.

Карл IX направился в покои Генриха, но тот прямо от герцога Алансонского зашел к себе только переодеться и тотчас удалился.

«Наверно, он пошел ужинать к Марго, — подумал король. — Насколько я могу судить, у них теперь прекрасные отношения».

И Карл направился в покои сестры.

После охоты Маргарита привела к себе герцогиню Неверскую, Коконнаса и Ла Моля и вместе с ними подкреплялась сладкими пирожками и вареньем.

Карл IX постучал во входную дверь; ее открыла Жийона, но при виде короля так перепугалась, что едва нашла в себе силы сделать реверанс и, вместо того чтобы немедленно предупредить свою госпожу о приходе августейшего гостя, только ахнула и впустила его.

Король прошел через переднюю и, услышав взрывы смеха, двинулся на голоса к столовой.

«Бедняга Генрих! — размышлял король. — Он веселится, не чувствуя приближения беды».

— Это я, — сказал он громко, приподняв занавес и выставив веселое лицо.

Маргарита вскрикнула от страха; несмотря на веселое выражение королевского лица, оно подействовало на нее, как вид Медузы. Сидя против занавеса, она сразу узнала короля.

Двое мужчин сидели спиной ко входу.

— Его величество! — с ужасом воскликнула Маргарита и встала с места.

В то время как трое сотрапезников застыли, потеряв от страха способность думать, Коконнас сохранил ясное сознание. Он тоже вскочил с места, но так неловко, что опрокинул стол и свалил все на пол — посуду, стаканы, всевозможные блюда и свечи.

На минуту воцарилась полная темнота и мертвая тишина.

— Удирай! — тихо сказал Коконнас Ла Молю. — Смелей! Смелей!

Ла Моль не заставил просить себя вторично: он бросился к стене и стал ощупывать ее руками, стремясь попасть в спальню и спрятаться в знакомом кабинете. Но только он переступил порог спальни, как столкнулся с другим мужчиной, который только что вошел туда потайным ходом.

— Что это значит? — спросил Карл IX тоном, в котором послышалась нотка раздражения. — Разве я враг пирушек, что при моем появлении происходит такая кутерьма? Эй, Анрио! Анрио! Где ты? Отвечай!

— Мы спасены! — прошептала Маргарита, хватая чью-то руку и принимая ее за руку Ла Моля. — Король думает, что мой муж участвует в пирушке.

— Я оставлю его в этом заблуждении, мадам, — успокойтесь, — ответил Генрих в тон Маргарите.

— Великий боже! — произнесла она, выпуская руку, оказавшуюся рукой короля Наваррского.

— Тише! — сказал Генрих.

— Тысяча чертей! Что вы там шепчетесь? — крикнул Карл. — Генрих, отвечайте, где вы?

— Я здесь, сир, — произнес король Наваррский.

— Черт возьми! — пробормотал Коконнас, затаившись в углу с герцогиней Неверской. — Час от часу не легче!

— Теперь мы окончательно погибли, — прошептала Анриетта.

Тем временем Коконнас, понимая, что рано или поздно придется зажечь свечи, решил, что лучше это сделать раньше; пьемонтец выпустил руку герцогини Неверской, нашел среди упавших предметов сервировки подсвечник, подошел к жаровне для подогревания кушаний, раздул уголек и зажег от него свечу.

Комната осветилась. Карл IX внимательно осмотрел ее. Генрих стоял рядом со своей женой; герцогиня Неверская жалась в углу одна; а Коконнас, посреди комнаты с подсвечником в руке, освещал всю сцену.

— Извините, братец, — сказала Маргарита, — мы вас не ожидали.

— Поэтому, ваше величество, как вы изволили видеть, вы нас так и напугали! — заметила Анриетта.

— Да я и сам, — добавил Генрих, догадываясь обо всем, — как видно, перепугался не на шутку, потому что, вставая, опрокинул стол.

Коконнас бросил на короля Наваррского взгляд, казалось, говоривший: «Замечательно! Вот это муж так муж — все понимает с полуслова».

— Какой переполох! — повторил Карл IX. — Анрио, твой ужин на полу. Идем заканчивать его в другом месте; сегодня я буду кутить с тобой.

— Неужели, сир! — сказал Генрих. — Ваше величество делает мне честь?

— Да, мое величество делает тебе честь увести тебя из Лувра. Марго, одолжи его мне; завтра утром я его верну.

— Что вы, братец?! — ответила Маргарита. — Вам не требуется разрешения — вы здесь хозяин.

— Сир, я пойду к себе взять другой плащ и через минуту вернусь сюда.

— Не надо, Анрио; тот, что на тебе, вполне хорош.

— Но, сир… — попытался возразить Беарнец.

— Говорят, не ходи к себе, тысяча чертей! Не понимаешь, что тебе говорят? Идем со мной.

— Да, да, ступайте! — вдруг спохватилась Маргарита и сжала мужу локоть, догадавшись по особенному выражению глаз короля, что говорит он неспроста.

— Я готов, сир, — сказал Генрих. Но Карл перевел взгляд на Коконнаса, который, продолжая выполнять обязанности осветителя, зажигал другие свечи.

— Кто этот дворянин? — спросил он у короля Наваррского, в упор глядя на пьемонтца. — Уж не Ла Моль ли?

«Кто это ему наговорил про Ла Моля?» — подумала Маргарита.

— Нет, сир, — ответил Генрих. — Здесь нет Ла Моля, и жаль, что нет, а то я имел бы честь представить его вашему величеству вместе с его другом — месье Коконнасом; они неразлучны, и оба служат у герцога Алансонского.

— Так-так! У знаменитого стрелка! — произнес Карл. — Ну хорошо.

Потом спросил, насупив брови:

— А этот Ла Моль не гугенот?

— Обращенный, сир, — подтвердил Генрих, — и я отвечаю за него, как за себя.

— Если вы, Анрио, после того что сегодня сделали, отвечаете за кого-нибудь, то я не имею права в нем сомневаться. Но все равно, мне бы хотелось посмотреть на этого месье де Ла Моля. Ну, что ж, сделаю это как-нибудь в другой раз.

Еще раз внимательно осмотрев комнату, Карл IX поцеловал Маргариту и, взяв под руку короля Наваррского, увел его с собой. У выхода из Лувра Генрих было остановился, чтобы сказать что-то часовому.

— Идем, идем! Не задерживайся, Анрио, — поторопил его Карл. — Если я говорю, что воздух Лувра сегодня тебе вреден, так верь же мне, черт тебя возьми!

«Святая пятница! — подумал Генрих. — А как же де Муи? Что будет с ним у меня в комнате? Ведь он один! Хорошо, если воздух Лувра, вредный для меня, не окажется еще вреднее для него!»

— Да, вот что! — сказал Карл IX, когда они прошли подъемный мост. — Ты не возражаешь, что молодцы герцога Алансонского ухаживают за твоей женой?

— В чем это выражается, сир?

— А разве этот месье Коконнас не строит глазки твоей Марго?

— Кто вам сказал, сир?

— Да уж говорили! — ответил король.

— Это просто шутка, сир; месье Коконнас строит глазки, это верно, но только герцогине Неверской.

— Вот как!

— Ручаюсь вашему величеству, что это так.

Карл IX расхохотался.

— Ладно, — заметил он, — пусть только герцог Гиз начнет сплетничать, я ему утру нос, рассказав о проделках его невестки. Впрочем, — сказал он, подумав, — я не знаю, кого он имел в виду, — месье Коконнаса или месье де Ла Моля.

— Ни того ни другого, сир, — заявил Генрих. — За чувства моей жены я отвечаю.

— Вот это хорошо, Анрио! Хорошо! — воскликнул король. — Люблю тебя, когда ты такой. Клянусь честью, ты молодец! Думаю, что мне будет трудно обойтись без тебя.

Сказав это, он свистнул особенным образом, и тотчас четверо дворян, ждавших на углу улицы Бове, подошли к ним, и вся компания углубилась в город. Пробило десять часов.

Когда король и Генрих ушли от Маргариты, она спросила:

— Так как же? Сядем опять за стол?

— Нет, нет, — ответила герцогиня Неверская, — я натерпелась такого страха! Да здравствует домик в переулке Клош-Персе! Туда не войдешь без предварительной осады, там наши молодцы-кавалеры имеют право пустить в ход шпаги. Месье Коконнас, что вы ищете в шкафах и под диванами?

— Моего друга Ла Моля, — пояснил пьемонтец.

— Поищите лучше около моей спальни, — сказала Маргарита, — там есть такой кабинет…

— Хорошо, — ответил Коконнас, — уже иду.

И направился в спальню.

— Ну, как там наши дела? — послышалось из темноты.

— Ага! Дьявольщина! Мы дошли до десерта.

— А король Наваррский?

— Он ничего не видит. Превосходный муж! Желаю такого же моей жене. Но боюсь, что такой у нее будет только во втором браке.

— А король Карл?

— А король — другое дело; он увел мужа.

— Правда?

— Да уж говорю тебе. Кроме того, он сделал мне честь, посмотрев на меня искоса, когда узнал, что я состою на службе у герцога Алансонского, и совсем косо — когда узнал, что я твой друг.

— Неужели ты думаешь, что ему говорили обо мне?

— Боюсь, не наговорили ли чересчур много. Но дело сейчас не в этом; по-видимому, наши дамы собираются совершить паломничество на улицу Руа-де-Сисиль, а мы будем конвоировать паломниц.

— Нельзя! Ты же сам знаешь.

— Нельзя? Почему?

— Ведь мы сегодня дежурим у его королевского высочества.

— Дьявольщина! Верно! Я все забываю, что у нас есть чин и мы имели честь превратиться из дворян в лакеи.

Друзья подошли к королеве и герцогине Неверской и объяснили, что они должны быть при герцоге хотя бы в то время, когда он будет укладываться спать.

— Хорошо, — сказала герцогиня Неверская, — но мы уходим из дому.

— А можно узнать — куда? — спросил Коконнас.

— Вы слишком любопытны, — ответила герцогиня. — Quaere et invenies14.

Молодые люди раскланялись и со всех ног побежали наверх, к герцогу Алансонскому.

Тот был в кабинете и, видимо, уже ждал их.

— Ай-ай! Вы очень запоздали, господа.

— Только что пробило десять, ваше высочество.

Герцог вынул из кармашка часы и посмотрел.

— Верно, — произнес он. — Но в Лувре уже все легли спать.

— Да, ваше высочество, мы к вашим услугам. Прикажете впустить в спальню вашего высочества дворян, дежурящих при вашем отходе ко сну?

— Наоборот, пройдите в маленький зал и отправьте всех по домам.

Молодые люди исполнили распоряжение, которое никого не удивило, принимая во внимание характер герцога, и затем вернулись.

— Ваше высочество, — обратился к герцогу Коконнас, — вы ляжете спать или будете работать?

— Вы свободны до завтрашнего дня.

— Эге! Как видно, сегодня весь Лувр не ночует дома, — шепнул Коконнас на ухо Ла Молю, — все беса празднуют, а чем мы хуже?

И молодые люди, прыгая через ступеньки, побежали к себе наверх, схватили шпаги и плащи, кинулись вслед за своими дамами и нагнали их на углу переулка Кок-Сент-Оноре.

В это время герцог Алансонский заперся у себя в спальне и, напрягая слух и зрение, стал ждать тех чрезвычайных событий, о которых его предупреждала королева-мать.

13 Елизавета Австрийская — жена Карла IX.

14 Ищи и найдешь (лат.).

V

Бог располагает

Как верно заметил герцог Алансонский, в Лувре царила полная тишина.

Королева Маргарита с герцогиней Неверской отправились в переулок Тизон. Коконнас и Ла Моль пошли их провожать. Король и Генрих разгуливали где-то в городе. Герцог Алансонский затаился у себя и со смутной тревогой ждал событий, предсказанных королевой-матерью. Наконец сама Екатерина улеглась в постель, а мадам де Сов, сидя у изголовья ее кровати, читала вслух итальянские новеллы, очень смешившие эту милую королеву.

У Екатерины уже давно не было такого хорошего настроения. С большим аппетитом поужинав в обществе своих дам, посоветовавшись с врачом, подсчитав домашние расходы за истекший день, она заказала молебен за успех некоего предприятия, важного, как она сказала, для благополучия ее детей. Это был ее обычай — впрочем, обычай общефлорентийский — заказывать при известных обстоятельствах молебны и обедни, назначение которых было известно только заказчику и Богу.

Она даже успела еще раз принять Рене и выбрать несколько новинок из его ароматных подушечек и обширного набора всякой парфюмерии.

— Пошлите узнать, — обратилась она к слугам, — дома ли моя дочь, королева Наваррская, и если она дома, то пусть ее попросят прийти посидеть со мной.

Паж, получивший это приказание, вышел и через минуту вернулся в сопровождении Жийоны.

— Я посылала за госпожой, а не за ее фрейлиной, — строго заметила королева-мать.

— Мадам, — ответила Жийона, — я сочла своим долгом лично явиться к вашему величеству, чтобы сообщить, что королева Наваррская вышла из дома вместе со своей подругой, герцогиней Неверской.

— Ушла из дома так поздно? — нахмурилась Екатерина. — Куда же она могла пойти?

— Смотреть алхимические опыты, — ответила Жийона, — которые будут происходить в доме Гизов, в павильоне герцогини Неверской.

— А когда она вернется? — спросила королева-мать.

— Опыты продлятся до глубокой ночи, — ответила Жийона, — и весьма возможно, что ее величество королева Наваррская останется у герцогини Неверской до завтрашнего дня.

— Счастливица эта королева Наваррская, — как бы про себя заметила Екатерина, — она королева, а у нее есть друзья; она носит корону, зовется «ваше величество», а у нее нет подданных, — какая счастливица!

После этого своеобразного замечания, вызвавшего затаенную улыбку у присутствующих, Екатерина сказала Жийоне:

— Впрочем, если она ушла из дома… Ведь вы говорите, что она ушла?

— С полчаса тому назад, мадам.

— Ну, тем лучше. Ступайте.

Жийона поклонилась и вышла.

— Продолжайте чтение, Шарлотта, — приказала королева-мать.

Мадам де Сов начала читать.

Минут через десять Екатерина прервала чтение, сказав:

— Ах да! Пусть удалят охрану из галереи.

Это был сигнал, которого дожидался Морвель.

Приказание королевы-матери было исполнено, и мадам де Сов снова принялась за чтение новеллы.

Она читала уже с четверть часа, в полной тишине, как вдруг до королевской опочивальни донесся протяжный и такой ужасный крик, что у присутствующих волосы встали дыбом. Вслед за ним раздался пистолетный выстрел.

— Что с вами, Карлотта? Почему вы перестали читать? — спросила Екатерина.

— Мадам, разве вы не слышали? — побледнев, произнесла молодая дама.

— Что? — удивилась Екатерина.

— Крик.

— …и пистолетный выстрел, — добавил командир охраны.

— Крик? Пистолетный выстрел?.. Я ничего не слышала, — сказала Екатерина. — А кроме того, и крик, и пистолетный выстрел — разве это редкость в Лувре? Читайте, Карлотта, читайте!

— Прислушайтесь, мадам, — проговорила мадам де Сов, в то время как командир охраны стоял, положив руку на эфес шпаги и не смея выйти из спальни без разрешения Екатерины, — слышите? Топот, ругательства!

— Мадам, не надо ли узнать, в чем дело? — спросил командир охраны.

— Это лишнее, месье, оставайтесь на своем месте, — сказала Екатерина, приподнимаясь на локте, как будто для того, чтобы подчеркнуть неоспоримость приказания. — А кто будет охранять меня в случае тревоги?.. Да это передрались какие-нибудь пьяные швейцарцы.

Спокойствие королевы-матери, с одной стороны, и ужас, охвативший всех остальных, с другой, так явно противоречили друг другу, что мадам де Сов, несмотря на свою робость, пытливо посмотрела на королеву-мать.

— Мадам, но ведь похоже на то, что там кого-то убивают!

— Ну кого там могут убивать?

— Да короля Наваррского! Шум доносится из его покоев.

— Дура! — воскликнула королева-мать, которая, при всем своем самообладании, начала волноваться и забормотала какую-то молитву. — Этой дуре всюду чудится ее король Наваррский!

— Боже мой! Боже мой! — произнесла мадам де Сов, откидываясь на спинку кресла.

— Все закончилось, закончилось! — сказала Екатерина. — Командир, — продолжала она, обращаясь к де Нансе, — я надеюсь, что виновники этого беспорядка завтра будут сурово наказаны. Продолжайте чтение, Карлотта.

Она откинулась на подушку, изображая полное равнодушие ко всему происходящему, но это равнодушие очень походило на изнеможение, судя по крупным каплям пота, выступившим на ее лице.

Мадам де Сов повиновалась строгому приказу, но лишь ее глаза и губы участвовали в чтении; мысли же витали в другом месте, она чувствовала, что над головой возлюбленного нависла страшная опасность. Через несколько минут эта внутренняя борьба между взволнованными чувствами и требованиями этикета так угнетающе подействовала на мадам де Сов, что голос перешел в какой-то невнятный звук, книга выскользнула из рук и она упала в обморок.

Вдруг снова раздался шум, который был еще громче прежнего; быстрый топот ног прокатился по коридору; два выстрела громыхнули так, что задребезжали стекла. Королева, изумленная затянувшейся борьбой, приподнялась на постели, бледная, с широко раскрытыми глазами. Командир охраны хотел выбежать в коридор, но Екатерина остановила его, сказав:

— Все оставайтесь здесь, я сама пойду узнать, в чем дело.

А вот что происходило в это время — или, вернее, уже произошло.

Утром де Муи получил через Ортона ключ от спальни Генриха Наваррского. В полый стержень ключа была засунута свернутая трубочкой записка. Де Муи при помощи булавки вынул ее. В записке был пароль для прохода в Лувр на ближайшую ночь.

Кроме этого, Ортон на словах передал де Муи приглашение Генриха явиться в Лувр в десять часов вечера.

В половине десятого де Муи надел крепкую, не раз испытанную кирасу, сверху натянул шелковый колет, прицепил шпагу, засунул за пояс пистолеты и прикрыл все это пресловутым вишневым плащом, таким же, как у Ла Моля.

Мы уже знаем, что Генрих, прежде чем зайти к себе, решил навестить Маргариту и, пройдя к ней по потайной лестнице, как раз вовремя успел втолкнуть Ла Моля в спальню своей супруги и занять его место в столовой, куда уже вошел король. Это произошло в ту самую минуту, когда де Муи благодаря присланному Генрихом паролю и знаменитому вишневому плащу вошел в пропускную калитку Лувра. Молодой человек, стараясь как можно лучше подражать походке Ла Моля, поднялся наверх, к королю Наваррскому. В передней он застал Ортона, который его ждал.

— Сир де Муи, — сказал горец, — король вышел из Лувра, но приказал мне провести вас к нему в спальню и просить подождать. Если он очень запоздает, то ложитесь спать на его кровати.

Де Муи вошел в спальню без дальнейших объяснений, так как все сказанное Ортоном было лишь повторением того, что он уже сообщил утром.

Чтобы не терять времени, де Муи взял перо и чернила и, подойдя к висевшей на стене превосходной карте Франции, стал высчитывать и вычерчивать перегоны между Парижем и По.

На эту работу ушло всего четверть часа, и, закончив ее, де Муи не знал, чем себя занять.

Он несколько раз прошелся по комнате, протер глаза, зевнул, сел, потом встал и опять сел. Наконец, воспользовавшись предложением Генриха и свободой обращения, существовавшей тогда между владетельными особами и их дворянами, де Муи положил на ночной столик пистолеты, поставил на него лампу, разлегся на кровати с темными занавесками, стоявшей в глубине комнаты, положил у бедра обнаженную шпагу и в полной уверенности, что его не застигнут врасплох, так как в соседней комнате был слуга, заснул крепким сном, и вскоре его храп стал эхом перекатываться под сводом балдахина, высившегося над кроватью. Де Муи храпел, как подобает настоящему рубаке, и мог поспорить в этом отношении с самим королем Наваррским.

В это время семь человек с кинжалами на поясах и с обнаженными шпагами в руках молча крались по коридору, в который выходила дверь покоев короля Наваррского и маленькая дверь покоев королевы-матери.

Один из семи шел впереди. Кроме обнаженной шпаги и большого, похожего на охотничий нож кинжала, к его поясу серебряными застежками были прицеплены два неизменных пистолета.

Этим человеком был Морвель.

Подойдя к двери Генриха Наваррского, он остановился.

— Вы уверены, что часовые удалены из коридора? — спросил он одного из своих спутников, видимо, начальника отряда.

— Ни на одном посту нет охраны, — ответил тот.

— Хорошо, — сказал Морвель, — теперь надо узнать, дома ли человек, который нам нужен.

— Но ведь это покои короля Наваррского, — возразил начальник, хватая за руку Морвеля, уже взявшегося за дверной молоток.

— А кто вам говорит, что это не его покои? — спросил тот.

Все переглянулись в полном изумлении, а начальник даже отступил назад.

— Фью-ю-ю! — свистнул он. — Как? Арестовать кого-нибудь в такое время, да еще в покоях короля Наваррского?

— А что вы скажете, — спросил Морвель, — когда узнаете, что тот, кого вы должны сейчас арестовать, — сам король Наваррский?

— Скажу, что это дело очень важное, и без приказа, подписанного рукой короля Карла…

— Читайте, — прервал его Морвель. И, вынув из-под колета приказ, врученный ему Екатериной, подал его начальнику.

— Хорошо, — произнес начальник, прочитав приказ, — не могу ничего возразить.

— И вы готовы его исполнить?

— Я готов.

— А вы? — продолжал Морвель, обращаясь к остальным.

Они почтительно поклонились.

— Выслушайте меня, — сказал Морвель, — вот план действий: двое остаются у этой двери, двое станут у спальни и двое войдут туда со мной.

— Дальше? — спросил начальник.

— Слушайте внимательно: все должно быть сделано в полной тишине; никаких криков, никакого шума; всякое нарушение этого приказа будет караться смертью.

— Ну, ну! У него разрешение на все! — сказал начальник тому, кто должен был идти вместе с ним за Морвелем.

— Без исключения, — подтвердил Морвель.

— Бедняга король Наваррский, теперь ему несдобровать. Видно, так уж ему на роду написано.

— …и на бумаге, — добавил Морвель, забирая у начальника приказ и снова засовывая его за пазуху.

Он вставил в замочную скважину ключ, который дала ему Екатерина, и, оставив двух человек у входной двери, вошел с четырьмя другими в переднюю.

— Ага! — произнес Морвель, услышав раскатистый храп де Муи, раздававшийся даже в передней. — Как видно, мы найдем того, кто нам нужен.

Ортон, думая, что это вернулся его хозяин, тотчас вышел навстречу и столкнулся с пятью вооруженными людьми, уже вошедшими в первую комнату.

Увидев зловещее лицо Морвеля, по прозвищу Королевский Истребитель, верный слуга отступил назад и загородил собой дверь в следующую комнату.

— Кто вы такой? — спросил Ортон. — Что вам нужно?

— Именем короля — где твой господин? — вскричал Морвель.

— Мой господин?

— Да, где король Наваррский?

— Короля Наваррского нет дома, — сказал Ортон, не отходя от двери, — значит, вам незачем входить.

— Отговорки! Ложь! — воскликнул Морвель. — Ну-ка отойди!

Беарнцы вообще упрямы, и этот заворчал, как горская овчарка, и, не оробев, ответил:

— Не войдете! Короля здесь нет. — И с этими словами он вцепился в дверь.

Морвель подал знак. Все четверо набросились на упрямца и стали отрывать его от наличника, за который он ухватился; тогда Ортон решил крикнуть, но убийца зажал ему рот рукой. Верный слуга жестоко укусил его в ладонь. Морвель с глухим стоном отдернул руку и ударил его по голове эфесом шпаги. Ортон зашатался и, крикнув: «К оружию! К оружию!» — упал; голос его прервался, и он потерял сознание.

Убийцы перешагнули через его тело, двое остались у двери, а двое других под предводительством Морвеля вошли в спальню.

При свете лампы, горевшей на ночном столике, они увидели кровать, но полог был задернут.

— Ого! А он перестал храпеть, — заметил начальник.

— Бери! — приказал Морвель.

При звуке его голоса из-за полога раздался хриплый крик, скорее похожий на рычание льва, чем на голос человека. Полог стремительно распахнулся, и убийцы увидели мужчину в кирасе и в шлеме, закрывавшем голову до самых глаз, — он сидел на кровати, положив обнаженную шпагу на колени и держа в каждой руке по пистолету.

Едва успев разглядеть лицо и узнать де Муи, Морвель почувствовал, что волосы на голове шевелятся и встают дыбом; его лицо страшно побледнело, рот наполнился слюной, он попятился назад, как будто перед ним было привидение.

Вдруг молодой человек встал и шагнул вперед на то же расстояние, на которое отступил Морвель, — казалось, что тот, кому грозили смертью, наступал, а насильник бежал от него.

— Ага, злодей! — глухим голосом сказал де Муи. — Ты пришел убить меня, как убил моего отца?!

Только двое, вошедших в опочивальню короля вместе с Морвелем, слышали эти грозные слова и видели, что в лоб убийцы направилось пистолетное дуло. В то мгновение, когда де Муи нажал на курок, Морвель упал на колени; раздался выстрел; один из стражей, находившихся позади него и оказавшийся под прицелом вследствие этой уловки, свалился замертво, получив пулю в сердце. Морвель тотчас же ответил выстрелом, но пуля расплющилась о кирасу де Муи.

Де Муи, моментально измерив глазами расстояние, весь собрался для прыжка, одним махом шпаги раскроил череп другому стражу, мгновенно сделал поворот к Морвелю, и они скрестили оружие.

Бой был короткий, но жестокий. На четвертой схватке Морвель почувствовал у себя в горле холод пронзавшей стали; он сдавленно вскрикнул, упал навзничь и, падая, опрокинул лампу, которая тут же потухла.

Тогда де Муи, сильный и ловкий, как гомеровский герой, пользуясь внезапной темнотой, стремглав бросился в переднюю, сбил с ног одного стража, оттолкнул другого, мелькнул, как молния, мимо двух, стоявших у входной двери, выпустил еще две пули, оставившие выбоины на стенах коридора, и теперь уже мог считать себя спасенным, имея еще один заряд в пистолете в придачу к шпаге, наносившей такие страшные удары.

На одно мгновение де Муи задумался, куда ему бежать: к герцогу Алансонскому, как будто бы открывшему в то время свою дверь, или попытаться уйти из Лувра. Он выбрал последнее, не очень быстро пробежал по галереям, одним скачком перемахнул через десять ступенек вниз, к пропускной калитке, сказал пароль и проскользнул мимо часовых, крича:

— Бегите туда: там убивают по приказанию короля!

Благодаря растерянности караульных, озадаченных этими словами, тем более что им предшествовали выстрелы, де Муи спокойно дошел до переулка Кок и скрылся в темноте, не получив ни одной царапины.

Это произошло как раз в то время, когда Екатерина остановила командира своей охраны, сказав ему:

— Побудьте здесь, я сама посмотрю, что там происходит.

— Мадам, — ответил командир, — опасность, которой может подвергнуться ваше величество, требует, чтобы я вас сопровождал.

— Останьтесь здесь, месье! — велела Екатерина уже более властным тоном. — У королей есть более надежная охрана, чем меч.

Командир остался в комнате.

Королева-мать взяла лампу, сунула ноги в бархатные ночные туфли, вышла из своей спальни в коридор, еще наполненный пороховым дымом, и двинулась, бесстрастная, невозмутимая, как призрак, к покоям короля Наваррского.

Всюду царила тишина. Екатерина подошла к двери, переступила через порог и прежде всего увидела в передней Ортона, лежавшего без чувств.

— Так! Вот слуга. Очевидно, дальше найдем и господина!

И она вошла в следующую дверь; здесь ее нога наткнулась на чье-то тело, она опустила лампу: это был стражник с разрубленной головой; он уже умер. В трех шагах от него лежал начальник, раненный пулей, и испускал последний хриплый вздох.

Наконец еще дальше, у кровати, валялся третий, бледный как смерть; кровь лилась у него из двух ран на шее, он судорожно двигал руками, стараясь приподняться. Это был Морвель.

Дрожь пробежала по всему телу Екатерины. Она посмотрела на пустую кровать, оглядела всю комнату, тщетно стараясь найти среди этих людей, плававших в собственной крови, желанный труп.

Морвель узнал Екатерину; его глаза с ужасом расширились, и он в отчаянии протянул к ней руку.

— Где он? — тихо спросила королева. — Куда девался? Негодяи, вы его упустили!

Морвель попытался выговорить какие-то слова, но из раненой гортани вырывались лишь невнятные свистящие звуки, красноватая пена окрасила его губы, он замотал головой, выражая этим и свое бессилие, и физическую боль.

— Говори же! — крикнула Екатерина. — Говори! Скажи хоть одно слово!

Морвель показал на свое горло, снова издал какие-то бессвязные звуки, попытался пересилить себя, но только захрипел и потерял сознание.

Королева огляделась: вокруг нее лежали только трупы или умирающие; ручьи крови текли по полу, и могильная тишина наполняла комнату.

Она попыталась еще раз спросить Морвеля, но не могла привести его в сознание. Он был безмолвен и неподвижен: из-под его колета высовывалась какая-то бумага — это был приказ об аресте короля Наваррского. Екатерина выхватила его и спрятала у себя на груди.

В эту минуту позади нее чуть скрипнула половица. Королева обернулась и увидела герцога Алансонского, стоявшего в дверях спальни, — он не удержался, пришел на шум и остолбенел от зрелища, представшего его глазам.

— Вы здесь? — удивленно спросила Екатерина.

— Да, мадам. Боже мой, что произошло? — в свою очередь задал вопрос герцог.

— Франсуа, идите к себе; вы скоро все узнаете.

Герцог Алансонский был не так уж неосведомлен, как думала Екатерина. Едва в коридоре раздались шаги солдат, он стал прислушиваться. Когда же герцог увидел людей, входивших к королю Наваррскому, то, сопоставив это со словами, сказанными ему матерью, догадался, что! должно было произойти, и радостно предвкушал минуту, когда рука, более сильная, чем у него, уничтожит его опасного соперника.

Вскоре выстрелы и быстрые шаги убегавшего человека привлекли внимание герцога; он увидел, как в узкой полоске света, падавшего из его чуть приоткрытой двери на лестницу, мелькнул хорошо знакомый вишневый плащ.

— Де Муи! — воскликнул он. — Де Муи у моего зятя! Но это невозможно! Неужели это Ла Моль?

Герцог встревожился. Он вспомнил, что молодой человек был ему рекомендован самой Маргаритой, и, чтобы узнать, кого он только что видел, быстро поднялся в комнату дворян. Там никого не было, но в углу висел знаменитый вишневый плащ. Сомнения его рассеялись: значит, это был не Ла Моль, а де Муи.

Герцог, бледный, дрожащий от страха, что гугенот попадется и выдаст его тайну, тотчас же побежал к пропускной калитке Лувра. Там он узнал, что вишневому плащу удалось благополучно проскользнуть, крикнув, что в Лувре убивают по приказанию короля.

— Он ошибся, — прошептал герцог Алансонский, — не короля, а королевы-матери!

Герцог вернулся в комнату короля Наваррского, где застал Екатерину, бродившую, как гиена, среди трупов.

По приказанию матери юноша ушел к себе, притворяясь послушным и спокойным, несмотря на охватившее его волнение.

Екатерина была в отчаянии от неудавшегося покушения; она позвала командира охраны, велела убрать трупы, распорядилась отнести раненого Морвеля к нему домой и приказала не будить короля.

— Ох! И на этот раз он ускользнул! — говорила она, возвращаясь к себе в покои. — Десница Божия простерлась над этим человеком, он будет царствовать! Да, будет царствовать!

Перед тем как открыть дверь в спальню, она провела рукой по лбу и сложила губы в свою обычную улыбку.

— Мадам, что там такое? — в один голос спросили все присутствующие, кроме мадам де Сов, которая была до такой степени испугана, что не могла говорить.

— Пустяки, — ответила Екатерина, — просто драка.

— Ой! — вдруг вскрикнула Шарлотта, показывая пальцем на то место, где прошла Екатерина. — О-о! Ваше величество, вы говорите — пустяки, а каждый ваш шаг оставляет на ковре кровавый след.

VI

Королевская ночь

А в это время Карл IX, взяв под руку Генриха Наваррского, вышагивал по Парижу в сопровождении четырех дворян, шедших сзади, и двух факельщиков — впереди.

— Когда я выхожу из Лувра, — говорил король, — я испытываю такое наслаждение, будто попадаю в прекрасный лес; я легко дышу, я живу, я чувствую себя свободным.

Генрих улыбнулся.

— Как бы вам было хорошо в наших беарнских горах! — сказал он.

— Да, Анрио, я понимаю, что тебе хочется туда вернуться; но если уж очень невтерпеж, то вот тебе мой совет: будь очень осторожен, ибо моя мать Екатерина так тебя любит, что без тебя не может жить.

— Как ваше величество намерены провести этот вечер? — спросил Генрих, уклоняясь от этого опасного разговора.

— Хочу тебя кое с кем познакомить, а ты мне скажешь свое мнение.

— Я в полном распоряжении вашего величества.

Два короля, сопровождаемые охраной, прошли улицу Савонри и, поравнявшись с домом принца Конде, заметили, что два человека, закутанные в длинные плащи, выходят из потайной двери, которую один из них бесшумно запер за собой.

— Ого! — произнес король, обращаясь к Генриху, который тоже всматривался в них, но, по своему обыкновению, молча. — Это заслуживает внимания.

— Почему вы так думаете, сир? — спросил король Наваррский.

— Это тебя не касается, Анрио. Ты уверен в верности своей жены, — с улыбкой ответил Карл, — но твой двоюродный братец Конде в своей жене не так уверен, а если уверен, то, черт возьми, напрасно!

— Но почему вы решили, что эти господа были у мадам Конде?

— Мне так кажется. Как только они нас увидели, сейчас же спрятались под ворота и стоят там не шелохнувшись; к тому же, у того, что меньше ростом, — своеобразный покрой плаща… Ей-богу, это было бы оригинально.

— Что?

— Так… ничего! Просто мне в голову пришла одна мысль. Идем.

Король пошел прямо к двум незнакомцам, которые, заметив это, стали уходить.

— Эй, господа! Остановитесь! — крикнул король.

— Это вы нам? — спросил чей-то голос, от которого король Карл и его спутник вздрогнули.

— Ну, Анрио, ты узнаешь этот голос? — спросил Карл.

— Сир, — ответил Генрих, — если бы ваш брат не был под Ла-Рошелью, я бы побился об заклад, что это он.

— Значит, он не под Ла-Рошелью, вот и все, — ответил Карл.

— Кто же с ним?

— А ты не узнаешь?

— Нет, сир.

— Однако у него такой рост, что ошибиться трудно. Подожди, сейчас узнаешь… Эй! Вам говорят! Разве вы не слышите, черт подери?

— А вы разве патруль, что останавливаете прохожих? — спросил высокий, высовывая руку из-под плаща.

— Считайте, что мы патруль, и когда вам приказывают, то стойте! — сказал король и, наклонившись к Генриху, шепнул: — Сейчас увидишь извержение вулкана.

— Вас восемь человек, — произнес высокий, обнажая не только руку, но и лицо, — но даже если бы вас была сотня — лучше идите своей дорогой.

— Вот так так! Герцог Гиз! — прошептал Генрих.

— Наш милый родственник, герцог Лотарингский! — сказал король. — Наконец-то вы показали, кто вы такой! Очень хорошо!

— Король! — воскликнул герцог Гиз.

Его спутник, услышав это восклицание, из уважения снял было шляпу, но тотчас опять закутался в свой плащ и остался на месте.

— Сир, — заявил герцог Гиз, — я только что был у моей невестки, мадам Конде.

— Да-а… И взяли с собой одного из ваших дворян. Кого именно?

— Сир, — заметил герцог, — ваше величество его не знает.

— Ну, что ж, мы познакомимся, — ответил король и направился к закутанной фигуре, сделав знак подойти служителю с факелом.

— Простите, брат мой! — сказал герцог Анжуйский, распахивая свой плащ и кланяясь с плохо скрытой досадой.

— Ха-ха-ха! Так это вы, Генрих?.. Да нет, это невозможно! Я, верно, ошибаюсь… Мой брат, герцог Анжуйский, не пошел бы в гости, не повидавшись со мной. Ему хорошо известно, что когда принцы крови возвращаются в Париж, они входят в него только одним путем: в пропускные ворота Лувра.

— Простите, сир! — проговорил герцог Анжуйский. — Прошу ваше величество извинить мою ветреность.

— А что, дорогой мой брат, вы делали в доме Конде? — шутливо спросил король.

— Как раз то, — с лукавым видом сказал король Наваррский, — о чем ваше величество сейчас говорили, — и, нагнувшись к уху короля, закончил свою мысль, после чего громко расхохотался.

— Что тут такого? — высокомерно осведомился герцог Гиз, обращавшийся с бедным королем Наваррским, как и все при дворе, довольно грубо. — Почему мне не бывать у моей невестки? Ведь герцог Алансонский ходит к своей?

Генрих слегка покраснел.

— К какой невестке? — спросил Карл. — Я знаю только одну его невестку — королеву Елизавету.

— Простите, сир, я хотел сказать — к сестре, королеве Маргарите, которую мы видели полчаса тому назад, когда шли сюда: она проследовала в своих носилках, а их сопровождали два франтика, бежавшие один с правой стороны носилок, другой с левой.

— Вот как! — воскликнул Карл. — Что скажете на это, Генрих?

— То, что королева Наваррская вольна ходить, куда ей хочется, но я сомневаюсь, чтобы она вышла из Лувра.

— А я в этом уверен, — ответил герцог Гиз.

— Я тоже, — добавил герцог Анжуйский, — и это подтверждается тем обстоятельством, что ее носилки стояли в переулке Клош-Персе.

— В ее прогулке, наверное, участвует и ваша невестка; не эта, — сказал Генрих Наваррский Гизу, указывая пальцем на дом Конде, — а та, — и он обратил палец в ту сторону, где находился дом Гизов, — когда мы уходили, они были вместе; да вы сами знаете, что они неразлучны.

— Я не понимаю, о чем говорит ваше величество, — ответил Гиз.

— Наоборот, все очень ясно, — возразил король, — недаром при носилках были два франта — у каждой дверцы свой.

— Хорошо, — сказал герцог Гиз, — если королева и моя невестка совершают явно неподобающий поступок, то передадим его на суд короля, чтобы пресечь такое поведение!

— К чему? — произнес Генрих Наваррский. — Оставьте в покое и принцессу Конде, и герцогиню Неверскую… Король не боится за свою сестру… а я доверяю своей жене.

— Нет, нет, — возразил Карл, — я хочу вывести их на чистую воду, но этим мы займемся сами. Так вы говорите, что носилки остановились в переулке Клош-Персе?

— Да, сир, — ответил герцог Гиз.

— А вы нашли бы то место, где они остановились?

— Да, сир.

— Тогда идем туда, и если понадобится сжечь дом, чтобы узнать, кто там находится, его сожгут.

С этими намерениями, обещавшими мало хорошего тем, о ком шла речь, Карл IX, Генрих Наваррский, герцог Анжуйский и герцог Гиз направились на улицу Сент-Антуан, а затем свернули в переулок Клош-Персе.

Карл не хотел впутывать в это дело посторонних; поэтому отпустил сопровождавших его дворян, разрешив провести ночь как угодно, но приказал быть около Бастилии к шести часам утра и привести с собой двух верховых лошадей.

В переулке Клош-Персе было всего три дома, и отыскать нужный было нетрудно потому, что жильцы двух домов охотно соглашались впустить к себе; один дом примыкал к улице Сент-Антуан, а другой — к улице Руа-де-Сисиль.

Совсем по-другому повели себя обитатели третьего дома, того самого, который находился под охраной швейцара-немца, а немец был не из сговорчивых людей. Казалось, что в эту ночь Парижу было предназначено судьбой явить миру два образца верных слуг.

Напрасно герцог Гиз грозил немцу на самом чистом немецком языке, напрасно герцог Анжуйский предлагал кошелек, набитый золотыми, напрасно Карл решился объявить себя начальником патруля — честный немец не обращал внимания ни на угрозы, ни на золото, ни на приказ. Увидев, что непрошеные гости от него не отстают, даже наоборот — становятся еще назойливее, он просунул сквозь прутья железной решетки дуло уже знакомой аркебузы, что вызвало лишь смех у трех спутников (Генрих Наваррский стоял в стороне, как будто это дело его нисколько не касалось); а смех вызывало то обстоятельство, что дуло, засунутое между прутьями решетки, нельзя было повернуть ни в ту, ни в другую сторону, и оно представляло опасность только для человека, который сам встал бы прямо против дула, то есть только для слепого.

Убедившись, что привратника нельзя ни подкупить, ни уговорить, ни запугать, герцог Гиз предложил остальным сделать вид, что они уходят, но это отступление было недолгим. На углу улицы Сент-Антуан герцог нашел то, что ему было нужно: камень, вроде тех, какими действовали три тысячи лет тому назад Аякс Теламонид и Диомед; герцог взвалил его себе на плечо и, сделав знак своим спутникам идти за ним, вернулся к дому. Как раз в эту минуту привратник, увидев, что те, кого он принимал за злоумышленников, ушли, стал запирать калитку, но не успел еще задвинуть засовы. Герцог Гиз воспользовался этим и, как живая катапульта, метнул камень. Замок вылетел вместе с куском стены, в которую был вделан, и дверь распахнулась, опрокинув немца; но падая, он закричал изо всей мочи, чтобы поднять тревогу в гарнизоне, который подвергался большой опасности оказаться застигнутым врасплох.

В это самое время Ла Моль и Маргарита занимались переводом одной из идиллий Феокрита, а Коконнас, уверяя, что он тоже древний грек, приналег на сиракузское вино — конечно, с участием Анриетты. И разговор научный, и разговор вакхический были прерваны насильственным вторжением.

Коконнас и Ла Моль сейчас же потушили свечи, открыли окна, выбежали на балкон, увидели в темноте каких-то четверых мужчин, подняли ужасный стук шпагами, не достававшими до неприятеля, а только плашмя ударявшими по стене дома, и принялись бросать в незнакомцев всем, что попадало под руку. Карла, самого ярого из осаждавших, ударил в плечо серебряный кувшин, на герцога Анжуйского свалился таз с компотом из апельсинных ломтиков и цедры, в герцога Гиза попал свиной окорок.

Один Генрих Наваррский остался невредим. Он шепотом расспрашивал привратника, которого герцог Гиз привязал к воротам; но немец на все вопросы твердил неизменное «Ich verstehe nicht».

Женщины подзадоривали мужчин и подавали им метательные снаряды, которые градом сыпались на осаждающих.

— Смерть дьяволу! — крикнул Карл IX, когда упавший на голову табурет надвинул ему шляпу на нос. — Сейчас же отоприте дверь, или я велю перевешать всех, кто там, наверху!

— Брат! — шепотом сказала Маргарита Ла Молю.

— Король! — передал Ла Моль Анриетте.

— Король! Король! — шепнула Анриетта Коконнасу, в то время как пьемонтец подтаскивал к окну сундук, чтобы прикончить герцога Гиза, с которым имел дело все это время, не узнавая его. — Король, говорят вам!

Коконнас бросил сундук и удивленно посмотрел на герцогиню.

— Король? — спросил он.

— Да, король.

— Тогда начинаем отступление.

— Э-э! Маргарита и Ла Моль уже бежали. Идем!

— Куда?

— Идем, если я говорю!

И Анриетта, схватив Коконнаса за руку, вывела его через потайную дверь, выходившую на соседний двор; таким образом, все четверо, убежали через переулок Тизон.

— Ага! Мне кажется, что гарнизон сдается! — сказал Карл.

Осаждавшие подождали несколько минут, но в доме не слышалось ни звука.

— Они придумали какую-то ловушку, — предположил герцог Гиз.

— Вернее, они узнали голос брата и удрали, — произнес герцог Анжуйский.

— Им все равно пришлось бы пройти здесь, — возразил Карл.

— Да, — заметил герцог Анжуйский, — если в доме нет второго выхода.

— Кузен, — обратился король к герцогу Гизу, — берите опять ваш камень и сделайте со второй дверью то же, что вы сделали с первой.

Герцог Гиз, выяснив, что вторая дверь слабее первой, решил, что не стоит прибегать к сильным средствам, и вышиб ее ногой.

— Факелы! Факелы! — крикнул король.

Подбежали слуги. Хотя факелы были погашены, но у лакеев имелось все, чтоб их разжечь, и вскоре вспыхнуло пламя. Карл IX взял один факел сам, а другой передал герцогу Анжуйскому. Впереди пошел герцог Гиз со шпагой в руке. Генрих Наваррский замыкал шествие. Все поднялись на второй этаж.

В столовой был собран ужин, или, вернее, он был «разобран», так как его составляющие и служили главным образом метательными снарядами. Канделябры опрокинуты, мебель перевернута вверх ногами, и вся посуда, за исключением серебряной, разбита вдребезги.

Из столовой перешли в гостиную, но и там не было указаний на то, кто именно находился в доме. Несколько греческих и латинских книг да несколько музыкальных инструментов — вот и все.

Осмотр спальни тоже ничего не дал: только в алебастровом шаре, свисавшем с потолка, горел ночник; но сюда, видимо, никто не заходил.

— В доме есть другой выход, — предположил Карл.

— Вероятно, — ответил герцог Анжуйский.

— Да, но где он? — спросил герцог Гиз.

Все начали искать его, но не нашли.

— Где привратник? — поинтересовался король.

— Я привязал его к решетке у ворот, — ответил герцог Гиз.

— Расспросите его, кузен.

— Он не ответит.

— Ну, если ему немножко поджарить ноги, он заговорит, — рассмеялся король.

Генрих Наваррский поспешно выглянул в окно.

— Его уже нет, — сказал он.

— Кто же его отвязал? — спросил герцог Гиз.

— Смерть дьяволу! — воскликнул король. — Так мы ничего и не узнаем.

— Сир, как видите, — заметил Генрих Наваррский, — ничто не доказывает, что моя жена и невестка месье Гиза находились в этом доме.

— Правда, — ответил Карл. — В Библии сказано: три существа не оставляют следа: птица — в воздухе, рыба — в воде и женщина… нет, ошибся… мужчина…

— Таким образом, — прервал его Генрих, — самое лучшее, что мы можем сделать…

— …это привести себя в должный вид, — продолжал Карл, — мне нужно заняться моим ушибом, вам, Анжу, смыть с себя апельсинный сироп, а вам, Гиз, отчистить свиное сало.

После этого все четверо вышли из дома, даже не закрыв за собой дверь.

Когда они дошли до улицы Сент-Антуан, король спросил герцога Анжуйского и герцога Гиза:

— Вы куда?

— Сир, мы идем к Нантуйе, он ждет нас, меня и моего лотарингского кузена, ужинать. Не желаете, ваше величество, присоединиться к нам?

— Нет, благодарю; мы идем в другую сторону. Не хотите ли взять одного из моих факельщиков?

— Благодарим за милостивое предложение, но нам он не нужен, — поспешил ответить герцог Анжуйский.

— Ладно… — согласился король. — Он боится, чтоб я не велел проследить за ним, — шепнул Карл на ухо королю Наваррскому. Затем, взяв его под руку, сказал: — Идем, Анрио! Сегодня я угощаю тебя ужином.

— Разве мы не вернемся в Лувр? — спросил Генрих Наваррский.

— Говорю тебе — нет, чертов упрямец! Если тебе говорят — пойдем, так иди!

И Карл повел его по улице Жоффруа-Ланье.

VII

Анаграмма

На улицу Жоффруа-Ланье выходил переулок Гарнье-сюр-Ло, который другим концом упирался в пересекавшую его улицу Бар. В нескольких шагах от их пересечения, по направлению к переулку Мортельри, на улице Бар притаился домик, одиноко стоявший среди сада, окруженного высокой каменной стеной, в которой был только один вход, закрытый массивной дверью.

Карл вынул из кармана ключ, легко открыл дверь, запертую только на замок, затем, пропустив Генриха и двух слуг с факелами, снова запер за собой дверь.

В доме светилось одно маленькое окно. Карл показал на него пальцем Генриху и улыбнулся.

— Сир, не понимаю, — сказал Генрих.

— Сейчас поймешь, Анрио.

Генрих Наваррский с удивлением посмотрел на короля: его голос, и выражение лица были проникнуты нежностью, до такой степени чуждой Карлу, что Беарнец просто не узнавал своего шурина.

— Анрио, — произнес король, — я уже говорил тебе, что когда я выхожу из Лувра — я выхожу из ада. Когда я вхожу сюда — я вхожу в рай.

— Сир, — ответил Генрих, — я счастлив, что ваше величество оказали мне честь, взяв с собой в путешествие на небо.

— Путь туда тесный, — сказал король, вступая на узенькую лестницу, — и вполне подходит под это сравнение.

— Какой же ангел охраняет вход в ваш Эдем, сир?

— Сейчас увидишь, — пообещал Карл. Он сделал Генриху знак идти потише, отворил одну дверь, затем другую и остановился на пороге.

— Взгляни! — сказал он.

Генрих Наваррский подошел и замер на месте, увидев очаровательную картину.

Женщина лет восемнадцати-девятнадцати спала, положив голову на изножие кроватки, где спал младенец, и держала обеими руками его ножки у своих губ, а ее длинные вьющиеся волосы рассыпались по одеялу золотой волной. Точь-в-точь как на картине Альбани, изображающей Деву Марию и Младенца Христа.

— О сир! Кто это прелестное создание? — спросил Беарнец.

— Ангел моего рая, — ответил король, — единственное существо, которое любит меня ради меня.

Генрих улыбнулся.

— Да, ради меня самого, — повторил Карл, — она полюбила меня, когда еще не знала, что я король.

— А когда узнала?

— А когда узнала, — произнес он со вздохом, говорившим о том, что залитая кровью власть бывала для него тяжелым бременем, — а когда узнала, то не разлюбила. Суди сам!

Король на цыпочках подошел к молодой женщине и прикоснулся губами к ее цветущей щеке так осторожно, как пчелка к лилии. И все-таки она проснулась.

— Шарль! — прошептала она, открыв глаза.

— Слышишь? — сказал Генриху король. — Она зовет меня просто Шарль.

— Ах! — воскликнула молодая женщина. — Сир, вы не один?

— Нет, милая Мари. Мне хотелось показать тебе другого короля, более счастливого, чем я, потому что на нем нет короны, и более несчастного, чем я, потому что у него нет Мари Туше. Бог всех равняет.

— Сир, это король Наваррский? — спросила Мари.

— Он самый, милое дитя. Подойди к нам, Анрио.

Король Наваррский подошел. Карл взял его руку.

— Мари, взгляни на его руку; это рука хорошего брата и честного друга! Знаешь ли, если бы не она…

— То что же, сир?

— …если бы не эта рука, Мари, то наш ребенок остался бы сегодня без отца.

Мари вскрикнула, упала на колени, схватила руку Генриха и поцеловала.

— Хорошо, Мари, так и надо, — сказал Карл.

— А чем вы его отблагодарили, сир?

— Тем же.

Генрих с изумлением посмотрел на короля.

— Когда-нибудь, Анрио, ты поймешь смысл моих слов. А покуда — иди взгляни!

И Карл подошел к кроватке, в которой спал младенец.

— Да, — сказал король, — если бы этот карапуз спал в Лувре, а не в домике на улице Бар, многое было бы по-другому и теперь, а может быть, и в будущем.

— Сир, вы уж извините меня, — заметила Мари, — но мне больше по душе, что он спит здесь: тут ему спокойнее.

— Ну и пусть спит дальше. Хорошо спится, когда не видишь снов! — сказал король.

— Не угодно ли, сир, отужинать? — спросила Мари, показывая рукой на дверь в другую комнату.

— Да, ты права, Мари, — ответил Карл, — будем ужинать.

— Милый мой Шарль, — произнесла Мари, — вы ведь попросите вашего брата — короля извинить меня?

— За что?

— За то, что я отпустила наших слуг. Видите ли, сир, — обратилась она к королю Наваррскому, — Шарль любит, чтобы за столом ему прислуживала только я.

— Святая пятница! Охотно верю, — ответил Генрих.

Мужчины прошли в столовую, а заботливая и трепещущая за ребенка мать укрыла теплым одеяльцем малютку Шарля, который спал крепким детским сном, вызывавшим зависть у большого Шарля, и не проснулся. После этого Мари прошла к гостям.

— Здесь только два прибора! — заметил Карл.

— Разрешите мне прислуживать вашим величествам, — попросила Мари.

— Вот видишь, Анрио, из-за тебя мне неприятность! — сказал Карл.

— Какая, сир? — удивилась молодая женщина.

— А ты не понимаешь?

— Простите, Шарль, простите!

— Прощаю, садись рядом со мной — здесь, между нами.

— Хорошо, — ответила Мари.

Она принесла еще один прибор, села между двумя королями и стала их угощать.

— Не правда ли, Анрио, — сказал Карл, — хорошо, когда у тебя есть такое место, где ты можешь спокойно есть и пить, не заставляя кого-нибудь другого сначала пробовать твое кушанье и вино?

— Сир, поверьте, что я, как никто, способен оценить всю прелесть такого счастья, — улыбнулся Генрих, вспоминая о своих собственных опасениях на этот счет.

— А чтобы нам и дальше было так же хорошо, говори с ней о чем-нибудь хорошем, — не надо впутывать ее в политику; и уж тем более ей не надо знакомиться с моей матерью.

— Да, королева Екатерина так любит ваше величество, что может приревновать вас к другой любви, — ответил Генрих, ловко увернувшись от опасной темы, затронутой королем.

— Мари, — сказал Карл, — рекомендую тебе самого хитрого и самого умного человека, какого я когда-либо знал. При дворе — а это немало значит — он околпачил всех; один я, быть может, понимаю, что у него на уме, но и я не знаю того, что у него в душе.

— Сир, меня огорчает, что вы сильно преувеличиваете одно и подозрительно относитесь к другому, — произнес Генрих.

— Я ничего не преувеличиваю, Анрио. Впрочем, когда-нибудь все станет ясно.

И повернувшись к Мари, король сказал ей:

— Он замечательно составляет анаграммы. Попроси его составить анаграмму из твоего имени — ручаюсь, что он сделает.

— О! Что же может выйти из имени простой девушки вроде меня? Какую тонкую, приятную мысль можно извлечь из сочетания букв, которыми судьба случайно написала: Мари Туше?

— О, сделать анаграмму из этого имени такие пустяки, что и хвалить не за что, — уверил Генрих.

— Ага! Уже готово! — заметил Карл. — Видишь, Мари!

Генрих Наваррский вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листочек и под именем:

Marie Touchet15

написал:

Je charme Tout.16

Затем передал листок молодой женщине.

— В самом деле, просто нельзя поверить! — воскликнула Мари.

— Что он там выискал? — спросил Карл.

— Сир, я не решаюсь повторить, — ответила Мари.

— Сир, — сказал Генрих, — если в имени Marie заменить букву i буквой j, как это делают, то получается анаграмма, буква в букву: Je charme Tout.

— Верно, буква в букву! — воскликнул Карл. — Слушай, Мари, я хочу, чтоб это стало твоим девизом. Никогда ни один девиз не был так справедливо заслужен. Спасибо, Анрио. Мари, я велю выложить его из алмазов и подарю тебе.

Ужин закончился; на соборе Богоматери пробило два часа.

— Теперь, Мари, — сказал Карл, — в награду за его анаграмму ты дашь ему кресло, чтобы он мог поспать в нем до утра; только подальше от нас, а то он так храпит, что даже страшно. Затем, если проснешься раньше меня, то разбуди нас — нам в шесть часов утра надо быть в Бастилии. Доброй ночи, Анрио. Устраивайся, поудобнее. Но вот что, — добавил он, подойдя к королю Наваррскому и положив ему руку на плечо, — заклинаю тебя твоей жизнью, — слышишь, Генрих, твоей жизнью! — не выходи отсюда без меня и ни в коем случае не вздумай вернуться в Лувр.

Беарнец если не понимал, то слишком многое подозревал, чтобы пренебречь этим советом.

Карл IX ушел в свою комнату, а Генрих, ко всему привычный горец, вполне удовлетворился креслом и очень скоро оправдал предосторожность своего шурина, который поместил его подальше от себя.

На рассвете Карл разбудил Генриха, а так как тот спал одетым, то его туалет не занял много времени. Король выглядел счастливым — таким его никогда не видели в Лувре. Часы, которые он проводил в домике на улице Бар, были в его жизни часами солнечного света.

Они вдвоем прошли через спальню. Молодая женщина спала на своей кровати, младенец — в колыбели. Во сне и она и он чему-то улыбались. Карл на минуту остановился и с бесконечной нежностью посмотрел на них, затем, обернувшись к Генриху, сказал:

— Анрио, если ты когда-нибудь узнаешь, какую услугу я оказал тебе сегодня ночью, а меня уже не будет на этом свете, то не забудь ребенка, которого ты видишь в колыбели.

Не дав Генриху времени задать вопрос, Карл поцеловал в лоб мать и ребенка, шепнув им: — До свидания, ангелы мои, — и вышел. Генрих в раздумье последовал за ним.

Дворяне, которым король приказал с ним встретиться, ждали у Бастилии, держа под уздцы двух лошадей. Карл жестом предложил Генриху сесть на одну из них, сам сел на другую, проехал через Арбалетный сад и направился по кольцу внешних бульваров.

— Куда мы едем? — спросил Генрих.

— Мы едем, — ответил Карл, — посмотреть, вернулся ли герцог Анжуйский ради одной мадам Конде, или у него в душе столько же честолюбия, сколько и любви. А я сильно подозреваю, что оно так и есть.

Генрих не понял о чем идет речь, но молча следовал за Карлом.

Когда они доехали до Маре, где из-за частокола укреплений открывался вид на ту местность, которая тогда называлась предместьем Сен-Лоран, Карл указал Генриху на каких-то людей в больших плащах и с меховыми шапками на голове, ехавших верхом за тяжело нагруженным фургоном. По мере того как эти люди подвигались ближе, они вырисовывались четче, и можно было различить также ехавшего верхом и беседовавшего с ними человека в длинном коричневом плаще и в широкополой французской шляпе, надвинутой на лоб.

— Ага, — сказал Карл, улыбаясь. — Я так и думал!

— Сир, вон тот всадник в коричневом плаще — герцог Анжуйский? Я не ошибаюсь? — спросил Генрих Наваррский.

— Он самый, — ответил Карл. — Подайся немного назад, Анрио, — я не хочу, чтобы нас видели.

— А кто же эти люди в серых плащах и меховых шапках? И что вон в той повозке?

— Эти люди — польские послы, — пояснил Карл, — а в повозке — корона. Теперь, — сказал он, пуская лошадь в галоп по дороге к воротам Тампля, — едем, Анрио. Я увидел все, что хотел увидеть!

15 Мари Туше.

16 Чарую всё.

VIII

Возвращение в Лувр

Не сомневаясь, что в комнате короля Наваррского сделано все, как приказано, — трупы стражей убраны, Морвель перенесен домой, ковры замыты, — Екатерина отпустила придворных дам, так как была полночь, и попыталась заснуть. Но потрясение оказалось слишком сильным, а разочарование слишком горьким. Проклятый Генрих, все время ускользавший из ее ловушек, обычно действовавших безотказно, казалось, был храним какой-то высшей силой, которую Екатерина упорно звала случаем, хотя в глубине души она понимала, что имя этой силы — не случай, а судьба. Мысль о том, что слух о неудачном покушении, распространившись по Лувру и за его пределами, внушит Генриху и гугенотам еще большую уверенность в их будущем, приводила ее в такую ярость, что, если б этот «случай», с которым она так упорно сражалась, столкнул ее в эту минуту с проклятым Генрихом, она бы не задумываясь пустила в ход висевший у нее на поясе флорентийский кинжальчик, чтобы сорвать эту игру судьбы, благоприятную для Генриха Наваррского.

Ночные часы, такие тягучие для тех, кто ждет или не спит, тянулись один за другим, а королева-мать все не смыкала глаз. За эту ночь целый сонм новых проектов возник в ее уме, обуреваемом страшными видениями. Наконец, едва забрезжил свет, она встала с постели, самостоятельно оделась и направилась в покои Карла IX.

Стража, привыкшая к ее приходам в любое время дня и ночи, пропустила королеву-мать. Через переднюю она прошла в Оружейную палату, но застала там одну кормилицу.

— Где мой сын? — спросила Екатерина.

— Мадам, к нему запрещено входить до восьми часов.

— Меня запрет не касается.

— Он для всех, мадам.

Екатерина усмехнулась.

— Да, я знаю, — продолжала кормилица, — хорошо знаю, что здесь ничто не может воспрепятствовать вашему величеству; я только молю внять просьбе простой женщины и не ходить дальше.

— Кормилица, мне надо поговорить с сыном.

— Мадам, я отопру, но только по королевскому приказу вашего величества.

— Откройте, я требую! — приказала Екатерина.

Услышав повелительный тон, внушавший больше уважения и страха, чем голос самого Карла, кормилица подала королеве ключ. Но она в нем не нуждалась, Екатерина вынула из кармана свой ключ и отперла дверь в покои сына.

В спальне никого не было, постель была не смята; борзая Актеон, лежавшая возле кровати на медвежьей шкуре, встала, подошла к Екатерине и полизала ее руки цвета слоновой кости.

— Вот как! Он ушел из дому, — сказала королева-мать. — Я подожду.

Полная решимости дождаться сына, Екатерина села у окна, выходившего на Луврский двор как раз напротив пропускных ворот.

Прождав два часа, неподвижная и белая, как мраморная статуя, она наконец увидела, что в Лувр въезжает отряд всадников с Карлом и Генрихом Наваррским во главе.

Она сразу все поняла: Карл не захотел препираться с ней из-за ареста своего зятя, а просто увел его и тем самым спас ему жизнь.

— Слепец! Слепец! Слепец! — прошептала Екатерина и стала ждать.

Минуту спустя в Оружейной палате раздались шаги.

— Сир, хотя бы теперь, когда мы уже в Лувре, — послышался голос Генриха Наваррского, — скажите, почему вы увели меня и какую услугу мне оказали?

— Нет, нет, Анрио! — смеясь, ответил Карл. — Когда-нибудь узнаешь; но сейчас это тайна. Знай только одно, по всей вероятности, у меня будет из-за тебя ссора с матерью.

Сказав это, Карл отдернул занавеску и очутился лицом к лицу с Екатериной. Из-за его плеча выглянуло встревоженное и бледное лицо Генриха Наваррского.

— А-а! Вы здесь, мадам! — воскликнул Карл, нахмурив брови.

— Да, сын мой. Мне надо поговорить с вами.

— Со мной?

— С вами, и наедине.

— Что делать? — вздохнул король, оборачиваясь к зятю. — Если уж никак нельзя избежать этого, то чем скорее, тем лучше.

— Я ухожу, сир, — сказал Генрих.

— Да-да, оставь нас одних, — согласился Карл. — Ты ведь теперь католик, Анрио, так сходи к обедне и помолись за спасение моей души, а я останусь слушать проповедь.

Генрих поклонился и вышел.

Карл опередил вопросы матери.

— Итак, мадам, — начал он, пытаясь обратить все дело в шутку, — вы меня ждали, чтобы побранить, так ведь? Я испортил ваши планы. Но — смерть дьяволу! — не мог же я позволить арестовать и посадить в Бастилию человека, только что спасшего мне жизнь. А в то же время мне не хотелось браниться с вами: я хороший сын. Да и сам Бог, — добавил Карл шепотом, — карает тех детей, которые бранятся с матерью; пример — мой брат Франциск Второй. Простите меня великодушно и признайтесь, что я неплохо пошутил.

— Ваше величество ошибается, — возразила Екатерина, — это дело совсем не шуточное.

— Так я и знал! Знал, как вы посмотрите на это, черт меня возьми!

— Сир, вашим легкомыслием вы разрушили целый план, который должен был многое изменить.

— Ба! Целый план!.. Неужели какой-то неудавшийся план может вас смутить — вас, матушка? Вместо него вы придумаете двадцать новых, а я уж обещаю вам свое содействие.

— Даже если вы и будете мне содействовать, то теперь поздно: он предупрежден и будет начеку.

— Слушайте, — сказал король, — будем говорить прямо: что вы имеете против Анрио?

— Он заговорщик.

— Да, понятно, в этом вы его обвиняете все время! Но кто в этом прелестном обиталище, которое зовется Лувр, не занимается заговорами в той или иной степени?

— Но больше всех — он, и он тем более опасен, что никто об этом и не подозревает.

— По-вашему, он Лоренцино! — воскликнул Карл.

Екатерина нахмурилась при этом имени, напомнившем ей одну из наиболее кровавых драм флорентийской истории.

— Слушайте, — произнесла она, — у вас есть возможность доказать мне, что я не права.

— Каким образом?

— Спросите Генриха, кто был у него в спальне сегодня ночью?

— В его спальне… сегодня ночью?

— Да. И если он вам скажет…

— То что?

— Тогда я готова признать свою ошибку.

— Но если это была женщина, не можем же мы от него требовать…

— Женщина?

— Да.

— Женщина, которая убила двух ваших стражей и ранила Морвеля, быть может, насмерть?

— Ого! Это уже серьезно, — сказал король. — Значит, речь идет об убийстве?

— Трое полегли на месте.

— А тот, кто их уложил?

— Убежал целый и невредимый.

— Клянусь Гогом и Магогом! — воскликнул Карл. — Вот молодец! И вы правы, матушка, мне надо знать, кто он такой.

— А я заранее вам говорю, что не узнаете, — по крайней мере, от Генриха.

— А от вас? Не мог же этот человек сделать все это, не оставив никаких следов? Неужели никто не заметил чего-нибудь особенного в его одежде?

— Заметили только то, что на нем был очень изящный вишневый плащ.

— Так, так! Вишневый плащ! — сказал Карл. — Здесь, при дворе, мне известен только один такой, который бросается в глаза.

— Совершенно верно, — ответила Екатерина.

— А именно?

— Подождите меня здесь, сын мой, — произнесла королева, — я пойду узнать, как выполнены мои приказания.

Екатерина вышла, а Карл начал рассеянно ходить по комнате, насвистывая охотничью песенку, заложив одну руку за колет и свободно опустив другую, которую лизала его борзая, всякий раз когда он останавливался.

Генрих Наваррский ушел от своего шурина сильно встревоженный и, вместо того чтобы идти обычным путем — по коридору, пошел по маленькой боковой лестнице, которая уже не раз упоминалась; она вела на третий этаж. Поднявшись всего на четыре ступеньки, он увидел на первом повороте чью-то тень. Генрих остановился и взялся за рукоять кинжала, но быстро разглядел, что это была женщина; она схватила его за руку, и он услышал хорошо знакомый, милый голос:

— Слава богу, сир, вы целы и невредимы, я так за вас боялась! Но, верно, Бог услышал мою молитву.

— Что случилось? — спросил Генрих.

— Все поймете, когда войдете к себе. Не беспокойтесь об Ортоне, он у меня.

И мадам де Сов быстро побежала вниз, как будто встретилась с ним на лестнице случайно.

— Странно! — сказал Генрих. — Что же произошло? Что с Ортоном?

К сожалению, мадам де Сов не слышала его вопросов, она была уже далеко.

Вслед за ней в верхнем пролете лестницы появилась другая тень, на этот раз мужская.

— Тс-с! — произнес он.

— А-а! Это ты, Франсуа?!

— Не называйте меня по имени.

— Что случилось?

— Пройдите к себе и узнаете, а потом проскользните в коридор, хорошенько осмотритесь, не подглядывают ли за вами, и зайдите ко мне, — дверь будет только прикрыта.

И Франсуа исчез, точно провалился сквозь землю.

— Святая пятница! — прошептал Беарнец. — Загадка остается загадкой; но поскольку отгадка находится в моих покоях, нужно идти туда, а там видно будет.

Направляясь в свою комнату, Генрих испытывал сильное волнение. Он обладал юношеской восприимчивостью: в его душе все отражалось четко, как в зеркале, а то, что он до сих пор слышал, предвещало какую-то беду.

Король Наваррский подошел к двери в свои покои и прислушался. Внутри все было тихо. Кроме того, Шарлотта посоветовала ему зайти к себе, значит, там не опасно. Он быстро заглянул в переднюю: там никого не было! Ничего не говорило о том, что что-то произошло.

«Ортона в самом деле нет», — сказал он про себя и перешел в следующую комнату. Там ему все стало ясно.

Хотя воды и не жалели, но всюду на полу виднелись большие красноватые подтеки; одно кресло исковеркано; в занавесках полога — дырки от ударов шпаг; венецианское зеркало пробито пулей; окровавленная рука оставила на стене страшный отпечаток, говоривший о том, что в этой комнате еще совсем недавно происходило сражение не на жизнь, а на смерть.

Генрих Наваррский пристально осмотрел комнату, вытер рукой выступивший на лбу пот и прошептал:

— Да-а! Теперь я понимаю, какую услугу мне оказал король; кто-то хотел убить меня… А де Муи? Что случилось с де Муи? Мерзавцы! Они его убили!

Как герцогу Алансонскому хотелось поскорее рассказать королю Наваррскому о событиях этой ночи, так и самому Генриху не терпелось узнать о том, что произошло; и, в последний раз осмотрев комнату, он выбежал в коридор, убедился, что никого нет, быстро открыл приотворенную дверь, тщательно запер ее за собой и прошел к герцогу Алансонскому.

Франсуа ждал его в первой комнате. Он быстро схватил Генриха за руку и, приложив палец к губам в знак молчания, увлек короля Наваррского в отдельный круглый кабинетик, помещавшийся в башенке, благодаря чему их не могли подслушать.

— Ах, брат мой, какая ужасная ночь! — воскликнул герцог.

— Что здесь произошло?

— Вас хотели арестовать.

— Меня?

— Да, вас.

— Почему?

— Не знаю. Где вы были?

— Король еще вечером увел меня с собой в город.

— Значит, он знал, — сказал герцог. — Но кто же тогда был в вашей комнате?

— А разве там кто-нибудь был? — спросил Генрих, разыгрывая удивление.

— Да, какой-то человек. Услышав шум, я побежал к вам на помощь, но было уже поздно.

— А этого человека арестовали? — замирая от страха, произнес Генрих.

— Нет, он опасно ранил Морвеля, убил двух стражей и убежал.

— Молодец де Муи!

— Так это был де Муи? — подхватил герцог.

Генрих почувствовал свой промах.

— Я думаю, что да, — ответил он, — потому что назначал ему свидание, чтобы договориться о вашем бегстве и заявить, что все свои права на Наваррский престол я уступаю вам.

— Если это станет известно, мы погибли, — побледнел герцог Алансонский.

— Я уверен, что Морвель все расскажет.

— Морвель ранен шпагой в горло; я спрашивал хирурга, который делал ему перевязку, он сказал, что раньше чем через неделю Морвель не заговорит.

— Неделя! Для де Муи это больше, чем нужно, чтобы оказаться в полной безопасности.

— В конце концов, это мог быть и не де Муи, — сказал герцог Алансонский.

— Вы так думаете? — спросил Генрих.

— Да. Ведь этот человек так быстро скрылся, что заметили только его вишневый плащ.

— В самом деле, — заметил король, — такой плащ больше подходит какому-нибудь дамскому угоднику, а не солдату. Никому в голову не придет что у де Муи может быть такой плащ.

— Да, — согласился герцог, — уж если кого и заподозрят, так скорее… — он запнулся.

— …Ла Моля, — продолжил Генрих.

— Разумеется! Я и сам, глядя на бежавшего человека, на какое-то мгновение подумал, что это Ла Моль.

— Вы так подумали? Тогда вполне возможно, что это был Ла Моль.

— Он ничего не знает? — спросил герцог Алансонский.

— Ничего, во всяком случае — важного, — ответил Генрих.

— Теперь я уверен, что это был он.

— Черт возьми! — воскликнул Беарнец. — Если так, то это очень огорчит королеву Наваррскую, она принимает в нем большое участие.

— Принимает участие? — удивился герцог.

— Конечно, Франсуа. Разве вы забыли, что его рекомендовала ваша сестра?

— Верно, — ответил он упавшим голосом. — Поэтому мне и хотелось быть ему полезным, — поэтому, опасаясь, как бы его вишневый плащ не навлек подозрений, поднялся к нему в комнату и унес его плащ к себе.

— Что умно, то умно, — заметил Генрих. — Теперь я мог бы не только биться об заклад, но даже поклясться, что это был Ла Моль.

— Даже на суде? — спросил герцог.

— Ну конечно, — подтвердил Генрих. — Наверное, он приходил ко мне с каким-нибудь поручением от королевы Маргариты.

— Если бы я был уверен, что вы выступите свидетелем, я бы выступил против него как обвинитель, — сказал герцог.

— Если вы, Франсуа, выступите с обвинением, то, разумеется, я не стану вас опровергать.

— А королева? — напомнил герцог.

— Ах да! Королева!

— Надо бы узнать, как она поступит?

— Это я беру на себя.

— А знаете что, братец? Пожалуй, она согласится с нами; ведь этот молодой человек известен теперь как храбрец, и слава не будет стоить ему ни гроша — он купит ее в кредит, на веру. Правда, весьма возможно, что ему придется дорого заплатить за это.

— Ничего не поделаешь! — ответил Генрих. — В этом мире ничего не дается даром.

И, с улыбкой махнув рукой герцогу Алансонскому, он осторожно высунул голову в коридор; убедившись, что никто их не подслушивал, Генрих быстро проскользнул на боковую лесенку, которая вела в покои Маргариты.

Королева Наваррская, так же как и ее муж, очень волновалась. Ее сильно тревожил ночной поход против нее и герцогини Неверской, предпринятый королем, герцогом Анжуйским, герцогом Гизом и Генрихом Наваррским, которого она тоже узнала. Несомненно, что у них не было никаких улик против нее; привратник, которого отвязал от ворот Ла Моль, уверял, что не сказал ни слова. Но четыре высокопоставленные особы, которым два простых дворянина — Ла Моль и Коконнас — оказали сопротивление, свернули со своего пути не случайно, а с определенной целью. Маргарита возвратилась в Лувр на рассвете, проведя остаток ночи у герцогини Неверской. Она тотчас легла в постель, но вздрагивала при малейшем шуме и не могла заснуть.

И вот среди мучительной тревоги она вдруг услышала стук в потайную дверь; узнав через Жийону, кто пришел, Маргарита велела впустить посетителя.

Генрих остановился на пороге; он нисколько не походил на оскорбленного мужа — на его тонких губах играла обычная улыбка, ни один мускул лица не выдавал тех волнений, которые он пережил несколько минут тому назад.

Глазами он как бы спрашивал Маргариту, не разрешит ли она ему остаться с ней наедине. Она поняла его взгляд и сделала Жийоне знак уйти.

— Мадам, — обратился к ней Генрих, — я знаю, как вы любите своих друзей, и боюсь, что принес вам неприятное известие.

— Какое, месье? — спросила Маргарита.

— Один из наших самых преданных людей попал под подозрение.

— Кто же?

— Граф де Ла Моль.

— Графа де Ла Моль подозревают! В чем же?

— В том, что он виновник событий этой ночи.

Несмотря на все свое самообладание, Маргарита покраснела. Но, справившись с собой, спросила:

— Каких событий?

— Как?! Неужели вы не слышали, какой шум поднялся в Лувре этой ночью? — удивился Генрих.

— Нет, месье.

— Ваше счастье, мадам, — с очаровательным простодушием сказал Генрих, — это говорит о том, что вы хорошо спали.

— А что же здесь произошло?

— Наша добрая матушка приказала Морвелю и шести стражам арестовать меня.

— Вас, месье? Вас?!

— Да, меня.

— Но почему?

— Ну-у! Кто же может знать, о чем думает ваша матушка.

— Вы разве не ночевали дома? — спросила Маргарита.

— Нет, но случайно. Вы верно угадали, мадам, — я не был дома. Вчера вечером король предложил мне пойти с ним в город; но пока меня не было дома, там был другой человек.

— Кто же?

— По-видимому, месье де Ла Моль.

— Граф де Ла Моль? — изумилась Маргарита.

— Черт возьми! И молодец же этот провансалец, — добавил Генрих. — Представьте себе, он ранил Морвеля и убил двух стражей.

— Ранил Морвеля и убил двух стражей?! Это невозможно.

— Как? Вы сомневаетесь в его храбрости, мадам?

— Нет, я только говорю, что Ла Моль не мог быть у вас.

— Почему же он не мог быть у меня?

— Да потому, что… потому, что… он был в другом месте, — смущенно ответила Маргарита.

— А-а! Если он может доказать свое алиби — тогда другое дело, — сказал Генрих. — Он просто скажет, где был, и вопрос будет исчерпан.

— Где был?! — с волнением повторила Маргарита.

— Конечно… Сегодня же его арестуют и допросят. К сожалению, против него имеются улики…

— Улики! Какие же?

— Человек, оказавший такое отчаянное сопротивление, был в вишневом плаще, — пояснил король.

— Да, такого плаща нет ни у кого, кроме Ла Моля… хотя я знаю еще одного человека…

— Я — тоже… Но вот что получается: если у меня в спальне был не Ла Моль, то, значит, это был второй обладатель вишневого плаща. А вы знаете, кто он…

— Боже мой! — воскликнула Маргарита.

— Вот где наш подводный камень! Ваше волнение, мадам, доказывает, что вы тоже его видите. Поэтому поговорим, как говорят о вещи, самой завидной в мире, — о престоле… и… о самом драгоценном благе — о жизни… Если арестуют де Муи — мы погибли!

— Я понимаю.

— А граф де Ла Моль никого не может подвести, — продолжал Генрих, — если только вы не считаете его способным выдумать какую-нибудь небылицу; вдруг он скажет, например, что был там-то с дамами… да бог его знает — что…

— Если вы опасаетесь только этого, — ответила Маргарита, — то можете быть спокойны… он этого не скажет.

— Вот как! — сказал Генрих. — Ничего не скажет, даже под страхом смерти?

— Не скажет.

— Вы уверены?

— Ручаюсь.

— Значит, все складывается к лучшему, — заметил Генрих, вставая.

— Месье, вы уже уходите? — с волнением спросила Маргарита.

— Да. Все, что мне надо было вам сказать, я сказал.

— А вы идете к?..

— Постарайтесь вывести всех нас из того опасного положения, в которое поставил нас этот дьяволенок в вишневом плаще.

— О боже мой! Боже мой! Бедный юноша! — горестно воскликнула Маргарита, заломив пальцы.

— Этот милый Ла Моль воистину очень услужлив, — произнес Генрих, уходя.

IX

Поясок королевы-матери

Карл IX вернулся домой в самом веселом расположении духа; но после десятиминутного разговора с Екатериной можно было подумать, что свое раздражение и бледность королева-мать передала сыну, а его радостное настроение взяла себе.

— Ла Моль?! Ла Моль! — повторял Карл. — Надо вызвать Генриха и герцога Алансонского. Генриха — потому, что этот молодой человек был гугенотом; герцога Алансонского — потому, что Ла Моль у него на службе.

— Что ж, позовите их, сын мой, если хотите. Боюсь только, что Генрих и Франсуа связаны друг с другом больше, чем мы думаем. Допрос только возбудит в них подозрения; было бы надежнее подвергнуть их искушению не спеша, в течение нескольких дней. Если вы, сын мой, дадите преступникам вздохнуть свободно, если вы укрепите в них мысль, что им удалось обмануть вашу бдительность, то, осмелев и торжествуя, они предоставят вам более удобный случай поступить с ними сурово; и тогда мы всё узнаем.

Карл в нерешительности ходил по комнате, стараясь успокоиться и собраться с мыслями. Больше всего он боялся, что подтвердятся его худшие подозрения.

— Нет-нет, — сказал он наконец, — я не стану ждать. Вы не понимаете, каково мне ждать, когда я чувствую, что окружен какими-то призраками. Кроме того, все эти придворные франтики наглеют день ото дня: сегодня ночью два каких-то дамских прихвостня имели дерзость сопротивляться нам!.. Если Ла Моль невиновен, очень хорошо; но я желал бы знать, где он был этой ночью, когда избивали мою стражу в Лувре, а меня били в переулке Клош-Персе. Пусть позовут — сначала герцога Алансонского, а потом Генриха: я хочу допросить их порознь. Вы можете остаться здесь.

Екатерина села. Будучи опытной интриганкой, она могла любую ситуацию представить таким образом, чтобы извлечь максимальную выгоду. Каждый удар двух вещей друг о друга или производит звук, или дает искру. Звук указывает направление, искра — дает свет.

Вошел герцог Алансонский. Разговор с Генрихом Наваррским подготовил его к предстоящему объяснению, и он был спокоен.

Все его ответы были очень определенны. Так как мать приказала ему не покидать своих покоев, то он ровно ничего не знает о ночных событиях. Но его покои выходят в тот же коридор, что и покои короля Наваррского, поэтому он кое-что слышал: сначала уловил звук, похожий на взламывание двери, потом — ругательства и, наконец, выстрелы. Только тогда он осмелился приоткрыть дверь и увидел бегущего человека в вишневом плаще. Карл и его мать переглянулась.

— В вишневом плаще? — спросил король.

— В вишневом, — подтвердил герцог Алансонский.

— А вы не знаете, кто бы это мог быть?

Герцог Алансонский призвал на помощь все свое самообладание, чтобы ответить как можно естественнее:

— Должен признаться вашему величеству: сначала мне показалось, что это плащ одного из моих дворян.

— А как зовут этого дворянина?

— Месье де Ла Моль.

— А почему же этот месье де Ла Моль был не при вас, как этого требовала его должность?

— Я отпустил его, — ответил герцог.

— Хорошо! Ступайте! — сказал Карл.

Герцог Алансонский направился к той двери, в которую входил.

— Нет, не в эту, — остановил его Карл, — а вон в ту. — И он указал на дверь в комнату кормилицы.

Ему не хотелось, чтобы герцог встретился с Генрихом Наваррским. Карл не знал, что зять и шурин уже виделись, хотя и ненадолго, но этого им было достаточно, чтобы согласовать свои действия…

Вслед за герцогом, по знаку Карла, впустили Генриха.

Тот не стал ждать допроса и заговорил сам:

— Сир, очень хорошо, что ваше величество за мной послали, потому что я сам уже собрался идти к вам и просить вашего суда.

Карл нахмурил брови.

— Да, суда, — повторил Генрих. — Начну с благодарности вашему величеству за то, что вчера вечером вы взяли меня с собой; теперь я знаю, что вы спасли мне жизнь. Но что я такого сделал? За что меня хотели убить?

— Не убить, — поспешно сказала Екатерина, — а арестовать.

— Пусть будет — арестовать, — ответил Генрих. — Но за что? Если я в чем-нибудь виноват, то я виноват в этом сегодня утром так же, как и вчера вечером. Сир, скажите, в чем моя вина?

Карл, не зная, что ответить, посмотрел на мать.

— Сын мой, — обратилась Екатерина к Генриху Наваррскому, — у вас бывают подозрительные люди.

— Допустим, мадам. И эти подозрительные люди навлекают подозрение и на меня, не так ли, мадам?

— Да, Генрих.

— Назовите же мне их имена! Кто это? Устройте нам очную ставку!

— Да, — согласился Карл, — Анрио имеет право требовать расследования.

— Я этого и требую! — продолжал Генрих, чувствуя преимущество своего положения и стремясь воспользоваться им. — Об этом я и прошу моего доброго брата Карла и мою дорогую матушку Екатерину. Разве я не был хорошим мужем со дня моего брака с Маргаритой? Спросите ее. Разве я не был добрым католиком? Спросите моего духовника. Разве я не был хорошим родственником? Спросите всех, кто присутствовал на вчерашней охоте.

— Да, это правда, Анрио, — сказал король, — но все же говорят, что ты участвуешь в заговоре.

— Против кого?

— Против меня.

— Сир, если бы я желал вам зла, то мог бы все предоставить воле случая, когда ваша лошадь с перебитой ногой не могла подняться, а разъяренный кабан набросился на ваше величество.

— Смерть дьяволу! А ведь он прав, матушка.

— Но все-таки, кто же был у вас сегодня ночью? — спросила Екатерина.

— Мадам, в нынешние времена, когда так трудно отвечать даже за собственные действия, я не могу брать на себя ответственность за действия других. Я ушел из моих покоев в семь часов вечера, а в десять мой брат Карл увел меня с собой; всю ночь я провел с ним. Так как все время я был с его величеством, — откуда я мог знать, что происходит у меня дома?

— Да, — отвечала Екатерина, — однако остается несомненным то, что какой-то ваш человек убил двух стражей его величества и ранил Морвеля.

— Мой человек?! — удивился Генрих. — Кто же он, мадам? Назовите.

— Все обвиняют месье де Ла Моля.

— Мадам, месье де Ла Моль вовсе не мой человек — он на службе у герцога Алансонского и рекомендован ему не мной, а вашей дочерью.

— А все же, не Ла Моль ли был у тебя, Анрио? — спросил король.

— Сир, откуда же мне знать? Я этого не отрицаю и не подтверждаю… Месье де Ла Моль — человек очень милый, услужливый, очень преданный королеве Наваррской и часто приходит ко мне с поручениями от Маргариты, которой он признателен за рекомендацию герцогу Алансонскому, или же он приходит по поручению самого герцога. Я не могу утверждать, что это был не Ла Моль…

— Это был он, — сказала Екатерина. — Его узнали по вишневому плащу.

— А разве у Ла Моля есть вишневый плащ? — спросил Генрих.

— Да, — ответила Екатерина.

— И у того человека, который так расправился с двумя моими стражами и с Морвелем…

— …тоже был вишневый плащ? — перебивая короля, спросил Генрих.

— Совершенно верно, — подтвердил Карл.

— Сир, — произнес Генрих. — Мне кажется, что если у меня в покоях был не я, а, как вы утверждаете, Ла Моль, то следовало вызвать вместо меня Ла Моля и допросить его. Однако разрешите, ваше величество, обратить ваше внимание на одно обстоятельство.

— На какое?

— Если бы я, видя подписанный моим королем приказ, не подчинился ему и оказал сопротивление, я был бы виноват и заслужил бы любое наказание. Но ведь это был какой-то незнакомец, которого приказ нисколько не касался! Его хотели арестовать незаконно — он воспротивился; быть может, слишком рьяно, но у него было на это право!

— Тем не менее… — начала Екатерина.

— Мадам, в приказе было сказано о моем аресте? — спросил Генрих.

— Да, — подтвердила Екатерина, — и его величество подписал его собственноручно.

— А значилось ли в приказе, что следует арестовать всякого, кто окажется на моем месте?

— Нет, — ответила Екатерина.

— В таком случае, — продолжал Генрих, — пока не будет доказано, что я заговорщик, а человек, находившийся у меня в комнате, мой сообщник, — этот человек невиновен.

Затем обернувшись к Карлу IX, Генрих добавил:

— Сир, я никуда не выйду из Лувра. Я даже готов по одному слову вашего величества направиться в любую государственную тюрьму, какую вам будет угодно мне назначить. Но пока не будет доказано, что я участвую в заговоре, я имею право называть себя самым верным слугой, подданным и братом вашего величества!

И Беарнец с таким достоинством, какого от него не ожидали, раскланялся и вышел.

— Браво, Анрио! — сказал Карл, когда Генрих Наваррский вышел.

— Браво? За то, что он нас высек? — спросила Екатерина.

— А почему бы мне не аплодировать? Когда мы с ним фехтуем и он наносит мне удар, разве я не говорю «браво»? Матушка, вы напрасно так плохо относитесь к нему.

— Сын мой, — ответила Екатерина, — не плохо отношусь, а боюсь его.

— И тоже напрасно! Анрио мне друг; он верно говорил, что, если бы он желал мне зла, то дал бы кабану сделать свое дело.

— Да, чтобы его личный враг, герцог Анжуйский, стал королем Франции?

— Матушка, не все ли равно, по каким соображениям он спас мне жизнь; он спас меня и это факт! И — смерть всем чертям! — я не позволю огорчать его. Что же касается Ла Моля, то я сам поговорю о нем с герцогом Алансонским, у которого он служит.

Королева-мать поняла, что ей предлагают удалиться. Она вышла, чтобы сделать выводы из всего услышанного. Ла Моль, человек слишком незначительный, не годился для ее целей.

Войдя к себе, Екатерина застала там Маргариту, которая ее ждала.

— А-а! Это вы, дочь моя? Я посылала за вами вчера вечером.

— Я знаю, мадам, но меня не было дома.

— А сегодня утром?

— А сегодня я пришла сказать вашему величеству, что вы готовитесь совершить великую несправедливость.

— Какую?

— Вы собираетесь арестовать графа де Ла Моль.

— Вы ошибаетесь, дочь моя! Я никого не собираюсь арестовывать — приказы об аресте отдает король, а не я.

— Мадам, не будем играть словами в таком серьезном деле. Ла Моля арестуют, это верно?

— Возможно.

— По обвинению в том, что этой ночью он находился в комнате короля Наваррского, ранил Морвеля и убил двух стражей?

— Да, он обвиняется именно в этом.

— Мадам, месье де Ла Моль не имеет к этому никакого отношения, — сказала Маргарита.

— Ла Моль невиновен?! — воскликнула Екатерина, чуть не подскочив от радости и сразу почувствовав, что разговор с дочерью прольет некоторый свет на это дело.

— Нет, невиновен! — повторила Маргарита. — И не может быть виновен, потому что он не был в покоях короля Наваррского.

— А где же?

— У меня, мадам.

— У вас?!

— Да, у меня.

За такое признание наследной принцессы Франции Екатерина должна была бы наградить ее уничтожающе грозным взглядом, а она только скрестила руки на своем поясе.

— И если… — сказала Екатерина после минутного молчания, — если его арестуют и допросят…

— …он скажет, где и с кем он был, — твердо ответила Маргарита, хотя была уверена в противном.

— Если это так, то вы правы, дочь моя: Ла Моля нельзя арестовать.

Маргарита вздрогнула: ей показалось, что в тоне, каким Екатерина произнесла эти слова, заключался таинственный и страшный смысл; но уже ничего нельзя было сделать: ее просьба была удовлетворена.

— Но если это был не месье де Ла Моль, — сказала королева-мать, — то кто же?

Маргарита промолчала.

— А этот другой вам не знаком? — спросила Екатерина.

— Нет, матушка, — не очень уверенно произнесла Маргарита.

— Ну же, не будьте откровенны только наполовину.

— Повторяю, мадам, что я его не знаю, — ответила королева Наваррская, невольно побледнев.

— Ладно, ладно, — сказала Екатерина равнодушным тоном, — это узнается. Ступайте, дочь моя! Будьте спокойны: ваша мать стоит на страже вашей чести.

Маргарита вышла.

«Ага! У них союз! — говорила про себя Екатерина. — Генрих и Маргарита сговорились: жена онемела за то, что муж ослеп. Вы очень ловки, детки, и воображаете, что очень сильны; но ваша сила в единении, а я вас всех разъединю. Кроме того, настанет день, когда Морвель будет в состоянии говорить или писать, назовет имя или начертит шесть букв, — и тогда все станет известно. Да, но до того времени виновный будет в безопасности. Самое лучшее — это разъединить эту пару теперь же».

Екатерина тотчас же вернулась к сыну и застала его за разговором с герцогом Алансонским.

— А-а! Это вы, матушка! — сказал он, нахмурив брови.

— Почему, Карл, вы не прибавили «опять»? Это слово было у вас на уме.

— То, что у меня на уме, мадам, это мое дело, — ответил Карл грубым тоном, который временами появлялся у него даже в разговоре с Екатериной. — Что вам надо? Говорите поскорее.

— Вы были правы, сын мой. А вы, Франсуа, ошиблись.

— В чем? — спросили оба.

— У короля Наваррского был вовсе не Ла Моль.

— А-а! — произнес Франсуа, бледнея.

— Кто же? — осведомился Карл.

— Пока неизвестно, но мы узнаем это, как только Морвель заговорит. Итак, отложим это дело, которое вскоре разъяснится, и вернемся к Ла Молю.

— Но при чем же тогда Ла Моль, матушка, если не он был у короля Наваррского?

— Да, он не был у короля Наваррского, но был у… королевы Наваррской.

— У королевы! — воскликнул Карл и нервно расхохотался.

— У королевы! — повторил герцог Алансонский, смертельно побледнев.

— Да нет! Нет! — возразил Карл. — Гиз говорил мне, что встретил носилки Маргариты.

— Так оно и было, — ответила Екатерина, — где-то в городе у нее есть дом.

— Переулок Клош-Персе! — догадался Карл.

— О-о! Это уж чересчур! — сказал герцог Алансонский, сжимая кулаки. — И она рекомендовала его мне!

— Ага! Теперь я понял! — произнес король, вдруг останавливаясь на месте. — Так это он сопротивлялся нам сегодня ночью и сбросил мне на голову серебряный кувшин. Вот негодяй!

— Да, да! Негодяй! — повторил герцог Алансонский.

— Вы правы, дети мои, — сказала Екатерина, не подавая виду, что понимает, какое чувство побуждало каждого из них произнести этот приговор. — Вы правы! Он может погубить честь принцессы крови одним неосторожным словом. А для этого ему достаточно подвыпить.

— …или расхвастаться, — добавил Франсуа.

— Верно, верно, — ответил король. — Но мы не можем отдать это дело в суд, если сам Анрио не напишет жалобу.

— Сын мой, — сказала Екатерина, кладя руку на плечо Карла и выразительно его сжимая, чтобы обратить внимание короля на то, что она собиралась предложить, — выслушайте меня. Преступление уже налицо, но эта некрасивая история может выйти наружу. А за такие проступки наказывают не судьи и не палачи. Будь вы просто дворяне, мне было бы нечему учить вас, — вы оба люди храбрые, но вы принцы крови, и вам нельзя скрестить шпаги со шпагой какого-то дворянчика! Обдумайте способ мести, возможный для принцев крови.

— Смерть всем чертям! — воскликнул Карл. — Вы правы, матушка! Я что-нибудь придумаю.

— Я помогу вам, брат мой, — откликнулся герцог Алансонский.

— И я, — добавила Екатерина, развязывая шелковый черный поясок, который тройным кольцом обвивал ее талию и свешивался до колен двумя концами с кисточками, — я ухожу, но вместо себя оставляю вот это.

И она бросила свой поясок к ногам двух братьев.

— А-а! Понимаю, — произнес Карл.

— Так этот поясок… — начал герцог Алансонский, поднимая его с пола.

— …и наказание и тайна, — торжествующе закончила Екатерина. — Было бы недурно впутать в это дело Генриха, — добавила она и вышла.

— Чего же проще! — сказал герцог Алансонский. — Как только Генрих узнает, что жена ему неверна… — И, обернувшись к королю, спросил: — Итак, вы согласны с нашей матушкой?

— До последнего слова! — ответил Карл, не подозревая, как тяжело это было слышать герцогу. — Это рассердит Маргариту, зато обрадует Анрио.

Затем он позвал дежурного офицера и приказал доложить Генриху, что король просит его к себе, но тотчас раздумал.

— Нет, не надо, я сам пойду к нему. А ты, Алансон, предупреди Анжу и Гиза.

И, выйдя из своих покоев, он пошел по маленькой винтовой лестнице, которая вела на третий этаж, к покоям Генриха Наваррского.

X

Мстительные замыслы

Генрих, благодаря своей выдержке при допросе, получил короткую передышку и забежал к мадам де Сов. Там он застал Ортона, уже совсем оправившегося от обморока; но слуга мог рассказать только то, что ворвались какие-то люди и их начальник оглушил его, ударив эфесом шпаги.

Об Ортоне так никто и не вспомнил. Екатерина, увидев его распростертым на полу, подумала, что он убит. На самом деле Ортон, очнувшись как раз в промежуток времени между уходом Екатерины и появлением командира стражи, которому было приказано очистить комнату, сейчас же побежал к мадам де Сов.

Генрих попросил Шарлотту приютить у себя юношу до получения вестей от де Муи, который непременно напишет из своего убежища. Тогда он, Генрих, отправит с Ортоном свой ответ де Муи и, таким образом, будет иметь не одного, а двух преданных ему людей.

Навестив слугу, король вернулся к себе и, рассуждая сам с собой, начал ходить взад и вперед по комнате, как вдруг дверь растворилась и вошел король.

— Ваше величество! — воскликнул Генрих, бросаясь к нему навстречу.

— Собственной персоной… Честное слово, Анрио, ты молодец! Я начинаю любить тебя все больше.

— Сир, ваше величество меня захвалили, — ответил Генрих.

— У тебя только один недостаток, Анрио.

— Какой? Уж не тот ли, в котором вы упрекали меня не один раз, что я предпочитаю соколиной охоте охоту с гончими?

— Нет, нет, Анрио, я говорю не об этом, а о другом.

— Если ваше величество объясните мне, в чем дело, я постараюсь исправиться, — заявил Генрих, увидев по улыбке Карла, что тот в хорошем настроении.

— Дело в том, что у тебя хорошее зрение, а видишь ты плохо.

— Может быть, сир, я, сам того не зная, стал близорук?

— Хуже, Анрио, хуже: ты ослеп.

— Вот что! — удивился Беарнец. — Но может быть, это случается со мной, когда я закрываю глаза?

— Да, да! Ты так и делаешь, — сказал Карл. — Как бы то ни было, я их тебе открою.

— Господь сказал: «Да будет свет, и бысть свет». Ваше величество, вы являетесь представителем Бога на земле, — следовательно, можете сотворить на земле то, что Бог имеет обыкновение творить на небе. Я слушаю.

— Когда вчера вечером Гиз сказал, что встретил твою жену в сопровождении какого-то волокиты, ты не хотел верить.

— Сир, — ответил Генрих, — как же я мог поверить, что сестра вашего величества способна на такое безрассудство?

— Тогда он прямо указал, что твоя жена отправилась в переулок Клош-Персе, но этому ты тоже не поверил!

— А разве я мог предполагать, что принцесса Франции решится поставить на карту свое доброе имя?

— Когда мы осаждали дом в переулке Клош-Персе и в меня попали серебряным кувшином, Анжу облили апельсиновым компотом, а Гиза угостили свиным окороком, разве ты не видел там двух женщин и двух мужчин?

— Сир, я ничего не видел. Ваше величество, наверно, помнит, что в это время я допрашивал привратника.

— Зато я, черт подери, видел!

— А-а! Если вы, ваше величество, видели, то, конечно, это так.

— Да, я видел двух женщин и двух мужчин. Теперь я уверен в том, что одна из этих женщин была Марго, а один из мужчин — Ла Моль.

— Однако если Ла Моль был в переулке Клош-Персе, значит, его не было здесь, — возразил Генрих.

— Нет, нет, его здесь не было, — сказал король. — Дело не в том, кто был здесь, — это узнается, когда болван Морвель сможет говорить или писать. Дело в том, что Марго тебя обманывает.

— Пустяки! Не верьте всяким сплетням, сир, — ответил Генрих.

— Говорю тебе, что ты не близорук, а просто слеп. Смерть дьяволу! Поверь мне хоть один раз, упрямец! Говорят тебе, что Марго тебя обманывает, и мы сегодня вечером задушим ее возлюбленного.

Генрих даже отпрянул, услышав такую неожиданную новость, и с изумлением посмотрел на Карла.

— Признайся, Анрио, что в глубине души ты не против этого. Марго, конечно, раскричится, как сто тысяч ворон, но тем хуже для нее. Я не хочу, чтобы тебя обманывали. Пусть Анжу наставляет рога принцу Конде, я закрываю глаза: Конде — мой враг; а ты мой брат, более того — друг.

— Но, сир…

— И я не хочу, чтобы тебя притесняли, не хочу, чтобы над тобой издевались; довольно ты служил мишенью для всяких волокит, приезжающих сюда, чтобы подбирать крошки с нашего стола и увиваться около наших жен. Пусть только посмеют заниматься этим, черт их возьми! Тебе изменили, Анрио, — это может случиться со всяким, — но, клянусь, ты получишь удовлетворение, которое поразит всех, и завтра будут говорить: «Тысяча чертей! Король Карл, как видно, очень любит своего брата Анрио, если сегодня ночью заставил Ла Моля развязать язык».

— Сир, это дело решенное? — спросил Генрих.

— Да. Этому щеголю нельзя пожаловаться на свою судьбу; исполнителями будем я, Анжу, Алансон и Гиз: один король, два принца крови и владетельный герцог, не считая тебя.

— Как — не считая меня?

— Ну да, ты-то ведь будешь с нами!

— Я?!

— Да. Мы будем его душить, а ты пырни как следует кинжалом — по-королевски!

— Сир, я смущен вашей добротой, — ответил Генрих, — но откуда вы все это знаете?

— А-а! Ни дна ему ни покрышки! Говорят, он этим похвалялся. Он все время бегает к ней то в Лувре, то в переулок Клош-Персе. Они вместе сочиняют стихи, — хотел бы я посмотреть на стихи этого фертика; какие-нибудь пасторальчики, болтают о Гионе и о Мосхосе да перевертывают на все лады Дафниса и Коридона. Знаешь что, выбери у меня трехгранный кинжал получше.

— Сир, это надо обдумать… — сказал Генрих.

— Что?

— Вы, ваше величество, поймете, почему мне нельзя участвовать в этом деле. Мне кажется, что мое присутствие будет неприличным. Я являюсь настолько заинтересованным лицом, что мое личное участие в этом возмездии покажется жестокостью. Ваше величество мстите за честь сестры нахалу, оклеветавшему женщину своим бахвальством, — такая месть вполне естественна с вашей стороны и поэтому не опозорит Маргариту, которую я, сир, продолжаю считать невинной. Но если в это дело вмешаюсь я, получится совсем другое; мое участие превратит акт правосудия в простую месть. Это будет уже не казнь, а убийство; моя жена окажется не жертвой клеветы, а преступницей.

— Черт возьми! Ты, Генрих, умеешь убеждать! Я только что говорил матери, что ты умен, как дьявол.

И Карл доброжелательно взглянул на Генриха, благодарившего его поклоном за этот комплимент.

— Как бы то ни было, но ты доволен, что тебя избавят от этого франтика?

— Я доволен всем, что делает ваше величество, — ответил король Наваррский.

— Ну и отлично, предоставь это мне и будь уверен, что все будет сделано в лучшем виде.

— Я полагаюсь на вас, сир, — произнес Генрих.

— Да! А в котором часу он обычно бывает у твоей жены?

— Часов в девять вечера.

— А уходит от нее?

— Раньше, чем прихожу я, судя по тому, что я никогда его не застаю.

— Приблизительно когда?..

— Часов в одиннадцать.

— Хорошо! Сегодня ступай к ней в полночь; все будет уже кончено.

Сердечно пожав Генриху руку и еще раз пообещав ему свою дружбу, Карл вышел, насвистывая любимую охотничью песенку.

— Святая пятница! — сказал Беарнец, провожая глазами короля. — Весь этот дьявольский замысел исходит не иначе как от королевы-матери; она только и думает о том, как бы поссорить нас, меня и мою жену, — такую милую чету!

И Генрих рассмеялся, как смеялся лишь тогда, когда его никто не видел и не слышал.

Часов в семь вечера красивый молодой человек принял ванну, выщипал портившие лицо волоски и, напевая песенку, стал самодовольно прогуливаться перед зеркалом в одной из комнат Лувра. Рядом спал или, вернее сказать, потягивался на постели другой молодой человек. Один был тот самый Ла Моль, о котором так много говорили в этот день, другой — его друг, Коконнас.

Вся сегодняшняя гроза прошла над Ла Молем так незаметно, что он не слышал раскатов грома, не видел сверкания молний. Возвратясь домой в три часа утра, он до трех часов дня пролежал в постели: спал, мечтал и строил замки на том зыбучем песке, который зовется будущее; затем встал, провел час у модных банщиков, сходил пообедать к мэтру Ла Юрьеру и по возвращении в Лувр закончил свой туалет, намереваясь нанести визит королеве Наваррской.

— Ты говоришь, что уже обедал? — спросил, позевывая, Коконнас.

— И с большим аппетитом.

— Какой ты эгоист, почему ты не позвал меня с собой?

— Ты так крепко спал, что мне не хотелось тебя будить. А знаешь что? Поужинай вместо обеда. Только не забудь заказать у мэтра Ла Юрьера того легкого анжуйского вина, которое он получил на днях.

— Хорошее?

— Вели подать — уж я тебе говорю.

— А куда ты?

— Я? — спросил Ла Моль, изумленный таким вопросом. — Куда я? Ухаживать за моей королевой.

— А кстати, не пойти ли мне обедать в наш домик в переулке Клош-Персе; пообедаю тем, что осталось от вчерашнего ужина; кстати, там есть аликантское вино, которое хорошо подбадривает.

— Нет, Аннибал, после того что произошло сегодня ночью, это будет неосторожно, мой друг. А кроме того, с нас взяли слово, что мы одни туда ходить не будем. Передай мне мой плащ!

— Верно, верно, я и забыл об этом, — ответил Коконнас. — Но какого черта! Где же твой плащ?.. А-а! Вот он.

— Да нет! Ты даешь мне черный, а я прошу вишневый. Я в нем больше нравлюсь королеве.

— Честное слово, его нет, — сказал Коконнас, осмотрев комнату, — ищи сам, я не могу найти.

— Как не можешь найти? Куда же он девался?

— Ты, может быть, его продал…

— Зачем? У меня осталось еще шесть экю.

— Надень мой.

— Вот хорошо — желтый плащ к зеленому колету! Я буду похож на попугая.

— Уж очень ты требователен. Тогда делай как знаешь.

Но когда Ла Моль, перевернув все вверх дном, начал посылать всевозможные ругательства по адресу воров, способных пробраться даже в Лувр, вошел паж герцога Алансонского с вишневым плащом в руках.

— Ага! Вот он! Наконец-то! — воскликнул Ла Моль.

— Это ваш плащ, месье? — спросил паж. — Да?.. Его высочество посылал взять его у вас, чтобы решить одно пари по поводу оттенка вашего плаща.

— О, мне он был нужен только потому, что я собираюсь уходить, но если его высочество желает пока оставить его у себя…

— Нет, граф, вопрос уже решен.

Паж вышел, а Ла Моль накинул плащ.

— Ну как? Что ты решил делать? — произнес он.

— Сам не знаю.

— А я тебя застану здесь сегодня вечером?

— Ну разве я могу сказать это наверняка?

— Так ты не знаешь, что будешь делать через два часа?

— Я знаю, что буду делать, но не знаю, что мне велят делать.

— Герцогиня Неверская?

— Нет, герцог Алансонский.

— В самом деле, — сказал Ла Моль, — с некоторого времени я замечаю, что он уделяет тебе много внимания.

— Ну да, — ответил Коконнас.

— Тогда твоя судьба обеспечена, — рассмеялся Ла Моль.

— Фу! Младший сын! — возразил Коконнас.

— О-о! У него такое желание сделаться старшим, что небо, может быть, совершит для него чудо. Так, значит, ты не знаешь, где будешь сегодня вечером?

— Нет.

— Тогда иди к черту… или, лучше, ну тебя к Богу! Прощай!

«Ла Моль — ужасный человек, — рассуждал пьемонтец сам с собой, — вечно требует, чтобы ты сказал, где будешь вечером! Разве это можно знать? Впрочем, похоже на то, что мне хочется спать».

И Коконнас опять улегся в постель. Что касается Ла Моля, то он поспешил к покоям королевы. В уже известном нам коридоре он встретил герцога Алансонского.

— А-а! Это вы, месье де Ла Моль? — сказал герцог.

— Да, ваше высочество, — ответил Ла Моль, почтительно приветствуя его.

— Вы уходите из Лувра?

— Нет, ваше высочество, я иду засвидетельствовать свое почтение ее величеству королеве Наваррской.

— В котором часу вы уйдете от нее?

— Ваше высочество желает мне что-нибудь приказать?

— Нет, не сейчас, но мне надо будет поговорить с вами сегодня вечером.

— В котором часу?

— Приблизительно между девятью и десятью.

— Буду иметь честь явиться в это время к вашему высочеству.

— Хорошо, я полагаюсь на вас.

Ла Моль раскланялся и продолжил свой путь.

«Иногда этот герцог вдруг бледнеет, как мертвец… странно!..» — подумал он.

Затем он постучал в дверь к королеве; Жийона, словно ждавшая его прихода, проводила Ла Моля к Маргарите.

Та сидела за какой-то работой, видимо, очень утомительной; перед ней лежала исписанная бумага, пестревшая поправками, и том произведений Исократа. Королева сделала знак Ла Молю не мешать ей дописать раздел; довольно быстро его закончив, она отбросила перо и предложила молодому человеку сесть рядом.

Ла Моль сиял. Никогда еще он не был таким красивым и веселым.

— Греческая! — воскликнул он, посмотрев на книгу. — Торжественная речь Исократа. Зачем она вам понадобилась? Ага! Я вижу на вашем листе латинское заглавие:

Ab Sarmatiae legatos Margaritae contio17.

Так вы собираетесь держать перед этими варварами торжественную речь на латинском языке?

— Придется, потому что они не говорят по- французски, — ответила Маргарита.

— Но как вы можете готовить ответную речь, не зная, что они скажут?

— Женщина более кокетливая, чем я, оставила бы вас в заблуждении, что она импровизирует; но по отношению к вам, мой Гиацинт, я на такие обманы не способна: мне заранее сообщили их речь, и я отвечаю на нее.

— А разве польские послы прибудут так скоро?

— Они уже приехали сегодня утром.

— Об этом никто не знает.

— Они прибыли инкогнито. Их торжественный въезд в Париж перенесен, кажется, на послезавтра. Во всяком случае, то, что я сделала сегодня вечером, — в духе Цицерона, вы услышите, — добавила Маргарита с легким оттенком самодовольства и собственного превосходства. — Но бросим эти пустяки. Поговорим лучше о том, что с вами случилось.

— Со мной?

— Да.

— А что со мной случилось?

— Вы напрасно храбритесь, я вижу, что вы немного побледнели.

— Вероятно, я переспал.

— Оставьте это! Не притворяйтесь, я все знаю.

— Бесценная моя, будьте добры объяснить мне, в чем дело, потому что я ничего не знаю.

— Ответьте мне — только откровенно: о чем вас расспрашивала королева-мать?

— Королева-мать, меня?! Разве она собиралась говорить со мной?

— Как?! Вы с ней не виделись?

— Нет.

— А с королем Карлом?

— Нет.

— И с королем Наваррским?

— Нет.

— Но с герцогом Алансонским вы виделись?

— Да, я только что встретился с ним с коридоре.

— Что он сказал?

— Что ему нужно поговорить со мной между девятью и десятью часами.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Странно.

— Что же тут странного, скажите же мне наконец?

— Разве вы ничего не слышали?

— Да что случилось?

— А случилось то, несчастный, что ваша жизнь висит на волоске.

— Моя жизнь?

— Да.

— Но почему?

— Слушайте. Прошлой ночью хотели арестовать короля Наваррского, но вместо него в комнате застали де Муи, который убил трех человек и убежал никем не узнанный; заметили только, что на нем был вишневый плащ.

— Так что же?

— А то, что этот вишневый плащ, который уже ввел в заблуждение меня, обманул и других: вас подозревают, даже обвиняют в этом тройном убийстве. Сегодня утром вас хотели арестовать, судить и, может быть, — кто знает? — приговорить к смерти; ведь вы, чтобы спасти себя, не признались бы, где были, не правда ли?

— Сказать, где я был?! — воскликнул Ла Моль. — Выдать вас, мою августейшую красавицу?! О, вы правы: я бы умер, распевая песни, лишь бы ни одна слезинка не упала из ваших глаз!

— Увы, мой несчастный поклонник! Я бы горько плакала.

— Но почему же все затихло?

— Догадайтесь.

— Откуда мне знать?

— Есть только одно средство доказать, что вы не были в комнате короля Наваррского.

— Какое?

— Сказать, где вы были.

— И что же?

— Я и сказала.

— Кому?

— Моей матери.

— И королева Екатерина…

— …королева Екатерина знает, что вы мой любовник.

— О мадам, после того что вы для меня сделали, вы можете потребовать от меня чего угодно. То, что вы сделали, воистину прекрасно и велико! Моя жизнь принадлежит вам!

— Надеюсь! Потому что я вырвала вашу жизнь у тех, кто хотел отнять ее у меня. Но теперь вы спасены.

— И вами! Моей обожаемой королевой! — воскликнул молодой человек.

В это мгновение звонкий треск заставил их вздрогнуть. Ла Моль в безотчетном страхе отпрянул назад. Маргарита вскрикнула и замерла на месте, глядя во все глаза на разбитое окно.

Пробив стекло, в комнату влетел камень величиной с куриное яйцо и покатился по паркету.

Ла Моль тоже увидел разбитое стекло и понял, в чем дело.

— Кто этот наглец? — крикнул он и бросился к окну.

— Подождите, — сказала Маргарита. — По-моему, этот камень чем-то обернут.

— В самом деле, похоже на бумагу, — заметил Ла Моль.

Маргарита подбежала к странному метательному снаряду и сорвала тонкий листок бумаги, сложенный в узенькую ленточку и обернутый вокруг камня.

Бумага была прикреплена ниткой, кончик которой уходил за окно сквозь пробитую дыру.

Маргарита развернула бумажку и прочла.

— Вот несчастный! — воскликнула она.

Ла Моль побледнел.

Маргарита передала ему записку, и молодой человек со сжавшимся от горького предчувствия сердцем прочел следующее:

«В коридоре, который ведет к герцогу Алансонскому, длинные шпаги ждут месье де Ла Моля. Может быть, он предпочтет прыгнуть из этого окна и присоединиться в Манте к де Муи?»

— Э, их шпаги не длиннее моей! — сказал граф.

— Да, но их может быть десять против одной.

— Кто же прислал записку? Кто этот друг? — спросил Ла Моль.

Маргарита взяла у него записку и внимательно изучила ее.

— Почерк короля Наваррского! — воскликнула она. — Значит, вам действительно грозит опасность. Бегите же, Ла Моль, бегите, я прошу вас.

— Но как же мне бежать? — удивился граф.

— В окно. В ней же говорится — из этого окна.

— Приказывайте, моя королева, я готов повиноваться и прыгну, даже рискуя сломать себе шею!

— Постойте, постойте! — сказала Маргарита. — Мне кажется, к этой нитке что-то прикреплено.

— Посмотрим, — ответил Ла Моль.

Ла Моль и Маргарита стали подтягивать привешенный предмет и, к несказанной радости, увидели конец лестницы, сплетенной из конского волоса и шелка.

— Теперь вы спасены! — воскликнула Маргарита.

— Это какое-то чудо!

— Нет, это дело рук короля Наваррского.

— А если, наоборот, это ловушка? — спросил Ла Моль. — Если эта лестница должна порваться подо мной? А ведь сегодня вы сами признались в ваших теплых чувствах ко мне?

Маргарита, в душе которой сама радость стала источником страдания, побледнела как полотно.

— Вы правы, возможно, так оно и есть, — ответила она и бросилась к двери.

— Куда вы? Что вы собираетесь делать? — крикнул Ла Моль.

— Хочу убедиться лично — правда ли, что вас поджидают в коридоре.

— Ни в коем случае! Ни за что! Чтобы они выместили свою злобу на вас?!

— Что могут сделать наследнице французских королей и принцессе королевской крови? Я вдвойне неприкосновенна.

Маргарита произнесла эти слова с таким достоинством, с такой уверенностью, что Ла Моль сам поверил в ее неприкосновенность, и позволил действовать по своему усмотрению.

Она оставила Ла Моля под охраной Жийоны, предоставив самому решить — в зависимости от обстоятельств, — бежать или ждать ее прихода, и вышла в коридор. Коридор имел ответвление, которое вело к библиотеке и нескольким гостиным, затем шло, параллельно коридору, к покоям короля и королевы-матери, а также к боковой лесенке, выходившей к покоям герцога Алансонского и короля Наваррского. Хотя пробило только девять часов, лампы были потушены, весь коридор оказался в полной темноте и лишь откуда-то сбоку чуть брезжил свет. Маргарита еще не успела пройти и трети коридора, как услышала перешептывание нескольких людей, явно старавшихся приглушить свои голоса, что придавало их шепоту таинственный и жуткий характер. Но в ту же минуту точно по команде голоса затихли, даже чуть брезживший свет почти померк, и все погрузилось в непроглядный мрак.

Королева продолжала свой путь прямо туда, где ее могла ждать опасность. С виду Маргарита была спокойна, но судорожно сжатые руки говорили о сильном нервном напряжении. По мере того как она двигалась вперед, тишина становилась все более зловещей, и какая-то тень, похожая на тень руки, заслонила тусклый мерцающий источник света. Вдруг чья-то мужская тень выступила на два шага вперед, открыла серебряный, позолоченный фонарик, осветив себя, и крикнула:

— Вот он!

Маргарита лицом к лицу столкнулась со своим братом Карлом. Сзади стоял герцог Алансонский, держа в руке шелковый шнурок. Еще две тени стояли рядом в полной темноте, и только отблеск света на их обнаженных шпагах выдавал присутствие этих людей.

Маргарита моментально оценила ситуацию и, сделав над собой огромное усилие, с улыбкой ответила Карлу:

— Сир, вы хотите сказать: «Вот она!»

Карл отступил от нее на шаг. Все остальные продолжали стоять неподвижно.

— Марго! Ты?! Куда ты идешь так поздно? — спросил он.

— Так поздно? А разве уже поздно? — удивилась она.

— Я тебя спрашиваю, куда ты идешь?

— Взять книгу речей Цицерона, я, кажется, забыла ее у матушки.

— Идешь так, без света?

— Я думала, что коридор освещен.

— Ты из своих покоев?

— Да.

— Чем же ты занималась сегодня вечером?

— Я готовлю торжественную речь польским послам. Ведь собрание совета завтра, и мы условились, что каждый из нас представит свою речь вашему величеству.

— А в этой работе тебе никто не помогает?

Маргарита собрала все свои силы.

— Да, братец, месье де Ла Моль, он очень образованный человек.

— Настолько образованный, — сказал герцог Алансонский, — что я просил его, когда он освободится, прийти ко мне, чтобы помочь своим советом, поскольку мне далеко до вас с вашим образованием.

— Так вы ждете Ла Моля? — самым естественным тоном спросила Маргарита.

— Да, — раздраженно ответил герцог Алансонский.

— Тогда я сейчас пришлю его вам, брат мой. Мы уже закончили.

— А ваша книга? — напомнил Карл.

— Я пошлю за ней Жийону.

Братья переглянулись.

— Идите, — сказал король, — а мы продолжим наш обход.

— Ваш обход? Кого вы ищете? — спросила Маргарита.

— Красного человечка, — ответил Карл. — Разве вы не знаете красного человечка, который иногда приходит в древний Лувр? Брат Алансон уверяет, что видел его, и мы идем его разыскивать.

— Удачной охоты! — пожелала Маргарита.

Уходя, она оглянулась. На стене коридора дрожали тени четырех мужчин, которые, видимо, совещались.

Через минуту королева Наваррская была у своей двери.

— Жийона, впусти меня, — сказала она.

Жийона отворила дверь.

Маргарита вбежала к себе в комнату, где ее ждал Ла Моль; он стоял решительный, спокойный, держа в руке шпагу.

— Бегите, бегите, не теряя ни минуты! — воскликнула королева. — Они ждут вас в коридоре и хотят убить.

— Вы приказываете? — спросил Ла Моль.

— Я требую! Если вы хотите когда-нибудь увидеться со мной, нужно бежать сию минуту.

В отсутствие Маргариты Ла Моль успел прикрепить лестницу к железному пруту в окне; теперь он сел верхом на подоконник и, прежде чем поставить ногу на первую ступеньку лестницы, нежно поцеловал руку королевы.

— Если эта лестница — ловушка и я умру ради вас, Маргарита, не забудьте ваше обещание!

— Это не обещание, а клятва. Не бойтесь ничего, Ла Моль. Прощайте!

Ободренный этими словами, граф не слез, а соскользнул по лестнице. В ту же минуту раздался стук в дверь.

Маргарита с тревогой следила за опасным спуском и обернулась лишь тогда, когда своими глазами убедилась, что Ла Моль благополучно добрался до земли.

— Мадам, мадам! — повторяла Жийона.

— Что такое? — спросила Маргарита.

— Король стучится в дверь.

— Откройте.

Жийона исполнила приказание.

На пороге стояли Карл IX, герцог Алансонский, герцог Анжуйский и герцог Гиз.

В комнату вошел только Карл. Маргарита, улыбаясь. пошла ему навстречу.

Король быстрым взглядом оглядел комнату.

— Братец, что вы ищете? — спросила Маргарита.

— Я ищу… ищу… Э, черт возьми! Ищу Ла Моля!

— …Ла Моля?

— Да! Где он?

Маргарита взяла Карла за руку и подвела к окну. В отдалении два всадника скакали прочь от Лувра, приближаясь к деревянной башне; один из них снял с себя шарф, белый атлас зареял в знак прощания на черном фоне ночи. Это был Ла Моль, а с ним Ортон. Маргарита указала на них Карлу.

— Что это значит? — спросил король.

— Это значит, — ответила Маргарита, — что герцог Алансонский может спрятать в карман шелковый шнурок, а герцоги Анжу и Гиз — вложить шпаги в ножны: месье де Ла Моль сегодня не пойдет по коридору.

17 Речь Маргариты к послам Сарматии.

XI

Атриды

По возвращении в Париж у Генриха Анжуйского еще ни разу не было возможности свободно поговорить с матерью, хотя он и был ее любимцем.

Свидание с Екатериной являлось для него не просто данью уважения, не церемонией, а приятным долгом признательного сына, который сам, быть может, и не любил мать, но был уверен в ее нежных чувствах по отношению к нему.

Действительно, за храбрость или за красоту, так как в Екатерине сказывались одновременно и мать и женщина, или, наконец, за то, что Генрих Анжуйский, если верить скандальной дворцовой хронике, напоминал Екатерине о счастливейшей поре ее жизни, но так или иначе, а королева-мать любила его гораздо больше, чем остальных детей.

Лишь она знала о возвращении герцога Анжуйского в Париж; даже Карл IX не подозревал бы о его приезде, если бы случайно не очутился у дома Конде в ту минуту, когда оттуда выходил его брат. Карл ждал его только на следующий день, но Генрих Анжуйский нарочно приехал на день раньше, надеясь сделать тайком от брата-короля два дела: во-первых, увидеться с красавицей Марией Клевской, принцессой Конде, и, во-вторых, — заблаговременно переговорить с польскими послами.

Относительно этого второго дела, цель которого оставалась неясной даже Карлу, Генрих Анжуйский и хотел посоветоваться с матерью. Читатель, подобно Генриху Наваррскому, конечно, тоже заблуждавшийся относительно цели свидания герцога Анжуйского с поляками, извлечет пользу из разговора сына с матерью.

Как только долгожданный герцог Анжуйский вошел к матери, обычно холодная и сдержанная Екатерина, которая со времени отъезда своего любимца искренне не обнимала никого, кроме Колиньи накануне его убийства, раскрыла свои объятия любимому ребенку и прижала его к груди с такой нежностью, что можно было только удивляться тому, как она сохранилась в ее зачерствелом сердце.

Затем она немного отошла назад, осмотрела сына и снова прижала к себе.

— Ах, мадам! — сказал Генрих Анжуйский. — Раз уж небо дало мне счастье увидеть мою мать без свидетелей, утешьте самого злополучного человека в мире.

— Господи! Что же приключилось с вами, милый сын? — воскликнула Екатерина.

— Только то, что вам известно, матушка. Я влюблен, и я любим! Но и любовь становится моим несчастьем.

— Говорите яснее, сын мой, — сказала королева.

— Эх, матушка… Все эти послы, мой отъезд…

— Да, — ответила Екатерина, — послы прибыли, и поэтому вам придется скоро уехать.

— Нет, мне вовсе не нужно так скоро уезжать, но этого требует мой брат. Он ненавидит меня за то, что я его затеняю, и хочет от меня отделаться.

Екатерина усмехнулась.

— Дав вам трон?

— А ну его, этот трон, матушка! — возразил Генрих Анжуйский с горечью. — Я не хочу уезжать. Я, наследник французского престола, воспитанный среди утонченных, учтивых людей, под крылом лучшей из матерей, любимый лучшей из женщин, должен куда-то ехать — в холодные снега, на край света, медленно умирать среди дикарей, которые пьянствуют с утра до ночи и судят о достоинствах своего короля по тому — сколько он может вместить в себя вина! Нет, матушка, не хочу ехать, я там умру!

— Послушай, Генрих, — сказала Екатерина, сжимая руки сына, — это настоящая причина, да?

Генрих Анжуйский потупил глаза, точно не решаясь признаться даже матери в том, что у него было на душе.

— Нет ли другой причины, — продолжала королева, — не столь романтичной, а более разумной?.. Политической?

— Матушка, не моя вина, если у меня в голове засела одна мысль и занимает в ней больше места, чем следовало бы; но вы же сами мне говорили, что гороскоп, составленный при рождении моего брата Карла, предсказал ему смерть в молодом возрасте.

— Да, сын мой, но гороскоп может и солгать. Иногда мне самой хочется верить в то, что гороскопы говорят неправду.

— Но все-таки его гороскоп говорил о ранней смерти?

— Речь шла о четверти века; но неизвестно — относилось ли это ко времени всей жизни или ко времени царствования.

— Хорошо, матушка, тогда устройте так, чтобы я остался здесь. Моему брату почти двадцать четыре года: через год вопрос будет решен.

Екатерина глубоко задумалась.

— Да, конечно, так было бы лучше, если бы можно было это устроить, — согласилась она.

— Посудите сами, матушка, в каком я буду отчаянии, если окажется, что променял французскую корону на польскую! Там, в Польше, меня будет терзать мысль, что я мог бы царствовать здесь, в Лувре, среди этого изящного и образованного двора, рядом с лучшей из матерей, которая своими мудрыми советами облегчила бы мне труд и заботы управления; которая, привыкнув нести вместе с моим отцом государственное бремя, согласилась бы разделить это бремя и со мной. Ах, матушка! Я был бы великим королем!

— Да-да, мой милый сын! Не огорчайтесь, — ответила Екатерина, всегда надеявшаяся на то, что именно так и будет. — А вы сами ничего не придумали, чтобы остаться?

— Ну конечно, да! Для этого-то я и вернулся на два дня раньше, чем меня ждали, и дал понять моему брату Карлу, что поступил так ради мадам Конде; после этого я поехал навстречу самому значительному лицу из всего посольства — пану Ласко, познакомился с ним и при первом же свидании сделал все от меня зависящее, чтобы произвести отвратительное впечатление, чего, надеюсь, и достиг.

— Ах, это дурно, милый сын, — сказала Екатерина. — Интересы Франции надо ставить выше своих собственных.

— Скажите, матушка, а разве в интересах Франции, чтобы, в случае несчастья с моим братом Карлом, в ней царствовал герцог Алансонский или король Наваррский?

— О-о! Король Наваррский! Ни за что, ни за что! — прошептала Екатерина, и ее лоб омрачила тень тревоги, набегавшая каждый раз, когда поднимался этот вопрос.

— Даю слово, — продолжал Генрих Анжуйский, — что мой брат Алансон не лучше его и любит вас не больше.

— А что же говорил Ласко? — спросила Екатерина.

— Ласко колебался, когда я торопил его испросить аудиенцию у короля. Ах, если бы он мог написать в Польшу и отменить это избрание!

— Глупости, сын мой, глупости!.. То, что постановил сейм, — нерушимо.

— А нельзя ли, матушка, навязать этим полякам вместо меня моего брата?

— Если это и не невозможно, то, во всяком случае, очень трудно, — ответила Екатерина.

— Все равно, попытайтесь, матушка, поговорите с королем! Свалите все на мою любовь к мадам Конде, скажите, что от любви я сошел с ума, потерял голову. А он и в самом деле видел, как я выходил из дома Конде вместе с Гизом, который в таких случаях оказывает мне дружеские услуги.

— Да, чтобы составить Лигу! Вы всего этого не видите, но я-то вижу.

— Верно, матушка, верно, но я им пользуюсь только до поры до времени. Когда человек, преследуя свои цели, служит нашим интересам, — разве это не выгодно для нас?

— Что сказал король, когда вас встретил?

— Как будто поверил моим словам, то есть тому, что я вернулся в Париж только из-за своей любви.

— А он не расспрашивал вас, где вы проведете остаток ночи?

— Спрашивал, матушка, но я ужинал у Нантуйе и нарочно устроил там большой скандал, чтобы король узнал о нем и не сомневался, что я там был.

— Значит, о вашем свидании с Ласко он не знает?

— Я уверен в этом.

— Тем лучше. Тогда я попытаюсь поговорить с ним о вас, мой милый сын. Но вы ведь знаете, что у него тяжелый характер и ничье влияние на него не действует.

— Ах, матушка, как бы я был счастлив, если бы остался здесь! Я бы еще больше стал любить вас — если только возможно любить больше!

— Если вы останетесь здесь, вас опять пошлют на войну.

— Это не важно — лишь бы не уезжать из Франции.

— Вас могут убить.

— Смерть от оружия — не смерть… Смерть — от горя, от тоски! Но Карл не разрешит остаться; он меня не выносит.

— Он ревнует вас к славе, прекрасный победитель, это всем известно. Зачем вы так храбры и так удачливы? Зачем, едва достигнув двадцати лет, вы побеждаете в сражениях, как Александр Македонский или Цезарь?.. Пока никому не выдавайте своих намерений, делайте вид, что вы примирились с судьбой, будьте любезны с королем. Сегодня соберется малый совет короля для чтения и обсуждения речей, которые будут произнесены во время торжественного приема послов, изображайте из себя короля Польского, а остальное предоставьте мне. Кстати, чем закончилось ваше вчерашнее предприятие?

— Провалилось, матушка! Этого франтика предупредили, и он выскочил в окно.

— В конце концов, — сказала Екатерина, — я все-таки узнаю, кто этот злой гений, который разрушает все мои замыслы… Я подозреваю кто… и горе ему!

— Так как же, матушка? — спросил герцог Анжуйский.

— Предоставьте это дело мне.

И она нежно поцеловала сына в глаза, провожая его из кабинета.

Сейчас же к королеве-матери вошли вельможные дамы ее личного двора.

Карл был в хорошем настроении — отчаянная смелость Маргариты не раздражала его, а скорее веселила: он лично ничего не имел против самого Ла Моля, и если накануне ночью с некоторым увлечением поджидал в коридоре, так только потому, что это было похоже на охоту из засады.

Герцог Алансонский, наоборот, был очень обеспокоен. Его неприязнь к Ла Молю превратилась в ненависть с той минуты, как он узнал, что графа любит его сестра.

Маргарите приходилось одновременно и напряженно думать, и внимательно наблюдать, ничего не забывать и быть начеку. О вчерашней сцене с ней никто не говорил, как будто ничего и не было.

Польские послы прислали тексты своих речей для предстоящего приема. Королева прочла их. Каждый член королевской семьи, кроме короля, должен был выступить с ответным словом. Карл разрешил Маргарите сказать, как она найдет нужным, очень строго отнесся к подбору выражений в речи герцога Алансонского, а текстом предстоящего выступления герцога Анжуйского остался более чем недоволен: весь беспощадно исчеркал и переправил.

Это заседание хотя и не привело к ссоре, но рассердило очень многих.

Генриху Анжуйскому надо было почти всю свою речь переделать заново, и он пошел заниматься этим. Маргарита, не имевшая никаких вестей от мужа, кроме проникшей сквозь разбитое окно записки, поспешила к себе в надежде найти его там.

Герцог Алансонский, подметив нерешительность в глазах своего брата Анжу и тот особый взгляд, каким Анжу и мать многозначительно обменялись, ушел к себе, чтобы подумать над тем, что они задумали.

Наконец и Карл собрался пройти в кузницу, чтобы закончить рогатину, которую он делал сам. Екатерина остановила его. Король, подозревавший, что встретит со стороны матери неодобрение относительно своих распоряжений, остановился и, пристально глядя на нее, спросил:

— Что еще?

— Сир, только одно слово. Мы забыли обсудить одно обстоятельство, а между тем оно немаловажно. На какой день мы назначим торжественный прием?

— Ах да! Верно! — сказал Карл, садясь в кресло. — Давайте, матушка, поговорим. Какой бы день вам был угоден?

— Мне думалось, — произнесла Екатерина, — что в самом умолчании об этом, в кажущейся забывчивости вашего величества заключался какой-то глубоко продуманный расчет.

— Нет, матушка! Почему вы так думаете?

— По-моему, сын мой, — очень кротко ответила Екатерина, — не надо показывать полякам, что мы желаем овладеть их короной.

— Напротив, матушка, — возразил Карл, — это они торопились ехать сюда из Варшавы… Честь за честь, учтивость за учтивость!

— Ваше величество, вы, может быть, и правы с одной стороны, но с другой — и я могу не ошибаться. Итак, вы за то, чтобы поторопиться с торжественным приемом?

— Конечно, матушка! А разве вы придерживатесь другого мнения?

— Вы знаете, что меня интересует только то, что способствует вашей славе; поэтому я опасаюсь, не вызовет ли такая торопливость нареканий в том, что вы злоупотребили возможностью избавить королевскую семью от расходов на содержание вашего брата, хотя он, несомненно, возмещает это своей преданностью и военной славой.

— Матушка, — заявил Карл, — при отъезде брата из Франции я одарю его настолько щедро, что никому даже в голову не придет то, чего вы опасаетесь.

— Тогда я сдаюсь, — ответила Екатерина, — поскольку на все мои возражения у вас есть такие хорошие ответы… Но для приема этого воинственного народа, который судит о силе государства по внешним признакам, вам надо показать большую военную силу, а я не думаю, чтобы в Иль-де-Франсе было сейчас много войск.

— Извините меня, матушка, за то, что я предугадал события и подготовился. Я призвал два батальона из Нормандии, один из Гийени; вчера прибыл из Бретани отряд моих стрелков; легкая конница, стоявшая на постое в Тюрени, завтра же будет в Париже, и, когда все думают, что в моем распоряжении не более четырех полков, у меня двадцать тысяч человек, готовых предстать на торжестве.

— Ай-ай-ай! Тогда вам не хватает только одного, — сказала Екатерина, — но это мы достанем.

— Чего?

— Денег. Не думаю, чтобы у вас их было чересчур много.

— Наоборот, мадам, наоборот! — ответил Карл IX. — У меня миллион четыреста тысяч экю в Бастилии; мои личные сбережения достигли восьмисот тысяч экю, — я запрятал их в погреба здесь, в Лувре; а в случае нехватки, у Нантуйе хранится триста тысяч экю, и они в моем распоряжении.

Екатерина вздрогнула: до сих пор она видела Карла буйным, вспыльчивым, но никогда не замечала в нем дальновидности.

— Значит, вы, ваше величество, подумали обо всем? Это замечательно! И если только портные, вышивальщики и ювелиры поторопятся, то через каких-нибудь полтора месяца ваше величество будет иметь возможность принять послов.

— Полтора месяца? — воскликнул Карл. — Да портные, вышивальщики и ювелиры работают с того дня, как стало известно, что мой брат избран королем. В крайнем случае все может быть готово хоть сегодня, а через три-четыре дня — уже наверняка!

— О! Я даже не думала, что вы торопитесь до такой степени, сын мой.

— Я же вам сказал: честь за честь!

— Хорошо. Значит, эта честь, оказанная французской королевской семье, вам так льстит?

— Разумеется.

— И видеть французского принца на польском престоле — это ваше горячее желание, не так ли?

— Совершенно верно.

— Значит, вам важен сам факт, а не человек? И кто бы там ни царствовал, вам…

— Нет, матушка, вовсе нет. Какого черта! Останемся при том, что есть! Поляки сделали хороший выбор. Это народ ловкий, сильный! Народ-вояка, народ-солдат — он и выбирает в государи полководца. Это логично, черт возьми! Брат Анжу как раз по ним: герой Жарнака и Монконтура скроен для них, как по мерке… А кого же, по-вашему, им дать? Алансона? Труса?.. Нечего сказать, хорошее представление создастся у них о Валуа! Алансон! Да он удерет от свиста первой пули; а Генрих Анжуйский — это воин! Хорош! Пеший ли, конный ли, но всегда — шпага наголо и впереди всех!.. Удалец! Колет, рубит, режет! О! Мой брат — это такой вояка, что будет водить их в битву круглый год, с утра до вечера. Правда, пьет он мало, но покорит их своей выдержкой, вот и все! Милейший Генрих будет там своим. Гой! Гой! Туда! На поле битвы! Браво трубам и барабанам! Да здравствует король! Да здравствует победитель! Его будут провозглашать «императором» по три раза в год! Мы будем гордиться им!.. Быть может, его убьют, но — черт возьми! — какая эта будет восхитительная смерть!

Екатерина вздрогнула, и в ее глазах сверкнула молния.

— Скажите проще, — воскликнула она, — вы хотите удалить Генриха Анжуйского, вы не любите своего брата!

— Ха-ха-ха! — нервно расхохотался Карл. — Неужели вы догадались, что я хочу удалить его? Неужели вы догадались, что я не люблю его? А если бы и так? Любить брата! А за что?! Ха-ха-ха! Вы что, смеетесь?.. — По мере того как он говорил, на его щеках все больше проступал лихорадочный румянец. — А он меня любит? А вы меня любите? Разве меня кто-нибудь когда-нибудь любил, за исключением моих собак, Мари Туше и моей кормилицы? Нет, нет! Я не люблю своего брата! Я люблю только себя, слышите?! И не мешаю моему брату поступать так же.

— Сир, поскольку вы раскрыли вашу душу, то придется и мне открыть свою, — сказала королева-мать, тоже разгорячась. — Вы действуете, как слабый государь, как неразумный монарх, вы отсылаете вашего второго брата — естественную поддержку трона, человека, во всех смыслах достойного наследовать вам на случай несчастья с вами, когда французская корона окажется свободной; вы же сами сказали, что герцог Алансонский слишком молод, неспособен, слаб духом и даже больше — трус! Вы понимаете, что за ними идет Беарнец?

— А-а! Смерть всем чертям! — воскликнул Карл. — А какое мне дело до того, что будет после меня? Вы говорите, что следом за моими братьями идет Беарнец? Тем лучше, черт возьми!.. Я сказал, что никого не люблю, — неверно: я люблю Анрио! Да, да, люблю доброго, хорошего Анрио! Он смотрит открыто, у него теплая рука. А что я вижу вокруг себя? Лживые глаза и ледяные руки! Я готов поклясться, что он не способен предать меня. Не говоря уж о том, что я обязан вознаградить Анрио за его утрату: отравили его мать, — бедняга! — и, как я слышал, это сделал кто-то из моей семьи. А кроме всего прочего, я чувствую себя здоровым. Но если я заболею, я потребую, чтобы он не отходил от меня, ничего ни от кого не приму, а только из его рук; если буду умирать, то провозглашу его королем Франции и Наварры!.. И — клянусь брюхом папы! — только он не будет радоваться моей смерти, как мои братья, а будет плакать или хоть сделает вид, что плачет.

Если бы молния ударила у самых ее ног, Екатерина не так бы ужаснулась ей, как этим словам Карла. Совершенно оторопевшая, она блуждающим взором смотрела на своего сына и только через несколько секунд воскликнула:

— Король Наваррский! Генрих Наваррский — король Франции, вместо моих детей?! О, Святая Матерь Божия! Посмотрим! Так вы для этого хотите услать моего сына?

— Вашего сына!.. А я чей? Сын волчицы, как Ромул! — воскликнул Карл, дрожа от гнева и сверкая глазами, в которых бегали злые огоньки. — Ваш сын?! Верно! Король Франции — вам не сын: у короля Франции нет братьев, у короля Франции нет матери, у короля Франции есть только подданные! Королю Франции нужны не чувства, а воля! Он обойдется и без любви, но потребует повиновения!

— Сир, вы неправильно истолковали мои слова. Я назвала своим сыном того, который должен разлучиться со мной. Сейчас я люблю его больше, потому что боюсь потерять. Разве это преступление, если мать не хочет расставаться со своим ребенком?

— А я говорю вам, что он с вами расстанется, что он уедет из Франции, что он отправится в Польшу! И это будет через два дня! А если вы скажете еще слово — то это будет завтра; а если вы не покоритесь, если вы не перестанете мне угрожать — я удавлю его сегодня вечером, как вы вчера хотели удавить любовника вашей дочери! Только его уж я не упущу, как мы упустили Ла Моля.

Екатерина опустила голову перед такой угрозой; но тут же подняла ее.

— О бедное мое дитя! Твой брат собирается тебя убить. Хорошо! Будь спокоен, твоя мать защитит тебя!

— А-а! Издеваться надо мной! — крикнул Карл. — Так, клянусь кровью Христа, он умрет не сегодня вечером, не в сей час, а сию минуту! Оружие! Кинжал! Нож! А-а!

И король, напрасно отыскивая взглядом какое-нибудь оружие, вдруг увидел маленький кинжальчик на поясе Екатерины; он схватил его, выдернул из сафьяновых с серебряной инкрустацией ножен и выбежал из комнаты, чтобы заколоть Генриха Анжуйского, где бы тот ни был. Но, добежав до передней, Карл сразу изнемог от сверхчеловеческого возбуждения, — протянул руку вперед, выронил кинжальчик, который вонзился в пол, жалобно вскрикнул, осел всем телом и упал на пол.

В то же мгновение кровь хлынула у него из горла и из носа.

— Господи Иисусе! — прохрипел он. — Они меня убивают! Ко мне! Ко мне!

Екатерина, побежала за сыном и видела, как он упал; в течение минуты она безучастно смотрела на него, не трогаясь с места, затем, опомнившись, открыла дверь и, движимая не материнским чувством, а своим щекотливым положением, закричала:

— Королю дурно! Помогите! Помогите!

На этот крик сбежалась целая толпа слуг, придворных, офицеров и окружила короля. Растолкав их всех, вперед прорвалась женщина и приподняла бледного как смерть Карла.

— Кормилица, меня хотят убить, убить! — пролепетал Карл, обливаясь пóтом и кровью.

— Убить тебя, мой Шарль? — воскликнула кормилица, окинув окружавших таким взглядом, от которого все, не исключая самой Екатерины, попятились назад. — Кто хочет тебя убить?

Карл тихо вздохнул и потерял сознание.

— Ай-ай! Как плохо королю! — сказал Амбруаз Паре, осмотрев Карла.

«Теперь волей-неволей ему придется отложить прием», — подумала непримиримая Екатерина.

Оставив короля, она направилась к своему второму сыну, с тревогой ожидавшему в ее молельне, чем кончатся переговоры, которые имели для него столь важное значение.

Часть пятая

I

Гороскоп

Рассказав Генриху Анжуйскому обо всем, что произошло, и выйдя из молельни, Екатерина застала у себя в комнате Рене.

Впервые после посещения лавки на мосту Сен-Мишель Екатерина встретилась со своим астрологом; накануне она послала Рене записку, и теперь он лично принес ответ.

— Ну как? Вы его видели? — спросила королева-мать.

— Да.

— В каком он состоянии?

— Пожалуй, ему лучше, а не хуже.

— Он может говорить?

— Нет, шпага перерезала ему гортань.

— Но я же вам сказала — пусть в таком случае напишет.

— Я пытался; он старался изо всех сил, но его рука успела начертить только две неразборчивые буквы, а затем он потерял сознание. У него вскрыта шейная вена, и от потери крови он совершенно обессилел.

— Вы видели эти буквы?

— Вот они.

Рене вынул из кармана бумагу и подал Екатерине; она торопливо развернула ее.

— Две буквы — М и О, — промолвила она. — Неужели это действительно Ла Моль, а вся комедия, разыгранная Маргаритой, сплошной обман?

— Мадам, — произнес Рене, — если я смею высказать свое мнение по этому вопросу, в котором даже ваше величество затрудняется иметь свое, я бы предположил, что месье де Ла Моль слишком влюблен, чтобы серьезно заниматься политикой.

— Вы думаете?

— Да, и в особенности — чтобы преданно служить королю Наваррскому: Ла Моль слишком влюблен в королеву, а настоящая любовь ревнива.

— А вы думаете, что он сильно ее любит?

— Уверен.

— Он прибегал к вашей помощи?

— Да.

— Он просил у вас какой-нибудь любовный напиток?

— Нет, мы занимались восковой фигуркой.

— Пронзенной в сердце?

— Да.

— И эта фигурка сохранилась?

— Да.

— У вас?

— У меня.

— Было бы любопытно, если бы все эти каббалистические заклинания имели то действие, какое им приписывают!

— Ваше величество может лучше меня судить о результате.

— Разве королева Наваррская любит Ла Моля?

— До такой степени, что не щадит себя. Вчера она спасла его от смерти, не боясь потерять свою честь и жизнь. Вот видите, мадам, а вы всё сомневаетесь.

— В чем?

— В науке.

— Потому что ваша наука обманула меня, — сказала Екатерина, пристально глядя на Рене. Но флорентиец выдержал ее взгляд с поразительным спокойствием.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— О, вы отлично знаете, о чем я говорю! Впрочем, тут дело, может быть, и не в науке, а в самом ученом.

— Мадам, я не понимаю, о чем вы говорите, — заметил флорентиец.

— А не выдыхаются ли ваши духи, Рене?

— Нет, мадам, когда их получают из моих рук; но если они проходят через другие руки, то возможно…

Екатерина усмехнулась и покачала головой.

— Ваш опиат, Рене, подействовал чудесно: у мадам де Сов еще никогда не было таких красных, таких цветущих губ!

— Мой опиат здесь ни при чем; мадам де Сов, пользуясь правом всех хорошеньких женщин иметь капризы, больше не заговаривала со мной об опиате, а я после наставления вашего величества считал неудобным посылать его от себя лично. Все коробочки стоят у меня дома — те самые, что были и при вас; кроме одной, которая исчезла, но я не знаю, кто ее взял, и с какой целью.

— Хорошо, Рене, когда-нибудь мы еще вернемся к этому, — заявила Екатерина, — а пока поговорим о другом.

— Слушаю, мадам.

— Что нужно знать, чтобы определить продолжительность жизни данного человека?

— Прежде всего — день его рождения, его настоящий возраст и под каким знаком зодиака он родился.

— И что еще?

— Нужны его волосы и кровь.

— Значит, если я принесу вам его волосы и кровь, скажу, под каким знаком он родился, его возраст и день рождения, вы узнаете, когда он умрет?

— Да, с точностью до нескольких дней.

— Хорошо! Волосы у меня есть, кровь я достану.

— Этот человек родился днем или ночью?

— Вечером, в пять часов двадцать три минуты.

— Будьте у меня завтра в пять часов: время опыта должно точно совпасть со временем рождения.

— Хорошо, — ответила Екатерина, — мы будем в это время.

Рене откланялся и вышел, как будто не обратив внимания на слова «мы будем», которые указывали, что королева, против своего обыкновения, собиралась явиться не одна. На рассвете следующего дня Екатерина прошла к Карлу.

В полночь она справлялась о состоянии здоровья короля, и ей ответили, что при нем находится мэтр Амбруаз Паре и собирается пустить кровь, если нервное возбуждение не прекратится.

Карл, еще бледный от потери крови и вздрагивая во сне, спал на плече верной кормилицы, которая уже три часа сидела, прислонясь к его кровати, и боялась шевельнуться, чтобы не потревожить своего любимца.

Время от времени на губах больного показывалась пена, и кормилица вытирала ее вышитым платочком из тонкого батиста. У изголовья лежал другой носовой платок, весь в пятнах крови.

Екатерине пришла было в голову мысль завладеть этим платком, но она подумала, что кровь, растворенная слюной, возможно, будет действовать слабее; тогда она спросила у кормилицы, не пускал ли доктор ее сыну кровь, как он предполагал сделать. Кормилица ответила, что кровь уже пускали, вышло очень много ее, поэтому Карл два раза терял сознание.

Королева-мать, имевшая, как все принцессы того времени, некоторые познания в медицине, попросила показать ей кровь; сделать это было очень просто, так как Амбруаз Паре велел сохранить ее для наблюдений.

Кювета с кровью стояла в соседней комнате. Екатерина прошла туда и налила красную жидкость в маленький флакончик, принесенный для этой цели. Затем она вернулась, пряча в карманах руки, потому что испачканные кровью пальцы могли бы выдать ее действия, оскорблявшие святость материнских чувств.

Как только, она появилась на пороге, Карл открыл глаза и был неприятно поражен, увидев свою мать. Припоминая, как это бывает после сна, все, что случилось, он сказал:

— А! Это вы, мадам? Так объявите вашему любимому сыну, Генриху Анжуйскому, что прием будет завтра.

— Милый Карл, прием будет тогда, когда вы пожелаете, — ответила Екатерина. — Успокойтесь и спите.

Король, как бы послушавшись ее совета, действительно закрыл глаза; а Екатерина, сказав это, как обычно говорят в подобных случаях — только для утешения больного или ребенка, вышла из комнаты. Но едва Карл услышал, что дверь за ней закрылась, он сел на постели и, еще глухим от мучительного приступа болезни голосом, вдруг крикнул:

— Канцлера! Печати! Двор! Все — сюда!

Кормилица, нежно применяя силу, вновь положила голову короля к себе на плечо и попыталась укачать его, точно он был еще ребенком.

— Нет, нет, кормилица, я больше не засну. Позови моих придворных, я хочу поработать сегодня утром.

Когда Карл говорил таким тоном, надо было слушаться. И даже кормилица, несмотря на то что ее царствующий питомец сохранил за ней все былые привилегии, не решалась противиться его приказам. Явились все, кого потребовал король, и прием послов был назначен не на завтра, что оказалось невозможным, а через пять дней.

Между тем в назначенный час, то есть в пять часов вечера, королева-мать и герцог Анжуйский отправились к Рене, который, как известно, был предупрежден об этом посещении и успел все приготовить для таинственного действа.

В келье для жертвоприношений стояла жаровня, на ней лежал раскаленный докрасна стальной клинок, на поверхности которого причудливыми арабесками должны были обрисоваться грядущие события в жизни того, о ком вопрошали оракула. На жертвеннике была раскрыта Книга судеб. Ночь была ясная, и Рене мог легко наблюдать движение и положение светил.

Первым вошел герцог Анжуйский, — он был в парике, в маске и в широком ночном плаще, скрывавшем его фигуру. Вслед за ним явилась королева-мать. Не знай она заранее, что это ее сын, она сама бы не узнала его. Екатерина сняла маску; герцог Анжуйский предпочел не делать этого.

— Ты ночью делал наблюдения? — спросила Екатерина.

— Да, мадам, — ответил Рене, — и звезды уже дали мне ответ о прошлом. Тот, о ком вы вопрошаете, как и все лица, родившиеся под созвездием Рака, отличается пылким сердцем и беспримерной гордостью. Он могуществен; он прожил почти четверть века; небо даровало ему славу и богатство. Так, мадам?

— Может быть, — ответила Екатерина.

— Волосы и кровь с вами?

— Вот они.

И Екатерина передала парфюмеру русый локон и флакончик с кровью.

Рене взял флакончик, встряхнул его, чтобы смешать фибрин с серозной жидкостью, и капнул на раскаленный докрасна клинок крупную каплю крови, которая тотчас закипела и стала испаряться, оставляя причудливые очертания.

— О мадам! — воскликнул Рене. — Я вижу, как он корчится от жестоких болей. Слышите, как он стонет, точно зовет на помощь? Видите, как все вокруг него становится кровавым? Видите, как вокруг его смертного одра готовятся великие бои? Вот копья, вот мечи…

— И долго это будет продолжаться? — волнуясь, спросила Екатерина, останавливая рукой Генриха Анжуйского, который с жадным любопытством наклонился над жаровней.

Рене подошел к жертвеннику и произнес каббалистическое заклинание с таким убеждением, с таким жаром, что на висках у него вздулись жилы, а сам он затрясся от нервной дрожи и задергался в пророческих конвульсиях, вроде тех, какие сотрясали древних пифий, восседавших на треножниках, и не оставляли их до смертного одра.

Наконец он встал и объявил, что все готово, взял в одну руку флакончик, еще на три четверти полный, а в другую — локон; затем, приказав Екатерине наугад раскрыть книгу и остановить свой взгляд на первом попавшемся месте, он вылил всю оставшуюся кровь на стальной клинок, а локон бросил в жаровню, произнося каббалистическую формулу, состоявшую из еврейских слов, значения которых он сам не понимал.

Тотчас герцог Анжуйский и Екатерина увидели, как вдоль клинка как будто протянулась какая-то белая фигура, закутанная в саван; над ней склонилась другая, женская. В то же время локон ярко вспыхнул красным пламенем.

— Один год! — воскликнул Рене. — Не больше чем через год этот человек умрет, и его будет оплакивать только одна женщина! Впрочем, там, на другом конце клинка, видна еще одна женщина, и на руках у нее, кажется, ребенок.

Екатерина посмотрела на сына, как будто спрашивая его, кто же эти две женщины. Но едва Рене успел произнести эти слова, как стальной клинок побелел, и все рассеялось.

Тогда королева наугад раскрыла книгу и дрогнувшим голосом, который она была не в силах контролировать, несмотря на все свое самообладание, прочла следующее двустишие:

Погибнет тот, пред кем трепещет свет,

Коль позабудет мудрости совет.

Некоторое время царила полная тишина.

— А каковы знамения в этом месяце для лица, тебе известного? — спросила Екатерина через несколько секунд.

— Как всегда, самые благоприятные, мадам. Если только не удастся преодолеть рок, вызвав единоборство одного божества с другим, то этому человеку будущее обеспечено. Хотя…

— Хотя — что?

— Одна из звезд, входящая в его созвездие, пока я наблюдал его, была закрыта темным облачком.

— Ага, темным облачком!.. Значит, есть некоторая надежда.

— Мадам, о ком вы говорите? — спросил герцог Анжуйский.

Екатерина отвела сына подальше от света жаровни и шепотом начала ему что-то говорить.

В это время Рене стал на колени и, капнув себе на руку последнюю каплю крови, рассматривал ее при свете горевшей жаровни.

— Странное противоречие, — говорил он, — но оно доказывает, как ненадежны заключения науки, которой занимаются рядовые люди! Не для меня, а для всякого другого — врача, ученого, даже для Амбруаза Паре, — вот эта кровь — чиста, здорова, кислотна, полна живительных соков и обещает долгие годы жизни тому телу, из которого она взята; а тем не менее вся ее сила иссякнет быстро — не пройдет и года, как эта жизнь угаснет!

Екатерина и Генрих Анжуйский обернулись и прислушались. Глаза герцога блестели сквозь глазные прорези маски.

— Да, — продолжал Рене, — простым ученым доступно только настоящее, а нам открыто прошедшее и будущее.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что он умрет не позже, чем через год?

— Это так же верно, как то, что и мы трое, еще живущие, когда-нибудь упокоимся в гробу.

— Однако вы говорили, что кровь чиста, здорова, что она пророчит долгую жизнь?

— Да, если бы все шло естественным путем. Но ведь всегда возможен несчастный случай…

— О да! Вы слышите, — сказала Екатерина Генриху Анжуйскому, — возможен несчастный случай…

— Теперь я совершенно уверен в том, что мне нужно, — ответил герцог.

— Об этом нечего и думать: это невозможно.

Герцог Анжуйский обернулся к Рене и сказал, изменив свой голос:

— Благодарю! Возьми этот кошелек.

— Идемте, граф, — произнесла Екатерина, нарочно дав своему сыну этот титул, чтобы сбить Рене с толку.

И оба посетителя вышли из лавки парфюмера.

— Матушка, посудите, — говорил Генрих Анжуйский, — возможен несчастный случай! А если он произойдет в мое отсутствие? Ведь я же буду от вас в четырехстах милях…

— Четыреста миль, мой сын, можно проехать за одну неделю.

— Да, но пустят ли меня сюда? Неужели мне нельзя подождать?!

— Как знать? — ответила Екатерина. — Быть может, несчастный случай, упомянутый Рене, и есть тот самый, который со вчерашнего дня уложил короля в постель? Слушайте, мой милый сын, возвращайтесь в Лувр, а я пройду в калитку монастыря Августинок — моя свита ждет меня в монастыре. Ступайте, Генрих, ступайте! И если увидите своего брата, не раздражайте его ни в коем случае.

II

Признания

Первое, о чем узнал Генрих Анжуйский, было решение устроить торжественный въезд польского посольства через четыре дня. Герцога ждали портные и ювелиры с великолепными одеяниями и роскошными украшениями, заказанными для него королем.

Между тем как герцог со слезами злости на глазах примеривал все это великолепие, Генрих Наваррский очень весело разглядывал прекрасное ожерелье из изумрудов, шпагу с золотым эфесом и драгоценный перстень, присланные ему Карлом еще с утра. Герцог Алансонский получил какое-то письмо и заперся у себя в комнате, чтобы в спокойной обстановке прочесть его. А в это время Коконнас расспрашивал о своем друге всех кого только мог.

Пьемонтец, по понятным причинам, был не очень удивлен отсутствием Ла Моля в течение всей ночи, но утром начал чувствовать некоторое беспокойство и в конце концов решил отправиться на поиски своего друга: сначала он обследовал гостиницу «Путеводная звезда», из «Путеводной звезды» прошел в переулок Клош-Персе, из переулка Клош-Персе перешел в переулок Тизон, из переулка Тизон — к мосту Сен-Мишель и, наконец, вернулся в Лувр.

Расспросы, с которыми Коконнас обращался к разным лицам, отличались, как это легко себе представить, зная его эксцентрический характер, особенной манерой, — или такой своеобразной, или такой настойчивой, что вызвали между ним и тремя придворными дворянами объяснения, имевшие конец, обычный в ту эпоху, то есть дуэль. Коконнас провел все три встречи с тем добросовестным усердием, какое обычно вкладывал в дела такого рода: убил первого и ранил двух других, каждый раз приговаривая:

— Бедняга Ла Моль, он так хорошо знал по-латыни!

Так что третий, барон де Буасе, упав на землю, сказал ему:

— Ну, ради бога, Коконнас, придумай что-нибудь другое, скажи хоть, что он знал по-гречески!

В конце концов до Коконнаса дошли слухи о засаде в коридоре, и он был сам не свой от горя: ему казалось, что все эти короли и принцы убили его друга или бросили в какую-нибудь камеру для смертников. Граф узнал, что в этом деле принимал участие и герцог Алансонский. Пренебрегая почтительностью к августейшей особе, он отправился к нему и потребовал объяснений, как от обычного дворянина.

Сначала герцог Алансонский возымел большое желание выкинуть за дверь наглеца, осмелившегося требовать отчета в его действиях, но Коконнас говорил таким резким тоном, его глаза сверкали таким огнем, да и три дуэли за одни сутки создали пьемонтцу такую славу, что герцог раздумал и, не поддавшись первому побуждению, с очаровательной улыбкой ответил своему придворному:

— Милейший мой Коконнас, совершенно верно, что и король, пришедший в ярость от удара серебряным кувшином, и герцог Анжуйский, облитый апельсиновым компотом, и герцог Гиз, заполучивший себе в лицо свиной окорок, сговорились убить месье де Ла Моля; но один благодетель вашего друга отвел удар. Заговор не удался, даю вам слово принца!

— Уф! — произнес Коконнас, выпуская воздух из легких, как из кузнечного меха. — Уф, дьявольщина! Что хорошо, то хорошо, ваша светлость, и мне бы очень хотелось познакомиться с этим благодетелем, чтобы выразить ему мою признательность.

Герцог Алансонский ничего на это не ответил, а только улыбнулся еще приятнее, чем раньше, предоставляя Коконнасу думать, что благодетель не кто иной, как сам герцог.

— Ваша светлость, — продолжал Коконнас, — если уж вы были так добры, что рассказали мне начало этой истории, то завершите ваше благодеяние, рассказав и ее конец. Вы говорите, что его хотели убить, но не убили, — что же с ним сделали? Слушайте, ваше высочество, я человек мужественный, я перенесу дурную весть, — говорите! Его, наверное, бросили в какой-нибудь каменный мешок, да? Тем лучше, он будет осмотрительнее, а то он никогда меня не слушался. А кроме того, мы вытащим его оттуда. Камни — не помеха.

Герцог Алансонский покачал головой.

— Самое скверное во всем этом, храбрый мой Коконнас, то, что после ночного происшествия твой друг исчез; и неизвестно, куда он делся.

— Дьявольщина! — воскликнул пьемонтец, снова побледнев. — Если даже он попал в ад, так я и там его найду!

— Послушай, я дам тебе один дружеский совет, — сказал герцог Алансонский, который тоже очень хотел знать, но совсем по другим побуждениям, где находится Ла Моль.

— Давайте, ваше высочество, давайте!

— Сходи к королеве Маргарите, она наверняка знает, что случилось с тем, о ком ты так беспокоишься.

— Признаться, ваше высочество, я уже думал об этом, только не решался: мадам Маргарита внушает мне такое почтение, что я не в силах выразить, а кроме того, я боялся застать ее в слезах. Но поскольку ваше высочество заверяет, что Ла Моль не умер и что ее величество королева знает, где он находится, я наберусь храбрости и схожу к ней.

— Иди, мой друг, иди. А когда узнаешь, сообщи мне; я тоже беспокоюсь о нем. Только, Коконнас, помни об одном.

— О чем?

— Не говори, что это я посоветовал тебе обратиться к ней, иначе ничего не узнаешь.

— Ваше высочество, если вы считаете, что лучше держать это в тайне, я буду нем, как рыба или как королева-мать!

— Хороший принц, замечательный принц, великодушный принц, — бормотал Коконнас по дороге к королеве Наваррской.

Маргарита ждала графа, так как слух об его отчаянии дошел и до нее, а узнав, в каких подвигах выразилось его горе, она почти простила пьемонтцу несколько грубое обращение с ее подругой, герцогиней Неверской, с которой он не разговаривал уже дня три по случаю большой размолвки между ними. Как только доложили о приходе Коконнаса, королева распорядилась впустить его.

Граф вошел и не мог побороть смущения, охватывавшего его всякий раз, когда он оказывался перед королевой — не в силу ее высокого положения, а в силу ее умственного превосходства, но Маргарита приняла его с улыбкой и сразу успокоила.

— Ах, мадам! — сказал Коконнас. — Верните мне моего друга или хотя бы скажите, что с ним сталось, — я не могу без него жить. Представьте себе Евриала без Нисоса, Дамона без Финтия или Ореста без Пилада! Сжальтесь над моим несчастьем во имя одного из этих героев, в сердцах которых было не больше нежности и любви, чем в моем.

Маргарита улыбнулась и, взяв с него слово хранить тайну, рассказала о бегстве в окно. Что же касалось места пребывания Ла Моля, то, несмотря на настоятельные просьбы Коконнаса, она так ничего и не сказала. Пьемонтец был удовлетворен только наполовину; поэтому прибег к самым утонченным дипломатическим приемам. В результате Маргарита ясно поняла, что герцог Алансонский желал не меньше своего придворного узнать о дальнейшей судьбе Ла Моля.

— Если уж вы непременно хотите узнать о вашем друге что-нибудь определенное, — посоветовала Маргарита, — спросите у короля Наваррского, — только он имеет право об этом говорить; я же могу сказать вам лишь одно: ваш друг жив, верьте моему слову.

— Разумеется, я верю вам, мадам, — ответил Коконнас, — тем более, что ваши прекрасные глаза не заплаканы.

Затем, полагая, что больше нечего прибавить к этой фразе, обладавшей двойной ценностью — ясностью мысли и выражением его высокого мнения о достоинствах Ла Моля, — Коконнас вышел и стал обдумывать способ примирения с герцогиней Неверской, — не ради нее лично, а с целью узнать то, чего не знала Маргарита.

Большая скорбь — состояние ненормальное, поэтому человек стремится стряхнуть с себя этот гнет как можно скорее. Сначала мысль о разлуке с Маргаритой приводила Ла Моля в отчаяние, и он согласился бежать не столько ради сохранения своей жизни, сколько для того чтобы спасти доброе имя королевы. И уже на следующий вечер Ла Моль вернулся в Париж, чтобы полюбоваться своей королевой, когда она выйдет на балкон. В свою очередь, Маргарита, точно какой-то тайный голос сообщил ей о возвращении молодого человека, провела весь вечер у окна; и оба увидели друг друга с тем несказанным чувством счастья, какое обычно сопутствует запретным радостям. Склонный к романтической грусти, Ла Моль находил даже известную прелесть в постигшей их невзгоде. Но любовник, увлеченный настоящим чувством, бывает счастлив лишь тогда, когда любуется или обладает предметом своей любви, но страдает, когда с ним разлучен; поэтому граф, горя желанием опять соединиться с Маргаритой, спешно занялся подготовкой того события, которое должно было вернуть ему любимую женщину, — подготовкой бегства короля Наваррского.

Маргарита отдавалась счастью быть любимой с такой же чистой, бескорыстной преданностью.

Она часто сердилась на себя за то, что сама считала слабостью, презирая своим мужским умом скудость обывательской любви; она была чужда тем мелким радостям, в которых чувствительные души видят самое сладостное, самое желанное, самое утонченное счастье, но в то же время считала день счастливым, если часам к девяти вечера, одевшись в белый пеньюар и выйдя на балкон, вдруг замечала там, во мраке набережной, фигуру всадника, который прикладывал свою руку то к сердцу, то к губам, а она только многозначительно покашливала, пробуждая в возлюбленном воспоминание о любимом голосе. Иногда ее маленькая ручка размахивалась и бросала комок бумаги, заключавший в себе какую-нибудь драгоценную вещицу, — драгоценную не стоимостью, а тем, что принадлежала тому, кто ее бросил. Вещица звонко падала на мостовую к ногам Ла Моля, и он, как коршун, бросался на добычу, прижимал ее к сердцу и отправлялся в обратный путь; а Маргарита не уходила с заветного балкона, пока в ночной тишине не затихал топот лошади, которая скакала сюда во весь опор, а удалялась так, как будто была сделана из того же материала, что и прославленный троянский конь.

Вот почему королева Наваррская не тревожилась за участь Ла Моля, но, опасаясь, как бы его не выследили, упорно не допускала других встреч, кроме таких свиданий «по-испански», которые продолжались каждый вечер, вплоть до приема польских послов, отложенного на несколько дней по настоянию Амбруаза Паре.

Накануне приема, около девяти часов вечера, когда все в Лувре были заняты приготовлениями к торжеству, Маргарита открыла окно и вышла на балкон; но едва она показалась, как Ла Моль, не дожидаясь, пока она бросит ему записку, и, видимо, очень торопясь, сам бросил ей письмо, которое упало, как всегда, к ногам его возлюбленной. Маргарита сразу поняла, что послание заключает в себе что-то необычное, и вернулась в комнату, чтобы прочесть его. На оборотной стороне первой страницы было написано: «Мадам, мне необходимо поговорить с королем Наваррским. Дело спешное. Жду».

А на обороте второй страницы, которую можно было отделить от первой: «Мадам, сделайте так, чтобы я мог поцеловать вас не воздушным, а настоящим поцелуем. Жду».

Маргарита едва успела пробежать глазами вторую часть письма, как услышала голос Генриха Наваррского, который, с обычной осторожностью, постучал в общую входную дверь и спросил Жийону, можно ли войти.

Королева разорвала письмо на две половинки, одну спрятала за корсаж, другую сунула в карман, подбежала к окну и, затворив его, быстро прошла к двери.

— Входите, сир, — промолвила Маргарита.

Как ни тихо, быстро и ловко она захлопнула окно, легкий шум все-таки донесся до слуха Генриха, у которого все чувства, крайне напряженные в придворной обстановке, заставлявшей его быть постоянно начеку, приобрели в конце концов почти ту же остроту, какая развивается у дикарей. Но король Наваррский не принадлежал к числу деспотов, которые не позволяют своим женам дышать свежим воздухом и любоваться звездами.

— Мадам, — сказал он, — пока придворные примеряют торжественные наряды, мне захотелось поговорить с вами о моих делах, надеясь, что вы продолжаете считать их вашими, не так ли?

— Конечно! — ответила Маргарита. — Ведь наши общие интересы остаются теми же?

— Да, мадам, поэтому-то мне и хотелось спросить вас, как вы смотрите на то, что герцог Алансонский в последнее время нарочно избегает меня, а третьего дня даже уехал из Лувра в Сен-Жермен. Объясняется ли это намерением бежать отсюда одному — благо за ним не следят, или же он собирается остаться здесь? Как вы считаете, мадам? Признаюсь, ваше мнение очень повлияет на мое собственное.

— У вашего величества есть все основания для беспокойства. Я думала об этом весь день, и мое мнение такое: изменились обстоятельства, а в связи с этим и он переменился.

— Иными словами, увидев, что король Карл заболел, а Генрих Анжуйский стал польским королем, он решил, что лучше оставаться в Париже и приглядывать за французской короной?

— Совершенно верно.

— Отлично, пусть остается здесь. Это все, что мне нужно. Но это меняет весь наш план, так как теперь для бегства мне требуется втрое больше гарантий, чем если бы я бежал вместе с вашим братом, который обеспечивал бы мне безопасность своим присутствием и своим именем. А что меня поражает, так это молчание де Муи. Пребывать в бездействии совсем не в его привычках. Нет ли у вас о нем каких-нибудь известий, мадам?

— У меня, сир? — удивленно спросила Маргарита. — Откуда же?

— Э, моя крошка! Это очень просто: чтобы сделать мне удовольствие, вы соблаговолили спасти жизнь Ла Молю… Этот мальчик должен был уехать в Мант… А когда люди уезжают, то могут и вернуться…

— А-а! Вот где ключ к загадке, которую я тщетно пыталась разгадать! — ответила Маргарита. — Я оставила у себя окно открытым, а когда вернулась в комнату, то нашла на ковре какую-то записку.

— Ну вот видите! — сказал Генрих Наваррский.

— Но сначала я в ней ничего не поняла и не придала ей никакого значения, — продолжала Маргарита. — Может быть, я не сообразила, и она от де Муи?

— Возможно, — ответил Генрих, — я даже решаюсь утверждать, что это очень вероятно. Нельзя ли мне посмотреть записку?

— Конечно, сир, — произнесла Маргарита, подавая ему ту половинку, которую сунула в карман.

Король Наваррский взглянул на записку и спросил:

— А разве это не почерк Ла Моля?

— Не знаю, — ответила Маргарита, — мне показалось, что почерк только подделан под его.

— Все равно прочтем, — сказал Генрих и прочел:

«Мадам, мне необходимо поговорить с королем Наваррским. Дело спешное. Жду». — Ага! Вот как! — продолжал он. — Видите, он ждет!

— Конечно, вижу, — заметила Маргарита. — Но чего же вы хотите?

— Эх, святая пятница! Хочу, чтобы он пришел сюда.

— Пришел сюда?! — воскликнула королева, удивленно глядя на мужа. — Как вы можете говорить такие вещи, сир? Человек, которого хотел убить король, человек приговоренный, обреченный… А вы говорите, чтобы он пришел сюда? Мыслимо ли это? Двери не для тех, кому пришлось бежать…

— …в окно… вы хотите сказать?

— Вы совершенно верно закончили мою мысль.

— Ну что ж! Если путь в окно ему знаком, пускай воспользуется им, раз он не может входить в двери. Ведь это очень просто.

— Вы так думаете? — спросила Маргарита, краснея от мысли увидеться с Ла Молем.

— Уверен.

— Но как же сюда влезть? — спросила она.

— Неужели вы не сохранили веревочную лестницу, которую я вам прислал? Ай-ай! Где же ваша обычная дальновидность?

— Конечно, сохранила, сир.

— Тогда все превосходно! — ответил Генрих.

— Жду приказаний вашего величества, — сказала Маргарита.

— Все очень просто, — заявил Генрих. — Привяжите лестницу к балкону и спустите вниз. Если это де Муи, как мне хочется думать… то он надежный друг, и коли найдет нужным лезть, так влезет.

И, не теряя спокойствия, король Наваррский взял свечу, чтобы посветить Маргарите, пока она будет искать лестницу; но искать пришлось недолго — лестница была спрятана в знаменитом кабинете.

— Она самая, — сказал Генрих. — Теперь, мадам, я попрошу вас, если только не слишком злоупотребляю вашей любезностью: привяжите эту лестницу к балкону.

— Почему я, а не вы, сир?

— Потому что лучшие заговорщики — это те, которые наиболее осторожны. Появление мужчины может напугать нашего друга. Понятно?

Маргарита улыбнулась и привязала лестницу.

— Так! — сказал Генрих, прячась за стенку у окна. — Покажите себя получше; теперь покажите лестницу! Чудесно! Я уверен, что де Муи будет здесь.

Действительно, минут через десять какой-то человек, вне себя от радости, уже карабкался на балкон, но, увидев, что королева не вышла к нему навстречу, остановился в нерешительности. Тогда вместо Маргариты вышел Генрих.

— Ба! Да это не де Муи, а месье де Ла Моль! — воскликнул он. — Добрый вечер, месье де Ла Моль, входите, прошу вас.

Граф был ошеломлен. Если бы он еще висел на лестнице, а не стоял на балконе, то, наверно, упал бы вниз.

— Вы хотели срочно поговорить с королем Наваррским, — сказала Маргарита, — я за ним послала, и он перед вами.

Генрих отошел, чтобы затворить окно.

— Люблю, — шепнула Маргарита, сжимая руку молодого человека.

— Итак, месье де Ла Моль, — сказал Генрих Наваррский, вернувшись и подставляя ему стул, — что мы скажем?

— Сир, мы скажем, — ответил Ла Моль, — что я расстался с де Муи у заставы. Ему хочется знать, заговорил ли Морвель и стало ли известно, что он был в спальне вашего величества.

— Пока нет, но Морвель заговорит, и очень скоро; нам надо торопиться.

— Сир, де Муи того же мнения, и если герцог Алансонский готов уехать завтра вечером, то де Муи с пятьюстами всадников будет ждать у ворот Сен-Марсель; еще пятьсот будут ждать вас в Фонтенбло: оттуда вы поедете через Блуа и Ангулем в Бордо.

— Мадам, — обратился Генрих к своей жене, — что до меня, то я буду готов уехать завтра, успеете ли вы?

Ла Моль умоляюще посмотрел на Маргариту.

— Я дала вам слово: куда бы вы ни ехали, я еду с вами, — ответила королева, — но, как вы сами понимаете, необходимо, чтобы и герцог Алансонский ехал вместе с нами. С ним невозможна середина: или он наш, или он нас предаст; если он будет колебаться — мы остаемся.

— Месье де Ла Моль, ему известно что-нибудь об этом замысле? — спросил Генрих Наваррский.

— Несколько дней тому назад он должен был получить письмо от де Муи.

— Вот как! А он мне ничего не говорил об этом, — сказал Генрих.

— Берегитесь его, сир, берегитесь! — заметила Маргарита.

— Будьте спокойны, я держусь настороже. Какой ответ дать де Муи?

— Не беспокойтесь, сир, — ответил Ла Моль, — завтра, на приеме послов, заметно или незаметно для вас, но где-нибудь поблизости от вашего величества будет де Муи; надо только, чтобы королева какой-нибудь фразой в своей речи дала ему понять — согласны вы или нет; должен ли он вас ждать или бежать один. Если герцог Алансонский откажется, то де Муи потребуется еще две недели на подготовку.

— Честное слово, де Муи — драгоценный человек! — сказал Генрих Наваррский. — Мадам, можете ли вы добавить соответствующую фразу в вашу речь?

— Это очень просто, — ответила Маргарита.

— Тогда я завтра повидаюсь с герцогом Алансонским. Пусть де Муи будет на приеме и постарается понять ответ.

— Он будет, сир.

— В таком случае, месье де Ла Моль, отправляйтесь и передайте ему мой ответ. Вероятно, вас поблизости ждут лошадь и слуга?

— Ортон ожидает меня на набережной.

— Ступайте к нему, граф… О нет! Не в окно! Это годится только на крайний случай. Вас могут увидеть, а так как никто не будет знать, что это ради меня, то вы подведете королеву.

— Сир, а как же иначе?

— Если вам нельзя было войти в Лувр одному, то выйти вы можете со мной, так как я знаю пароль; у вас есть плащ — и у меня тоже; мы в них закутаемся и выйдем. А я буду очень рад лично передать Ортону свои распоряжения. Подождите здесь, я пойду посмотрю, нет ли кого-нибудь в коридоре.

И Генрих Наваррский с самым непринужденным видом пошел разведать путь. Ла Моль остался наедине с королевой.

— О, когда же я опять увижусь с вами? — воскликнул он.

— Если мы бежим, то завтра; а если нет, то в ближайшее время — вечером, в переулке Клош-Персе.

— Месье де Ла Моль, — сказал, вернувшись, Генрих, — можете идти: никого нет.

Ла Моль почтительным поклоном простился с королевой.

— Мадам, дайте же ему поцеловать вашу ручку, — заметил Генрих Наваррский, — месье де Ла Моль не просто наш слуга.

Маргарита протянула ему руку.

— Да, кстати! Спрячьте получше лестницу, — сказал Генрих. — Для заговорщиков это особенно ценный предмет: он оказывается нужным, когда этого ожидаешь меньше всего. Идемте, месье де Ла Моль!

III

Послы

На следующий день с утра все население Парижа двинулось к воротам Сент-Антуан, где должен был состояться въезд в город польских послов. Цепь из швейцарцев сдерживала толпу, отряды кавалерии расчищали путь для придворных вельмож и дам, ехавших встречать посланцев.

Вскоре около аббатства Сент-Антуан показался отряд всадников в красно-желтых одеждах — в меховых шапках и плащах и с обнаженными кривыми, как у турок, саблями. На флангах двигались офицеры.

За этим отрядом показался другой — одетый с восточной роскошью. А вслед за ним ехали послы. Их было четверо, и они представляли собой самое сказочное рыцарское королевство шестнадцатого века.

Одним из четырех послов был краковский епископ, одетый в полувоенный, полусвященнический наряд, блиставший золотом и драгоценными камнями. Белый конь с длинной, волнистой гривой, ступавший величавым шагом, казалось, извергал из ноздрей пламя; нельзя было поверить, что это благородное животное в течение месяца делало по пятнадцати миль в день, да еще по дорогам, которые стали почти непроходимыми из-за плохой погоды.

Рядом с епископом восседал на лошади палатин Ласко, могущественный вельможа, близкий к престолу, обладавший королевским богатством и такой же спесью.

Вслед за двумя главными послами и за сопровождавшими их двумя другими ехало множество польских вельмож на лошадях в роскошной сбруе из шелка, золота и драгоценных камней, что вызывало шумное одобрение народа. И в самом деле, польские гости совершенно затмили французских всадников, хотя те тоже были роскошно одеты и называли поляков варварами.

Екатерина до последнего момента надеялась, что продолжающаяся физическая слабость короля сломит его решимость и прием послов снова будет отложен. Но когда назначенный день настал и королева-мать увидела бледного, как привидение, Карла, надевавшего на себя великолепную королевскую мантию, она поняла, что хотя бы внешне, но надо будет подчиниться этой железной воле, и стала проникаться мыслью, что пышное изгнание, на которое осужден Генрих Анжуйский, будет для него самым безопасным выходом из создавшегося положения.

Кроме нескольких слов, произнесенных Карлом, когда он раскрыл глаза и увидел мать, выходившую из кабинета, король больше не обращался к Екатерине после той сцены, которая вызвала припадок, едва не погубивший его. Все в Лувре знали, что мать и сын серьезно повздорили между собой, но никто не догадывался из-за чего, и даже самые смелые дрожали от этой холодности и этого жуткого молчания, так же как птицы приходят в трепет от тишины, когда она предшествует грозе.

Тем не менее в Лувре все было готово, хотя казалось, что готовится не празднество, а торжественные похороны. Все приказания исполнялись беспрекословно, но равнодушно. Стало известно, что трепещет сама Екатерина, — и трепетали все.

Для торжества был приведен в порядок тронный зал, а так как собрания такого рода бывали, по обычаю, народными, то королевская стража и часовые получили приказ впустить вслед за послами столько народа, сколько могли вместить приемные залы и дворы.

Париж представлял собой зрелище, какое представляет в подобных обстоятельствах всякий большой город: его улицы были заполнены толпами любопытствующих. Однако в этот день внимательный наблюдатель столичной толпы заметил бы среди простодушно глазеющих почтенных горожан значительное количество людей, закутанных в широкие плащи; они обменивались взглядами и жестами, когда находились на расстоянии друг от друга, а сходясь, перешептывались. Эти люди, видимо, очень интересовались торжественным шествием послов в Лувр, шли за ними в первых рядах и, казалось, получали приказания от почтенного старика с седой бородой и седеющими бровями, но с живыми черными глазами, которые подчеркивали его бодрую подвижность. В конце концов, своими ли силами или с помощью товарищей, этому старику удалось одному из первых протиснуться в Лувр, а благодаря любезности начальника швейцарцев — уважаемого гугенота и очень плохого католика, несмотря на обращение в католическую веру, — стать позади послов, как раз напротив Маргариты и Генриха Наваррского.

Генрих Наваррский, предупрежденный Ла Молем о том, что переодетый де Муи будет на приеме послов, поглядывал во все стороны. Наконец его глаза встретились с глазами старика и остановились в нерешительности, — но тот одним взглядом рассеял сомнения короля Наваррского. Де Муи был настолько неузнаваем, что сам Генрих усомнился: неужели этот старик с белой бородой — тот самый бесстрашный вождь гугенотов, который шесть дней тому назад оказал такое яростное сопротивление целому отряду!

Генрих обратил на него внимание Маргариты, сказав ей на ухо только одно слово. После этого она очень внимательно осмотрела весь зал, ища Ла Моля, но напрасно: Ла Моля не было.

Начались торжественные речи. Первая была обращена к королю. От имени сейма Ласко спрашивал его, согласен ли он на то, чтобы польская корона была предложена принцу из дома французских королей.

Карл ответил коротко и точно, охарактеризовал своего брата, герцога Анжуйского, и расхвалил польским послам его храбрость. Он говорил по-французски, а переводчик сейчас же оглашал вслух каждую законченную фразу его ответа по-польски. В это время король прижимал ко рту платок, а когда отнимал его, то было видно, что тот окрашен кровью.

Как только Карл закончил свой ответ, Ласко обратился к герцогу Анжуйскому с речью на латинском языке, предлагая ему корону от имени польского народа.

Генрих Анжуйский, тщетно пытаясь справиться с дрожавшим от волнения голосом, ответил на том же языке, что с признательностью принимает оказанную честь. Все время, пока он говорил, Карл стоял, сжав губы, устремив на герцога взгляд, неподвижный и грозный, как взор орла.

После речи герцога Анжуйского Ласко взял с красной бархатной подушки корону Ягеллонов и, пока два польских вельможи надевали на герцога Анжуйского королевскую мантию, вручил корону королю Карлу.

Государь подал знак брату. Герцог Анжуйский склонил перед ним колени, и король собственноручно надел ему корону на голову, после чего братья поцеловались, испытывая при этом такую ненависть, которую, пожалуй, можно назвать беспримерной в истории братских поцелуев.

И в то же мгновение герольд воскликнул:

— Александр-Эдуард-Генрих Французский, герцог Анжуйский, коронован королем Польским. Да здравствует король Польский!

Все собравшиеся повторили в один голос:

— Да здравствует король Польский!

Затем Ласко обратился к Маргарите. Речь королевы Наваррской была оставлена напоследок. Поскольку право держать речь предоставлялось ей как любезность, чтобы она могла блеснуть своим умом или, как тогда выражались, своим прекрасным гением, все с большим вниманием ждали ее ответной речи на латинском языке. Как мы уже сказали, она готовила ее сама.

Речь Ласко была не столько политической, сколько хвалебной. Каким бы он ни был сарматом, но все же отдал общую дань восхищения прекрасной Наваррской королеве. Языком Овидия, но стилем Ронсара Ласко рассказал, что он и его спутники, выехав из Варшавы в глухую ночь, наверное, сбились бы с пути, если бы их, как некогда волхвов, не вели две звезды; они сияли все ярче и ярче по мере того как их посольство приближалось к Франции, где наконец послы увидели, что эти две звезды были не звезды, а чудесные глаза Наваррской королевы. Затем, переходя с Евангелия на Коран, из Сирии — в Аравию, из Назарета — в Мекку, он в заключение выразил готовность последовать примеру тех сектантов, ярых приверженцев Пророка, которые, удостоившись счастья созерцать его гробницу, выкалывали себе глаза, ибо полагали, что после такого прекрасного зрелища не увидят ничего, чем стоило бы любоваться.

Речь вызвала шумные рукоплескания тех, кто, зная латынь, вполне разделяли мнение оратора, а также тех, которые ничего не понимали, но старались делать вид, что понимают.

Маргарита сделала реверанс любезному сармату, затем, обращаясь к послу, но посматривая на де Муи, начала речь такими словами:

— Quod nunc hac in aula insperati adestis exultaremus ego et conjux, nisi ideo immineret calamitas, scilicet non solum fratris sed etiam amici orbitas.18

Эти слова имели двоякий смысл — один для де Муи, другой для коронации Генриха Анжуйского. Приняв их на свой счет, Генрих Анжуйский поклонился в знак признательности.

Карл не помнил такой фразы в той речи, которую ему давали на просмотр несколько дней тому назад, но не придал этому значения, поскольку предполагалось, что речь Маргариты будет простой учтивостью. Кроме того, он плохо знал латинский язык.

Маргарита продолжала:

— Adeo dolemur a te dividi ut tecum poficisci maluissemus. Sed idem fatum quod nunc sine ulla mora Lutetia cedere juberit, hac in urbe detinet. Proficiscere ergo, frater; proficiscere, amice; proficiscere sine nobis; proficiscentem sequentur spes et desideria nostra19.

Само собой разумеется, что де Муи с большим вниманием прислушивался к словам, обращенным к посланникам, но предназначенным только для него. Со своей стороны, Генрих Наваррский отрицательно покачал головой, давая понять молодому гугеноту, что герцог Алансонский отказался; но одного этого жеста, который мог оказаться случайным, было бы недостаточно для де Муи, если бы его не подтвердили слова Маргариты.

В то время как он смотрел на королеву и внимательно слушал, стараясь не пропустить ни слова, Екатерину поразили его черные, блестевшие из-под седых бровей глаза. Она вздрогнула и больше не спускала глаз с той части зала, где стояли Генрих, Маргарита и этот старик.

«Странная фигура, — говорила она себе, сохраняя то выражение лица, какого требовала торжественная обстановка. — Кто этот человек? Почему он так пристально смотрит на Маргариту и Генриха Наваррского, а они не спускают с него глаз?»

Между тем королева Наваррская продолжала свою речь, отвечая теперь на любезности польского посла, а Екатерина ломала голову над тем, кто мог быть этот красивый старик. В это время к ней подошел церемониймейстер и подал душистое саше, куда была засунута сложенная вчетверо бумажка. Она раскрыла саше, вынула записку и прочла следующие слова:

«Благодаря сердечному лекарству, которое я дал Морвелю, он немного окреп и смог написать имя человека, который находился в комнате короля Наваррского, — это де Муи».

«Де Муи! — мысленно повторила королева-мать. — Я так и думала. Но этот старик… А-а! Cospetto! Да это и есть…»

Екатерина с широко открытыми остановившимися глазами замерла на месте.

Затем, нагнувшись к уху командира охраны, стоявшего рядом с ней, она совершенно спокойно сказала:

— Месье де Нансе, посмотрите на пана Ласко — на того, кто сейчас говорит. Сзади него… да… там… видите старика с белой бородой и в черном бархатном одеянии?

— Да, мадам, — ответил командир.

— Так не теряйте его из виду.

— Вот тот, которому король Наваррский только что подал какой-то знак? — спросил Нансе.

— Совершенно верно. Станьте с десятью своими людьми у ворот Лувра и, когда старик будет выходить, от имени короля пригласите его к обеду. Если он пойдет за вами, отведите его в какую-нибудь комнату и держите там под арестом. Если же он откажется идти, захватите его живым или мертвым. Ну давайте, давайте!

К счастью, Генрих Наваррский не слишком внимательно слушал речь Маргариты, но не спускал глаз с Екатерины, все время следя за выражением ее лица. Увидев, с какою жадностью Екатерина вглядывалась в де Муи, он забеспокоился: а когда заметил, что королева-мать отдала какое-то приказание начальнику охраны, ему все стало понятно.

Именно в это время он и подал де Муи знак, замеченный командиром де Нансе, который на языке жестов обозначал: «Вас узнали, немедленно спасайтесь».

Де Муи сразу понял его знак, совершенно естественно завершавший ту часть речи Маргариты, которая предназначалась для него. Ему не требовалось повторений — он смешался с толпой и скрылся.

Но Генрих Наваррский не успокоился, пока не увидел де Нансе, вновь подошедшего к Екатерине, и не догадался по злому выражению ее лица, что начальник охраны попал к воротам Лувра слишком поздно. Торжественный прием закончился.

Маргарита обменялась еще несколькими, уже неофициальными, словами с Ласко.

Карл IX встал, шатаясь, поклонился всем и вышел, опираясь на плечо Амбруаза Паре, не отходившего от короля со времени его припадка.

За ним последовала Екатерина, бледная от злобы, и Генрих Наваррский, безмолвный от огорчения.

Что касается герцога Алансонского, то на торжестве он совершенно стушевался, и Карл IX, ни на секунду не сводивший глаз с герцога Анжуйского, даже ни разу не взглянул на младшего брата.

Новый польский король был уничтожен. Отделенный от матери обступившей его толпой северных варваров, он походил на сына Земли — Антея, терявшего все свои силы, как только Геркулес приподнимал его на воздух. Герцогу Анжуйскому казалось, что стоит ему переехать границу Франции, как французский престол уйдет от него навеки. Вот почему он не последовал за королем, а пошел прямо в покои королевы-матери.

Она была удручена и озабочена не менее него: ее преследовало умное, лукавое лицо, которое она не выпускала из виду во время торжества, — лицо Беарнца, этого баловня судьбы, как бы сметавшего со своего пути королей, царственных убийц, врагов и все остальные препятствия.

Увидев своего любимого сына, вошедшего к ней в короне, но бледного как смерть и совершенно разбитого физически, к тому же молча заламывавшего изящные, унаследованные от нее руки, Екатерина встала и пошла ему навстречу.

— О матушка, теперь я осужден умереть в изгнании! — воскликнул он.

— Сын мой, неужели вы так скоро забыли предсказание Рене? — сказала ему Екатерина. — Успокойтесь, вы там пробудете недолго.

— Матушка, заклинаю вас, — взмолился герцог Анжуйский, — при первом же намеке, при первом подозрении, что французский престол может освободиться, предупредите меня…

— Не тревожьтесь, сын мой, — торжественно молвила Екатерина. — Отныне и до того дня, которого мы оба ждем, в моей конюшне и днем и ночью будет стоять оседланная лошадь, а в моей передней всегда будет дежурить курьер, готовый скакать в Польшу.

18 Ваше неожиданное появление среди этого двора преисполнило бы радостью меня и моего мужа, если бы не связанное с этим горе — утрата не только брата, но и друга.

19 Мы очень огорчены разлукой с вами и очень желали бы поехать с вами. Но тот же рок, который требует, чтобы вы безотлагательно покинули Париж, привязывает нас к этому городу. Отправляйтесь в путь, наш милый брат; отправляйтесь в путь без нас. Вам будут сопутствовать наши лучшие пожелания и надежды.

IV

Орест и Пилад

Генрих Анжуйский уехал. Казалось, мир и благоденствие вновь водворились в Лувре — этом прибежище Атридов.

Карл IX перестал грустить и совершенно выздоровел, все время проводил на охоте с Генрихом Наваррским, а когда нельзя было охотиться, беседовал с ним об охоте; он ставил Беарнцу в упрек только одно — равнодушие к соколиной охоте — и говорил, что Генрих был бы безупречным королем, если бы умел так же искусно вынашивать кречетов, соколов и ястребов, как он искусно наганивал гончих и натаскивал легавых.

Екатерина вновь стала хорошей матерью: нежной с Карлом и герцогом Алансонским, ласковой с Генрихом Наваррским и Маргаритой, милостивой с герцогиней Неверской и мадам де Сов; и даже два раза навестила Морвеля у него дома на улице Серизе под тем предлогом, что он был ранен при выполнении ее приказа.

Маргарита продолжала свои свидания на испанский лад — каждый вечер раскрывала заветное окно и общалась с Ла Молем с помощью жестов или записок; а Ла Моль в каждом своем послании напоминал своей прекрасной королеве, что она, в награду за его ссылку, обещала ему хоть несколько минут свидания в переулке Клош-Персе.

Только один человек в этом тихом и умиротворенном Лувре чувствовал себя одиноким и выбитым из колеи. Это был наш друг, граф Аннибал де Коконнас.

Разумеется, сознание того, что Ла Моль жив, уже кое-что значило; конечно, очень хорошо быть возлюбленным герцогини Неверской, самой веселой и самой взбалмошной из всех женщин. Но и счастье свиданий с красавицей герцогиней, и все успокоительные разговоры с Маргаритой о судьбе их общего друга не стоили в глазах пьемонтца и одного часа, проведенного вместе с Ла Молем у их друга Ла Юрьера за кружкой сладкого вина, или какой-нибудь из их беспутных прогулок по таким местам, где порядочный дворянин рисковал своей жизнью, кошельком или, на худой конец, одеждой.

Надо признаться, что герцогиню Неверскую очень раздражало такое соперничество. Не то чтобы она не выносила провансальца — наоборот: Анриетта, как все женщины, помимо воли, поддавалась непреодолимому влечению кокетничать с возлюбленным другой женщины, в особенности если эта женщина ее подруга. Она щедро дарила Ла Моля сверкающими взглядами своих изумрудных глаз, и даже Коконнас мог бы позавидовать пожатиям рук и обилию любезностей, выпадавших на долю его друга в те дни, когда менялось настроение капризной герцогини, и звезда пьемонтца, казалось, тускнела на ее горизонте. Но Коконнас, готовый зарезать хоть пятнадцать человек по одному взгляду своей дамы, был настолько не ревнив по отношению к Ла Молю, что не один раз во время подобной смены настроения герцогини Неверской говорил ему на ухо такие вещи, от которых бедного провансальца бросало в краску.

Так как отсутствие Ла Моля лишило герцогиню всех прелестей, которые давало ей общество пьемонтца, поскольку у него теперь не было возможности проявлять свое неистощимое веселье и удовлетворять свою неутолимую жажду удовольствий, то в один прекрасный день Анриетта явилась к Маргарите и стала умолять ее вернуть в Париж третье необходимое звено, без которого и ум и сердце Коконнаса день ото дня все больше увядали.

Маргарита, побуждаемая, с одной стороны, мольбами лучшей подруги и самого Ла Моля, и влечением собственного сердца — с другой, назначила Анриетте свидание на следующий день в доме с двумя выходами, чтобы обсудить все это без помех.

Коконнас без особого удовольствия прочел записку Анриетты, предлагавшей ему прийти в переулок Тизон в половине десятого вечера. Но все же он поплелся к месту свидания, где застал Анриетту, рассерженную тем, что она явилась первой.

— Фи, месье! — сказала она. — Как это невоспитанно — заставлять ждать… не говоря уже про принцессу… а просто женщину.

— Ого! Ждать! Это — по-вашему! — ответил Коконнас. — Наоборот, я бьюсь об заклад, что мы пришли рано.

— Я? Да.

— И я тоже. Уверен, что сейчас не больше десяти.

— А в моей записке сказано: половина десятого.

— Я и вышел из Лувра в девять часов, потому что, кстати говоря, нахожусь на службе у герцога Алансонского; и на этом же основании я через час должен буду вас покинуть.

— И вы от этого в восторге?

— Совсем нет, поскольку герцог Алансонский очень угрюмый и своенравный господин; и я предпочитаю, чтобы вы ругали меня своими хорошенькими губками, чем он своим перекошенным ртом.

— А-а! Вот это уже немного лучше, — заметила герцогиня. — Да! Ведь вы сказали, что вышли из Лувра в девять часов вечера?

— Ах, боже мой, ну да, и хотел идти прямо сюда, как вдруг на углу улицы Гренель увидел человека, похожего на Ла Моля!

— Ну вот — опять Ла Моль!

— Не опять, а всегда, с вашего или без вашего позволения.

— Грубиян!

— Прекрасно! — ответил Коконнас. — Значит, начнем наш обычный обмен любезностями.

— Нет, но довольно ваших рассказов.

— Да ведь я рассказываю не по своей воле — вы спрашивали меня, почему я опоздал.

— Конечно, разве я должна приходить первой?

— Да, но вам не надо было никого искать.

— Вы несносны, дорогой мой! Ну, уж продолжайте. Итак, на углу улицы Гренель вы заметили человека, похожего на Ла Моля… А что это у вас на колете? Кровь?

— Ах, какой-то прохвост меня опять обрызгал.

— Вы что — дрались?

— Разумеется.

— Из-за вашего Ла Моля?

— А из-за кого ж мне драться? Из-за женщины?

— Спасибо!

— Итак, я бегу следом за человеком, который имел наглость быть похожим на моего друга, догоняю его у переулка Кокийер, обгоняю и, пользуясь светом из дверей какой-то лавочки, заглядываю ему в лицо — не он.

— Ну что ж, все очень хорошо!

— Только не для него! «Месье, — сказал я ему, — вы нахал; вы позволили себе походить на моего друга Ла Моля! Он отменный мужчина, а вы вблизи — просто какой-то бродяга!» Тогда он обнажил шпагу, ну и я тоже. После третьей схватки ему пришлось плохо — он упал и забрызгал меня кровью.

— Но вы, надеюсь, оказали ему помощь?

— Я только хотел ему помочь, как вдруг мимо проскакал всадник. О, на этот раз я был уверен, что это Ла Моль. К несчастью, он скакал голопом. Я бросился бежать за ним, а зрители, собравшиеся посмотреть на нашу драку, побежали вслед за мной. Но так как вся эта свора преследовала меня по пятам и орала, меня могли принять за вора, — пришлось обернуться и обратить эту ораву в бегство; а пока я терял на это время, всадник куда-то скрылся. Я кинулся его разыскивать, начал разузнавать, расспрашивать, объясняя, какой масти его лошадь, но все тщетно, — никто его не приметил. Наконец, когда мне это надоело, я пришел сюда.

— Когда мне надоело! — повторила герцогиня. — Как это любезно!

— Послушайте, мой милый друг, — сказал Коконнас, небрежно раскидываясь в кресле, — вы опять собираетесь донимать меня из-за бедняги Ла Моля? Совершенно напрасно, потому что дружба — это, знаете, это… Эх, кабы мне ум и образование моего друга, я бы сумел вам объяснить мою мысль… Видите ли, дружба — это звезда, а любовь… любовь… ага! — нашел сравнение! — а любовь — только свечка. Вы мне возразите, что бывают различные сорта…

— Чего? Любви?

— Нет… свечей… и среди этих сортов бывают и приятные: например, розовые; возьмем розовые… они лучше; но хотя бы и розовая, все равно — она сгорает, а звезда блистает вечно. На это вы мне возразите, что если сгорит одна свеча, можно поставить другую.

— Месье Коконнас, вы бахвал!

— Ля!

— Месье Коконнас, вы нахал!

— Ля! Ля!

— Месье Коконнас, вы обманщик!

— Мадам, предупреждаю, вы добьетесь только того, что я втройне буду сожалеть об отсутствии Ла Моля.

— Вы меня больше не любите.

— Наоборот, герцогиня, я вас боготворю, только вы этого не понимаете. Но я могу любить вас, обожать, боготворить, а когда я ничем не занят, расхваливать моего друга.

— «Ничем не занят» — так-то вы называете время, когда бываете со мной?

— Ну как мне быть, если бедняга Ла Моль не выходит у меня из головы?!

— Он вам дороже меня! Это бессовестно! Слушайте, Аннибал: я вас ненавижу! Будьте честны, скажите, что он вам дороже. Аннибал, предупреждаю вас: если вам что-нибудь на свете дороже меня…

— Анриетта, прекраснейшая из герцогинь! Ради вашего собственного спокойствия не поднимайте скользких вопросов. Я вас люблю больше всех женщин, а Ла Моля люблю больше всех мужчин.

— Хороший ответ! — вдруг раздался чей-то голос. Камчатная шелковая завеса перед деревянным раздвижным панно в стене, закрывавшим вход в другую комнату, вдруг приподнялась, и в раскрытом четырехугольнике обрисовалась фигура Ла Моля, как тициановский портрет в золоченой раме.

— Ла Моль! — крикнул Коконнас, не обратив внимания на Маргариту и не подумав поблагодарить ее за неожиданную радость. — Ла Моль, друг мой! Милый мой Ла Моль!

И он бросился в объятия графа, перевернув кресло, на котором сидел, и опрокинув стоявший на его пути стол. Ла Моль с большим чувством ответил на это пламенное приветствие; но все же, отвечая на ласки Коконнаса, обратился к герцогине Неверской:

— Мадам, простите, если мое имя нарушало иногда согласие в вашем очаровательном союзе с моим другом; конечно, я бы повидался с вами раньше, но это зависело не от меня, — добавил он, с невыразимой нежностью взглянув на Маргариту.

— Как видишь, Анриетта, я сдержала свое слово: вот он, — сказала Маргарита.

— Неужели я обязан этим счастьем только просьбам герцогини? — спросил Ла Моль.

— Только ее просьбам, — ответила Маргарита и, обращаясь к Ла Молю, добавила: — Но вам, Ла Моль, я разрешаю не верить ни одному моему слову.

После того как Коконнас раз десять прижал друга к сердцу, раз двадцать обошел вокруг него, даже поднес канделябр к его лицу, чтобы налюбоваться всласть, он, наконец, встал на колено перед Маргаритой и поцеловал полу ее платья.

— Ах, как хорошо! — воскликнула герцогиня Неверская. — Ну, теперь я буду сносной.

— Дьявольщина! Для меня вы будете, как всегда, обожаемой! — сказал Коконнас. — Я буду это говорить от всего сердца, и будь при этом хоть тридцать поляков, сарматов и прочих гиперборейских варваров, я их заставлю признать вас королевой всех красавиц!

— Эй, эй! Коконнас! Легче, легче, — остановил его Ла Моль. — А королева Маргарита?

— О, я не откажусь от своих слов, — ответил Коконнас свойственным ему чуть шутовским тоном, — мадам Анриетта — королева всех красавиц, мадам Маргарита — краса всех королев.

Но что бы Коконнас ни говорил, что бы он ни делал, он весь был поглощен счастьем вновь видеть Ла Моля и не сводил с него глаз.

— Идем, идем, краса всех королев! — говорила герцогиня Неверская. — Оставим этих безупречных друзей поговорить наедине; им столько надо сказать друг другу, что они будут мешать нам. Уйти от них нам нелегко, но, уверяю вас, это единственное средство совершенно вылечить месье Аннибала. Согласитесь, милая королева, ради меня: я имею глупость любить эту буйную голову, как его называет наш милый Ла Моль.

Маргарита шепнула несколько слов на ухо возлюбленному, которому, несмотря на то что был очень рад видеть Коконнаса, теперь хотел, чтобы нежность друга была не так обременительна… А в это время Коконнас старался при помощи всевозможных уверений вернуть на уста Анриетты ясную улыбку и ласковую речь, чего и добился без особого труда. После этого обе дамы прошли в столовую, где был накрыт ужин.

Теперь два друга остались наедине. Само собой разумеется, что первое, о чем Коконнас расспросил графа, это подробности рокового вечера, который едва не стоил Ла Молю жизни; и чем больше он узнавал из рассказа друга, тем сильнее беспокоился, а, как известно, взволновать пьемонтца было трудно.

— Почему ты бежал куда глаза глядят и причинил мне столько горя, а не укрылся у нашего главы? Ведь герцог защищал тебя, он бы тебя и спрятал. Я бы жил вместе с тобой, но сделал вид, что горюю, и провел бы всех придворных дураков.

— У нашего главы? — тихо спросил Ла Моль. — У герцога Алансонского?

— Ну да. Судя по тому, что он рассказал мне, я думал, что он спас тебе жизнь.

— Жизнь мне спас король Наваррский, — ответил Ла Моль.

— Вот оно что! — сказал Коконнас. — А ты уверен в этом?

— Вполне!

— Что за добрый, что за прекрасный король! А какое же участие принимал в этом деле герцог Алансонский?

— У него-то в руках и был шнурок, чтобы задушить меня.

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас. — Ла Моль, а ты уверен в том, что говоришь? Как, этот бледный герцог, щенок, мозгляк, хотел задушить моего друга! Дьявольщина! Завтра скажу ему, что я думаю об этом.

— Ты с ума сошел!

— Да, верно, он, пожалуй, начнет заново… Да все равно, этому не бывать!

— Ну, ну, Коконнас, успокойся и не забудь, что пробило половину двенадцатого, а ты сегодня на дежурстве.

— Плевать мне на его службу! Пускай ждет! Моя служба! Чтобы я служил человеку, который держал в руках веревку для тебя!.. Ты шутишь? Нет!.. Это судьба! Так предначертано, что я должен был вновь встретиться с тобой и больше уже не расставаться. Я остаюсь здесь.

— Подумай, несчастный! Ведь ты не пьян.

— К счастью. Будь я пьян, я бы поджег Лувр.

— Послушай, Аннибал, будь благоразумен. Ступай в Лувр. Служба — дело серьезное.

— Идем вместе.

— Это невозможно.

— Разве они все еще собираются убить тебя?

— Едва ли. Я слишком мало значу, чтобы против меня был настоящий заговор, какое-нибудь твердое решение. Нашла прихоть — и захотелось меня убить, вот и все. Просто владыки были в веселом настроении!

— А что ты делаешь?

— Я? Ничего. Брожу, шатаюсь где придется.

— Ладно! Я тоже буду шататься и бродить с тобой. Прекрасное занятие! К тому же, если кто нападет, нас будет двое, и мы покажем, где раки зимуют. Пусть только явится это насекомое, твой герцог! Я его пришпилю к стене, как бабочку!

— Тогда хоть попроси его дать тебе отставку.

— Да, окончательно!

— В таком случае предупреди его, что ты с ним расстаешься.

— Совершенно верно. Согласен. Сейчас напишу ему.

— Знаешь, Коконнас, это непозволительная вольность — писать письмо принцу крови.

— Принцу крови! Какой крови? Крови моего друга! Погоди у меня, — крикнул Коконнас, страшно вращая глазами, — погоди! Стану я еще соблюдать с ним этикет!

«И в самом деле, — подумал Ла Моль, — через несколько дней ему не будет дела ни до принца, ни до кого другого; ведь мы возьмем его с собой, если он захочет ехать с нами».

Коконнас вооружился пером и, не встречая больше сопротивления со стороны друга, тут же сочинил образчик красноречия, прилагаемый здесь для прочтения:

«Ваше высочество!

Несомненно, что человек, столь начитанный в произведениях античной древности, как Ваша светлость, знаком с трогательной повестью об Оресте и Пиладе, двух героях, славных своей несчастной судьбой и своей дружбой. Мой друг Ла Моль несчастен не менее Ореста, а нежное чувство дружбы знакомо мне не меньше, чем Пиладу. А друг мой в данную минуту занят такими важными делами, которые требуют моего содействия. Я не могу его бросить. Ввиду этого я, с разрешения Вашего высочества, ухожу в отставку, решив связать свою судьбу с судьбой моего друга, куда бы она меня ни повела. Теперь Вашему высочеству понятно, сколь велика сила, отрывающая меня от Вашей службы, поэтому я не отчаиваюсь получить Ваше прощение и решаюсь с почтительностью именовать себя по-прежнему —

Вашего королевского высочества нижайшим и покорнейшим слугой Аннибалом графом де Коконнас, неразлучным другом графа де Ла Моль».

Закончив это образцовое произведение, Коконнас прочел его Ла Молю, который только пожал плечами.

— Что скажешь? — спросил он, не заметив или сделав вид, что не заметил этого жеста.

— Скажу, что герцог Алансонский только посмеется над нами, — ответил Ла Моль.

— Над нами?

— Над нами обоими.

— По-моему, это все же лучше, чем душить нас по отдельности.

— Одно другому не мешает, — рассмеялся Ла Моль.

— Э, пускай! Будь что будет; а письмо отправлю завтра утром! Где же мы будем спать?

— У мэтра Ла Юрьера. Знаешь, там, в той комнатке, где ты хотел пырнуть меня кинжалом, когда мы еще не были Орестом и Пиладом.

— Ладно, я, кстати, отправлю свое письмо с нашим хозяином.

В эту минуту панно опять раздвинулось.

— Как себя чувствуют Орест и Пилад? — спросили хором обе дамы.

— Дьявольщина! Мы умираем от голода и от любви!

На следующее утро мэтр Ла Юрьер действительно отнес в Лувр всеподданнейшее послание графа Аннибала де Коконнаса.

V

Ортон

Несмотря на то что герцог Алансонский отказался бежать, что поставило под угрозу все дело и даже жизнь Генриха Наваррского, последний стал еще бóльшим другом герцога, чем раньше.

Заметив их близость, Екатерина решила, что они не только сговорились между собой, но и составили какой-то заговор. Она попыталась расспросить Маргариту; но та оказалась достойной дочерью своей матери: главным талантом королевы Наваррской было умение избегать скользких разговоров, поэтому она крайне осторожно отнеслась к вопросам Екатерины и так ответила на них, что королева еще больше запуталась в своих догадках.

Таким образом, королеве-матери не оставалось ничего другого, как руководствоваться своим чутьем на интриги, приобретенным ею еще в Тоскане, самом интриганском из всех мелких государств той эпохи, и чувством ненависти, воспитанным на нравах французского двора, где в то время борьба различных интересов и воззрений кипела сильнее, чем при любом другом дворе.

Прежде всего она поняла, что сила Беарнца отчасти заключалась в его союзе с герцогом Алансонским, и решила их разъединить. Приняв это решение, она начала завлекать своего сына с терпением и талантом рыболова, который, забросив грузила невода подальше от рыбы, мало-помалу подтягивает их к одному месту, пока не окружит свою добычу со всех сторон. Герцог Франсуа заметил прилив родительской нежности и, со своей стороны, пошел навстречу матери. А Генрих Наваррский сделал вид, что ничего не замечает, и стал следить за своим союзником еще внимательнее, чем прежде.

Каждый из них ждал какого-нибудь события, которое должно было определить дальнейшее поведение, а в это время, утром, когда вставало розовое солнце, разливая мягкое тепло и нежный аромат — предвестники ясной погоды, какой-то бледный человек, опираясь на палку, с трудом вышел из домика за Арсеналом и поплелся по улице Пти-Мюз. Возле ворот Сент-Антуан он прошел вдоль болотистого луга, окружавшего рвы Бастилии, затем, оставив слева большой бульвар, вошел в Арбалетный сад, где сторож приветствовал его низкими поклонами.

Там никого не было, потому что сад, как показывает само название, принадлежал частному обществу — обществу любителей стрельбы из арбалета. Но если бы там оказались гуляющие, то этот человек несомненно, привлек бы их внимание: длинные усы, походка, несмотря на болезнь не потерявшая военную выправку, — все это указывало на то, что незнакомец был офицер, недавно раненный в какой-то схватке, который пробовал свои силы после болезни и вновь привыкал к жизни под открытым небом.

Несмотря на то что было довольно тепло, человек был закутан в длинный плащ и казался безобидным, но странное дело: когда полы его одежды распахивались, под ними виднелись два длинных пистолета, пристегнутые серебряными застежками к поясу, который поддерживал засунутый за него большой кинжал и шпагу такой длины, что казалось, у владельца не хватит силы обнажить ее, а кроме того, ножны мешали ему идти, чувствительно ударяя при каждом шаге по ногам. В дополнение к этим мерам предосторожности таинственный посетитель сада, несмотря на полное одиночество, пытливо озирался при каждом шаге, точно исследуя каждый поворот, каждую канавку, каждый кустик.

Так, пробираясь потихоньку, он углубился в сад и спокойно вошел в какое-то подобие беседки, примыкавшей к бульвару и отделенной от него только двойной оградой в виде густой живой изгороди и небольшой канавы. Там этот человек разлегся на дерновой скамейке рядом со столом, а через минуту сторож, совмещавший с этой должностью ремесло харчевника, принес туда какой-то напиток для укрепления сердца.

Больной лежал уже минут десять, несколько раз подносил ко рту фаянсовую чашку и пил из нее маленькими глотками доставленное питье, как вдруг его лицо, несмотря на «интересную бледность», стало страшным. Он увидел, как со стороны Круа-Фобен, где теперь находится Неаполитанская улица, подъехал всадник, закутанный в широкий плащ, остановился у бастиона и стал ждать.

Прошло минут пять; за это время бледный человек, в котором читатель, вероятно, уже узнал Морвеля, едва успев оправиться от волнения, вызванного появлением всадника, увидел, как по дороге, ставшей потом улицей Фосе-Сен-Николя, к всаднику подошел какой-то юноша, одетый в узенькую безрукавку, как у пажей.

Морвель, совершенно скрытый листвой беседки, все прекрасно видел и даже слышал, и если принять во внимание, что всадник был де Муи, а юноша в курточке — Ортон, то можно себе представить, как напряглись его слух и зрение.

Оба стали тщательно осматривать все кругом. Морвель затаил дыхание.

— Месье, можете говорить, — произнес Ортон, как более молодой и, следовательно, менее осторожный, — здесь нас никто не увидит и не услышит.

— Это хорошо, — ответил де Муи. — Ты пойдешь к мадам де Сов; если она дома, отдашь ей эту записку в собственные руки; если ее нет, засунь за зеркало, куда король Наваррский кладет свои записки; после этого подожди в Лувре. Если получишь ответ, отнесешь его в известное тебе место; если же ответа не будет, то захвати с собой коротенькую аркебузу и приходи ко мне туда, куда я указал тебе и откуда я сейчас выехал.

— Ладно, знаю, — сказал Ортон.

— Я поеду; у меня еще сегодня куча дел. А ты не торопись, нет смысла; тебе нечего делать в Лувре до его прихода, а он, как я думаю, берет урок соколиной охоты. Ступай и действуй открыто: ты уже здоров и пришел в Лувр, чтобы просто поблагодарить мадам де Сов за ее заботы о тебе, пока ты выздоравливал. Ступай, мой мальчик.

В течение всего разговора Морвель не сводил глаз с одной точки, он весь дрожал, на лбу выступил пот. Первым его движением было отстегнуть пистолет и прицелиться в де Муи; но тот, повернувшись в седле, приоткрыл полы своего плаща и обнаружил надетую на нем прочную кирасу. Могло случиться, что пуля расплющится о нее или ударит в такую часть тела, где рана будет не смертельна. Кроме того, Морвель сообразил, что здоровый, хорошо вооруженный де Муи легко одержит верх над ним, раненым, и, тяжело вздохнув, опустил свой пистолет, уже направленный на гугенота.

— Какое горе, — прошептал он, — что нельзя убить его теперь, когда нет свидетелей, кроме этого разбойника-мальчишки, который стóит второй пули!

Но он тут же подумал о том, что, может быть, записка, врученная Ортону для передачи мадам де Сов, важнее, чем жизнь или смерть вождя гугенотов.

— Ну ладно, сегодня ты от меня ушел! Ступай подобру-поздорову! Зато завтра я возьму свое, даже если придется лезть за тобой в ад, откуда ты и вышел, чтобы убить меня, если я не убью тебя.

В это время де Муи прикрыл лицо плащом и поскакал по направлению к Тампльским болотам. Ортон пошел вдоль рвов, которые вели к реке. Тогда Морвель вскочил так бодро и проворно, как сам не ожидал, добрался до улицы Серизе, зашел домой, велел оседлать лошадь и, несмотря на большую слабость и на опасность, что его раны могут открыться, поскакал по улице Сент-Антуан, затем по набережной и влетел в Лувр.

Через пять минут после того как он мелькнул в пропускных воротах, Екатерина уже знала все, что произошло, а Морвель получил тысячу экю золотом, обещанные ему за арест короля Наваррского.

— Ну что ж, — сказала Екатерина, — очевидно, де Муи будет тем самым темным пятном, которое Рене нашел в гороскопе проклятого Беарнца!

Через четверть часа после приезда Морвеля Ортон совершенно открыто, как и советовал де Муи, вошел в Лувр и, поговорив с несколькими придворными лакеями, направился к мадам де Сов.

В ее покоях находилась одна Дариола. Минут за пять до прихода Ортона Екатерина вызвала к себе Шарлотту, чтобы переписать набело какие-то нужные письма.

— Ладно, подожду, — сказал Ортон.

Юноша беспрепятственно прошел в спальню баронессы и, убедившись, что он один, положил записку за зеркало. В то самое мгновение — когда он отнимал руку от зеркала, вошла Екатерина.

Ортону показалось, что быстрый, пронизывающий взгляд королевы-матери направился на зеркало, и он побледнел.

— Мальчик, что ты здесь делаешь? Уж не ищешь ли ты мадам де Сов? — спросила Екатерина.

— Да, мадам; я уже давно ее не видел и не успел еще поблагодарить, поэтому боялся, что она сочтет меня неблагодарным.

— А ты очень любишь милую Шарлотту?

— Всей душой, мадам.

— И, говорят, ты ей предан?

— Ваше величество, вы сами поймете, что это вполне естественно, если рассказать, как мадам де Сов за мной ухаживала; а я простой слуга и не заслуживаю таких забот.

— Почему она ухаживала за тобой? — спросила Екатерина, как будто не знала, что случилось с юношей.

— Мадам, я был ранен.

— Ах, бедный мальчик! — воскликнула Екатерина. — Так ты был ранен?

— Да, мадам.

— Когда же?

— Когда приходили арестовывать короля Наваррского. Я увидал солдат и так перепугался, что закричал и стал звать на помощь; один из них ударил меня по голове, и я упал в обморок.

— Бедный мальчик! Но теперь ты поправился?

— Да, мадам.

— И ты ищешь короля Наваррского, чтобы опять ему служить?

— Нет, мадам, король Наваррский узнал, что я осмелился противиться вашим приказаниям, и выгнал меня вон без всякой жалости.

— Вот как! — сказала Екатерина, изображая участие. — Хорошо! Я сама возьмусь за это дело. Но если ты ждешь мадам де Сов, то напрасно, — она занята наверху, у меня в кабинете.

У королевы мелькнула мысль, что, возможно, Ортон еще не успел спрятать записку за зеркало, и она ушла в кабинет мадам де Сов, чтобы предоставить юноше полную свободу действий.

В это время Ортон, встревоженный неожиданным приходом королевы-матери, мучился сомнением: не связан ли ее приход с каким-нибудь заговором против его господина. Как вдруг он услышал три легких удара в потолок. Дело в том, что когда король Наваррский бывал у мадам де Сов, и Ортон их сторожил, то в его обязанности входило давать такой сигнал в случае опасности.

Услышав три удара, юноша затрепетал; в силу какого-то таинственного озарения он понял, что эти три удара были предупреждением ему. Он подбежал к зеркалу и вытащил из-за него записку. Екатерина сквозь щелку между портьерами следила за всеми его движениями; она видела, как он бросился к зеркалу, но не знала — затем ли, чтобы спрятать или же вытащить записку.

«Почему же он не уходит?» — нетерпеливо спрашивала себя королева-мать.

И она быстро вошла в комнату, приветливо улыбаясь.

— Ты еще здесь, малыш? — спросила она. — Чего ты ждешь? Я же сказала, что берусь сама тебя устроить. Ты не веришь мне?

— О мадам! Избави боже! — ответил Ортон.

Он подошел к ней, опустился на колено, поцеловал полу ее платья и вышел.

При выходе он увидел в передней командира охраны, ожидавшего Екатерину. Это не только не ослабило подозрений Ортона, а усилило их. Не успела за ним опуститься портьера, как королева устремилась к зеркалу. Но тщетно ее дрожавшая от нетерпения рука шарила там — записки не было. А между тем она ясно видела, что мальчик подходил к зеркалу. Значит, он подходил, чтобы взять, а не положить записку! Перед лицом рока противники равны. С той минуты, как этот мальчик вступал в борьбу с Екатериной, он превращался для нее в мужчину.

Она все перевернула, пересмотрела, перерыла — ничего!

— Ах, негодяй! — воскликнула она. — Я не хотела ему зла, но, вытащив записку, он сам подписал свой приговор! Эй! Месье де Нансе! Эй!

Звонкий крик королевы-матери пронесся через гостиную до передней, где, как мы уже сказали, находился командир охраны.

Де Нансе прибежал на зов Екатерины.

— Я здесь, мадам! — сказал он. — Что прикажете, ваше величество?

— Вы были в передней?

— Да, мадам.

— Вы видели выходившего отсюда юношу, мальчика?

— Видел.

— Он, наверно, недалеко ушел?

— Самое большое — до половины лестницы.

— Кликните его.

— Как его зовут?

— Ортон. Если он не пойдет, приведите его силой. Только не пугайте зря, если он не будет сопротивляться. Мне надо поговорить с ним сию же минуту.

Командир охраны побежал, и его предположение оправдалось: Ортон едва успел дойти до половины лестницы, нарочно спускаясь медленно в надежде встретить там или увидеть где-нибудь в коридорах короля Наваррского или мадам де Сов.

Ортон услышал, что его зовут, и задрожал. Первой его мыслью было бежать; но благодаря своей сметливости, развитой не по летам, он сообразил, что если побежит, то все погубит, — и остановился.

— Кто меня зовет?

— Я, месье де Нансе, — ответил командир охраны, сбегая с лестницы.

— Но я очень тороплюсь, — ответил Ортон.

— Я послан ее величеством, королевой-матерью — сказал де Нансе, подходя к Ортону.

Мальчик вытер пот, струившийся по лбу, и пошел обратно. Позади него шел командир.

Сначала Екатерина решила арестовать Ортона, обыскать и отнять у него записку, которую он принес; поэтому она решила обвинить его в краже и уже взяла с туалетного столика алмазную застежку, с тем чтобы приписать мальчику ее исчезновение; но затем раздумала, боясь, что это возбудит подозрения у самого Ортона, который предупредит своего господина, а тогда Генрих будет осторожнее и примет меры, чтобы не попасться.

Екатерина, конечно, могла засадить юношу в одиночную камеру, но, как ни соблюдай при этом тайну, слух об аресте все-таки распространится по Лувру, и одного слова будет достаточно, чтобы Генрих Наваррский насторожился.

Тем не менее записка де Муи к королю Наваррскому была необходима королеве-матери: в записке, отправленной с такими предосторожностями, наверное, заключался план заговора.

Екатерина положила застежку на прежнее место.

«Нет, нет, — рассуждала она сама с собой, — выдумка с застежкой достойна полицейского агента, — это никуда не годится. Но записка… А может быть, она ничего не стоит, — говорила она, нахмурив брови и так тихо, что сама еле слышала себя. — Да, впрочем, не моя вина; он сам виноват. Почему этот разбойник не положил записку, куда ему было приказано? Она должна быть у меня».

В это время вошел Ортон.

Несомненно, выражение лица Екатерины было страшно, потому что мальчик сразу побледнел и остановился на пороге. Он был чересчур молод и еще не умел владеть собой.

— Мадам, — сказал он, — вы сделали мне честь позвать меня; чем я могу служить вашему величеству?

Лицо Екатерины прояснилось, точно его озарил луч солнца.

— Я велела позвать тебя, потому что мне нравится твое лицо и я обещала заняться твоей судьбой. Я хочу сдержать свое обещание теперь же. Про нас, королев, говорят, что мы забывчивы. Но в этом виновато не наше сердце, а наш ум, занятый важными делами. Я вспомнила, что судьбы людей зависят от королевской воли, вот почему и позвала тебя. Пойдем, мальчик, идем со мной.

Де Нансе, принявший эту сцену за чистую монету, с изумлением смотрел на умилительную нежность Екатерины.

— Ты умеешь ездить верхом, мой мальчик? — спросила Екатерина.

— Да, мадам.

— Тогда пойдем ко мне в кабинет. Я дам тебе письмо, ты отвезешь его в Сен-Жермен.

— Я в распоряжении вашего величества.

— Нансе, велите оседлать ему лошадь.

Нансе ушел.

— Пойдем, мальчик, — сказала Екатерина.

Она пошла впереди, Ортон за ней. Королева-мать спустилась на следующий этаж, затем повернула в коридор, где находились покои короля и покои герцога Алансонского, дошла до витой лестницы, спустилась этажом ниже, отперла дверь в полукруглую галерею, ключ от которой был только у короля и у нее, впустила Ортона, вошла вслед за ним и затворила за собой дверь. Галерея окружала часть покоев короля и королевы-матери. Так же как галерея замка Святого Ангела в Риме и галерея в палаццо Питти во Флоренции, она служила убежищем в случае опасности.

Когда закрылась дверь, Екатерина и Ортон оказались в темном коридоре. Так они прошли шагов двадцать — Екатерина впереди, Ортон сзади. Вдруг королева обернулась, и мальчик увидел на ее лице то же страшное выражение, какое видел десять минут тому назад. В темноте казалось, что ее круглые, как у пантеры или кошки, глаза извергали пламя.

— Стой! — приказала она.

Ортон почувствовал, что у него по спине забегали мурашки: каменный свод обдавал холодом, как ледяной покров; пол казался мрачным, как могильный камень; взгляд королевы-матери, острый и колючий, вонзался в грудь бедного мальчика. От этого взгляда он затрепетал и отступил к стене.

— Где записка, которую тебе поручили передать королю Наваррскому?

— Передать записку? — спросил Ортон.

— Да, передать или, в случае его отсутствия, сунуть за зеркало?

— Мне, мадам? Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Записку, которую дал тебе де Муи час тому назад за Арбалетным садом.

— У меня нет никакой записки, — ответил Ортон. — Ваше величество, наверно, ошиблись.

— Лжешь! Отдай записку, и я исполню обещание, которое дала тебе.

— Какое обещание, мадам?

— Я сделаю тебя богатым.

— У меня нет записки, мадам, — повторил мальчик.

Екатерина заскрежетала зубами, но сейчас же пересилила себя и улыбнулась.

— Отдашь записку — получишь тысячу экю золотом, — сказала она.

— У меня нет записки, мадам.

— Две тысячи экю.

— Невозможно! Если у меня ее нет, как же я ее отдам?

— Ортон, десять тысяч!

Юноша видел, что королева преисполнена ненависти, тогда он подумал, что единственный способ спасти своего господина — это проглотить записку. Он поднес руку к карману. Екатерина поняла намерение Ортона и остановила его.

— Брось, мальчик! — сказала она весело. — Хорошо, я вижу, ты человек верный! Когда короли хотят иметь при себе близкого слугу, они должны убедиться в его преданности. Теперь я знаю, что тебе можно доверять. Возьми мой кошелек как первую награду. Ступай и отнеси эту записку своему господину и скажи, что с сегодняшнего дня ты у меня на службе. Ступай, ты можешь выйти в ту же дверь, в которую мы вошли; стоит только потянуть ее на себя.

Екатерина всунула кошелек в руку ошеломленного юноши и, сделав несколько шагов вперед, приложила руку к стене.

Ортон продолжал стоять в нерешительности. Он не мог поверить, что налетевшая гроза пронеслась мимо.

— Ну, что же ты так дрожишь? — спросила Екатерина. — Ведь я же сказала, что ты можешь уйти прямо сейчас, а если захочешь вернуться, то место тебе обеспечено.

— Спасибо, мадам, — ответил Ортон. — Значит, вы меня прощаете?

— Больше того — я даю тебе награду! Ты хороший разносчик любовных записок, милый посланец любви; но ты забываешь, что тебя ждет господин.

— Ах да! Верно! — сказал юноша и побежал к двери.

Но едва он сделал три шага, как пол исчез под его ногами. Ортон оступился, раскинул руки, дико вскрикнул и провалился в камеру смертников, открытую рычагом, который нажала королева-мать.

— А теперь, — сказала Екатерина, — из-за его упорства мне придется спускаться на сто пятьдесят ступенек вниз.

Она поднялась к себе, зажгла потайной фонарь, вернулась в галерею, поставила рычаг на место, отворила дверь на витую лестницу, казалось, уходившую в недра земли, и, сгорая от любопытства, разжигаемого чувством ненависти к Беарнцу, спустилась к железной двери, которая вела прямо на дно провала.

Там, упав с высоты ста футов, лежал разбитый, исковерканный, окровавленный, но еще трепещущий Ортон. За стеной слышалось журчание Сены, воды которой, просачиваясь под землей, подходили к самому основанию лестницы.

Екатерина ступила в эту вонючую сырую яму, видевшую немало таких падений на своем веку, обыскала тело, взяла письмо, убедилась, что это то, что нужно, пнула труп ногой, нажала рычаг, дно камеры наклонилось, и тело, увлекаемое вниз собственной тяжестью, исчезло в направлении реки.

Затворив дверь, Екатерина поднялась наверх, заперлась у себя в кабинете и прочла записку следующего содержания:

«Сегодня в десять часов вечера, улица Арбр-сек, гостиница «Путеводная звезда». Если придете — ответа не надо; если не придете — скажите «нет» подателю письма.

Де Муи де Сен-Фаль».

Читая это письмо, Екатерина только улыбалась; она думала лишь о своей предстоящей победе, совсем забыв о том, какой ценой она ее приобрела.

В конце концов, что такое Ортон? Верное сердце, преданная душа, красивый мальчик — вот и все! Само собой разумеется, что это ни на одно мгновение не могло поколебать чашу весов, на которых взвешиваются судьбы государств.

Закончив чтение, Екатерина сейчас же поднялась к мадам де Сов и положила записку за зеркало.

Спустившись с лестницы, у входа в коридор она встретила командира охраны.

— Мадам, по распоряжению вашего величества лошадь оседлана, — сказал де Нансе.

— Дорогой барон, лошадь не нужна. Я поговорила с этим мальчиком, — он оказался слишком глуп для той должности, которая ему предназначалась. Я брала его в лакеи, а он годен разве что в конюхи; я дала ему немного денег и выпустила черным ходом.

— А как же быть с поручением? — спросил де Нансе.

— С поручением? — переспросила Екатерина.

— Да, он должен был отвезти письмо в Сен-Жермен; не желаете ли, ваше величество, чтобы я сам доставил его или поручил кому-нибудь из моих подчиненных?

— Нет, нет! — возразила Екатерина. — У вас и у ваших людей будет сегодня вечером другое дело.

И королева-мать ушла в свои покои, твердо надеясь, что сегодня вечером решится участь окаянного Беарнца.

VI

Гостиница «Путеводная звезда»

Через два часа после описанного события, не оставившего никаких следов на лице Екатерины, мадам де Сов, закончив работу у королевы-матери, поднялась в свои покои. Вслед за ней вошел Генрих Наваррский и, узнав от Дариолы, что заходил Ортон, пошел прямо к зеркалу и взял записку.

Как уже было сказано, там было написано:

«Сегодня в десять часов вечера, улица Арбр-сек, гостиница «Путеводная звезда». Если придете — ответа не надо; если не придете — скажите «нет» подателю письма».

Адресат указан не был.

«Генрих непременно пойдет на свидание, — подумала Екатерина. — Если даже ему не захочется идти, то теперь сказать «нет» некому!»

В этом отношении она действительно не ошиблась. Генрих спросил об Ортоне, и Дариола сказала ему, что он ушел с королевой-матерью; но, найдя записку на своем месте и зная, что Ортон не способен на предательство, Генрих Наваррский перестал беспокоиться.

Как всегда, он пообедал у короля, который все время издевался над ошибками, которые делал Генрих на соколиной охоте сегодня утром. Беарнец оправдывался тем, что он житель гор, а не равнин, но обещал Карлу изучить соколиную охоту. Екатерина была очаровательна и, встав из-за стола, увела к себе Маргариту на весь вечер.

В восемь часов вечера Генрих Наваррский, взяв с собой двух дворян, вышел с ними из Парижа через ворота Сент-Оноре, сделал большой крюк, вернулся в город со стороны Деревянной башни, переправился через Сену на пароме у Нельской башни, проехал вдоль реки до улицы Сен-Жак и здесь отпустил дворян под предлогом, что у него любовное свидание. На углу улицы Де-Матюрен он увидел всадника, закутанного в плащ, и подошел к нему.

— Мант, — сказал всадник.

— По, — ответил король Наваррский.

Всадник сейчас же спешился. Генрих закутался в его плащ, забрызганный грязью, сел на взмыленную лошадь, вернулся к улице Ла-Гарп, снова переехал через Сену по мосту в Мельниках, проехал вдоль набережной, свернул на улицу Арбр-сек и постучал в дверь трактира мэтра Ла Юрьера.

Ла Моль сидел в знакомом нам зале и писал длинное любовное письмо, кому писал — понятно. Коконнас был на кухне вместе с мэтром Ла Юрьером, наблюдая, как жарятся на вертеле шесть куропаток, и спорил со своим приятелем-трактирщиком о том, при какой степени прожаренности надо снимать их с вертела.

В это время постучал Генрих. Грегуар открыл дверь, отвел лошадь в конюшню, а приезжий вошел в зал, так топая своими сапогами об пол, точно хотел размять затекшие ноги.

— Эй! Мэтр Ла Юрьер! — крикнул Ла Моль, не поднимая головы от письма. — Вас тут спрашивает какой-то дворянин.

Ла Юрьер вошел, осмотрел Генриха с головы до ног, и так как плащ из грубого сукна не внушал ему большого уважения, то спросил:

— Кто вы такой?

— Вот чудак! — заметил Генрих. — Вон тот дворянин сказал же вам, что я гасконский дворянин и приехал в Париж получить должность при дворе.

— Что вам угодно?

— Комнату и ужин.

— Хм! У вас есть лакей? — задал Ла Юрьер свой обычный вопрос.

— Нет, — ответил Генрих, — но я возьму лакея, как только получу должность.

— Я не сдаю господских комнат без лакейских, — ответил хозяин.

— Даже если я предложу вам за ужин золотой, с тем чтобы за остальное рассчитаться завтра?

— Ого! Уж очень вы щедры, дворянин! — заметил Ла Юрьер, подозрительно глядя на Генриха.

— Нет. Собираясь провести вечер и ночь в вашей гостинице, которую мне очень хвалил один наш знакомый, я пригласил поужинать своего приятеля. У вас есть хорошее арбуасское вино?

— У меня есть такое, какого не пивал и сам Беарнец.

— Отлично! Я заплачу за него отдельно. А-а! Вот и мой приятель!

В самом деле, дверь отворилась и вошел другой дворянин, на несколько лет старше первого, с длиннейшей рапирой на боку.

— Ага! Вы точны, мой юный друг! Явиться минута в минуту — это почти невозможно для человека, проехавшего двести миль, — сказал вошедший.

— Это ваш приглашенный? — спросил Ла Юрьер.

— Да, — ответил тот, кто приехал первым, подходя к молодому человеку с длинной рапирой и пожимая ему руку, — приготовьте нам поужинать.

— Здесь или в вашей комнате?

— Где хотите.

— Хозяин! — позвал Ла Моль. — Избавьте нас от этих гугенотских рож; мы с Коконнасом не сможем говорить при них о своих делах.

— Эй! Накройте ужин в комнате номер 2, на четвертом этаже, — приказал Ла Юрьер. — Идите наверх, господа.

Двое приезжих последовали за Грегуаром, шедшим впереди и освещавшим путь.

Ла Моль смотрел им вслед, пока они не скрылись; обернувшись, он увидел, что Коконнас высунул голову из кухни. Широко раскрытые глаза и разинутый рот свидетельствовали о том, что он очень удивлен.

Ла Моль подошел к нему.

— Дьявольщина! Видел? — спросил Коконнас.

— Что?

— Двух дворян?

— И что же?

— Готов поклясться, что это…

— Кто?

— …да… король Наваррский и человек в вишневом плаще.

— Клянись чем хочешь, но не громко.

— Ты тоже узнал?

— Конечно.

— Зачем они сюда пришли?

— Какие-нибудь любовные делишки.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Я больше люблю хорошие удары шпагой, а не любовные делишки. Сейчас я был готов поклясться, а теперь бьюсь об заклад…

— Ну?!

— Что тут какой-нибудь заговор.

— Э! Ты с ума сошел.

— Я тебе говорю…

— …а я тебе говорю, что если они заговорщики, то это их дело.

— Да, правда. Ведь я больше не служу у Алансона. Пускай расправляются друг с другом, как хотят.

Между тем куропатки, по-видимому, достигли той степени прожаренности, какую любил Коконнас, поэтому пьемонтец, рассчитывающий на них как на главное блюдо своего ужина, позвал мэтра Ла Юрьера снять их с вертела.

В это время Генрих Наваррский и де Муи устроились у себя в комнате.

— Сир, вы видели Ортона? — спросил де Муи, когда Грегуар накрыл стол.

— Нет, но я получил записку, которую он положил за зеркало. Мне кажется, что мальчик испугался; дело в том, что его застала там Екатерина, поэтому он убежал, не дожидаясь меня. Сначала я встревожился, когда Дариола сказала мне, что королева-мать долго разговаривала с Ортоном.

— О! Это не опасно. Он парень изворотливый, и, хотя королева-мать знает свое дело, он обведет ее вокруг пальца, я уверен.

— А вы, де Муи, видели его потом? — спросил Генрих Наваррский.

— Нет, но я увижу его сегодня: в полночь он должен зайти за мной и принести аркебузу, а по дороге он мне все расскажет.

— Что это за человек был на углу улицы Де-Матюрен?

— Какой человек?

— Тот, что дал мне плащ и лошадь; вы в нем уверены?

— Это один из самых преданных людей. А кроме того, он вас не знает, сир, и даже не догадывается о том, с кем имел дело.

— Значит, мы можем говорить о наших делах совершенно спокойно?

— Конечно. Кроме того, нас сторожит Ла Моль.

— Чудесно. Герцог Алансонский не хочет уезжать, он очень ясно высказался на этот счет. Избрание герцога Анжуйского польским королем и нездоровье короля Карла изменили все его планы.

— Так это из-за него побег не состоялся?

— Да.

— А он не выдаст нас?

— Пока нет, но предаст при первом удобном случае.

— Трусливая душонка! Предательский умишко! Почему он не отвечал на письма, которые я ему писал?

— Чтобы заполучить вещественные доказательства, не подвергаясь опасности. А пока все проиграно, не так ли, де Муи?

— Наоборот, сир, все выиграно. Вы хорошо знаете, что гугенотская партия, кроме небольшой группы сторонников принца Конде, поддерживала вас, а герцогом Алансонским пользовалась как щитом. А после торжественного приема польских послов, я успел снова объединить их и связать с вашей судьбой. Чтобы бежать с герцогом Алансонским, вам было достаточно ста человек; теперь я завербовал пятьсот, через неделю они будут готовы и расставлены отрядами вдоль дороги на По. Это будет уже не бегство, а отступление. Сир, довольно с вас пятисот человек? Будете ли вы чувствовать себя в безопасности с такой армией?

Генрих улыбнулся и, хлопнув его по плечу, сказал:

— Де Муи, ты ведь знаешь, что король Наваррский, по своей природе, совсем не так пуглив, как некоторые думают.

— О боже мой! Мне ли не знать, сир! И я надеюсь, что недалеко то время, когда вся Франция будет знать это не хуже меня.

— Но заговорщикам необходим успех. Первое условие успеха — решимость, а чтобы действовать решительно — то есть быстро, прямо, крепко, — надо быть уверенным в удаче.

— Сир, по каким дням бывает охота?

— Каждую неделю или каждые десять дней — или с гончими, или соколиная.

— Когда была последняя охота?

— Сегодня.

— Значит, через неделю или через десять дней опять поедут на охоту?

— Несомненно, а может быть, и раньше.

— Выслушайте меня. По-моему, все успокоилось: герцог Анжуйский уехал, о нем и думать забыли; здоровье короля с каждым днем улучшается; преследования гугенотов почти прекратились. Делайте глазки королеве-матери, любезничайте с герцогом Алансонским; все время твердите ему, что без него не можете уехать; постарайтесь, чтобы он вам поверил, — это самое трудное.

— Будь спокоен, поверит!

— А вы думаете, что он так доверяет вам?

— Совсем нет, избави боже! Но он верит всему, что говорит королева Наваррская.

— А вы уверены в ней?

— О! У меня есть доказательства ее преданности. Кроме того, она честолюбива — и несуществующая наваррская корона жжет ей лоб.

— Хорошо. Тогда за три дня до охоты сообщите мне, где она будет — в Бонди, в Сен-Жермене или в Рамбуйе; прибавьте, что вы готовы; а когда мимо вас проскачет Ла Моль, следуйте за ним и гоните что есть сил. Главное выехать из лесу, а там пусть королева-мать, если захочет, скачет вслед за вами. Я уверен, что ее нормандские лошади не увидят даже подков наших испанских жеребцов и берберских лошадей.

— Решено, де Муи.

— У вас есть деньги, сир?

Генрих поморщился так же, как морщился всякий раз при этом вопросе.

— Не очень много, но, кажется, они есть у Марго.

— Все равно, ваши ли, ее ли, но берите с собой как можно больше.

— А что ты будешь делать?

— После того как я устрою все дела вашего величества, я надеюсь, что ваше величество разрешит мне заняться моими собственными?

— Конечно, де Муи, конечно! Но какие это у тебя «свои дела»?

— Дело вот в чем, сир. Ортон — мальчик умный, и я особенно рекомендую его вашему величеству — вчера сказал мне, что встретил около Арсенала этого разбойника Морвеля, что он благодаря лечению Рене теперь поправился и, как подобает змее, греется на солнышке.

— Ага! Понимаю, — сказал Генрих.

— Вы понимаете? Это хорошо… Когда-нибудь вы будете королем, и если вам надо будет отомстить кому-нибудь, то вы осуществите вашу месть по-королевски. Я же солдат и буду мстить по-солдатски. Поэтому, как только наши мелкие дела устроятся, а на это понадобится еще пять-шесть дней, я погуляю около Арсенала, пришпилю мерзавца к земле четырьмя хорошими ударами рапиры и тогда уеду из Парижа с легким сердцем.

— Ну что ж, займись этим, мой друг! — сказал король Наваррский. — Кстати, ты ведь доволен Ла Молем?

— О-о! Обаятельный юноша, преданный вам душой и телом, сир! Вы можете на него положиться, как на меня… Молодец!..

— А главное — умеет молчать. Мы возьмем его с собой в Наварру и там подумаем, чем сможем вознаградить.

Едва король Наваррский с хитрой улыбкой произнес эти слова, как дверь распахнулась, точно сорвалась с петель, и появился тот, о ком шла речь, бледный и возбужденный.

— Тревога, сир! Тревога! — крикнул Ла Моль. — Дом окружен!

— Окружен?! — воскликнул Генрих, вставая с места. — Кем?

— Королевской стражей!

— Ого! Как видно, будет драка, — сказал де Муи, вытаскивая из-за пояса пистолеты.

— Какие там пистолеты, какая драка! Что вы сделаете против пятидесяти человек?! — возразил Ла Моль.

— Он прав, — сказал король Наваррский, — если бы нашелся путь к отступлению…

— Есть, — ответил Ла Моль, — я уже пользовался им; и если ваше величество желает последовать за мной…

— А де Муи?

— …и де Муи может пойти с нами; но нужно поторопиться.

На лестнице раздались шаги.

— Поздно, — произнес Генрих.

— Я готов ответить за жизнь короля, лишь бы их кто-нибудь задержал минут на пять! — воскликнул Ла Моль.

— Тогда вы, месье, отвечаете за него, — сказал де Муи, — а я задержу их. Идите, сир, идите!

— А как же ты?

— Не беспокойтесь, сир! Идите!

И де Муи быстро спрятал тарелку, салфетку и стакан короля, чтобы подумали, будто он ужинал один.

— Идемте, сир, идемте, — говорил Ла Моль, хватая короля за руку и увлекая его к лестнице.

— Де Муи! Мой храбрый де Муи, — сказал король Наваррский, протягивая молодому человеку руку.

Де Муи поцеловал руку Генриха, вытолкнул его из комнаты и запер за ним дверь на задвижку.

— Да, да, понимаю, — вздохнул Генрих, — он погибнет, а мы спасемся… Но какой черт нас выдал?

— Идемте, сир, идемте! Они уже на лестнице!

Действительно, свет факелов пополз вверх по узкой лестнице, и снизу донеслось бряцание шпаг.

— Быстрей, сир, быстрей! — сказал Ла Моль. В полной темноте они поднялись на два этажа выше. Граф распахнул дверь в какую-то комнату, запер дверь на задвижку и отворил окно.

— Ваше величество не очень боится путешествия по крышам? — спросил он.

— Я-то? Охотник за сернами? Да что вы! — ответил Генрих.

— Тогда идите за мной; я знаю дорогу и буду вашим провожатым.

— Ступайте, — сказал Генрих, — я за вами.

Ла Моль первым перелез через подоконник и пошел вдоль широкого края крыши, служившего водосточным желобом, в конце которого две сходящиеся крыши образовали как бы ущелье; в это ущелье выходил какой-то чулан в чужом, необитаемом чердаке.

— Сир, здесь вы в безопасности, — заявил Ла Моль.

— Тем лучше, — произнес Генрих и вытер бледный, покрытый капельками пота лоб.

— Теперь все пойдет как по маслу, — сказал граф. — К чердаку ведет лестница, которая выходит в переднюю, а оттуда мы легко попадем на улицу. Сир, я проделал весь этот путь ночью, которая была пострашнее этой.

— Тогда вперед! — улыбнулся Генрих.

Ла Моль первым проник в настежь раскрытое чердачное окно, дошел до двери, только притворенной, открыл ее, очутился на верхней ступеньке витой лестницы и, всунув в руку королю Наваррскому веревку, служившую поручнями, прошептал:

— Спускайтесь, сир.

На середине лестнице Генрих остановился у окошка, выходившего во двор гостиницы «Путеводная звезда». Видно было, как в доме напротив бегали по лестнице солдаты — одни со шпагами в руках, другие — с факелами. Вдруг среди них король Наваррский увидел де Муи. Он отдал свою шпагу и мирно сходил с лестницы.

— Бедный юноша, — сказал Генрих, — преданная и честная душа.

— Заметьте, ваше величество, — заметил Ла Моль, — он совершенно спокоен, честное слово; смотрите, он даже улыбается. А де Муи, как вам известно, улыбается редко: наверняка он придумал какой-то выход.

— А этот молодой человек, который был с вами?

— Месье Коконнас? — спросил Ла Моль.

— Да, месье Коконнас, что с ним?

— Сир, за него я не беспокоюсь. Увидев солдат, он сказал мне только одну фразу: «Давай рискнем!» — «Головой?» — спросил я. «А ты сумеешь спастись?» — «Надеюсь». — «И я тоже!» — ответил он. Клянусь вам, сир, что он спасется. Если Коконнаса когда-нибудь и схватят, то только потому, что это будет нужно ему самому — ручаюсь вам!

— В таком случае все хорошо; постараемся добраться до Лувра.

— Боже мой, да это совсем просто, сир: закутаемся в плащи и выйдем на улицу; там полно людей, сбежавшихся на шум, и нас примут за любопытных горожан.

В самом деле, дверь оказалась отпертой, и единственное, что мешало Генриху и Ла Молю выйти, — это толпа народа, заполнившего всю улицу.

Тем не менее им удалось протиснуться в переулок Д’Аверон; но, попав оттуда на улицу Де-Пули, они увидели, что через площадь Сен-Жермен-Л’Озеруа шел де Муи, окруженный конвоем под предводительством командира охраны де Нансе.

— Вот как! По-видимому, его ведут в Лувр, — сказал король Наваррский. — Черт возьми! Пропускные ворота будут закрыты… У всех входящих будут спрашивать имена; а если я войду после де Муи, то будет слишком очевидно, что я был с ним.

— Так что же, сир, — произнес Ла Моль, — проникните в Лувр другим путем.

— Что вы имеете в виду?

— А разве для вашего величества не существует окна королевы Наваррской?

— Святая пятница! — воскликнул Генрих. — Ваша правда, месье де Ла Моль. А я и позабыл об этом!.. Да, но как дать знать королеве?

— О-о! Ваше величество, — сказал Ла Моль, почтительно кланяясь, — вы так метко бросаете камешки…

VII

Де Муи де Сен-Фаль

На этот раз Екатерина все так хорошо предусмотрела, что была уверена в успехе.

Ввиду этого, около десяти часов вечера, убедившись, что королева Наваррская ничего не подозревает (так оно и было) о замыслах против ее мужа, королева-мать отпустила Маргариту, а сама прошла к королю с просьбой, чтобы он не ложился спать. Заинтригованный тем, что лицо матери, вопреки ее обычной скрытности, сияло торжеством, Карл стал расспрашивать Екатерину, на что она ответила лишь следующее:

— Могу сказать вашему величеству одно: сегодня вечером вы избавитесь от двух своих злейших врагов.

Король повел бровью, как бы говоря самому себе: «Хорошо, посмотрим», и, посвистав крупной борзой собаке, которая подползла к нему на брюхе, как змея, и положила свою тонкую умную морду на колени, стал ждать.

Спустя несколько минут, в течение которых Екатерина стояла, устремив глаза в одну точку и напряженно прислушиваясь, во дворе Лувра раздался пистолетный выстрел.

— Что за шум? — спросил король нахмурившись, в то время как борзая вскочила и насторожила уши.

— Пустяки, просто сигнал, — ответила Екатерина.

— А что значит этот сигнал?

— Он значит, что с этой минуты, сир, ваш единственный настоящий враг уже не может вам навредить.

— Там убили кого-то? — недовольно спросил Карл, как бы напоминая матери о том, что смертная казнь и помилование — два неотъемлемых атрибута королевской власти.

— Нет, сир; только арестовали двух человек.

— Ох! — пробормотал Карл. — Эти вечные тайные козни, вечные каверзы, и — все без ведома короля. Смерть дьяволу! Матушка, я уже взрослый, настолько взрослый, что могу сам охранять себя и не нуждаюсь ни в няньках, ни в детских помочах. Ехали бы в Польшу с вашим сыном Генрихом, если хотите царствовать, а здесь, говорю вам, напрасно вы играете в эту игру!

— Сын мой, — сказала Екатерина, — в последний раз я вмешиваюсь в ваши дела. Но дело было начато давно, и вы все время напрасно обвиняли меня, поэтому я всей душой стремилась доказать вашему величеству, что была права.

В эту минуту несколько человек остановились в вестибюле, и слышно было, как небольшой отряд стрелков со стуком опустил мушкеты на пол.

Почти сейчас же вслед за этим месье де Нансе попросил позволения войти к королю.

— Пусть войдет, — оживившись, ответил Карл.

Месье де Нансе вошел, поклонился королю и, обращаясь к Екатерине, сказал:

— Мадам, приказание вашего величества выполнено: он взят.

— Как он? — воскликнула Екатерина в полном смущении. — Разве вы захватили только одного?

— Он был один, мадам.

— Он защищался?

— Нет, спокойно ужинал в комнате и при первом требовании отдал свою шпагу.

— Кто такой? — спросил король.

— Сейчас увидите, — произнесла Екатерина. — Месье де Нансе, введите арестованного.

Через пять минут ввели де Муи.

— Де Муи! — воскликнул король. — В чем дело?

— Сир! — совершенно спокойно ответил де Муи. — Если ваше величество соблаговолит разрешить мне, я задам тот же вопрос.

— Вместо этого, месье де Муи, — сказала Екатерина, — будьте добры сказать моему сыну, кто недавно ночью находился в комнате короля Наваррского и в ту же ночь, не подчинившись приказу его величества, чего и следовало ожидать от такого мятежника, убил двух королевских стражей и ранил Морвеля?

— Да, в самом деле, — нахмурился Карл, — не знаете ли вы, месье де Муи, имя этого человека?

— Знаю, сир. Ваше величество желает знать, как его зовут?

— Признаюсь, это доставило бы мне удовольствие.

— Сир, его зовут де Муи де Сен-Фаль.

— Это были вы?

— Я собственной персоной.

Екатерина, изумленная такой смелостью, сделала шаг по направлению к молодому человеку.

— А как же вы осмелились не подчиниться приказу короля? — спросил Карл.

— Прежде всего, сир, я даже не знал, что был приказ вашего величества; я видел только одно, вернее — только одного человека: Морвеля, убийцу адмирала и моего отца. Я вспомнил, что года полтора тому назад вот в этой комнате, где мы собрались вечером двадцать четвертого августа, ваше величество обещали всем и мне лично судить убийцу; но поскольку с тех пор многое изменилось, я подумал, что король, возможно, забыл о своих намерениях. Увидев Морвеля прямо перед собой, я был убежден, что мне его послало само небо. Остальное известно вашему величеству: я ударил его шпагой, как убийцу, и стрелял в его людей, как в разбойников.

Карл не ответил ни слова; благодаря своей дружбе с Генрихом он с некоторого времени стал смотреть на многое не так, как раньше, и нередко приходил в ужас от содеянного. Королева-мать уже давно заметила, что воспоминания о Варфоломеевской ночи вызывают у ее сына угрызения совести.

— Но зачем вам понадобился король Наваррский? — спросила Екатерина.

— Это долго рассказывать, — ответил де Муи. — Но если его величество будет иметь терпение выслушать…

— Да, — согласился Карл, — говорите, я хочу слышать.

Екатерина села, с тревогой глядя на молодого человека.

— Мы слушаем, — сказал Карл. — Сюда, Актеон!

Собака подошла и снова положила голову к нему на колени.

— Сир, я приходил к королю Наваррскому в качестве уполномоченного моих собратьев, а ваших верноподданных протестантского вероисповедания.

Екатерина подмигнула Карлу.

— Не беспокойтесь, матушка, я не упускаю ни одного слова. Продолжайте, месье де Муи, продолжайте. Так зачем же вы приходили?

— Предупредить короля Наваррского, что его отречение от протестантства лишило его доверия гугенотской партии; но тем не менее в память его отца Антуана Бурбона, а главное — в память его матери, мужественной Жанны д’Альбре, имя которой нам всем дорого, представители протестантской религии считали своим долгом оказать ему снисхождение, попросив его, чтобы он сам отказался от своих прав на наваррский престол.

— Что он говорит?! — воскликнула Екатерина, которая, при всем своем самообладании, была не в состоянии спокойно принять такой удар.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Карл. — Мне все-таки кажется, что эта наваррская корона, которую так свободно перекладывают, не спросив меня, с одной головы на другую, чуточку принадлежит и мне.

— Сир, гугеноты больше, чем кто-либо, признают феодальное право сюзеренства, которое вы сейчас предъявили как король. Поэтому они надеялись уговорить ваше величество, чтобы вы сами возложили наваррскую корону на любезную вашему сердцу голову.

— Я? На любезную моему сердцу голову?! — сказал Карл. — Смерть дьяволу! О какой голове, месье, вы говорите? Я вас не понимаю!

— На голову герцога Алансонского.

Екатерина побледнела как смерть и впилась в де Муи горящими глазами.

— А мой брат Алансон об этом знает?

— Да, сир.

— И он согласен принять эту корону?

— В случае одобрения вашего величества, поэтому он направил нас к вам.

— О! Эта корона изумительно пойдет нашему брату Алансону! А мне и в голову не приходило! Спасибо, де Муи, спасибо! Когда вас будут осенять такие мысли, добро пожаловать к нам в Лувр.

— Сир, вы были бы давно извещены об этом проекте, если бы не это несчастное столкновение с Морвелем, из-за которого я опасался, что впал в немилость вашего величества.

— А что говорил Генрих относительно этого проекта? — поинтересовалась Екатерина.

— Мадам, король Наваррский подчинился желанию своих собратьев, и его отречение готово.

— В таком случае, — возразила Екатерина, — отречение должно быть у вас на руках.

— Верно, мадам, — сказал де Муи, — я случайно захватил его с собой, оно подписано и датировано.

— А дата предшествует той сцене в Лувре? — спросила Екатерина.

— Да, мадам; помнится, это было накануне.

И де Муи вынул из кармана письменное отречение в пользу герцога Алансонского, подписанное собственной рукой Генриха и помеченное указанным числом.

— Верно, — сказал Карл, — по всем правилам.

— А что требовал Генрих взамен своего отречения? — спросила Екатерина.

— Ничего, мадам; он сказал, что дружба короля Карла вполне вознаградит его за потерю трона.

Екатерина от ярости закусила губы и заломила руки.

— Ну что ж, все ясно, — заметил король.

— А если между вами и королем Наваррским все было установлено, тогда зачем же вам понадобилось видеться с ним сегодня вечером? — спросила королева-мать.

— Кому? Мне, мадам, с королем Наваррским? — уточнил де Муи. — Арестовавший меня месье де Нансе подтвердит, что я был один. Его величество может его позвать.

— Месье де Нансе! — кликнул король.

Командир королевской охраны вошел.

— Месье де Нансе, — обратилась к нему Екатерина, — в трактире «Путеводная звезда» месье де Муи был совсем один?

— В комнате — да, но в трактире — нет.

— А-а! Кто же был его товарищ? — спросила Екатерина.

— Я не знаю, мадам, был ли тот дворянин товарищ месье де Муи; знаю только, что он бежал в заднюю дверь, уложив двух моих солдат.

— Вы, конечно, узнали, кто этот дворянин?

— Не я, а мои солдаты.

— Кто же он такой?

— Граф Аннибал де Коконнас.

— Аннибал де Коконнас! — повторил король, насупившись и что-то соображая. — А-а! Это тот, что в Варфоломеевскую ночь так отчаянно резал гугенотов?

— Месье де Коконнас — дворянин при герцоге Алансонском, — напомнил де Нансе.

— Ладно, месье де Нансе, ладно, можете идти, — сказал Карл IX, — только в другой раз не забывайте одного…

— Чего, сир?

— Что вы на службе у меня и обязаны повиноваться только мне.

Де Нансе вышел, пятясь и почтительно кланяясь. Де Муи иронично улыбнулся Екатерине.

На мгновение воцарилось молчание. Королева крутила кисточки своего пояса, Карл ласкал собаку.

— Но как вы собирались достичь цели, месье де Муи? — спросил Карл. — Стали бы вы действовать силой?

— Против кого, сир?

— Против Генриха, против Франсуа, против меня.

— Сир, мы получили отречение вашего зятя и согласие вашего брата; и, как я имел честь доложить вам, мы уже собрались просить разрешения вашего величества, но помешало это роковое происшествие в Лувре.

— Так что же, матушка? — сказал Карл. — Во всем этом я не вижу ничего плохого. Вы, месье де Муи, были вправе просить себе короля. Да, Наварра может и должна быть отдельным королевством. Более того, это королевство точно создано для нашего брата Алансона, которому так хочется иметь на голове корону, что когда он ее видит на нашей голове, то не сводит с нее глаз. Его восшествию на наваррский престол препятствовало одно обстоятельство, а именно — права Анрио; но раз Анрио от них отказывается добровольно…

— Добровольно, сир, — подтвердил де Муи.

— …тогда похоже, что это воля Божия! Месье де Муи, вы можете свободно вернуться к вашим собратьям, которых я покарал… немного жестоко, может быть; но это дело мое и Бога. Можете сказать им, что если они хотят иметь Наваррским королем моего брата, герцога Алансонского, то король пойдет навстречу их желаниям. Очень скоро Наварра будет королевством, а ее король будет носить имя — Франциск Первый. Мне потребуется всего неделя, чтобы подготовить отъезд моего брата в Наварру с той пышностью и блеском, какие подобают королю. Поезжайте, месье де Муи, поезжайте!.. Месье де Нансе, выпустите месье де Муи, он свободен.

— Сир, — сказал де Муи, делая шаг вперед, — ваше величество, разрешите?

— Да, — ответил король и протянул руку молодому гугеноту.

Де Муи встал на одно колено и поцеловал ее.

— Кстати, — произнес король, удерживая де Муи, собиравшегося подняться, — ведь вы просили моего суда над этим разбойником Морвелем?

— Да, сир…

— Не знаю, где он, — он куда-то спрятался, но если вы встретите его, то расправьтесь с ним сами, я разрешаю, и весьма охотно.

— О сир, вот это поистине великая награда, — воскликнул де Муи. — Ваше величество может положиться на меня: я тоже не знаю, где он, но будьте спокойны — я его найду.

Почтительно поклонившись Карлу и Екатерине, де Муи вышел, не встретив никаких препятствий со стороны конвоя, который привел его сюда. Он миновал коридоры, быстро прошел в пропускную дверь и, выйдя из Лувра, сразу же отправился в трактир «Путеводная звезда», где нашел свою лошадь; а через три часа после описанной сцены де Муи уже чувствовал себя в полной безопасности за стенами Манта.

Екатерина, сдерживая гнев, удалилась к себе, а оттуда прошла к Маргарите.

Там она застала Генриха Наваррского в халате, видимо, собиравшегося ложиться спать.

— Сатана, — прошептала Екатерина, — помоги хоть ты несчастной матери, раз ей отказывается помогать Бог!

VIII

Две головы под одну корону

— Попросите герцога Алансонского прийти ко мне, — распорядился Карл, отпустив мать.

Де Нансе, решивший после приказа короля повиноваться лишь ему, в одно мгновение оказался у герцога и без всяких околичностей передал ему полученное приказание.

Герцог Алансонский затрепетал; он всегда опасался Карла, а теперь тем более, потому что, вступив в заговор, имел для этого все основания. Тем не менее он немедленно явился к брату.

Карл стоял, насвистывая сигнал «на драку!». Входя, герцог Алансонский подметил в его стеклянных глазах ядовитое, хорошо знакомое выражение ненависти.

— Ваше величество требовали меня к себе? — спросил он. — Что угодно вашему величеству?

— Мне угодно сказать вам, мой добрый брат, что в награду за ту большую дружбу, какую вы питаете ко мне, я сделаю для вас то, чего вы больше всего желаете.

— Для меня?

— Да, для вас. Подумайте, о чем вы мечтали все это время, но не смели меня просить, и что теперь я сам хочу вам подарить.

— Сир, клянусь вам, как своему брату, — сказал Франсуа, — что я желаю только одного — доброго здоровья королю.

— В таком случае, Алансон, вы должны быть довольны: нездоровье, постигшее меня во время приезда поляков, теперь прошло. Благодаря Анрио, я спасся от разъяренного кабана, который чуть не погубил меня, и теперь чувствую себя так, что не завидую самому здоровому человеку в королевстве; так что вы не окажетесь плохим братом, если пожелаете мне чего-нибудь другого, кроме здоровья, с которым и так все в порядке.

— Я ничего не хотел, сир.

— Нет, нет, Франсуа, — возразил Карл, начиная раздражаться, — вам хотелось заполучить наваррскую корону, о чем вы сговаривались с Анрио и с де Муи: с первым — для того, чтобы он отказался от нее, со вторым — чтобы он вам ее доставил. Анрио от нее отказывается, а де Муи передал мне вашу просьбу, поэтому корона, которой вы домогаетесь…

— Что же? — спросил дрожащим голосом герцог Алансонский.

— А то — смерть дьяволу! — что она ваша.

Франсуа страшно побледнел; кровь сразу прилила к сердцу, едва не разорвав его, затем отхлынула к конечностям, а щеки густо залила румянцем: королевская милость приводила его в отчаяние.

— Но, сир, — заговорил герцог, дрожа от волнения и тщетно стараясь овладеть собой, — я же ничего не хотел, а главное, не просил ничего подобного.

— Возможно, — ответил Карл, — возможно, потому что вы очень скромны, брат мой; но другие за вас хотели и просили, братец мой.

— Сир, я никогда, клянусь вам Богом…

— Не оскорбляйте Бога.

— Сир, значит, вы отправляете меня в изгнание?

— Вы называете это изгнанием, Франсуа? На вас не угодишь… Вы что же — надеетесь на что-нибудь лучшее?

Герцог Алансонский закусил губы от отчаяния.

— Ей-богу, Франсуа, — сказал Карл с напускным добродушием, — я и не знал, что вы так популярны, в особенности у гугенотов! Но они требуют вас, и мне приходится сознаться, что я заблуждался. К тому же, это чрезвычайно удобно: иметь во главе партии, воевавшей с нами тридцать лет, своего человека, родного брата, который меня любит и не способен меня предать! Это примирит всех, как по волшебству, не говоря уже о том, что в нашей семье будет три короля. Один бедняга Анрио останется никем — только моим другом. Но он не честолюбив и примет это звание, которого никто не домогается.

— Сир, вы ошибаетесь, я хочу быть вашим другом, к тому же у меня на это больше прав. Генрих — только зять, я же ваш брат по крови… Сир, умоляю вас, оставьте меня при себе!

— Нет, нет, Франсуа, — ответил Карл, — это значило бы сделать вас несчастным.

— Почему же?

— По множеству причин.

— Но подумайте немного, сир, где вы найдете такого верного товарища, как я? С самого детства я не разлучался с вашим величеством.

— Знаю, знаю! Иногда мне даже хотелось, чтобы вы были подальше от меня.

— Ваше величество, что вы хотите сказать?

— Так… ничего… это я про себя… А какая там охота! Завидую вам, Франсуа! Поймите — в этих дьявольских горах охотятся на медведей, как мы на кабана! Не забудьте оставлять нам самые красивые шкуры. Вы знаете, там на медведей охотятся с одним кинжалом: зверя выжидают, затем дразнят, разъяряют; он идет прямо на охотника, в четырех шагах от него поднимается на задние лапы — и вот тогда ему вонзают кинжал в сердце, как это сделал Генрих с кабаном в последнюю охоту. Это, конечно, опасно; но вы, Франсуа, храбрец, и такая опасность доставит вам истинное наслаждение.

— Ваше величество только усиливаете мою скорбь; я буду лишен возможности охотиться с вами вместе.

— Тем лучше, черт возьми! — сказал король. — Наши совместные охоты оказываются неудачными для нас обоих.

— Что это значит, сир?

— Охота со мной доставляет вам такое удовольствие, так вас волнует, что вы, будучи прекрасным стрелком и попадая из незнакомой аркебузы в сороку со ста шагов, — вы, в последнюю охоту, когда мы охотились вместе, из вашей собственной аркебузы, из аркебузы, хорошо вам знакомой, промахнулись в кабана с двадцати шагов и вместо него попали в ногу моей лучшей лошади. Смерть дьяволу! Над этим можно призадуматься!

— О сир! Простите мне мое волнение, — взмолился герцог Алансонский, став бледно-серым.

— Ну да, волнение, я его хорошо понимаю! — продолжал Карл. — Так вот, зная настоящую цену этому волнению, я и говорю вам: поверьте мне, Франсуа, нам лучше охотиться подальше друг от друга, особенно при таком волнении, как ваше. Подумайте над этим, брат мой, но не в моем присутствии — оно смущает вас, — а когда вы будете один, и сами убедитесь, что у меня есть все причины опасаться, как бы при другой охоте ваше волнение не проявилось по-другому, ведь ни от чего так не чешутся руки, как от волнения, — и тогда вы вместо лошади убьете всадника, а вместо зверя — короля. Чертова штука! Пуля повыше, пуля пониже — глядишь, и страной уже правит другой монарх; ведь в нашей собственной семье есть этому пример. Когда Монтгомери убил нашего отца Генриха Второго, случайно или от волнения, то один удар его копья вознес нашего брата Франциска Второго на престол, а отца унес в аббатство Сен-Дени. Богу не много надо, чтобы натворить больших дел!

Герцог Алансонский чувствовал, как по его лбу заструился пот от этого безжалостного и непредвиденного удара.

Король совершенно однозначно объяснил брату, что он все понял. Прикрывая свой гнев завесой шутки, Карл был, пожалуй, еще страшнее, чем если бы открыто обнаружил всю ту ненависть, которая кипела у него в душе; и месть соответствовала силе затаенной злобы. По мере того как один становился все ниже, другой вырастал все выше; и герцог Алансонский впервые почувствовал угрызения совести, вернее — сожаление о том, что задуманное преступление не удалось.

Он боролся, пока мог, но последний удар заставил герцога поникнуть головой, и Карл заметил в его глазах жгучий пламень, который у нежных созданий прожигает ту бороздку, откуда льются слезы. Но герцог Алансонский принадлежал к числу людей, плачущих только от злости.

Король пристально смотрел на него, точно вбирая в себя все волнения, сменявшиеся в душе молодого человека; и, благодаря тому что Карл хорошо знал свою семью, все переживания Франсуа представлялись ему четко, как будто душа брата была открытой книгой.

Герцог стоял подавленный, безмолвный, неподвижный. Король продержал его в таком состоянии с минуту, потом сказал твердым, проникнутым ненавистью тоном:

— Брат, мы объявили вам свое решение, и наше решение непреложно: вы уедете.

Герцог Алансонский собрался что-то сказать, но Карл сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:

— Я хочу, чтобы Наварра могла гордиться тем, что ее государь — брат короля Франции. Золото, власть, почести — все, что соответствует вашему происхождению, все это вы получите, как получил их брат ваш Генрих, и так же, как он, — с усмешкой добавил Карл, — будете меня благословлять издалека. Но это все равно — для благословений не существует расстояний.

— Сир…

— Соглашайтесь или, вернее, покоряйтесь. Как только вы станете королем, вам подыщут супругу, достойную сына французских королей. И кто знает, может быть, она принесет вам другой престол.

— Но ваше величество, вы забыли про своего друга Генриха.

— Генриха? Но я уже сказал вам, что он не хочет наваррского престола; сказал и то, что он предоставляет его вам. Генрих — жизнерадостный малый, а не такая бледная личность, как вы. Он хочет веселиться и жить в свое удовольствие, а не сохнуть под короной, как мы.

Герцог Алансонский тяжко вздохнул.

— Так ваше величество приказывает мне позаботиться…

— Нет-нет! Ни о чем не беспокойтесь, Франсуа, — я все устрою сам; положитесь на меня, как на хорошего брата. А теперь, когда мы обо всем условились, ступайте. Если хотите можете рассказать о нашем разговоре своим друзьям; но я приму меры, чтобы это как можно скорее стало известно всем. Ступайте, Франсуа!

Отвечать было нечего; герцог поклонился и вышел, клокоча от ярости.

Ему не терпелось повидать короля Наваррского и поговорить с ним о том, что сейчас произошло; но увиделся он только с Екатериной: Генрих уклонялся от разговора, а королева-мать, напротив, искала его.

Увидев Екатерину, герцог подавил скорбь и постарался улыбнуться. Он не был так находчив, как Генрих Анжуйский, и искал в Екатерине не мать, а лишь союзницу. Франсуа скрытничал и притворялся перед ней, будучи убежден, что для доброго союза необходимо слегка обманывать друг друга.

Так и теперь, когда он подошел к Екатерине, его лицо казалось лишь слегка встревоженным.

— О! Какие новости, мадам! Вы не знаете?

— Я знаю месье, что вас собираются сделать королем.

— Мой брат так добр, мадам.

— Вот как?

— Но мне хочется думать, что половину своей признательности я должен отдать вам: ведь если вы дали совет подарить мне престол, то значит, я буду обязан этим вам; хотя признаюсь: в глубине души мне больно так грабить короля Наваррского.

— А вы, по-видимому, очень любите Анрио, мой сын?

— Да, да! С некоторых пор мы стали очень близки.

— И вы думаете, что он вас любит так же, как вы его?

— Надеюсь, мадам.

— Знаете, такая дружба очень похвальна, в особенности между принцами. Но придворные узы дружбы, милый Франсуа, считаются непрочными.

— Матушка, примите во внимание, что мы не только друзья, а почти братья.

Екатерина загадочно улыбнулась.

— А разве короли бывают братьями?

— Но когда возникла наша дружба, мы не были королями; да и не должны были стать ими, вот почему мы полюбили друг друга.

— Да, но теперь обстоятельства сильно изменились.

— Вы так думаете?

— Несомненно! Кто может сказать, что вы оба не будете королями?

Нервная дрожь и внезапно покрасневший лоб Франсуа дали понять Екатерине, что ее удар пришелся прямо в сердце.

— Он? Анрио — король? — спросил герцог. — Какого же государства?

— Одного из самых великолепных во всем христианском мире.

— О чем вы говорите? — сказал герцог Алансонский, побледнев.

— О том, о чем хорошая мать должна сказать своему сыну, и о чем вы, Франсуа, не раз мечтали.

— Я? Я ни о чем не мечтал, мадам, клянусь вам! — воскликнул герцог.

— Охотно верю; дело в том что ваш друг, ваш брат Генрих, как вы его зовете, только прикидывается откровенным простачком, а на самом деле он очень ловкий, очень хитрый человек, который умеет хранить свои тайны гораздо лучше, чем вы ваши, Франсуа. Например, говорил ли он вам когда-нибудь, что де Муи — это его поверенный в политических делах?

Говоря это, Екатерина не сводила глаз с Франсуа. Но, обладая одним достоинством или, лучше сказать, одним пороком — умением притворяться, герцог Алансонский стойко выдержал взгляд королевы-матери.

— Де Муи? — удивленно повторил он, как будто впервые слышал это имя.

— Да, гугенот де Муи де Сен-Фаль — тот самый, который чуть не убил Морвеля и, тайно разъезжая по Франции и по столице, переодетый то так, то этак, ведет интригу и собирает армию, чтобы поддержать Генриха, вашего брата, против вашей родной семьи.

С этими словами Екатерина, не знавшая, что Франсуа был осведомлен не хуже, а даже лучше, чем она, встала, собираясь величественно выйти.

Герцог удержал мать.

— Матушка, — сказал он, — прошу вас: только одно слово! Если уж вы соблаговолили посвятить меня в ваши политические замыслы, скажите, как же Генрих, с такой малочисленной армией, окажется в состоянии вести настолько серьезную войну, что сможет навредить моей семье?

— Ребенок! — улыбнулась она. — Поймите, что у него уже есть опора в тридцать тысяч войска, а может быть, и больше; что по одному его слову эти тридцать тысяч разом выскочат, как из-под земли; не забудьте, что эти тридцать тысяч — гугеноты, иными словами — самые храбрые солдаты во всем мире. А затем… затем у него есть покровитель, которого вы не сумели приобрести.

— Кто же?

— Король! Король, который его любит и выдвигает; король, который из ненависти к своему брату, королю Польскому, и из презрения к вам ищет себе преемника. И только вы, слепец, не видите, что он ищет его не в своей семье.

— Сам король?.. Матушка, вы так думаете?

— Неужели вы не заметили, как он симпатизирует Анрио, «своему Анрио»?

— Верно, матушка, верно!

— А этот Анрио платит королю взаимностью и, забыв, что в Варфоломеевскую ночь шурин хотел пристрелить его из аркебузы, теперь угождает ему во всем и, как собака, лижет руку, которая его побила.

— Да, да, — пробормотал Франсуа, — я и сам заметил, как он покоряется моему брату Карлу.

— Да, сын мой! Генрих умеет угождать ему во всем.

— И еще как! — подхватил герцог. — Анрио стало досадно, что король все время смеется над его невежеством по части соколиной охоты, так он решил заняться ею и, помнится, еще вчера — да, не раньше, чем вчера, — спрашивал, нет ли у меня каких-нибудь хороших руководств по соколиной охоте.

— Постойте, постойте, — сказала Екатерина, сверкнув глазами, точно озаренная какой-то мыслью, — а что вы ему ответили?

— Что поищу у себя в библиотеке.

— Отлично, — произнесла Екатерина, — отлично! Надо ему дать такую книгу.

— Да я искал, мадам, но не нашел.

— Я найду!.. Я найду, а вы ее передадите как будто от себя.

— А что же из этого получится?

— Франсуа, вы мне верите?

— Да, матушка.

— Будете ли вы слепо повиноваться мне во всем, что касается Генриха, которого вы не любите, что бы вы там ни говорили?

Герцог Алансонский усмехнулся.

— А я не выношу, — добавила Екатерина.

— Да, буду, — ответил герцог.

— Послезавтра приходите ко мне, я дам вам книгу, а вы отнесете ее к Генриху… и…

— И?..

— …и предоставьте Богу, провидению или случаю довершить все остальное.

Франсуа, достаточно хорошо зная свою мать, знал также и то, что не в ее обычаях было возлагать на Бога, провидение или случай осуществление своих дружественных или враждебных замыслов; но он воздержался от дальнейших разговоров на эту тему, поклонился, как бы соглашаясь исполнить поручение, и вышел.

«Что она затеяла? — думал молодой человек, поднимаясь по лестнице. — Не могу понять. Но во всем этом для меня ясно одно: она действует против нашего общего врага. Ну и пусть действует!»

В это время Маргарита получила через Ла Моля письмо от де Муи. Ввиду того что между двумя просвещенными супругами не существовало тайн в области политики, королева распечатала и прочла это письмо. Видимо, оно оказалось очень интересным, так как она тотчас же, пользуясь наступившей в коридорах Лувра темнотой, быстро пробралась потайным ходом, поднялась по витой лестнице и легкой тенью проскользнула в переднюю короля Наваррского.

С тех пор как исчез Ортон, переднюю никто не охранял. Это исчезновение, о котором мы ничего не говорили с того момента, как Екатерина столкнула тело несчастного юноши в Сену, очень встревожило Генриха Наваррского. Он поделился своей тревогой с мадам де Сов и с Маргаритой, но и та и другая знали не больше его. Только Шарлотта дала кое-какие сведения, на основании которых король пришел к выводу, что бедный мальчик стал жертвой каких-то махинаций королевы-матери, и вследствие тех же махинаций он вместе с де Муи едва не был захвачен в трактире «Путеводная звезда».

Всякий другой стал бы молчать, боясь проговориться, но Генрих все продумал: он понял, что молчание его погубит — ведь люди обычно не смиряются с потерей своих слуг или доверенных людей, а наводят справки и проводят поиски. Генрих тоже наводил справки и расспрашивал в присутствии короля и самой Екатерины; он спрашивал про Ортона у всех в Лувре, начиная с часового, ходившего у пропускных ворот, и заканчивая командиром охраны, дежурившим у короля в приемной, но все было напрасно. Очевидно, Генрих был так глубоко огорчен этим событием и так привязан к бедному слуге, что заявил о своем решении никем его не замещать, пока он окончательно не убедится в бесследном исчезновении Ортона.

Как мы уже сказали, когда входила Маргарита, в передней было пусто. Как бы легко не ступала королева, Генрих услышал ее шаги и обернулся.

— Вы, мадам?! — воскликнул он.

— Да. Читайте скорее, — сказала королева и подала ему раскрытое письмо, содержавшее такие строки:

«Сир, настало время осуществить наш план. Послезавтра назначена соколиная охота вдоль Сены от Сен-Жермена до «Домиков», то есть — на протяжении всего леса.

Хотя это и соколиная охота, но примите в ней участие; наденьте под платье хорошую кольчугу, прихватите лучшую шпагу и выберите самую резвую лошадь из вашей конюшни.

Около полудня, то есть в разгар охоты, как только король поскачет вслед за соколом, ускользните один — если поедете на охоту сам, или с королевой Наваррской — если королева будет с вами.

Пятьдесят верных людей будут спрятаны в павильоне Франциска I; ключ от павильона у нас; никто не будет знать, что они там, — они приедут только ночью, и ставни будут закрыты. Вы проедете дорогою Фиалок, в конце которой я буду ждать вас, а на поляне вы встретите Коконнаса и Ла Моля с двумя свежими лошадьми: эти лошади предназначаются для смены, на случай если ваша лошадь и лошадь ее величества королевы Наваррской устанут.

Прощайте, сир, будьте готовы, ну а мы-то будем».

— Жребий брошен! — произнесла Маргарита, повторяя через тысячу шестьсот лет слова, произнесенные Цезарем на берегах Рубикона.

— Ну, что же, мадам, — отозвался Генрих, — я не обману ваших ожиданий.

— Станьте героем, сир. Это не так трудно: вам только надо идти своей дорогой; а для меня добудьте трон, — сказала дочь Генриха II.

Неуловимая улыбка скользнула по тонким губам Беарнца. Поцеловав руку Маргариты, он вышел посмотреть, можно ли ей пройти, и, выходя, стал напевать припев старинной песни:

Тот, кто строил крепко замок,

В нем не будет жить.

Принятая им предосторожность оказалась не напрасной: в ту минуту, когда он открывал дверь своей опочивальни, герцог Алансонский открыл дверь из своей передней; Генрих подал рукой знак Маргарите, а затем громко сказал:

— А-а! Это вы, брат мой! Добро пожаловать!

По знаку мужа королева поняла, что надо делать, и убежала в туалетную комнату, вход в которую был завешен огромной ковровой портьерой.

Герцог Алансонский вошел, несмело озираясь.

— Мы одни, брат мой? — вполголоса спросил он.

— Совершенно одни. Что случилось? У вас такой расстроенный вид.

— Генрих, мы разоблачены!

— Как?

— Захватили де Муи.

— Я знаю.

— И де Муи все рассказал королю.

— Что же он сказал?

— Что я хотел занять наваррский престол и стал участником заговора.

— Вот оно что! — сказал Генрих. — Вы оказались в опасном положении, мой бедный брат. Почему же вы до сих пор не арестованы?

— Я сам не знаю. Король, издеваясь надо мной, предлагал мне наваррскую корону. Он, разумеется, рассчитывал вызвать у меня какие-нибудь признания; но я ничего не выдал.

— И хорошо сделали. Святая пятница! Будем держаться вместе, от этого зависит наша жизнь.

— Да, дело щекотливое, — произнес Франсуа, — поэтому, брат мой, я и пришел спросить вашего совета: как вы думаете — бежать мне или оставаться?

— Ведь вы же видели короля, если он говорил с вами?

— Конечно.

— Так вы должны были прочесть ответ в его мыслях. Руководствуйтесь своим чутьем.

— Я бы предпочел остаться здесь.

Как ни владел собой Генрих, на его лице мелькнуло радостное выражение, и, несмотря на то что это длилось лишь мгновение, Франсуа заметил его.

— Тогда оставайтесь, — сказал король.

— А вы?

— Помилуйте! Зачем же мне ехать, если вы остаетесь здесь. Я ведь хотел уехать вместе с вами из чувства дружбы, чтобы не расставаться с братом, которого люблю.

— Конец всем нашим планам, — вздохнул герцог Алансонский, — вы отступаете без боя при первом же ударе злого рока.

— Я не вижу злого рока в том, что останусь здесь; с моим беспечным характером мне везде хорошо.

— Ладно, пусть так, не будем больше говорить об этом, — ответил герцог Алансонский. — Но если вы примете какое-нибудь другое решение, известите меня.

— Ну разумеется! Поверьте мне, я не премину это сделать. Разве мы не условились, что у нас нет тайн друг от друга?

Герцог Алансонский прекратил свои расспросы и в раздумье удалился, заметив, что в какое-то мгновение портьера на двери туалетной комнаты чуть всколыхнулась.

Действительно, как только герцог вышел, портьера приподнялась и Маргарита появилась снова.

— Что вы думаете об этом посещении? — спросил Генрих.

— Думаю — что-то произошло.

— А что, по-вашему?

— Еще не знаю, но узнаю.

— А до этого?

— А до этого — непременно зайдите ко мне завтра вечером.

— Не премину, мадам! — ответил Генрих, любезно целуя жене руку.

И с теми же предосторожностями, с какими шла сюда, Маргарита вернулась в свои покои.

IX

Книга о соколиной охоте

Прошло тридцать шесть часов со времени событий, описанных в предшествующей главе. День только начинался, а в Лувре все уже встали, как это бывало в дни охоты, и герцог Алансонский направился к Екатерине, помня о ее приказе.

Королевы-матери уже не было в ее опочивальне, но, уходя, она распорядилась, чтобы герцога, если он прийдет, попросили подождать. Через несколько минут Екатерина вышла из потайного кабинета, где она уединялась для химических опытов и куда больше никто не смел входить.

Вместе с ней, пристав к ее одежде или же сквозь щель только прикрытой двери, в комнату проник какой-то едкий запах, и герцог увидел густой дым, как от сожженных ароматических курений, белым облаком плававший в лаборатории, откуда вышла королева-мать.

Франсуа не удалось скрыть свой любопытный взгляд.

— Да, — сказала Екатерина Медичи, — я сожгла кое-какие ветхие пергаменты, а от них пошла такая вонь, что пришлось подкинуть в жаровню немного можжевельника, вот от него и этот запах.

Герцог Алансонский поклонился.

— Ну, что у вас нового со вчерашнего дня? — спросила Екатерина, пряча в широкие рукава капота свои руки, кое-где покрытые красно-желтыми пятнами.

— Ничего, матушка, — ответил герцог.

— Вы не виделись с Генрихом?

— Виделся.

— И он по-прежнему отказывается уезжать?

— Наотрез.

— Жулик!

— Что вы сказали?

— То, что он уедет.

— Вы думаете?

— Уверена.

— Значит, он ускользнет от нас?

— Да, — ответила Екатерина.

— И вы дадите ему уехать?

— Не только дам ему уехать, а приложу все усилия к тому, чтобы именно так и произошло.

— Я вас не понимаю, матушка.

— Франсуа, выслушайте внимательно, что я скажу. Один весьма искусный врач, давший мне книгу, которую вы отнесете Генриху, уверял меня, что заметил у короля Наваррского признаки какой-то изнурительной болезни, одной из тех болезней, которые не излечиваются и против которых наука не знает никаких лекарств. Теперь вам понятно, что если ему суждено умереть от страшного недуга, то лучше пусть умрет подальше от нас, а не при дворе.

— Да, разумеется, это сильно огорчит нас, — сказал герцог.

— В особенности вашего брата Карла, — добавила Екатерина. — Если же Генрих окажет ему неповиновение, а затем умрет, король увидит в его смерти Божью кару.

— Вы правы, матушка, — ответил герцог Алансонский, восхищаясь матерью, — необходимо, чтобы он уехал. Но убеждены ли вы в том, что он уедет?

— Он уже принял для этого все меры. Встреча назначена в Сен-Жерменском лесу. Пятьдесят гугенотов должны сопровождать его до Фонтенбло, где будут ожидать еще пятьсот.

— А моя сестра Марго? — спросил герцог с некоторым колебанием и заметно побледнев. — Она тоже едет с ним?

— Да, — подтвердила Екатерина, — это решено. Но как только Генрих умрет, Марго вернется ко двору свободной вдовой.

— А Генрих умрет наверняка?

— По крайней мере, врач, давший мне книгу об охоте, уверял, что да.

— Мадам, а где же книга?

Екатерина не спеша подошла к потайному кабинету, открыла дверь, вошла туда и через минуту появилась с книгой в руках.

— Вот она, — сказала королева-мать.

Герцог Алансонский с опасением посмотрел на книгу, которую ему протягивала мать.

— Что это за книга, мадам? — спросил герцог, дрожа от страха.

— Я уже вам сказала, сын мой, что это книга об искусстве выращивать и вынашивать соколов, кречетов и ястребов, написанная весьма ученым человеком, луккским тираном — Каструччо Кастракани.

— А как с ней быть?

— Отнести вашему другу Анрио, который, как вы говорили, просил у вас эту или какую-нибудь другую книгу того же содержания, чтобы научиться соколиной охоте. Так как на сегодня назначена королевская охота с ловчими птицами, он непременно прочтет хоть несколько страниц и не упустит случая показать королю, что он послушался его советов и взялся за учение. Все дело в том, чтобы вручить книгу самому Генриху.

— Я не посмею, — ответил герцог, весь дрожа.

— Почему? — удивилась Екатерина. — Книга как книга, только она долго лежала в шкафу, и страницы слиплись. Вы сами не пытайтесь ее читать, потому что придется мусолить пальцы и отделять страницу от страницы, а это и очень долго, и очень трудно.

— Значит, только тот, кто горит желанием научиться, станет терять на это время и тратить свои силы? — спросил герцог Алансонский.

— Совершенно верно. Вы понятливы, сын мой.

— Ага! Вон Анрио уже на дворе. Давайте, мадам, давайте! Я воспользуюсь тем, что его нет дома, и отнесу книгу; он вернется и найдет ее у себя.

— Лучше бы вы отдали ее лично, Франсуа, так было бы вернее.

— Я уже сказал, мадам, что не посмею, — возразил герцог.

— Пустяки! Во всяком случае, положите ее на видном месте.

— Раскрытую? Или так будет хуже?

— Нет, лучше.

— Так давайте.

Герцог Алансонский дрожащей рукой взял книгу у королевы-матери.

— Берите же, — сказала она, — если я ее касаюсь, значит, не опасно, к тому же вы в перчатках.

Для герцога Алансонского этого было недостаточно, и он завернул книгу в плащ.

— Поторопитесь, Франсуа, — добавила Екатерина, — Генрих может вернуться каждую минуту.

— Да, мадам, уже иду, — произнес герцог и вышел, шатаясь от волнения.

Мы уже не раз вводили нашего читателя в покои короля Наваррского, делая свидетелем происходивших там событий — то радостных, то страшных, в зависимости от того, грозил ли или улыбался гений-покровитель будущему королю Франции. Но в этих стенах, забрызганных кровью убийств, залитых вином веселых кутежей, опрысканных духами ради любовных встреч, быть может, никогда не появлялся кто-либо такой же бледный, как герцог Алансонский, когда он с книгой в руке отворял дверь в опочивальню короля Наваррского.

Хотя там, как и ожидал герцог, не было ни одного свидетеля, который мог бы проследить за действиями Франсуа. Первые лучи солнца освещали совершенно пустую комнату. На стене висела шпага, которую де Муи советовал Генриху взять с собой; несколько колечек от кольчуги валялось на полу; туго набитый кошелек и маленький кинжал лежали на столе; тонкий пепел еще теплился в камине — все это и многое другое говорило о том, что король Наваррский надел кольчугу, потребовал от своего казначея денег и сжег компрометирующие документы.

— Матушка не ошиблась. Этот жулик предает меня! — сказал Франсуа.

Несомненно, что заключение такого рода придало бодрости молодому человеку; он исследовал глазами каждый уголок комнаты, приподнял все занавески, и когда сильный шум, долетавший со двора, и полная тишина в покоях Генриха убедили герцога, что никто и не думает подсматривать за ним, он вынул из-под плаща книгу, быстро положил на стол, где лежал кошелек, и прислонил ее к пюпитру из резного дуба; затем, отойдя подальше, вытянул руку в перчатке и нерешительным движением, выдававшим его страх, раскрыл книгу на странице с охотничьей гравюрой.

Сделав это, он тотчас отступил на три шага, сорвал с руки перчатку и бросил ее в горевшую жаровню, где Генрих сжигал письма. Мягкая кожа зашипела, свернулась и развернулась, как змея, и вскоре от нее остался лишь черный сморщенный комочек.

Герцог Алансонский дождался момента, когда пламя сожгло перчатку до конца, затем свернул плащ, в котором принес книгу, сунул его под мышку и убежал к себе. С бьющимся сердцем отворяя свою дверь, он услышал чьи-то шаги по винтовой лестнице; уверенный в том, что это возвращается Генрих, он быстро запер дверь.

Войдя в свои покои, герцог бросился к окну, но из него была видна лишь часть дворцового двора, и короля Наваррского в этой части не было. Это еще больше укрепило Франсуа в убеждении, что по лестнице шел Генрих, возвращаясь в свои покои.

Он сел, раскрыл книгу и попытался читать. Это была история Франции, с эпохи Фарамона до Генриха II, читавшего эту книгу с особенной охотой спустя несколько дней после своего восшествия на престол Франции.

Но герцогу было не до чтения. Лихорадка ожидания горячим током разливалась по его жилам, биение в висках отдавалось в самой глубине мозга, и, как это бывает иногда во сне или в состоянии гипноза, герцогу Алансонскому казалось, что он видит сквозь стены; его взгляд проникал в комнату короля Наваррского, несмотря на тройное препятствие, отделявшее его от спальни Генриха.

Чтобы не думать о том, что происходит сейчас в покоях Беарнца, герцог пытался сосредоточиться на чем-нибудь другом, а не на этой ужасной книге, прислоненной к дубовому пюпитру и открытой на охотничьей гравюре; но тщетно он брал в руки то один, то другой предмет из своего оружия, перебирал драгоценности, сотни раз прошел взад и вперед по одной линии — все напрасно: каждая подробность гравюры, виденной лишь мельком, запечатлелась в его уме. На ней изображался какой-то дворянин на коне — он сам исполнял обязанность сокольника, махал вабилом, подманивая сокола, и скакал во весь опор среди болотных трав. Как ни старался герцог, видение не желало исчезать.

Вслед за этим ему привидилась не только книга, а и сам король Наваррский: вот он подходит к книге, рассматривает гравюру, пытается перевернуть страницу, но, увидев, что листы слиплись, мусолит палец и, отделяя упрямые страницы, листает книгу.

Как ни фантастично было подобное видение, однако герцог Алансонский неожиданно зашатался, оперся одной рукой о стол, а другой прикрыл глаза, как будто, заслонив их, он не видел то страшное зрелище, от которого хотел бежать. А это был лишь плод его воображения!

Вдруг герцог взглянул во двор и увидел там Генриха, который остановился на несколько минут около людей, грузивших на двух мулов якобы охотничий запас, а на самом деле — деньги и вещи, необходимые для путешествия; потом, сделав распоряжения, наискось пересек двор, очевидно, направляясь ко входу в Лувр.

Герцог Алансонский застыл на месте. Значит, по винтовой лестнице поднимался не Генрих? Значит, все душевные муки, четверть часа терзавшие его, он перетерпел напрасно? В то время как Франсуа считал, что дело уже сделано, все должно было только начаться.

Он открыл дверь своей комнаты, потом закрыл ее за собой и, подойдя к двери в коридор, прислушался. На этот раз по коридору шел Генрих — ошибиться было нельзя: герцог Алансонский узнал его походку и даже особый, характерный звон его шпор.

Дверь в покои короля Наваррского открылась и захлопнулась. Франсуа вернулся в свою комнату и упал в кресло.

«Да! Да! — говорил он сам с собой. — Там происходит следующее: он прошел переднюю, прошел первую комнату, вошел в спальню; теперь он ищет глазами свою шпагу, кошелек, кинжал — и на том же столике вдруг видит книгу. «Что это за книга? — спрашивает он себя. — Кто ее принес?» Затем подходит ближе, видит гравюру, изображающую охотника, хочет почитать книгу и старается перевернуть страницу».

Холодный пот выступил на лбу у герцога.

«Будет ли он звать на помощь? Действует ли этот яд сразу? Нет, конечно, нет! Ведь матушка говорила, что он умрет медленно, от изнурительной болезни».

Это соображение немного успокоило его. Так прошло минут десять — целая вечность из мучительных секунд, каждая из которых несла с собой все, что способен породить в воображении человека безумный страх, — целый мир видений.

Герцог не выдержал — встал, прошел через переднюю, где уже начали собираться его придворные.

— Привет вам, господа! — сказал он. — Я пройду к королю.

И чтоб отделаться от мучительной тревоги, а может быть, и подготовить свое алиби, герцог действительно сошел вниз к своему брату. Зачем он шел к нему? Он сам не знал. Что сказать брату? Неизвестно. Он шел не к Карлу, а бежал от Генриха.

Спустившись по винтовой лестнице, Франсуа увидел, что дверь в королевские покои приоткрыта. Стража пропустила его, не останавливая: в дни охоты отменялся этикет и разрешался свободный вход. Герцог миновал переднюю, гостиную и спальню, не встретив никого; тогда он сообразил, что Карл, наверное, в Оружейной, и прошел туда.

В большом высоком кресле с резной остроконечной спинкой сидел Карл, лицом к столу, спиной к двери, в которую вошел Франсуа. Он, видимо, был погружен в какое-то занятие, которое очень увлекло его.

Франсуа на цыпочках подошел к нему; король читал.

— Ей-богу, вот замечательная книга! — неожиданно воскликнул Карл. — Я о ней слышал, но не знал, что она есть во Франции.

Герцог Алансонский насторожился и придвинулся на один шаг.

— Проклятые страницы, — сказал король, намусолив палец и нажимая им на прочитанную страницу, чтобы отделить ее от следующей. — Можно подумать, что все страницы нарочно склеили, чтобы скрыть от людских глаз это сокровище.

Герцог Алансонский торопливо шагнул вперед. Книга, над которой склонился Карл, была та самая, что он оставил у Генриха! Франсуа глухо вскрикнул.

— А-а! Это вы, Алансон? — сказал Карл. — Добро пожаловать! Подойдите и посмотрите на эту книгу о соколиной охоте — никогда не видел ничего подобного.

Первым побуждением герцога было вырвать книгу из рук брата, но страшная мысль приковала его к месту, он злобно усмехнулся, провел рукой по глазам, как будто ослепленный молнией, затем постепенно пришел в себя, но ни на шаг не двинулся ни взад ни вперед.

— Сир, как к вам попала эта книга? — спросил герцог Алансонский.

— Очень просто. Сегодня утром я зашел к Анрио посмотреть, готов ли он, а его уже не было дома, — наверное, бегал по псарням и конюшням; но взамен я нашел там это сокровище и принес сюда, чтобы почитать вволю.

Король опять поднес палец к губам и перевернул склеенную страницу. У герцога волосы встали дыбом и во всем теле почувствовалась какая-то жуткая истома.

— Сир, — пролепетал он, — я пришел сказать вам…

— Дайте мне дочитать главу, Франсуа, а потом говорите все что угодно, — ответил Карл. — Я читаю с такой жадностью, что прочел уже пятьдесят страниц.

«Он принял яд двадцать пять раз, — подумал герцог. — Мой брат уже мертвец!»

И у него мелькнула мысль, что это вовсе не случайность, а перст Божий.

Франсуа трясущейся рукой вытер капли холодного пота, проступившие на лбу, и, выполняя приказание брата, стал ждать окончания главы.

X

Соколиная охота

Карл продолжал читать. Не в силах оторваться от книги, он жадно пробегал страницу за страницей, а каждая страница — от долгого ли лежания в сырости или по другим причинам — плотно прилегала к следующей.

Герцог Алансонский угрюмо смотрел на страшное зрелище, предвидя его развязку.

«Ох, что же это будет? — думал он. — Как? Я уеду в Наварру, а проклятый Беарнец при первой вести о нездоровье короля захватит какой-нибудь укрепленный город милях в двадцати от столицы, будет наблюдать за ниспосланной случаем добычей и одним махом очутится в Париже; не успеет король Польский получить известие о смерти своего брата, как произойдет смена династии. Это недопустимо!»

Такие мысли пересилили первое невольное чувство ужаса, побудившее Франсуа остановить Карла. Казалось, что рок неизменно охраняет Генриха Бурбона и преследует потомков Валуа, но Франсуа решил еще раз пойти против рока.

Весь план его действий по отношению к Генриху Наваррскому в одну минуту изменился. Ведь вместо него отравленную книгу прочел Карл. Беарнец должен был уехать, но как виновный, как беглец. Если же судьба спасла его еще раз, было необходимо оставить Генриха в Париже: заключенный в Бастилию или Венсенский замок, он будет менее опасен, чем став королем Наваррским и возглавив тридцатитысячную гугенотскую армию.

Итак, герцог Алансонский дал Карлу дочитать главу, а когда король наконец оторвался от книги, сказал:

— Брат мой, я исполнил приказание вашего величества и ждал, но с большим сожалением, потому что то, что мне надо было сообщить, имеет огромное значение.

— Нет! К черту разговоры! — возразил Карл, щеки которого начали краснеть — то ли от чрезмерного напряжения при чтении, то ли от начавшего действовать яда. — К черту! Если ты пришел говорить со мной все о том же, ты уедешь так же, как твой брат Генрих. Я освободился от него, освобожусь и от тебя. Больше ни одного слова на эту тему!

— Я пришел, брат мой, поговорить не о своем отъезде, а об отъезде другого человека. Ваше величество, вы очень обидели меня, сомневаясь в моей братской любви и верности вам, и я стремлюсь доказать, что я не изменник.

Карл облокотился на книгу, положил одну ногу на другую и, посмотрев на Франсуа с видом человека, запасающегося терпением вопреки своим привычкам, сказал:

— Ну, какой-нибудь новый слух? Какое-нибудь обвинение, придуманное сегодня утром?

— Нет, сир, это вполне достоверные сведения. Заговор, который я только по какой-то смехотворной щепетильности не решался вам открыть.

— Заговор? — спросил Карл. — Послушаем, что за заговор!

— Сир, пока вы будете охотиться вдоль реки и по долине Везине, король Наваррский свернет в Сен- Жерменский лес, где его будет ждать отряд друзей, и убежит с их помощью.

— Так я и знал, — ответил Карл. — Очередная клевета на моего бедного Анрио! Вот что! Когда вы оставите его в покое?

— Вашему величеству не надо будет долго ждать, чтобы убедиться — клевета или нет то, что я имел честь вам сказать.

— Вот как! Почему же?

— Потому что наш зять убежит сегодня вечером.

Карл встал с места.

— Слушайте, в последний раз я делаю вид, что верю вашим вымыслам; но предупреждаю и тебя и мать — это в последний раз.

Затем он громко крикнул:

— Позвать ко мне короля Наваррского!

Один из стражей двинулся, чтобы исполнить приказание, но Франсуа жестом остановил его:

— Не нужно этого делать, брат мой, так вы ничего не узнаете. Генрих отречется, предупредит своих сообщников, они все разбегутся, а тогда и меня, и мою мать обвинят в том, что у нас разыгралось воображение.

— Чего же вы тогда хотите?

— Чтобы ваше величество во имя нашего родства послушались меня, чтобы во имя моей преданности, в которой вы убедитесь, ничего не делали сгоряча. Действуйте так, чтоб настоящий преступник, тот, кто в течение двух лет изменял вашему величеству в своих помыслах, рассчитывая изменить потом и делом, наконец был признан виновным на основании неопровержимых доказательств и наказан по заслугам.

Карл ничего не ответил, прошел к окну и отворил его: кровь приливала к голове. Затем, быстро обернувшись, спросил:

— Хорошо! Как поступили бы вы сами? Говорите, Франсуа.

— Сир, — начал герцог Алансонский, — я бы велел оцепить Сен-Жерменский лес тремя отрядами легкой кавалерии, с тем чтобы они в условленное время, например часов в одиннадцать, начали облаву, сгоняя всех, кто окажется в лесу, к павильону Франциска Первого, который, будто случайно, назначил бы местом сбора для обеда. Затем я лично сделал бы вид, что скачу за соколом, а как только увидел бы, что Генрих отдалился от охоты, поскакал бы к месту сбора, где бы и застал его с сообщниками.

— Мысль хорошая, — сказал король, — вызовите командира охраны.

Герцог Алансонский вынул из-за колета серебряный свисток на золотой цепочке и свистнул. Явился командир. Карл подошел к нему и шепотом отдал распоряжения.

В это время его борзая Актеон, играя, схватила какую-то вещь, начала таскать ее по комнате, раздирая своими острыми зубами.

Карл обернулся и разразился ужасной руганью. Вещь, схваченная Актеоном, оказалась драгоценной книгой о соколиной охоте, существовавшей, как мы уже сказали, лишь в трех экземплярах. Наказание соответствовало преступлению: король хлестнул арапником, который со свистом обвился тройным кольцом вокруг собаки. Актеон взвизгнул и залез под стол, накрытый огромным ковром и служивший ему убежищем в подобных случаях.

Карл поднял книгу и очень обрадовался, увидев, что не хватало только одной страницы, да и та заключала не текст, а лишь гравюру. Он старательно поставил книгу на полку, где Актеон уже не мог ее достать. Герцог Алансонский смотрел на это с беспокойством. Ему хотелось, чтобы книга, сыграв свою страшную роль, теперь оказалась подальше от Карла.

Пробило шесть часов. В шесть часов король должен был выйти во двор, где теснились лошади в богатой сбруе, дамы и кавалеры, одетые в богатые одежды. Сокольники держали на руке соколов в клобучках; у нескольких выжлятников висели через плечо рога, на случай если Карлу надоест охота с ловчими птицами и он захочет, как это не раз бывало, поохотиться на дикую козу или на лань.

Король сошел вниз, предварительно заперев дверь в Оружейную палату. Герцог Алансонский, горящим взглядом следивший за каждым его движением, видел, как он положил ключ в карман.

Сходя вниз, король остановился и приложил руку ко лбу. Его ноги дрожали, но и у герцога они дрожали не меньше, чем у короля.

— А мне кажется, — сказал герцог, — что будет гроза.

— Гроза в январе? Ты с ума сошел! — возмутился Карл. — У меня кружится голова, и я чувствую какую-то слабость во всем теле. Нет, просто я устал. — Потом тихо добавил про себя: — Своей ненавистью и заговорами они меня убьют.

Но как только король ступил во двор, свежий воздух, крики охотников, шумные приветствия ста приглашенных на охоту произвели на него обычное действие. Карл вздохнул радостно и свободно. И прежде всего отыскал глазами Генриха. Тот был рядом с Маргаритой.

Эти замечательные супруги, казалось, так любили друг друга, что не могли расстаться.

Увидев Карла, Генрих поднял лошадь на дыбы и, заставив ее сделать три курбета, очутился рядом с государем.

— Ого, Анрио, — произнес король, — вы выбрали такую лошадь, как будто собрались скакать за ланью, а вам известно, что сегодня охота с соколами.

Затем, не дожидаясь ответа, Карл повернулся к собравшимся.

— Едем, господа, едем! Нам надо быть на месте охоты к девяти часам, — хмуро сказал он.

Екатерина смотрела из окна. Из-за приподнятой занавески виднелось ее бледное, прикрытое вуалью лицо, а фигура в черном одеянии терялась в полумраке.

По сигналу Карла вся раззолоченная, разукрашенная, раздушенная компания участвующих в охоте вытянулась лентой, чтобы проехать в пропускные ворота Лувра, и лавиной выкатилась на дорогу в Сен-Жермен, сопровождаемая криками толпы, приветствовавшей короля, который ехал впереди на белоснежной лошади, задумчивый и озабоченный.

— Что он сказал вам? — спросила Маргарита Генриха.

— Похвалил мою лошадь.

— И только?

— Только.

— Тогда он что-то знает.

— Боюсь, что да.

— Будем осторожны.

Свойственная Генриху хитрая улыбка озарила лицо, как бы говоря Маргарите: «Будьте спокойны, моя крошка».

Как только охотничий кортеж выехал со двора, Екатерина опустила занавеску. От нее не скрылись некоторые обстоятельства: бледность короля Наваррского, его нервные вздрагивания и перешептывания с Маргаритой.

Но бледность Генриха происходила оттого, что его мужество носило не сангвинический характер: во всех случаях, когда его жизнь ставилась на карту, у него кровь не приливала к мозгу, как обычно, а отливала к сердцу. Нервные вздрагивания были вызваны сухим приемом Карла, настолько отличным от всегдашней его манеры, что сильно подействовало на короля Наваррского. Наконец переговоры с Маргаритой объяснялись, как мы знаем, тем обстоятельством, что в области политики муж и жена заключили между собой оборонительный и наступательный союз.

Но Екатерина истолковала эти обстоятельства по-своему.

— На этот раз, — улыбаясь прошептала она, — я думаю, что дорогому Генриху несдобровать!

Чтобы убедиться в этом, она подождала четверть часа, пока охотничий кортеж выедет из Парижа, затем покинула свои комнаты, прошла по коридору к винтовой лестнице, поднялась наверх и с помощью второго ключа открыла дверь в покои короля Наваррского.

Однако Екатерина тщетно разыскивала книгу по всем комнатам. Жадным взглядом она осматривала столы, столики, полки и шкафы — все напрасно: книги, которая ее интересовала, нигде не было.

— Наверно, Алансон уже унес ее; это умно.

Она опять прошла к себе, почти уверенная, что на этот раз ее замысел удался.

Тем временем кортеж ехал в Сен-Жермен, куда и прибыл через полтора часа быстрой езды. Общество не стало подниматься к старому замку, мрачно и величественно стоявшему на вершине холма среди разбросанных вокруг него домов. Кортеж переправился через реку по деревянному мосту, наведенному в то время против дуба, который и теперь зовется дубом Сюлли. После этого дан был сигнал разукрашенным флагами лодкам перевезти на ту сторону короля и его свиту.

Через несколько минут блестящий охотничий кортеж двинулся во главе с королем по роскошной долине, сбегающей с покрытого лесом Сен-Жерменского холма, и вся долина сразу приобрела вид какого-то огромного ковра, пестревшего изображениями красочных фигур и отороченного серебристой каймой пенившейся у берега реки.

Впереди короля, ехавшего верхом на белой лошади и державшего на правой руке своего любимого сокола, шли сокольники в зеленых безрукавках, в высоких сапогах и, направляя голосом шестерых грифонов, обыскивали тростники, окаймлявшие реку.

В это время выглянуло скрытое за тучами солнце. Яркие лучи осветили золото, драгоценности, горящие глаза и превратились в пламенный поток.

И, точно дождавшись наконец, когда великолепное солнце озарит ее гибель, из гущи тростников с жалобным протяжным криком вылетела цапля.

— Го-го! — крикнул Карл, сняв клобучок с сокола и выпуская его на беглянку.

— Го-го! — повторили все, подбадривая сокола.

Сокол, на мгновение ослепленный светом, перевернулся в воздухе, описал небольшой круг на месте и, вдруг заметив цаплю, быстро взмахнув крыльями, понесся вслед за ней.

Но осторожная птица поднялась шагах в ста от сокольников и за то время, пока король расклобучивал сокола, а тот осваивался со светом, успела отдалиться или, вернее, набрать высоту. Таким образом, когда сокол заметил цаплю, она уже поднялась больше чем на пятьсот футов и, найдя в верхних слоях воздуха течение, благоприятное для ее могучих крыльев, быстро шла ввысь.

— Го-го! Остроклювый, — кричал Карл, подзадоривая сокола, — покажи ей, какой ты породы! Го-го!

Благородная птица как будто поняла подбадривающий клич и кратчайшим путем понеслась к цапле, которая поднималась все выше и выше, словно хотела утонуть в эфире.

— Ага! Трусиха! — крикнул Карл, как будто она могла его услышать, и поскакал с запрокинутой головой, чтобы ни на одно мгновение не упустить из виду обеих птиц. — Ага, трусиха, удираешь! Но Остроклювый тебе покажет свою породу. Погоди! Погоди! Го-го! Остроклювый! Гой!

Действительно, борьба становилась интересной: обе птицы сближались или, лучше сказать, сокол приближался к цапле. Вопрос теперь был в том, кто из них при первом столкновении возьмет верх. У страха крылья оказались быстрее, чем у храбрости.

Сокол, вместо того чтобы взмыть над цаплей, с разлета пронесся у нее под брюхом. Цапля воспользовалась этим и клюнула его своим длинным клювом.

Получив сильный удар, сокол три раза перекувырнулся в воздухе, и какое-то время наблюдающим казалось, что он пойдет вниз. Но, подобно раненому воину, который, встав на ноги, делается еще страшнее, сокол издал пронзительный, грозный крик и вновь полетел за цаплей.

Пользуясь достигнутым преимуществом, птица изменила направление полета и повернула к лесу, пытаясь на этот раз выиграть расстояние и уйти по прямой, а не забираться ввысь. Но сокол был хорошей породы и обладал глазомером кречета. Он повторил прежний прием, по диагонали налетев на цаплю, которая раза три жалобно крикнула и взмыла вверх.

Через несколько минут после начала боя создалось впечатление, что обе птицы вот-вот скроются из глаз. Цапля казалась не больше жаворонка, а сокол виднелся черной точкой и с каждым мгновением становился незаметнее.

Ни Карл, ни окружающие уже не скакали вслед за птицами. Все остановились и не спускали с них глаз.

— Браво! Браво, Остроклювый! — вдруг крикнул Карл. — Смотрите, смотрите, он взял верх! Го-го!

— Честное слово, не вижу ни того ни другой, — сказал Генрих Наваррский.

— И я тоже, — подтвердила Маргарита.

— Но если ты не видишь, Анрио, — ответил Карл, — то можешь услышать, во всяком случае — цаплю. Слышишь? Слышишь? Она просит пощады.

В самом деле, донеслись три жалобных крика, которые могло уловить только очень чуткое ухо.

— Слушай! Слушай! — крикнул Карл. — Ты увидишь, как они начнут спускаться гораздо быстрее, чем поднимались.

Действительно, в то время как король произносил эти слова, показались обе птицы. Пока виднелись лишь две черные точки, но по величине точек можно было легко заметить, что сокол держит верх над цаплей.

— Смотрите! Смотрите! — воскликнул Карл. — Остроклювый забьет ее.

Цапля, находясь под хищной птицей, даже не пыталась защищаться. Она быстро шла вниз, все время подвергаясь нападениям сокола, и только вскрикивала в ответ. Вдруг цапля сложила крылья и камнем стала падать вниз, но то же самое сделал и ее противник, а когда птица хотела расправить крылья, чтобы лететь опять, последний удар клюва распластал ее в воздухе; она, кувыркаясь, начала падать, и как только коснулась земли, сокол упал на нее с победным криком, заглушившим смертный стон побежденной.

— К соколу! К соколу! — крикнул Карл, пуская галопом лошадь, и поскакал в том направлении, куда спустились обе птицы.

Вдруг он резко осадил лошадь, вскрикнул, выпустил из рук поводья и уцепился одной рукой за гриву, а другой схватился за живот, как будто собирался вырвать внутренности.

На его крик собрались все придворные.

— Ничего, ничего, — рассеянно глядя на придворных, говорил Карл, — у меня было такое ощущение, точно мне провели по животу раскаленным железом. Едем, едем, это пустяки!

И он снова пустился вскачь. Герцог Алансонский побледнел.

— Что нового? — спросил Генрих у Маргариты.

— Не знаю, — ответила она. — Но вы заметили, мой брат сделался пунцовым.

— Это ему не свойственно, — заметил Генрих.

Придворные удивленно переглянулись и последовали за королем. Наконец все добрались до места, где опустились птицы; сокол уже выклевывал у цапли мозг.

Подъехав, Карл спрыгнул с лошади, чтобы поближе посмотреть на финал битвы. Но, ступив на землю, вынужден был придержаться за седло — земля уходила у него из-под ног. Ему непреодолимо хотелось спать.

— Брат! Брат! — воскликнула Маргарита. — Что с вами?

— У меня такое же ощущение, какое, вероятно, было у Порции, когда она проглотила горящие уголья; во мне все горит, и мне кажется, что я дышу пламенем.

Карл дыхнул и, видимо, был удивлен, что из его губ не вырвался огонь.

В это время сокола снова накрыли клобучком, и все взволнованно обступили короля.

— Ну что? Ну что? Зачем вы собрались? Клянусь Христовым телом, ничего нет! Просто я перегрелся на солнце. Едем, едем, господа! На охоту! Вон целая стая чирков! Пускай всех! Пускай всех! Уж и потешимся!

Сразу расклобучили и пустили шесть соколов, которые понеслись прямо на чирков, а весь кортеж во главе с королем приблизился к берегу реки.

— Что скажете, мадам? — спросил Генрих Маргариту.

— Время удобное; если король не обернется, мы свободно проедем в лес.

Генрих подозвал сокольника, который нес цаплю; и в то время как раззолоченная шумная лавина катилась вдоль крутого берега, где теперь устроена терраса, король Наваррский остался позади, делая вид, что разглядывает добытую птицу.

Часть шестая

I

Павильон Франциска I

Как прекрасна королевская охота с ловчими птицами, когда сами короли кажутся чуть ли не полубогами, когда их охота не простая забава, а искусство! И все же нам придется расстаться с этим великолепным зрелищем и войти в ту часть леса, в которой соберутся все актеры разыгрываемого действа.

Справа от дороги Фиалок идет длинный арочный свод из густо разросшихся крон деревьев, образуя мшистый приют, где среди зарослей вереска и лаванды пугливый заяц то и дело настораживает уши, где вольная лань, поднимая голову, отягощенную рогами, прислушивается и, раздувая ноздри, нюхает воздух; в этом приюте есть полянка, расположенная так удачно, что с нее видна дорога, а сама она при этом не заметна.

Среди полянки на траве лежали двое мужчин, подостлав под себя дорожные плащи, положив рядом свои шпаги и два мушкетона с раструбом на конце дула, носившие тогда название «пуатриналь». Издали эти мужчины, одетые в изящные костюмы, напоминали веселых рассказчиков «Декамерона», вблизи же грозное вооружение придавало им сходство с теми разбойниками, которых сто лет спустя Сальватор Роза зарисовывал с натуры и помещал в свои картины.

Один из них сидел, подперев голову рукой, а руку коленом, и прислушивался, подобно зайцу или лани, о которых мы сейчас упоминали.

— Мне кажется, — сказал он, — что сейчас охота все больше приближается к нам, — странно; мне даже слышно, как кричат сокольники, натравливая соколов.

— А я сейчас ничего не слышу, — заявил другой, видимо, более хладнокровный, чем его товарищ. — Вероятно, охота стала удаляться. Я говорил тебе, что это место не годится для наблюдений. Правда, тебя не видно, но и ты ничего не видишь.

— Какого черта, дорогой мой Аннибал! — возразил другой собеседник. — А куда бы мы дели двух наших лошадей, двух запасных и двух мулов, настолько нагруженных, что неизвестно, как они будут поспевать за нами? Для того чтобы спрятать их, нет ничего, лучше этого местечка. Поэтому я не только не могу ругать де Муи, как делаешь ты, но решительно утверждаю, что во всей подготовке этого предприятия чувствуется сноровка настоящего заговорщика.

— Отлично! — сказал второй дворянин, в котором читатель, наверное, уже признал Коконнаса. — Отлично! — ловлю тебя на слове. Так мы участвуем в заговоре?

— Мы не участвуем в заговоре, а служим королю и королеве.

— …которые составили заговор, что в равной степени относится и к нам.

— Я же говорил тебе, Коконнас, что ни в коем случае не заставлю тебя участвовать в этом деле вместе со мной, так как мое участие вызвано моим личным чувством, которого ты не понимаешь и понимать не можешь.

— А, дьявольщина! Кто говорит, что ты меня заставляешь? Я еще не встречал такого человека, который мог бы заставить графа Коконнаса делать то, чего он не хочет; но неужели ты воображаешь, что я позволю моему другу идти на это дело без меня, когда вижу, что он идет в лапы к черту?

— Аннибал! Аннибал! — окликнул Ла Моль. — По-моему, вон там виднеется белая лошадь Маргариты. Как странно — стоит мне только подумать о возлюбленной, и у меня сейчас же начинает биться сердце.

— Странно, а вот у меня совсем не бьется! — сказал, зевнув, Коконнас.

— Нет, это не королева, — продолжал Ла Моль. — Что же случилось? Ведь, кажется, было назначено на полдень.

— Случилось то, что еще нет полудня, вот и все; и, думается, у нас еще есть время немного поспать.

И Коконнас разлегся на плаще с видом человека, готового сочетать слово с делом. Но как только его ухо коснулось земли, он замер, подняв палец кверху в знак молчания.

— Что такое? — спросил Ла Моль.

— Тише! На этот раз я действительно кое-что слышу.

— Странно, я слушаю, а ничего не слышу.

— Ничего не слышишь?

— Нет.

Коконнас приподнялся и, положив свою руку на руку Ла Моля, сказал:

— Тогда посмотри на лань.

— Где?

— Вон там, — ответил Коконнас и показал Ла Молю лань.

— И что же?

— Сейчас увидишь.

Ла Моль присмотрелся к животному. Лань, нагнув голову, как будто собиралась щипать траву, стояла неподвижно и прислушивалась, затем подняла голову с великолепными рогами и повела ухом в ту сторону, откуда до нее доносился какой-то звук; и вдруг без видимой причины с быстротой молнии ускакала в лес.

— Да-а! Лань спасается бегством. Кажется, ты прав.

— Если она спасается бегством, значит, она слышит то, чего не слышишь ты.

Вскоре глухой, чуть слышный шорох пронесся по траве; для малоразвитого слуха — это был ветер; для наших всадников — отдаленный галоп каких-то лошадей.

Ла Моль мгновенно вскочил на ноги.

— Это сюда. Берегись! — воскликнул он.

Коконнас не торопился; казалось, живость пьемонтца переселилась в душу Ла Моля и наоборот — его беспечность перешла в друга. Сказывалось то, что в данном случае один действовал с воодушевлением, а другой неохотно.

Наконец ритмичный, ровный топот уже отчетливо донесся до слуха их обоих; послышалось лошадиное ржание, и лошади друзей, стоявшие оседланными в десяти шагах от них, насторожили уши, а вслед за этим по тропинке промчалась всадница на белом коне, обернулась в их сторону и, подав какой-то неопределенный знак, скрылась.

— Королева! — вскрикнули оба разом.

— Что это значит? — спросил Коконнас.

— Она сделала рукой так, — ответил Ла Моль, — что значит: «Сейчас».

— Она сделала так, — возразил Коконнас, — что значит: «Уезжайте».

— Ее знак обозначает: «Ждите меня».

— Ее знак обозначает: «Спасайтесь».

— Хорошо, — сказал Ла Моль, — пусть каждый действует по своему убеждению. Ты уезжай, а я останусь.

Коконнас пожал плечами и снова улегся на траву. В ту же минуту со стороны, противоположной той, куда умчалась королева, по той же тропке проскакал, отпустив поводья, отряд всадников, в которых оба друга узнали самых ярых протестантов. Их лошади скакали, как те кобылки, о которых говорится в Книге Иова. Всадники мелькнули и исчезли.

— Черт! Дело серьезное! — сказал Коконнас, вставая. — Едем в павильон Франциска Первого.

— Ни в коем случае! — ответил Ла Моль. — Если наша затея провалилась, то все внимание короля будет прежде всего обращено на этот павильон! Ведь общий сбор назначен там.

— На этот раз ты прав, — пробурчал Коконнас. Едва пьемонтец произнес эти слова, как между деревьями молнией промелькнул какой-то всадник и, прыгая через водомоины, кусты, свалившиеся деревья, доскакал до молодых людей. В этой безумной скачке он правил лошадью только коленями, а в руках держал по пистолету.

— Де Муи! — тревожно воскликнул Коконнас, сразу став беспокойнее Ла Моля. — Месье де Муи бежит! Значит, надо спасаться!

— Живей! Живей! — крикнул гугенот. — Удирайте; все пропало! Я нарочно сделал крюк, чтобы предупредить вас. Бегите!

Так как де Муи все это крикнул на скаку, то был уже далеко, когда Ла Моль и Коконнас полностью осознали значение его слов.

— А королева? — бросил ему вслед Ла Моль.

Но вопрос молодого человека повис в воздухе: де Муи уже отъехал слишком далеко, чтобы его услышать, а тем более — чтобы ответить.

Коконнас сразу принял решение. Пока Ла Моль стоял, не двигаясь и не спуская глаз с де Муи, мелькавшим вдалеке среди ветвей, которые то раздвигались перед ним, то вновь смыкались, он побежал за лошадьми, привел их, вскочил на свою лошадь, бросил поводья от другой на руки Ла Моля и приготовился дать шпоры.

— Ну же! Ну! Ла Моль! Повторяю тебе слова де Муи: «Бежим»! А де Муи зря не говорит! Бежим! Бежим, Ла Моль!

— Одну минуту, — ответил тот, — ведь мы сюда явились ради какой-то цели.

— Во всяком случае, не ради того, чтобы нас повесили! — возразил Коконнас. — Советую не терять времени. Догадываюсь: ты сейчас займешься риторикой и начнешь толковать на все лады понятие «бежать», говорить о Горации, бросившем свой щит, и об Эпаминонде, который вернулся на щите. Я же говорю тебе просто: где бежит де Муи де Сен-Фаль, там каждый имеет право убежать.

— Ему не поручали увезти королеву Маргариту, — возразил Ла Моль, — и де Муи де Сен-Фаль не влюблен в нее.

— Дьявольщина! И хорошо делает, если бы эта любовь внушала такие глупости, какие ты, я вижу, намерен совершить. Пусть пятьсот тысяч чертей унесут в ад любовь, которая может стоить жизни двум честным людям! «Смерть дьяволу!» — как говорит король Карл. Мы, дорогой мой, заговорщики, а когда заговорщикам не везет — им надо убегать. Садись! Садись! Ла Моль!

— Беги, я тебе не мешаю, а даже прошу. Твоя жизнь дороже моей. Вот и спасай ее.

— Лучше скажи: «Коконнас, пойдем на виселицу вместе», а не говори: «Коконнас, убегай один».

— Нет, дорогой мой, — возразил Ла Моль, — веревка — это для простолюдинов, а не для таких дворян, как мы.

— Начинаю думать, — сказал Коконнас, — что я недаром совершил один предусмотрительный поступок.

— Какой?

— Подружился с палачом.

— Ты стал зловещим, дорогой Коконнас.

— Ну, что мы будем делать? — раздраженно спросил пьемонтец.

— Найдем королеву.

— Где?

— Не знаю… Найдем короля!

— Где?

— Не знаю. Но мы найдем их и вдвоем сделаем то, чего не могли или не посмели сделать пятьдесят человек.

— Ты играешь на моем самолюбии, Гиацинт, это плохой знак!

— Тогда — на лошадей, и бежим.

— Вот так-то лучше.

Ла Моль повернулся к лошади и взялся за седельную луку, но в то мгновение, когда он вставлял ногу в стремя, чей-то повелительный голос крикнул:

— Стой! Сдавайтесь!

В это время из-за деревьев показалась сначала одна голова, потом другая, потом — тридцать; то были легкие конники, которые спешились и, ползком двигаясь сквозь вереск, обыскивали лес.

— Что я тебе говорил? — прошептал Коконнас.

Ла Моль ответил каким-то сдавленным рычанием. Легкие конники были в тридцати шагах от них.

— Слушайте, в чем дело? — спросил пьемонтец лейтенанта легких конников.

Лейтенант скомандовал взять двух друзей на прицел. В это время Коконнас шепнул Ла Молю:

— Садись! Еще есть время. Прыгай на лошадь, как делал сотни раз, и скачем.

Затем, обернувшись к конникам, он крикнул:

— Какого черта, господа? Не стреляйте, вы можете убить своих друзей!

И опять шепнул Ла Молю:

— Здесь неудобно стрелять, они промахнутся.

— Нельзя! — ответил Ла Моль. — Мы не сможем увести с собой лошадь Маргариты и двух мулов, а они впутают ее в это дело; а на допросе я сниму с нее всякие подозрения. Скачи один, мой друг, скачи!

— Господа, — произнес Коконнас, поднимая шпагу вверх, — мы сдаемся!

Легкие конники подняли вверх дула мушкетонов.

— Но прежде разрешите спросить, почему вы нас задерживаете?

— Об этом вы спросите у короля Наваррского.

— Какое преступление мы совершили?

— Об этом вам расскажет его высочество герцог Алансонский.

Коконнас и Ла Моль переглянулись: имя их общего врага не могло действовать успокаивающе в подобных обстоятельствах.

Но как бы то ни было, ни один из них не оказал сопротивления. Коконнасу было предложено слезть с лошади, что он и сделал, не прекословя. Затем легкие конники окружили их и повели по дороге, ведущей к павильону Франциска I.

— Ты хотел посмотреть на павильон Франциска Первого? — сказал Коконнас, заметив в просвет между деревьями стены очаровательной готической постройки. — Так похоже на то, что ты его увидишь.

Ла Моль ничего не ответил, а только пожал пьемонтцу руку.

Рядом с прелестным павильоном, выстроенным при Людовике XII, но названным в честь Франциска I, который постоянно назначал в нем сбор охотников, недавно был построен домик для выжлятников, но теперь, за стеной сверкавших мушкетонов, алебард и шпаг, он был почти не виден, как кротовая кучка за стеной золотистой нивы.

В этот домик и отвели пленников.

Теперь объясним, что происходило до ареста Ла Моля и Коконнаса.

Как было условлено, дворяне-гугеноты собрались в павильоне Франциска I, отперев его ключом, который, как мы знаем, был у де Муи. Вообразив себя хозяевами леса, они выставили кое-где дозорных, но легкие конники сменили белые перевязи на красные и благодаря этой хитроумной выдумке командира де Нансе сняли всех дозорных, не сделав ни одного выстрела.

После этого они продолжали облаву, окружая павильон; однако де Муи, ожидавший короля Наваррского в конце дороги Фиалок, заметил, что красные перевязи стараются двигаться очень осторожно, и это сразу возбудило в нем подозрение. Он отъехал в сторону, чтобы его не увидели, и обратил внимание на то, что они все больше сжимают круг, — очевидно, с целью прочесать лес и охватить все место сбора.

В то же время в конце главной дороги он различил маячившие вдалеке белые эгретки и сверкающие аркебузы королевской охраны. Наконец он увидел и короля Карла IX, а по другую сторону — короля Наваррского. Тогда он взмахнул крест-накрест своей шляпой, что означало: «Все пропало!»

Поняв его сигнал, король Наваррский повернул обратно и скрылся. Тотчас же де Муи вонзил шпоры в бока лошади и поскакал прочь из леса, на скаку предупредив Коконнаса и Ла Моля.

Карл IX, заметив отсутствие Генриха и Маргариты, направился в сопровождении герцога Алансонского к павильону Франциска I, желая лично посмотреть, как супруги будут выходить из домика выжлятников, куда он приказал запереть не только тех, кто находился в павильоне, но и тех, кто встретится в лесу.

Герцог Алансонский, заранее торжествуя, скакал рядом с королем, страдавшим от острых болей, которые усиливали его плохое настроение.

— Ну! Ну! Давайте поскорее, — сказал Карл, подъехав. — Я тороплюсь домой. Тащите этих нечестивцев из их норы. Сегодня день Cвятого Власия, а он в родстве со Святым Варфоломеем.

По приказанию короля стена из пик и аркебуз пришла в движение: всех гугенотов, захваченных в лесу и в павильоне, вывели наружу. Но среди них не было ни Маргариты, ни короля Наваррского, ни де Муи.

— Ну, а где же Генрих? Где Марго? — спросил король. — Вы, Алансон, ручались мне, что они здесь, и — смерть чертям! — подайте их!

— Сир, короля Наваррского и королевы мы даже не видели, — ответил де Нансе.

— Да вон они, — заметила герцогиня Неверская.

Действительно, в конце тропинки, ведущей к реке, вдруг появились Генрих и Маргарита — оба спокойные, как будто ничего не случилось: держа на руке по соколу и любовно прижимаясь друг к другу, они скакали бок о бок с таким искусством, что создавалось впечатление, будто их лошади тоже испытывали симпатию и шли голова в голову, как бы ласкаясь.

Тогда разъяренный герцог Алансонский дал приказ обыскать все вокруг, и легкие конники наткнулись на Коконнаса и Ла Моля, укрывшихся под сенью из плюща.

Теперь оба стояли здесь же, в кругу, который образовали королевские телохранители, взяв друг друга за руки. Но поскольку они не были королями, то не смогли придать себе такой же бодрый вид, как Генрих Наваррский и Маргарита: Ла Моль сильно побледнел, а Коконнас густо покраснел.

II

Расследование

Возле павильона Франциска I молодые люди стали свидетелями действительно незабываемого зрелища.

Карл IX, как мы уже сказали, наблюдал за проходившими перед ним дворянами-гугенотами, которых его стража выводила одного за другим из домика выжлятников.

Король и герцог Алансонский равнодушно следили за этим шествием, ожидая, что наконец появится король Наваррский. Их ожидания не оправдались.

Но этого было мало, оставалось неизвестным, где же находятся Генрих и Маргарита. И вот когда в конце тропинки появились молодые супруги, герцог Алансонский побледнел, а у Карла отлегло от сердца; совершенно безотчетно ему очень хотелось, чтобы вся эта затея Франсуа обернулась против него же.

— Опять ускользнул! — прошептал герцог.

В эту минуту приступ жестокой боли потряс Карла: он выпустил поводья, схватился за бок и дико закричал. Генрих Наваррский поспешил к нему; но пока он проскакал двести шагов, отделявших его от короля, тот пришел в себя.

— Откуда вы приехали, месье? — спросил он таким жестким тоном, что Маргарита заволновалась.

— Откуда?.. С охоты, брат мой! — ответила она.

— Охота была у реки, а не в лесу.

— Когда я отстал от охоты, чтобы посмотреть на цаплю, мой сокол унесся за фазаном, — сказал Генрих.

— Где же фазан?

— Вот он! Красивый петух, не правда ли?

И Генрих с самым невинным видом показал Карлу птицу, отливавшую пурпуром, золотом и синевой.

— Так, так! Ну, а поймав фазана, почему вы не присоединились ко мне?

— Потому что фазан полетел к охотничьему парку, сир; а когда мы спустились к реке, то увидели, что вы обогнали нас уже на полмили, и сразу же поскакали вслед за вами, потому что не хотели отбиться от охоты.

— А вот эти дворяне тоже приглашены на охоту? — спросил Карл.

— Какие дворяне? — спросил Генрих, с недоумением озираясь.

— Ваши гугеноты, черт их возьми! — ответил Карл. — Во всяком случае, я их не приглашал.

— Но, может быть, их пригласил герцог Алансонский, — предположил Генрих.

— Месье д’Алансон! Зачем они вам? — спросил Карл.

— Мне? — воскликнул герцог.

— Ну да, вам, брат мой, — сказал Карл. — Разве не вы заявили мне вчера, что вы король Наваррский? Очевидно, гугеноты, хлопотавшие о передаче вам наваррской короны, явились поблагодарить вас за согласие, а меня за такого короля. Ведь так, господа?

— Да! Да! — крикнули двадцать голосов.

— Да здравствует герцог Алансонский! Да здравствует король Карл!

— Я не король гугенотов, — заявил Франсуа, позеленев от злости. Затем, бросив косой взгляд на Карла, добавил: — И надеюсь, что никогда им не буду.

— Чепуха! — сказал король. — А вам, Генрих, да будет известно: я нахожу все это крайне странным.

— Сир, — твердо ответил король Наваррский, — да простит мне Бог, но похоже на то, что меня допрашивают.

— А если я скажу: да, я допрашиваю вас, — что вы можете на это возразить?

— Что я такой же король, как вы! — гордо ответил Генрих. — Королевское достоинство дается не короной, а рождением, и отвечать я буду только моему брату и другу, а не судье.

— Хоть раз в жизни очень хотел бы знать, — прошептал Карл, — чему мне верить!

— Пусть приведут месье де Муи, — произнес герцог Алансонский, — и вы все узнаете. Де Муи, наверное, захвачен.

— Есть ли среди пленных месье де Муи? — спросил король. Генрих встревожился и обменялся взглядом с Маргаритой; однако никто не отозвался.

— Месье де Муи нет среди захваченных, сир, — сказал де Нансе. — Нескольким моим людям показалось, что они его видели, но, возможно, они ошибаются.

Герцог Алансонский непристойно выругался.

— А вот, сир, два дворянина герцога Алансонского, — вмешалась Маргарита и показала королю на слышавших весь этот разговор Коконнаса и Ла Моля, уверенная в том, что может положиться на их сообразительность. — Допросите их, и они вам ответят.

Герцог почувствовал нанесенный ему удар.

— Я сам приказал задержать их в доказательство того, что они не служат у меня, — возразил он.

Король взглянул на двух друзей и вздрогнул, увидев Ла Моля.

— Ага, опять этот провансалец! — воскликнул он.

Коконнас грациозно поклонился королю.

— Что вы делали, когда вас взяли под стражу? — спросил его Карл.

— Сир, мы обсуждали военные и любовные вопросы.

— Верхом? Вооруженные до зубов? Готовясь бежать?

— Совсем нет, сир; вашему величеству неверно доложили. Мы лежали в тени, под буком… Sub tegmine fagi.

— А-а! Лежали под буком?

— И даже могли бы убежать, если бы думали, что чем-то навлечем на себя гнев вашего величества. Послушайте, господа, — обратился Коконнас к легким конникам, — полагаюсь на ваше честное солдатское слово: как вы думаете, могли мы удрать от вас, если бы хотели?

— Правду говоря, эти господа даже шагу не сделали, чтобы убежать, — ответил лейтенант конников.

— Потому что их лошади стояли вдалеке, — сказал герцог Алансонский.

— Прошу покорно извинить меня, ваше высочество, — возразил Коконнас, — я уже сидел на лошади, а граф Лерак де Ла Моль держал свою под уздцы.

— Это правда, господа? — спросил король.

— Правда, сир, — подтвердил лейтенант, — месье Коконнас даже слез с лошади, увидав нас.

Коконнас улыбнулся, как бы говоря: «Вот видите, сир!»

— А что значат две запасные лошади и два мула, нагруженные ящиками? — произнес Франсуа.

— Разве мы конюхи? Велите отыскать конюха, который был при них, и спросите.

— Его там не было! — сказал разъяренный герцог.

— Значит, он испугался и удрал, — заявил Коконнас. — Нельзя требовать от простолюдина такой же выдержки, как от дворянина.

— Все время какие-то увертки, — пробурчал герцог Алансонский, скрежеща зубами. — К счастью, сир, я вас предупредил, что эти господа больше не служат у меня.

— Как, ваше высочество! Я имею несчастье больше не служить у вас?

— А! Черт возьми! Вы знаете это лучше всех; вы же сами просили вас уволить, написав мне довольно наглое письмо, которое я, слава богу, сохранил, и, к счастью, оно при мне.

— Ах, я думал, что ваше высочество простили мне письмо, написанное в минуту плохого настроения. Это было, когда я узнал, что ваше высочество собирались задушить моего друга Ла Моля в одном из коридоров Лувра.

— Что за разговор? — перебил его король.

— Я тогда думал, что ваше высочество намеревались сделать это один, — продолжал Коконнас. — Но потом оказалось, что там было еще трое.

— Молчать! — крикнул король. — Все ясно! Генрих, — обратился Карл к королю Наваррскому, — вы даете слово не бежать?

— Даю, ваше величество.

— Возвращайтесь в Париж вместе с месье де Нансе и ждите распоряжений в вашей комнате. А вы, господа, — обратился он к двум дворянам, — сдайте ваши шпаги.

Ла Моль взглянул на Маргариту. Она улыбнулась. Граф сейчас же отдал шпагу ближайшему командиру. Коконнас последовал его примеру.

— Ну что ж, нашли мне де Муи? — спросил король.

— Нет, сир, — ответил де Нансе, — или его не было, или он бежал.

— Плохо! — заметил король. — Едем домой. Мне холодно, и я что-то плохо вижу.

— Сир, это, наверно, от раздражения, — сказал Франсуа.

— Да, возможно. У меня какое-то мерцание в глазах. Где арестованные? Я ничего не вижу. Разве сейчас ночь? О-о! Боже, сжалься! Во мне все горит! Помогите! Помогите!

Несчастный король выпустил поводья, вытянул руки и опрокинулся назад; испуганные придворные подхватили его на руки.

Франсуа, единственный, кто знал причину мучительного недуга брата, стоял в стороне и вытирал пот со лба.

Король Наваррский, расположившийся по другую сторону, уже под охраной де Нансе, с удивлением наблюдал за происходящим и благодаря непостижимой интуиции, временами превращавшей его в ясновидящего, говорил себе:

«Эх! Пожалуй, было бы лучше, если б меня схватили во время бегства!»

Он взглянул на Маргариту, которая широко раскрытыми от изумления глазами посматривала то на него, то на короля. На этот раз король потерял сознание. Подвезли походную тележку, положили на нее Карла, накрыли плащом, снятым с одного из конников, и охотничий кортеж тихо направился в Париж, который утром провожал веселых заговорщиков и радостного короля, а вечером встречал умирающего короля и взятых под стражу мятежников.

Маргарита, несмотря ни на что сохранившая самообладание, в последний раз обменялась многозначительным взглядом с королем Наваррским, затем, проехав настолько близко от Ла Моля, что он мог ее услышать, обронила два греческих слова:

— Me deide, — что означало: «Не бойся».

— Что она тебе сказала? — спросил Коконнас.

— Она сказала, что бояться нечего, — ответил Ла Моль.

— Тем хуже, — тихо сказал пьемонтец, — тем хуже! Это значит, что дело наше плохо. Каждый раз, как мне говорили для ободрения эту фразу, я получал или пулю, или удар шпаги, а то и цветочный горшок на голову. По-еврейски ли, по-гречески ли, по-латыни или по-французски это всегда значило для меня: «Берегись!»

— Идемте, господа! — сказал лейтенант легких конников.

— Извините мою нескромность, месье: куда вы нас ведете? — спросил Коконнас.

— Вероятно, в Венсенский замок, — ответил лейтенант.

— Я бы предпочел отправиться в другое место, — заметил пьемонтец, — но в конце концов не всегда идешь туда, куда хочешь.

По дороге король пришел в сознание и почувствовал себя лучше. В Нантере он даже захотел сесть верхом на свою лошадь, но его отговорили.

— Пошлите за мэтром Амбруазом Паре, — сказал Карл, прибыв в Лувр.

Он слез с повозки, поднялся по лестнице, опираясь на руку Тавана, и, придя в свои покои, приказал никого к себе не пускать.

Все заметили, что король Карл был очень сосредоточен. В пути он ни с кем не говорил, не интересовался ни заговором, ни заговорщиками, а все время о чем-то думал. Было очевидно, что его тревожила болезнь: заболевание внезапное, острое и странное, с теми же самыми симптомами, которые появились у брата короля — Франциска II незадолго до его смерти.

Поэтому приказ короля — пускать к нему только мэтра Паре — никого не удивил. Мизантропия, как известно, была основной чертой характера Карла IX.

Король вошел к себе в спальню, сел в кресло, напоминавшее шезлонг, подложил под голову подушки и, рассудив, что мэтра Амбруаза Паре могут не застать дома и он придет не скоро, собрался с пользой провести время. Он хлопнул в ладоши, и сейчас же вошел один из телохранителей.

— Скажите королю Наваррскому, что я хочу с ним говорить, — распорядился Карл.

Телохранитель поклонился и пошел исполнить приказание.

Король откинул голову назад: его мысли путались от страшной тяжести в голове, какой-то кровавый туман застилал глаза; во рту все пересохло, и Карл выпил целый графин воды, не утолив жажды.

Он находился в каком-то дремотном состоянии, когда дверь открылась и вошел Генрих; сопровождавший его де Нансе остался в передней.

Беарнец, услышав, что дверь за ним закрылась, сделал несколько шагов к Карлу.

— Сир, вы меня вызывали? Я пришел.

Король вздрогнул при звуке его голоса и бессознательно протянул ему руку.

— Сир, — обратился к нему Генрих, не подавая руки, — ваше величество запамятовали, что я больше не брат, а узник.

— Ах да, верно, — сказал Карл, — спасибо, что напомнили. Но мне вспоминается еще вот что: как-то раз мы с вами были наедине, и вы обещали быть со мной откровенным.

— И я готов сдержать это обещание. Спрашивайте, сир.

Король смочил ладонь водой и приложил ко лбу.

— Что истинного в обвинении герцога Алансонского? Ну, отвечайте, Генрих.

— Только половина: бежать должен был сам герцог Алансонский, а я — сопровождать его.

— А зачем вам было его сопровождать? — спросил Карл. — Вы что же, недовольны мной?

— Нет, сир, наоборот; я мог только радоваться отношению вашего величества ко мне: Бог, читающий в сердцах людей, знает, какую глубокую привязанность питаю я к моему брату и королю.

— Мне кажется, что это довольно странно — убегать от людей, которых любишь и которые любят тебя, — ответил Карл.

— Я бежал не от тех, кто меня любит, а от тех, кто меня ненавидит. Ваше величество, разрешите мне говорить откровенно?

— Говорите, месье.

— Меня не выносят герцог Алансонский и королева-мать.

— Относительно Алансона я не отрицаю, — сказал Карл, — но королева-мать всячески проявляет к вам свое внимание.

— Вот поэтому-то я и боюсь ее, сир. И слава богу, что я ее боялся!

— Ее?

— Ее или тех, кто ее окружает. Сир, вам известно, что иногда несчастьем королей является не то, что им чересчур плохо угождают, а то, что угождают слишком рьяно.

— Говорите яснее: вы сами обязались говорить все.

— Как видите, ваше величество, я так и поступаю.

— Продолжайте.

— Ваше величество сказали, что любите меня?

— То есть я любил вас, Анрио, до вашей измены.

— Предположите, сир, что вы продолжаете меня любить.

— Пусть так.

— Поскольку вы меня любите, то вы, наверно, желаете, чтобы я был жив, да?

— Я был бы в отчаянии, если бы с тобой случилось какое-нибудь несчастье.

— Так вот, ваше величество, вы уже два раза могли прийти в отчаяние.

— Как так?

— Да, сир, два раза провидение спасло мне жизнь. Правда, во второй раз провидение приняло облик вашего величества.

— А в первый раз чей облик?

— Облик человека, который был бы очень изумлен тем, что его приняли за провидение, — облик Рене. Да, сир, вы спасли меня от гибели…

Карл нахмурился, вспомнив, как он увел Генриха на улицу Бар.

— А Рене? — спросил он.

— Рене спас меня от яда.

— Фу! Тебе везет, Анрио: спасать — это не его специальность, — сказал король, пытаясь улыбнуться, но сильная боль превратила улыбку в судорожную гримасу.

— Итак, сир, меня спасли два чуда: одно — раскаяние Рене, другое — доброта вашего величества. Должен сознаться, я боюсь, как бы Бог не устал делать чудеса, поэтому решил бежать, руководясь истиной: на Бога надейся, а сам не плошай.

— Отчего же ты не сказал мне об этом раньше, Генрих?

— Если бы я сказал вам об этом даже вчера, я был бы доносчиком.

— А сегодня?

— Сегодня — другое дело; меня обвиняют — я защищаюсь.

— А ты, Анрио, уверен в первом покушении?

— Так же, как во втором.

— И тебя хотели отравить?

— Пытались.

— Чем?

— Опиатом.

— А как отравляют опиатом?

— Сир, спросите у Рене: если отравляют и перчатками…

Карл нахмурился, но понемногу его лицо разгладилось.

— Да, да, — говорил он, как будто разговаривая с самим собой, — всем тварям, по самой их природе, свойственно бежать от смерти. Так почему же сознательно не делать того, что делается по инстинкту?

— Итак, довольны ли вы, ваше величество, моей откровенностью и верите ли, что я ничего от вас не утаил?

— Да, Анрио, да, ты хороший малый. И ты думаешь, что те, кто желает тебе зла, еще не угомонились и будут впредь покушаться на твою жизнь?

— Сир, каждый вечер я удивляюсь, что еще живу.

— Они знают, как я тебя люблю, Анрио, поэтому-то и хотят убить. Но будь спокоен — они понесут наказание за то, что желали тебе зла. А теперь ты свободен.

— То есть я могу уехать из Парижа, сир? — спросил Генрих.

— Нет, нет, ты знаешь, я не могу обойтись без тебя. А! Тысяча чертей! Надо же, чтобы при мне был хоть один человек, который меня любит.

— В таком случае, сир, если ваше величество хотите оставить меня при себе, то окажите мне одну милость…

— Какую?

— Оставьте меня здесь не как друга, а как узника.

— Как узника?

— Да, так. Разве вы, ваше величество, не видите, что ваша дружба меня губит?

— И ты желаешь, чтобы я тебя возненавидел?

— Только для вида, сир. В этой ненависти мое спасение: до тех пор пока они будут думать, что я в немилости, они не станут торопиться умертвить меня.

— Не знаю, Анрио, каковы твои желания, — заявил Карл, — не знаю, какая у тебя цель, но если твои желания не осуществятся, если ты не достигнешь поставленной тобой цели — я буду очень удивлен.

— Значит, я могу рассчитывать на то, что король будет относиться ко мне строго?

— Да.

— Тогда я спокоен… Что прикажете, ваше величество?

— Ступай к себе, Анрио. Я болен; пойду посмотрю своих собак и лягу в постель.

— Сир, — сказал Генрих, — вашему величеству надо было бы позвать врача: ваше сегодняшнее нездоровье, может быть, серьезнее, чем вы думаете.

— Я послал за мэтром Амбруазом Паре.

— Тогда я спокоен.

— Клянусь душой, Анрио, — произнес король, — из всей моей семьи, кажется, ты один на самом деле любишь меня.

— Это ваше искреннее убеждение, сир?

— Честное слово дворянина.

— Хорошо! В таком случае поручите месье де Нансе стеречь меня, как человека, который настолько прогневил своего короля, что не проживет и месяца: только в этом случае я смогу любить вас долго.

— Месье де Нансе! — крикнул Карл.

Вошел командир королевской охраны.

— Я поручаю вам, — сказал ему король, — самого важного государственного преступника; вы отвечаете за него головой.

И Генрих с унылым видом пошел вслед за де Нансе.

III

Актеон

Оставшись один, Карл очень удивился, что к нему не пришел ни один из его верных друзей; а двумя его верными друзьями были кормилица Мадлена и борзая Актеон.

«Кормилица, наверное, пошла к какому-нибудь знакомому гугеноту петь псалмы, — подумал он. — А Актеон все еще дуется за то, что я сегодня хлестал его арапником».

Карл взял свечу и прошел к кормилице. Ее не было дома. Читатель, наверное, помнит, что из комнаты Мадлены была дверь в Оружейную палату. Король направился к этой двери, но пока он шел, у него опять начались боли, которые внезапно появлялись и потом сразу проходили; сейчас было такое ощущение, точно его внутренности жгли каленым железом, и очень хотелось пить. На столе он увидел чашку с молоком, выпил ее залпом и почувствовал облегчение. Затем опять взял свечу, которую поставил до этого на стол, и вошел в Оружейную палату.

К его крайнему изумлению, Актеон не бросился навстречу. Быть может, его заперли? Но тогда, почуяв, что хозяин вернулся с охоты, он стал бы выть. Карл свистел, звал — собака не появлялась. Он сделал еще четыре шага, и, когда свеча осветила дальний угол комнаты, увидел на полу неподвижно распростертую собаку.

— Сюда! Актеон! Сюда! — позвал Карл и еще раз свистнул.

Собака даже не пошевелилась.

Король подбежал и прикоснулся к ней: бедное животное уже закоченело. Из ее рта, перекошенного болью, вытекло на пол несколько капель желчи, смешанной с кровавой пенистой слюной. Собака нашла берет Карла и умерла, положив голову на вещь, олицетворявшую для нее хозяина.

Глядя на труп собаки, король забыл о болях и почувствовал себя лучше; от ярости у него в жилах закипела кровь, ему хотелось закричать; но короли, скованные собственным величием, не могут поддаваться первому порыву, подобно обычным людям. Карл сообразил, что здесь кроется какое-то предательство, и промолчал.

Он встал на колени около собаки и опытным взглядом осмотрел труп. Ее глаза словно остекленели, язык был красный и весь в язвинах, заболевание носило настолько своеобразный характер, что Карл вздрогнул.

Король взял заткнутые за пояс перчатки, надел их, приподнял посиневшую губу собаки и увидел, что в промежутках между острыми клыками застряли какие-то беловатые кусочки. Вытащив несколько кусочков, он увидел, что это бумага; около бумаги опухоль была сильнее, десны вздулись, а слизистая оболочка разъедена, как купоросом. Он внимательно осмотрел все кругом. На ковре валялись два-три маленьких обрывка бумаги, похожей на ту, какую он обнаружил во рту собаки. На одном обрывке, побольше других, сохранились остатки гравюры. Карл вздрогнул от ужаса, когда разглядел эти остатки и узнал изображение соколиного охотника, которое Актеон выдрал из охотничьей книги.

— А-а! Книга была отравлена, — сказал он побледнев.

И вдруг вспомнил свое чтение.

— Тысяча чертей? Ведь каждую страницу я трогал пальцем и каждый раз его мусолил. Вот откуда мои обмороки, боли, рвота… Я отравлен!

Под гнетом этой страшной мысли Карл на одну минуту замер. Потом вскочил, глухо рыча, и метнулся к двери.

— Мэтра Рене! — крикнул он. — Мэтра Рене, флорентийца! Чтобы сейчас же сбегали на мост Сен-Мишель и привели его! Чтобы через десять минут он был здесь. Пусть кто-нибудь скачет туда верхом, возьмет запасную лошадь для Рене и вместе с ним вернется. А если придет мэтр Амбруаз Паре, велите подождать.

Один из телохранителей бегом бросился исполнять приказание.

— О-о! Если понадобится, я велю пытать всех до единого, но узнаю, кто дал эту книгу Анрио.

С каплями пота на лбу и судорожно сжатыми руками Карл стоял на месте, задыхаясь и устремив взгляд на труп собаки. Через десять минут флорентиец робко, не без тревоги, постучался в дверь. Рене был одним из тех людей, чья совесть никогда не бывает чиста.

— Войдите! — сказал Карл.

В дверях показался парфюмер. Король медленно подошел к нему, стараясь сохранить спокойствие.

— Ваше величество требовали меня? — спросил Рене, весь дрожа.

— Вы ведь хороший химик? — спросил король.

— Сир…

— И вы знаете то, что знают лучшие врачи?

— Ваше величество преувеличивает мои знания.

— Нет, так говорила мне моя матушка. Кроме того, я доверяю вам и предпочитаю посоветоваться с вами, а не с кем-нибудь другим. Вот, — продолжал Карл, указывая на труп собаки, — взгляните, что у нее между зубами, и скажите, отчего она издохла?

В то время как Рене, взяв в руку свечку, нагнулся, чтобы исполнить приказание короля и скрыть свое волнение, Карл стоял, не спуская с него глаз, и ждал с понятным нетерпением его ответа, который должен был стать для короля или смертным приговором, или залогом выздоровления.

Рене вынул из кармана похожий на скальпель ножик, раскрыл его и кончиком отделил от десен приставшие кусочки бумаги, затем долго и внимательно разглядывал желчь и кровь, сочившиеся из каждой ранки.

— Сир, признаки очень неутешительные, — произнес он.

Карл почувствовал, как струя похолодевшей крови пробежала по его жилам и залила сердце.

— Собака была отравлена, да? — спросил он.

— Боюсь, что так, сир.

— А каким ядом?

— Минеральным, как я предполагаю.

— Можете ли вы установить точно, была ли она отравлена?

— Да, конечно, вскрыв и исследовав желудок.

— Вскройте! Я хочу, чтоб у меня не оставалось никаких сомнений.

— Надо будет позвать кого-нибудь помочь мне.

— Я сам вам помогу, — сказал Карл.

— Вы сами, сир?

— Да, сам. А если она отравлена, что мы найдем, какие признаки?

— Красноту и древовидное поражение оболочек.

— Приступим! — произнес Карл.

Рене одним ударом скальпеля вскрыл грудь борзой и сильным нажатием рук раздвинул ее стенки, а Карл светил ему, судорожно сжав дрожащей рукой фонарь.

— Видите, сир, — пояснил Рене, — вот явные следы отравления. Вот та краснота, о которой я вам говорил; а вот и кровавые жилки, похожие на разросшийся корень растения, — древовидное поражение. Я нашел здесь все, что искал.

— Значит, собака отравлена?

— Да, сир.

— Минеральным ядом?

— По всей вероятности.

— А если бы человек нечаянно проглотил этот яд, что бы он ощущал?

— Сильную головную боль, такое жжение внутри, точно он проглотил горячие уголья, боли во внутренностях, тошноту.

— И жажду? — спросил Карл.

— Неутолимую, — подтвердил Рене.

— Все так и есть! — прошептал Карл.

— Сир, я не понимаю цели ваших расспросов.

— Ну и хорошо! Вам незачем знать ее. Отвечайте на мои вопросы — и только.

— Спрашивайте, ваше величество.

— Какое противоядие прописывают человеку, проглотившему то же вещество, что и моя собака?

Рене с минуту подумал.

— Есть несколько минеральных ядов, — ответил он. — Прежде чем дать ответ, я хотел бы знать, о каком яде идет речь. Ваше величество имеет представление, каким способом была отравлена собака?

— Да, — сказал Карл, — она съела страницу из одной книги.

— Страницу из книги? — переспросил Рене.

— Да.

— Ваше величество, а эта книга у вас?

— Вот она, — сказал Карл, взяв с полки книгу и показывая ее Рене.

На лице парфюмера выразилось изумление, что не ускользнуло от короля.

— Она съела страницу из этой книги? — пролепетал Рене.

— Из этой, — подтвердил Карл и указал место, откуда вырвана страница.

— Разрешите, сир, вырвать еще одну страницу?

— Хорошо.

Рене вырвал страницу и поднес ее к пламени свечи. Бумага вспыхнула, и едкий запах чеснока распространился по всей комнате.

— Книга отравлена составом из мышьяка, — заявил он.

— Вы уверены?

— Как если бы я сам ее обрабатывал.

— А какое противоядие?..

Рене отрицательно покачал головой.

— Как? Вы не знаете никакого средства?

— Самое лучшее — яичные белки, взбитые с молоком, но…

— …но… что?

— …но надо было их принять тотчас, а иначе…

— …а иначе?..

— Сир, это страшный яд, — еще раз повторил Рене.

— Все же он убивает не сразу, — сказал Карл.

— Нет, зато верно: отравленный может прожить довольно долго; иногда это даже входит в расчеты отравителя.

Карл оперся на мраморный стол.

— Теперь вот что, — произнес он, кладя руку на плечо Рене, — вам знакома эта книга?

— Мне, сир?! — сказал тот, бледнея.

— Да, вам. При взгляде на нее вы сами себя выдали.

— Сир, клянусь вам…

— Рене, — перебил его король, — послушайте меня внимательно: вы отравили перчатками королеву Наваррскую; вы отравили дымом лампы принца Порсиан; вы пытались отравить душистым яблоком принца Конде. Рене, я прикажу содрать с вас кожу по кусочкам раскаленными щипцами, если вы мне не скажете, чья это книга.

Флорентиец увидел, что с гневом короля шутить нельзя, и решил взять смелостью.

— А если я скажу правду, сир, кто мне поручится за то, что я не буду наказан еще мучительнее?

— Я.

— Вы мне дадите ваше королевское слово?

— Честное слово дворянина, я сохраню вам жизнь.

— В таком случае — книга принадлежит мне.

— Вам? — воскликнул Карл, отступая назад и глядя на отравителя мутным взглядом.

— Да, мне.

— А как же она оказалась здесь?

— Ее взяла у меня ее величество королева-мать.

— Королева-мать? — переспросил Карл.

— Да.

— Зачем?

— Мне кажется, она собиралась отнести ее королю Наваррскому, который просил у герцога Алансонского книгу, чтобы изучить соколиную охоту.

— А! Так, так! — воскликнул Карл. — Мне все понятно! Действительно, книга была у Анрио. От судьбы я не ушел.

В эту минуту сухой, жесткий кашель потряс короля и снова вызвал боль во внутренностях. Карл глухо вскрикнул раза три и упал в кресло.

— Что с вами, сир? — испуганно спросил Рене.

— Ничего, — ответил король. — Мне только хочется пить, дайте мне воды.

Парфюмер дрожащей рукой налил стакан воды и подал Карлу, который выпил ее залпом.

— Теперь, — сказал король, беря перо и обмакивая его в чернила, — пишите!

— Что писать? — пролепетал Рене.

— То, что я вам сейчас продиктую: «Это руководство к соколиной охоте дано мною королеве-матери, Екатерине Медичи».

Рене взял перо и написал.

— А теперь подпишитесь.

Флорентиец подписался.

— Вы обещали сохранить мне жизнь, — сказал парфюмер.

— Что касается меня, то я сдержу свое слово.

— А что касается королевы-матери? — спросил Рене.

— …что касается ее, то не касается меня. Если на вас нападут, защищайтесь сами.

— Сир, если я почувствую, что моей жизни грозит опасность, могу ли я уехать из Франции?

— Я дам ответ вам через две недели.

— А до этого…

Сдвинув брови, Карл приложил палец к бледным губам.

— О, будьте спокойны, сир!

И довольный тем, что так легко отделался, флорентиец поклонился и вышел.

Тотчас же в дверях комнаты появилась кормилица.

— Что с тобой, милый Шарло?

— Кормилица, я походил по росе, и мне плохо.

— Правда, ты очень побледнел, Шарло.

— Я очень ослаб. Дай мне руку и доведи меня до кровати.

Кормилица подбежала к нему, Карл оперся на нее и добрался до своей опочивальни.

— Теперь я сам улягусь, — сказал он.

— А если придет мэтр Амбруаз Паре?

— Скажи ему, что мне стало лучше и он не нужен.

— А что тебе дать сейчас?

— Да самое простое лекарство, — ответил Карл, — яичные белки, взбитые с молоком. Кстати, кормилица, бедный Актеон издох. Надо завтра утром похоронить его где-нибудь в луврском саду. Это был мой лучший друг… Я поставлю ему памятник… если успею.

IV

Венсенский лес

На основании приказа Карла IX в тот же вечер Генрих Наваррский был препровожден в Венсенский лес. Так звали в те времена известный замок, от которого теперь остались лишь развалины, но даже они настолько грандиозны, что дают представление о его былом величии.

Генриха перенесли туда в крытых носилках, с каждой стороны которых шли четыре стража, а впереди ехал верхом де Нансе, имея при себе королевский приказ, открывавший Генриху двери темницы — его убежища.

Перед подземным ходом в твердыню замка — его большую башню — процессия остановилась. Де Нансе слез с лошади, открыл дверцы носилок, запертые на замок, и почтительно предложил королю Наваррскому выйти. Генрих вышел без всяких разговоров — ему казалось, что любое место надежнее, чем Лувр; десять дверей, затворяясь вслед за ним, отделяли его от Екатерины Медичи.

Августейший узник перешел через подъемный мост, охраняемый двумя солдатами-часовыми, прошел в три двери нижней части башни и в три двери нижней части лестницы, затем, сопровождаемый де Нансе, поднялся на один этаж. Генрих собрался идти выше, но командир королевской охраны остановил его, сказав:

— Ваше величество, остановитесь здесь.

— Вот так! Как видно, меня удостаивают второго этажа, — сказал Генрих.

— Сир, к вам относятся, как к венценосной особе.

«Черт их возьми! — подумал Генрих. — Будь я двумя-тремя этажами выше, меня бы это ничуть не унизило. Тут слишком хорошо, и это может вызвать подозрения».

— Ваше величество, не желаете ли последовать за мной? — спросил де Нансе.

— Святая пятница! Вам очень хорошо известно, месье, как мало значит здесь то, что я желаю и чего не желаю; здесь имеет значение только приказ моего брата Карла. Есть приказ следовать за вами?

— Да, сир.

— В таком случае, месье, я следую за вами.

Они пошли по длинному проходу, похожему на коридор, пересекавшему просторный зал с темными стенами, который имел крайне мрачный вид.

Генрих не без тревоги осмотрелся.

— Где мы? — спросил он.

— Ваше величество, мы проходили по допросной палате.

— А-а! — произнес король Наваррский и стал присматриваться внимательнее.

В палате было всего понемногу: воронки и станки для пытки водой, клинья и молоты для пыток испанскими сапогами; вдоль стен почти по всей длине комнаты располагались каменные сиденья для несчастных, ожидавших пытки, а около сидений — на их уровне, выше и ниже — были вделаны в стены железные кольца, но не симметрично, а соответственно роду пытки. Сама близость этих колец к сиденьям указывала их назначение — привязывать к ним части тела тех, кто будет занимать эти места.

Генрих пошел дальше, не сказав ни слова, но и не упустив ни одной детали устройства этих страшных приспособлений, красноречиво свидетельствующих о перенесенных здесь страданиях.

Внимательно разглядывая допросную палату, король не посмотрел под ноги и споткнулся.

— А это что такое? — спросил он, указывая на какой-то желоб, выдолбленный в сыром каменном настиле, заменявшем собой пол.

— Это сток, сир.

— Разве здесь идет дождь?

— Да, сир, кровавый.

— Ага! Прекрасно, — сказал Генрих. — Мы еще не скоро дойдем до моей комнаты?

— Вы уже пришли, ваше величество, — сказал какой-то человек, смутно угадываемый в полутьме, но становившийся по мере приближения все более определенным и реальным. Королю показался знакомым этот голос, а сделав несколько шагов, он узнал и его обладателя.

— Ба! Да это вы, Болье! — воскликнул Генрих. — Какого черта вы здесь делаете?

— Сир, я только что получил должность коменданта Венсенской крепости.

— Ваш дебют делает вам честь: вы сразу получили узника-короля. Это неплохо.

— Простите, сир, — ответил Болье, — ранее вас я принял двух дворян.

— Каких? Ах, простите, я, может быть, нескромен? В таком случае считайте, что я не спрашивал.

— Ваше величество, у меня нет предписания соблюдать тайну в данном случае. Это месье де Ла Моль и месье де Коконнас.

— А, верно! Я видел, что их арестовали. Как эти бедные дворяне переносят свое несчастье?

— Совершенно по-разному: один весел, другой печален; один поет, другой вздыхает.

— Кто же вздыхает?

— Месье де Ла Моль, сир.

— Я больше понимаю того, кто вздыхает, чем того, который поет. Судя по тому, что я видел, тюрьма — место вовсе не веселое. А на каком этаже их поместили?

— На пятом, самом верхнем.

Генрих вздохнул. Ему самому хотелось попасть туда.

— Так покажите мне, месье Болье, мою комнату; я хочу поскорее очутиться там, потому что очень устал.

— Пожалуйста, ваше величество, — сказал Болье, указывая на приоткрытую дверь.

— Номер второй, — уточнил Генрих. — А почему не номер первый?

— Он уже занят, ваше величество.

— Вот как! Как видно, вы ждете узника познатнее меня.

— Я не сказал, ваше величество, что этот номер предназначен для узника.

— А для кого же?

— Вашему величеству лучше не настаивать на моем ответе, так как я буду вынужден промолчать и тем самым не окажу вам должного повиновения.

— Ну, это другое дело, — произнес Генрих и задумался еще больше, чем прежде: видимо, номер первый очень занимал его.

Впрочем, комендант не изменил своей первоначальной вежливости. Со всевозможной предупредительностью он поместил короля в его комнату, всячески извинялся за возможные неудобства, поставил двух солдат у его двери и ушел.

— Теперь пойдем к другим, — сказал комендант слуге-тюремщику.

Слуга пошел впереди, и они двинулись в обратный путь, прошли допросную палату, коридор и опять очутились у лестницы; следуя за своим провожатым, Болье поднялся на три этажа выше.

Оказавшись таким образом на пятом этаже, тюремщик открыл одну за другой три двери, каждая из которых запиралась двумя замками и тремя огромными засовами. Когда он начал отпирать третью дверь, из-за нее послышался веселый голос:

— Эй! Дьявольщина! Отпирайте поскорее, хотя бы для того, чтобы проветрить. Ваша печка до того нагрелась, что можно задохнуться.

И Коконнас, которого читатель уже узнал по его любимому ругательству, одним прыжком очутился у двери.

— Одну минутку, дорогой дворянин, — остановил его тюремщик, — я пришел не для того, чтобы вас вывести, а чтобы войти самому, а за мной идет комендант.

— Комендант? Зачем? — спросил Коконнас.

— Навестить вас.

— Слишком внимателен ко мне. Милости просим! — ответил граф.

Болье вошел с ледяной учтивостью, присущей комендантам, тюремщикам и палачам; доброжелательная улыбка Коконнаса сразу исчезла.

— У вас есть деньги, месье?

— У меня? Ни одного экю, — заявил Коконнас.

— Драгоценности?

— Одно кольцо.

— Разрешите вас обыскать?

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас, краснея от гнева. — Ваше счастье, что я и вы в тюрьме.

— Все допустимо, если служишь королю.

— Так, значит, — ответил пьемонтец, — те почтенные люди, которые грабят на Новом мосту, служат королю так же, как вы? Дьявольщина! Оказывается, месье, я до сих пор был очень несправедлив, считая их ворами.

— Мой привет вам, месье, — сказал Болье. — Тюремщик, заприте месье Коконнаса.

Комендант ушел, взяв у пьемонтца перстень с прекрасным изумрудом, который ему подарила на память герцогиня Неверская.

— К другому, — приказал комендант.

Они миновали одну пустую камеру и открыли следующую с тремя дверями, шестью замками и девятью засовами. Когда последняя дверь отворилась, посетителей встретил только вздох.

Камера была еще унылее той, откуда только что вышел комендант. В одной из стен были четыре длинные узкие бойницы с решеткой, уменьшающиеся изнутри наружу, и слабо освещающие это печальное жилище. В довершение всего железные прутья перекрещивались в них так часто, что глаз повсюду натыкался на тусклые линии решетки, и узник даже сквозь бойницы не видел неба. Готические арки из тесаных камней, украшающие углы камеры, постепенно сближались к середине потолка и переходили там в розетку.

Ла Моль сидел в углу и, несмотря на приход посетителей, даже не шевельнулся, как будто ничего не слышал.

— Добрый вечер, месье де Ла Моль, — поздоровался Болье.

Молодой человек медленно приподнял голову.

— Добрый вечер, месье, — ответил он.

— Месье, я пришел вас обыскать, — продолжал комендант.

— Не нужно, — ответил Ла Моль, — я вам отдам все, что у меня есть.

— А что у вас есть?

— Около трехсот экю, вот эти драгоценности и кольца.

— Давайте, месье, — сказал комендант.

— Возьмите.

Ла Моль вывернул карманы, снял кольца и вырвал из шляпы пряжку.

— Больше ничего нет?

— Ничего, насколько мне известно.

— А что это на шелковой ленточке висит у вас на шее? — поинтересовался Болье.

— Это не драгоценность, это образок.

— Дайте.

— Вы требуете даже это?

— Мне приказано не оставлять вам ничего, кроме одежды, а образок — не одежда.

Ла Моль чуть не набросился на тюремщиков, и гневный порыв человека, отличавшегося своей благородной, тихой скорбью, показался страшным даже этим людям, привыкшим к бурным проявлениям чувств.

Но граф тотчас взял себя в руки.

— Хорошо, — сказал он, — я сейчас покажу вам эту вещь.

Сделав вид, что поворачивается к свету, он отвернулся, вытащил мнимый образок, представлявший собой не что иное, как медальон, где был вставлен чей-то портрет, вынул портрет из медальона, несколько раз поцеловал, затем как бы нечаянно уронил его на пол и, ударив по нему изо всех сил каблуком, разбил на мельчайшие кусочки.

— Месье!.. — воскликнул комендант.

Он нагнулся и посмотрел, не осталось ли какой-нибудь целой части от неизвестного предмета, который собирался утаить от него Ла Моль, но миниатюра была разбита вдребезги.

— Королю нужна драгоценная оправа, — произнес Ла Моль, — но у него нет никаких прав на портрет, который был в нее вставлен. Вот вам медальон, можете его взять.

— Месье, я пожалуюсь на вас королю.

И, не сказав ни слова на прощание, комендант вышел в таком раздражении, что оставил тюремщика одного запирать двери.

Тюремщик пошел было к выходу, но, увидев, что Болье сходит с лестницы, вернулся и сказал Ла Молю:

— Как я хорошо сделал, месье, что сразу же предложил дать мне сто экю за то, что я устрою вам разговор с вашим товарищем, иначе комендант забрал бы их вместе с этими тремястами, а уж тогда бы совесть мне не позволила сделать что-нибудь для вас; но вы заплатили вперед, а я обещал вам свидание с вашим другом… Идемте… у честного человека слово крепко. Только по возможности, и ради себя и ради меня, не говорите о политике.

Ла Моль вышел вместе с ним и очутился лицом к лицу с пьемонтцем, широкими шагами ходившим взад и вперед по своей камере.

Они бросились в объятия друг другу.

Тюремщик сделал вид, что утирает набежавшую слезу, и вышел сторожить, чтобы кто-нибудь не застал узников вместе, а в основном для того, чтобы не попасться самому.

— А-а! Вот ты наконец! — воскликнул Коконнас. — Этот противный комендант заходил к тебе?

— Как и к тебе, надо думать.

— И отобрал у тебя все?

— Как и у тебя.

— Ну, у меня-то было немного — только перстень Анриетты, вот и все.

— А наличные деньги?

— Все, что у меня было, я отдал этому доброму тюремщику за то, чтоб он устроил нам свидание.

— Выходит, что он брал обеими руками, — сказал Ла Моль.

— А ты тоже заплатил?

— Я дал ему сто экю.

— Очень хорошо, что наш тюремщик негодяй!

— Конечно, с помощью денег с ним можно будет делать что угодно, а есть надежда, что в них у нас не будет недостатка.

— Теперь скажи: ты понимаешь, что с нами произошло?

— Вполне… Нас предали.

— И предал этот гнусный герцог Алансонский; недаром мне хотелось свернуть ему шею.

— По-твоему, наши дела плохи?

— Боюсь, что да.

— Так что можно опасаться… пытки?

— Не скрою от тебя, что я уже думал об этом.

— Что ты будешь говорить, если дело дойдет до этого?

— А ты?

— Я буду молчать, — ответил Ла Моль, густо краснея.

— Не скажешь ничего?

— Да, если хватит сил.

— Ну, а я, — сказал Коконнас, — если со мной учинят такую подлость, наговорю хорошеньких вещей! Это уж наверняка.

— Каких вещей? — с тревогой спросил Ла Моль.

— О, будь спокоен, только таких, от которых герцог Алансонский на некоторое время лишится сна.

Ла Моль хотел ответить, но в это время прибежал тюремщик, вероятно, услышавший какой-то шум, втолкнул того и другого в их камеры и запер.

V

Восковая фигурка

Карл уже семь дней не вставал с постели, томясь от лихорадочного жара, который перемежался сильными припадками, напоминавшими падучую болезнь. Иногда во время таких припадков у него вырывались крики, похожие на вой, пугавший стражу в передней комнате и гулко разносившийся по Лувру, уже взволнованному зловещим слухом. Когда припадки проходили, Карл, совершенно разбитый, с угасшим взглядом, падал на руки кормилицы, храня молчание, в котором чувствовалось и презрение к людям, и скрытый страх перед роковым концом.

Рассказывать о том, как мать и сын — Екатерина Медичи и герцог Алансонский, — не поверяя друг другу своих чувств, не встречаясь и даже избегая друг друга, каждый в одиночку вынашивали в голове свои страшные замыслы, рассказывать об этом — все равно что описывать тот омерзительный живой клубок, который копошится в гнезде гадюки.

Генрих Наваррский сидел в заключении, и как он и просил Карла, никому не давали разрешение на свидание с ним, даже Маргарите. Все полагали, что это верный признак опалы. Екатерина и герцог Алансонский дышали свободнее, считая короля Наваррского погибшим, а Генрих ел и пил спокойнее, надеясь, что о нем забыли.

При дворе ни один человек не подозревал об истинной причине болезни короля. Амбруаз Паре и его коллега Мазилло, приняв следствие за причину, определяли воспаление желудка, и только. На основании этого они прописывали смягчающие средства, лишь помогавшие действию того особого питья, которое назначил королю Рене. Карл принимал его из рук кормилицы три раза в день, оно же составляло и главное питание больного.

Ла Моль и Коконнас содержались в Венсенском замке под самым бдительным надзором. Маргарита и герцогиня Неверская раз десять пытались проникнуть к ним или по крайней мере передать им записку, но безуспешно.

Карл, здоровье которого постоянно изменялось то в лучшую, то в худшую сторону, почувствовав себя однажды утром немного лучше, велел впустить к себе весь двор, который, по обычаю, являлся каждое утро к утреннему туалету короля, хотя церемония этого обряда была отменена. Двери открылись, и все заметили — по бледности щек, по желтизне лба цвета слоновой кости, по лихорадочному блеску ввалившихся и обведенных черными кругами глаз — то страшное разрушение, какое произвела в юном монархе постигшая его болезнь.

Королевская опочивальня быстро наполнилась любопытными придворными. О том, что король принимает, известили Екатерину, герцога Алансонского и Маргариту. Все трое пришли порознь, один за другим. Екатерина уселась у изголовья, не замечая взгляда, каким ее встретил сын. Герцог Алансонский встал у изножия кровати. Маргарита прислонилась к столу и, посмотрев на бледный лоб, исхудалое лицо и провалившиеся глаза своего брата, тяжело вздохнула и прослезилась.

Карл, все замечавший, увидел ее слезы, услышал вздох и незаметно сделал ей знак головой. Этот едва заметный жест успокоил Маргариту, которую Генрих не успел предупредить, а может быть, и не хотел предупреждать, и лицо ее прояснилось. Она боялась за мужа и трепетала за возлюбленного. За себя ей нечего было опасаться: она слишком хорошо знала Ла Моля и была уверена, что может положиться на него.

— Как чувствуете себя, сын мой? — спросила Екатерина.

— Лучше, матушка.

— А что говорят ваши врачи?

— Мои врачи! О, это великие ученые! — расхохотался Карл. — Для меня высшее удовольствие слушать их рассуждения о моей болезни. Кормилица, дай мне попить.

Мадлена принесла в чашке его обычное питье.

— Что же они прописывают вам, сын мой?

— Мадам, ну кто же знает их кухню? — ответил Карл и с жадностью выпил принесенное питье.

— Самое лучшее для моего брата, — сказал герцог Алансонский, — было бы встать и выйти на солнце; брат так любит охоту, что она подействует на него очень хорошо.

— Да, — подтвердил Карл с усмешкой, значение которой осталось непонятным герцогу, — только в последний раз она подействовала на меня очень плохо.

Король произнес эту фразу таким тоном, что разговор, в котором не принимали участия другие, на этом оборвался. Карл кивнул головой; придворные поняли, что прием закончен, и один за другим вышли. Герцог Алансонский хотел было подойти к брату, но какое-то неосознанное чувство остановило его. Он только поклонился и тоже вышел.

Маргарита бросилась к королю, схватила его исхудавшую руку, сжала, поцеловала и ушла.

— Милая Марго! — прошептал Карл.

Екатерина продолжала сидеть у изголовья. Оставшись с ней, король отодвинулся к противоположной стороне кровати под влиянием того же чувства, какое заставляет вас невольно отступить перед змеей. Благодаря признаниям Рене и размышлению в тишине и одиночестве он лишился даже такого успокоительного средства, как сомнение.

— Вы остаетесь, мадам? — спросил он.

— Да, сын мой, — ответила Екатерина, — мне надо поговорить с вами о важных вещах.

— Я жду, мадам, — промолвил Карл, отодвигаясь еще дальше.

— Сир, вы сейчас изволили сказать, что ваши врачи — великие ученые…

— Я это подтверждаю, мадам.

— Они облегчили ваши страдания?

— По правде говоря, нет… но если бы вы слышали, что они говорили… Честное слово, мадам, стоит заболеть, чтобы послушать их ученые рассуждения.

— Так разрешите, сын мой, сказать вам одну вещь?

— Ну конечно! Говорите, матушка.

— Мне кажется, что ваши великие ученые ровно ничего не понимают в вашей болезни.

— В самом деле, мадам?

— Да, они видят только следствия, а не причину.

— Возможно, мадам.

— Таким образом, они лечат симптомы, а не саму болезнь.

— Клянусь душой, матушка, — ответил изумленный Карл, — по-моему, вы правы!

— А поскольку ваша длительная болезнь огорчает меня как мать и наносит ущерб благу государства, не говоря уж о том, что она может вредно отразиться на вашем моральном состоянии, я собрала самых крупных ученых.

— В медицине, мадам?

— Нет, в науке более глубокой, в науке, которая дает возможность познавать не только тело, но и душу.

— Прекрасная наука, мадам, — сказал Карл, — как жаль, что этому не обучают королей! И что же? Ваши изыскания привели к какому-нибудь результату?

— Да.

— К какому же?

— К тому, какого я и ожидала. Теперь я принесла вам средство, которое наверняка исцелит и ваше тело, и ваш дух.

Карл вздрогнул. Ему пришло в голову: не находит ли мать, что он умирает слишком долго, и потому решила сознательно закончить неумышленно начатое злодейство.

— А на что оно действует? — спросил Карл, приподнимаясь на локте и глядя на Екатерину.

— На причину болезни, — ответила она.

— А в чем причина болезни?

— Выслушайте меня, сын мой, — сказала Екатерина. — Вы когда-нибудь слышали о том, что бывают тайные враги, которые убивают свою жертву на расстоянии.

— Железом или ядом? — спросил Карл, ни на секунду не спуская глаз с бесстрастного лица Екатерины.

— Нет, другими средствами, но не менее надежными и не менее страшными.

— Расскажите.

— Сын мой, вы верите в действие каббалистики и магии? — спросила флорентийка.

— Да, — ответил Карл.

— Так вот оттуда ваша болезнь и ваши страдания, — радостно заговорила Екатерина. — Враг вашего величества, не смея покуситься на вас прямо, замыслил погубить вас тайно. Против вашего величества он составил заговор, в особенности страшный тем, что в нем нет сообщников, и потому его почти невозможно раскрыть.

— Нет, нет! — воскликнул Карл, возмущенный таким лицемерием Екатерины.

— А вы поищите получше, сын мой, — сказала королева-мать, — вспомните некоторые попытки к бегству, которые должны были обеспечить безнаказанность убийце.

— Убийце?! — воскликнул Карл. — Вы говорите — убийце?! Стало быть, по-вашему, меня пытались убить?

Екатерина притворно закатила глаза, блестевшие кошачьим блеском, под верхние морщинистые веки.

— Да, сын мой, вы можете, конечно, сомневаться, но я-то знаю наверняка.

— Я никогда не сомневаюсь в том, что вы говорите, — язвительно сказал король. — Очень хотелось бы знать, каким же способом меня хотели убить?

— Если бы заговорщик, которого я назову… Да в глубине души вы, ваше величество, уже и сами его себе назвали… Если бы он, выставив свои батареи и уверенный в успехе, успел бежать, может быть, никто и никогда бы не узнал причину болезни вашего величества; но, к счастью, сир, вас оберегал ваш брат.

— Какой брат? — спросил Карл.

— Ваш брат Франсуа.

— Ах да! Правда, я все забываю, что у меня есть брат, — горько рассмеялся король. — Так вы говорите, мадам…

— Я говорю, что, к счастью, он раскрыл вашему величеству внешние проявления заговора. Но, как мальчик еще неопытный, он искал лишь следы обычного заговора, не понимая всей глубины преступления; я же искала доказательства гораздо большего злодейства, потому что я знаю, какой ум у этого преступника.

— Вот как! А ведь похоже на то, матушка, что вы имеете в виду короля Наваррского? — произнес Карл, желая знать, до чего дойдет ее флорентийское притворство. Екатерина лицемерно потупила глаза.

— Помнится, я велел его арестовать и посадить в Венсенский замок за ту проделку, о которой вы упомянули; а значит, он оказался еще преступнее, чем я думал?

— Вы чувствуете, как вас съедает лихорадка? — спросила Екатерина.

— Конечно, мадам, — ответил Карл, сдвинув брови.

— Вы чувствуете жар, который жжет вам внутренности?

— Да, мадам, — подтвердил король, все более мрачнея.

— А острые боли в голове, которые, как стрелы, ударяют вам в глаза и через них проникают в мозг?

— Да, да, мадам! Я чувствую все это! О-о! Вы отлично описываете мою болезнь!

— А достигается все это очень просто, — заявила флорентийка. — Взгляните…

Она вытащила из-под мантии какой-то предмет и подала королю.

Это была фигурка из желтоватого воска размером в шесть дюймов. На фигурке надето было платье с золотыми звездочками, а поверх платья — королевская мантия.

— При чем тут эта статуэтка? — спросил Карл.

— Посмотрите, что у нее на голове? — сказала Екатерина.

— Корона, — ответил Карл.

— А в сердце?

— Иголка.

— Вы разве не узнаете в этом самого себя?

— Меня?

— Да, вас, в короне и мантии.

— А кто сделал фигурку? — спросил Карл, утомленный этой комедией. — Разумеется, король Наваррский?

— Совсем нет, сир.

— Нет?! Тогда я вас не понимаю.

— Я говорю «нет», — возразила Екатерина, — так как иначе ваше величество могли бы подумать, что он сделал ее сам. Но если бы ваше величество поставили вопрос по-другому, я бы сказала — «да».

Карл не ответил. Он пытался понять, о чем думает эта женщина, душа которой оставалась для него загадкой, сколько он ни пытался ее разгадать.

— Сир, — продолжала Екатерина, — благодаря стараниям главного прокурора Лягеля эта статуэтка была найдена в комнате человека, который во время соколиной охоты держал наготове запасную лошадь для короля Наваррского.

— У месье де Ла Моля? — спросил Карл.

— Да! И будьте добры, взгляните еще раз на стальную иглу, которая прокалывает сердце, и посмотрите, какая буква написана на привязанной к ней бумажке.

— Я вижу букву М, — ответил Карл.

— Это значит смерть — такова магическая формула. Преступник пишет, с какой целью он наносит ранку статуэтке. Если бы он хотел навлечь безумие, как это сделал герцог Бретонский с Карлом Шестым, он бы вонзил иголку в голову и вместо М написал Ф20.

— Итак, — промолвил Карл IX, — по вашему мнению, мадам, на мою жизнь посягал Ла Моль?

— Да… постольку, поскольку кинжал посягает на чье-нибудь сердце, но ведь кинжал направляет какая-то рука.

— Так это и есть причина моей болезни? Значит, как только чары будут уничтожены, болезнь пройдет? Но как это сделать? — поинтересовался Карл. — Вы моя добрая мать, вы-то, конечно, знаете — как? Вы всю жизнь занимались этим делом, а я, не в пример вам, очень невежествен в каббалистике и магии.

— Со смертью преступника его чары теряют силу; и как только смерть разрушит чары, в тот же день пройдет болезнь. Все очень просто, — сказала Екатерина.

— Вот как? — удивленно спросил Карл.

— Да; неужели вы этого не знаете?

— Я не колдун, — ответил Карл.

— Но теперь вы убедились, что это так?

— Конечно.

— И ваше беспокойство теперь исчезнет?

— Вполне.

— Вы говорите это из любезности?

— Нет, матушка, от души.

Екатерина повеселела.

— Слава богу! — воскликнула она, как будто верила в Бога.

— Да, слава богу! — иронически повторил Карл. — Теперь я знаю, кто виновник моего недуга и кого надо наказать.

— Мы и накажем…

— …месье де Ла Моля: ведь вы сказали, что виновник — он?

— Я сказала, что он — орудие.

— Хорошо, сначала Ла Моля — он самый главный, — ответил Карл. — Все эти болезненные приступы, которые меня одолевают, могут вызвать при дворе опасные подозрения. Требуется немедленно пролить свет на это дело и открыть истину.

— Итак, месье де Ла Моль…

— Да, — перебил ее Карл, — он вполне подходит на роль виновного. Я согласен, начнем с него: а если у него есть сообщник, так он его выдаст.

«Да, — сказала про себя Екатерина, — а если сам не выдаст, так его заставят это сделать. У нас для этого есть средства, которые действуют безотказно».

Затем она встала и спросила Карла:

— Сир, вы разрешите приступить к следствию?

— И как можно скорее, я очень этого хочу, — ответил король.

Екатерина пожала ему руку, не поняв, почему она так дрогнула, и вышла, не слыша раздавшегося ей вслед язвительного смеха, а за ним — ужасного ругательства.

Карл сейчас же спохватился: не опасно ли предоставлять свободу действия подобной женщине, которая за несколько часов натворит такого, чего уже не исправишь?

Но в ту минуту, когда король, следя глазами за уходившей матерью, убедился, что портьера за ней опустилась, он услышал сзади себя какой-то шорох и, обернувшись, увидел Маргариту, которая приподняла ковер, закрывавший проход в комнату кормилицы.

Бледность, блуждающий взгляд, тяжело дышавшая грудь выдавали сильное волнение Маргариты.

— О сир, сир! — воскликнула она, кидаясь к ложу брата. — Вы же знаете, что она лжет!

— Кто «она»? — спросил Карл.

— Слушайте, Шарль! Это, разумеется, ужасно — обвинять собственную мать! Но я подозревала, что она осталась у вас с целью окончательно погубить их. Клянусь вам своей душой и вашей, что она лжет!

— Погубить?! Кого она хочет погубить?..

Оба инстинктивно говорили шепотом, точно боялись услышать самих себя.

— Прежде всего вашего Анрио, который вас любит, предан вам больше всех.

— Ты так думаешь, Марго?

— О сир, я в этом уверена.

— И я тоже, — ответил Карл.

— Брат, если вы в этом уверены, — с удивлением сказала Маргарита, — почему же вы приказали арестовать его и посадить в Венсенский замок?

— Потому что он сам просил об этом.

— Он сам просил, сир?

— Да, у Анрио возникают своеобразные идеи. Может быть, он прав: одно из его соображений заключается в том, что ему безопаснее находиться в немилости, чем быть обласканным, дальше от меня, чем ближе, в Венсенском замке, чем в Лувре.

— Увы, понимаю, — сказала Маргарита. — Так он там в безопасности?

— Еще бы! Что может быть безопаснее, если Болье отвечает за его жизнь головой.

— О, спасибо, брат мой, спасибо за Генриха! Но…

— …но что?

— Там есть еще другой человек, сир… и, может быть, с моей стороны это неблагоразумно, но я очень озабочена его судьбой.

— А кто он?

— Сир, пожалейте меня… я вряд ли решусь назвать его моему брату… и не посмею произнести его имя королю.

— Месье де Ла Моль, наверно? — спросил Карл.

— Увы, да! — ответила Маргарита, — Когда-то вы собирались его убить, сир, и только чудом он избег вашей королевской мести.

— Так было, Маргарита, когда он совершил только одно преступление; а теперь, когда за ним числятся два…

— Сир, во втором он невиновен.

— Бедная Марго, разве ты не слышала, что говорила наша милая матушка?

— О, Шарль, я же сказала, что она лжет, — произнесла Маргарита, понизив голос.

— Вам, может быть, не известно о существовании некоей восковой фигурки, изъятой у месье де Ла Моля?

— Известно, брат мой.

— И то, что сердце этой фигурки проткнуто иглой, и то, что к этой иголке прикреплен флажок с буквой М?

— И это знаю.

— И то, что у этой фигурки на плечах королевская мантия, а на голове корона?

— Все знаю.

— И что вы на это скажете?

— Скажу, что эта фигурка с королевской мантией на плечах и с короной на голове изображает женщину, а не мужчину.

— Вот что! — сказал Карл. — А игла, пронзающая сердце?

— Это чародейство, направленное на то, чтобы пробудить к себе любовь женщины, а не лишить кого-то жизни.

— А буква М?

— Она обозначает вовсе не «смерть», как утверждает королева-мать.

— Что же она обозначает? — спросил Карл.

— Она обозначает… обозначает имя женщины, которую любил Ла Моль.

— А как зовут ее?

— Братец, ее зовут Маргарита, — сказала королева Наваррская, падая на колени перед ложем короля; она взяла его руку и прижала к ней залитое слезами лицо.

— Тише, сестра! — сказал Карл, настороженно оглядываясь. — Ведь если вы слышали, то и вас могут услышать!

— Все равно! — ответила Маргарита, подняв голову. — Пусть меня слышит хоть весь мир! Я перед всем миром заявлю, что подло, воспользовавшись любовью дворянина, марать его честное имя подозрением в убийстве.

— Марго, а если я тебе скажу, что знаю так же хорошо, как ты, что правда и что неправда?

— Брат?!

— Если я тебе скажу, что Ла Моль невиновен?

— Вы это знаете?

— Если я тебе скажу, кто истинный виновник?

— Истинный виновник?! — воскликнула Маргарита. — Так, значит, это все-таки преступление?

— Да. Вольно или невольно, но преступление совершено.

— Против вас?

— Против меня.

— Не может быть!

— Не может быть?.. Посмотри на меня, Марго.

Маргарита вгляделась в брата и даже вздрогнула, увидев, до какой степени он бледен.

— Марго, мне не прожить и трех месяцев, — сказал Карл.

— Вам, брат мой?! Тебе, мой Шарль?! — воскликнула сестра.

— Меня отравили, Марго.

Маргарита вскрикнула.

— Молчи, — сказал Карл, — необходимо, чтобы все думали, будто я умираю от колдовства.

— А вы знаете виновника?

— Знаю.

— Вы сказали, что это — не Ла Моль?

— Нет, не он.

— Конечно, и не Генрих!.. Великий боже! Неужели это…

— Кто?

— Мой брат… Франсуа?.. — прошептала Маргарита.

— Возможно.

— Или же, или же… — Маргарита понизила голос, точно сама испугавшись того, что сейчас скажет, — или же… наша мать?..

Карл промолчал.

Королева посмотрела на него, прочла в его взгляде утвердительный ответ и, снова упав на колени, бессильно прислонилась к сиденью кресла.

— Боже мой! Боже мой! — шептала она. — Это немыслимо!

— Немыслимо! — сказал Карл с визгливым смехом. — Жаль, что здесь нет Рене, а то бы он рассказал тебе целую историю.

— Рене?

— Да. Он рассказал бы, например, как одна женщина, которой он ни в чем не смеет отказать, попросила у него охотничью книгу из его библиотеки; как каждую страницу этой книги пропитала сильным ядом; как этот яд, предназначенный не знаю для кого, проник, игрою случая или Божьим попущением, в другого, а не в того, кому предназначался… Но Рене здесь нет, а если хочешь взглянуть на эту книгу, то она там, в моей Оружейной; на ее страницах осталось столько яду, что хватит уморить еще двадцать человек, а надпись, сделанная рукой флорентийца, скажет тебе, что он лично отдал книгу своей соотечественнице.

— Тише, Шарль, тише! — вздрогнула Маргарита.

— Теперь ты сама видишь, как важно, чтобы все думали, будто я умираю от колдовства.

— Но это же несправедливо, это ужасно! Пощадите! Пощадите! Вы же знаете, что он невиновен!

— Да, знаю, но надо, чтобы он был виновен. Переживи смерть своего возлюбленного: это ничто в сравнении с честью французского королевского дома. Ведь я переживаю свой конец безмолвно, чтобы со мной умерла и тайна.

Маргарита опустила голову, поняв, что от короля нельзя ждать спасения Ла Моля, и вышла вся в слезах, не возлагая больше надежды ни на кого, кроме самой себя.

Как и предвидел Карл, Екатерина не стала терять ни минуты; она сейчас же написала главному королевскому прокурору Лягелю письмо, которое, сохранилось до нашего времени и проливает свет на это дело:

«Господин прокурор, сегодня вечером мне сказали, что Ла Моль совершил святотатство. В его городской квартире найдено много предосудительных бумаг и книг. Прошу вас вызвать председателя суда и как можно скорее приступить к следствию по делу о восковой фигурке, пронзенной в сердце, — деянию, направленному им против короля.

Екатерина».

20 По-французски смерть — mort (мор); безумие — folie (фоли).

VI

Незримые щиты

На следующий день после получения письма Екатерины комендант Венсенского замка вошел к Коконнасу в сопровождении внушительной свиты, состоявшей из двух алебардщиков и четырех личностей в черном одеянии.

Заключенному предложили сойти в зал, где его ждали прокурор Лягель и двое судей, чтобы произвести допрос на основании инструкций, данных Екатериной.

За неделю, проведенную в тюрьме, пьемонтец многое обдумал; каждый день он недолго виделся с Ла Молем благодаря усердию их тюремщика, который оказался верен своему слову и регулярно устраивал им свидания, по всей вероятности, не только ради человеколюбия; но, кроме этих встреч с Ла Молем, когда они согласовали свое поведение на суде, решив отрицать все, Коконнас убедил себя, что при известной ловкости его дело примет хороший оборот; обвинения против них лично были не более серьезны, чем обвинения против других. Генрих и Маргарита не пытались убежать, следовательно, ни Ла Моля, ни его нельзя было обвинить в пособничестве при попытке к бегству. Коконнас не знал, что король Наваррский находился в том же замке, а любезность их тюремщика внушила ему мысль, что над его головой простерлись какие-то защитные покровы, и он назвал их «незримыми щитами».

До сих пор на всех допросах речь шла о намерениях короля Наваррского, планах бегства и участия, которое должны были принять в этом бегстве оба друга. На все подобные вопросы Коконнас отвечал более чем туманно и очень ловко. Он и на этот раз готовился ответить в том же духе, заранее продумав свои ответы, но сразу увидел, что допрос перенесен в другую область. Разговор шел о том, один или несколько раз они были у Рене, одну или несколько фигурок заказывал Ла Моль.

Коконнас, готовивший себя к другому, решил, что обвинение становится значительно слабее, поскольку речь шла уже не об измене королю, а о том, кто делал статуэтку королевы, да и статуэтку-то размером в каких-нибудь шесть дюймов. Поэтому он очень весело ответил, что и он, и его друг уже давно перестали играть в куклы, и с удовольствием заметил, что его ответы несколько раз вызывали у судей смех. Тогда еще не было сказано стихами: «Я засмеялся и стал безоружен»; но в прозе это говорилось часто. Поэтому Коконнас вообразил себе, что, заставив судей смеяться, он уже наполовину их обезоружил.

После допроса пьемонтец поднялся к себе в камеру, шумя и распевая — специально для того, чтобы Ла Моль вывел из этого благоприятное заключение о ходе следствия.

Ла Моля тоже отвели вниз. Как и Коконнас, он тоже очень удивился тому, что обвинение сошло с прежнего пути и направилось совсем в другую сторону. Его спросили о посещениях лавки Рене. Ла Моль ответил, что был там один раз. Его спросили, не тогда ли он заказал восковую статуэтку. Он ответил, что Рене показал ему уже готовую фигурку. Его спросили, что представляет собой эта фигурка. Он ответил, что это женская фигура. Его спросили, не имело ли колдовство целью причинить смерть данному лицу. Он ответил, что хотел вызвать к себе любовь изображенной женщины.

Подобные вопросы задавались ему и так и сяк — на множество ладов; но как бы они ни задавались, Ла Моль все время давал одни и те же ответы. Судьи переглянулись в нерешительности, не зная, ни что еще сказать, ни что им делать с таким прямодушным человеком, но записка, принесенная прокурору, вывела их из затруднения.

В записке было сказано:

«Если обвиняемый будет отрицать, прибегните к пытке.

Е.».

Прокурор сунул записку в карман, улыбнулся Ла Молю и учтиво отправил его обратно. Граф вернулся к себе в камеру если и не такой веселый, то почти такой же спокойный, как и его друг.

— Мне думается, все идет хорошо, — сказал он.

Час спустя Ла Моль услышал шаги и увидел записку, пролезавшую под дверь, но не видел, чья рука двигала ее; он был уверен, что это послание передает тюремщик.

Вид записки пробудил в его душе надежду, проникнутую почти таким же горьким чувством, как разочарование: у него появилась мысль, что это пишет Маргарита, от которой после его ареста не было никаких вестей. Ла Моль с трепетом схватил записку и, разглядев почерк, едва не умер от радости.

«Мужайтесь, — говорилось в ней, — я позабочусь о вас».

— О, если так, то я спасен! — воскликнул молодой человек, покрывая поцелуями бумагу, которой касалась милая рука.

Для того чтобы Ла Моль понял значение этой записки и поверил в то, что Коконнас назвал «незримыми щитами», — для этого нам надо вернуться в тот домик и в ту комнату, где столько сцен упоительного счастья, столько ароматов еще не испарившихся духов, столько чарующих воспоминаний стали теперь источником мучительной тоски, охватившей женщину, которая полулежала на бархатных подушках.

— Быть королевой, быть сильной, молодой, богатой, красивой — и так страдать! — восклицала женщина. — О, это нестерпимо!

От возбуждения она вставала, начинала ходить, неожиданно останавливалась, прижималась горячим лбом к холодному мрамору, снова поднимала бледное заплаканное лицо, ломала руки и от изнеможения падала в кресло.

Вдруг занавеска, отделявшая покои, выходившие в переулок Клош-Персе, от покоев, выходивших в переулок Тизон, приподнялась, что-то шелковисто прошелестело по панели, и на пороге появилась герцогиня Неверская.

— О, наконец-то! — промолвила Маргарита. — Я уж думала, что никогда не дождусь тебя! Ну! Какие новости?

— Плохие, плохие, милая подруга. Екатерина сама руководит следствием; она и сейчас в Венсенском замке.

— А Рене?

— Арестован.

— Прежде чем ты успела с ним поговорить?

— Да.

— А наши узники?

— О них я кое-что узнала.

— От тюремщика?

— Как всегда.

— И что же?

— Каждый день они говорят друг с другом. Позавчера их обыскали. Ла Моль разбил твой портрет, чтобы не отдавать его.

— Милый Ла Моль!

— Аннибал смеялся прямо в лицо инквизиторам.

— Какой молодчина Аннибал! Дальше?

— Сегодня их расспрашивали о бегстве короля, о планах восстания в Наварре, но они ничего не сказали.

— О, я знала, что они будут молчать; но и молчание и признание губит их одинаково.

— Да, но мы их спасем.

— Тебе удалось что-то сделать?

— Со вчерашнего дня я только этим и занималась.

— И что же?

— Я только что заключила сделку с Болье. Ах, милая королева, что это за несговорчивый человек и какой скряга! Их свобода будет стоить одной человеческой жизни и триста тысяч экю.

— Ты говоришь — несговорчивый и скряга… А он требует одной человеческой жизни и триста тысяч экю… Да это даром!

— Даром?.. Триста тысяч экю? Да все твои и мои драгоценности этого не стоят.

— О! За этим дело не станет. Заплатит король Наваррский, заплатит герцог Алансонский, заплатит мой брат Карл или разве…

— Брось! Ты рассуждаешь, как безумная. Эти триста тысяч у меня есть.

— У тебя?

— Да, у меня.

— Где же ты их взяла?

— Да вот взяла!

— Это тайна?

— Для всех, кроме тебя.

— О боже мой! Не украла же ты их? — спросила Маргарита, улыбаясь сквозь слезы.

— Сейчас увидишь.

— Посмотрим.

— Помнишь ты этого противного Нантуйе?

— Богача, ростовщика?

— Да, его.

— Дальше?

— Дальше то, что в один прекрасный день Нантуйе увидел одну даму, блондинку с зелеными глазами, в прическе, украшенной тремя рубинами — один на лбу, два у висков, что очень шло даме; не зная, что дама герцогиня, этот ростовщик воскликнул: «За право поцеловать туда, где горят эти три рубина, я выращу на их месте три алмаза по сто тысяч экю каждый».

— Дальше, Анриетта.

— Дальше, дорогая, алмазы выросли и… проданы!

— Ах! Анриетта! Анриетта! — пожурила Маргарита.

— Вот еще! — воскликнула герцогиня с наивным и в то же время величественным бесстыдством, характерным для женщин той эпохи. — Вот еще! Я же люблю Аннибала!

— Это верно, ты его очень любишь, и даже чересчур! — ответила Маргарита, улыбаясь и краснея, но все-таки пожала ей руку.

— И вот, — продолжала Анриетта, — благодаря нашим трем алмазам у нас есть триста тысяч экю и нужный человек.

— Человек? Какой человек?

— Ну, которого должны убить: ты забыла, что надо убить человека?

— И ты нашла такого человека?

— Конечно.

— За эту цену? — усмехнувшись, спросила Маргарита.

— За эту цену?! Да за такие деньги я нашла бы тысячу! — ответила Анриетта. — Нет, нет, всего за пятьсот экю.

— И ты отыскала человека, который за пятьсот экю согласился, чтобы его убили?

— Что поделаешь? Жить надо!

— Милый друг, я перестаю тебя понимать; наше положение не из таких, чтобы терять время на разгадки твоих загадок. Говори яснее.

— Так слушай: тюремщик, которому поручен надзор за Ла Молем и Коконнасом, — бывший солдат и знает толк в ранах; он согласен помочь нам спасти наших друзей, но не хочет терять место. Умело нанесенный кинжалом удар устроит это дело; его вознаградим мы, да и государство выплатит ему вознаграждение за увечье. Таким образом этот милый человек загребет деньги обеими руками.

— Все это хорошо, — сказала Маргарита, — но ведь удар кинжалом…

— Не беспокойся! Аннибал сумеет это сделать.

— Верно, на него можно положиться! — смеясь, ответила королева. — Он нанес Ла Молю три удара и шпагой и кинжалом, а Ла Моль не умер!

— Злая! Пожалуй, ты не стоишь того, чтобы тебе рассказывать.

— О нет, нет! Умоляю тебя, расскажи, что дальше. Как же мы их спасем?

— Вот как: единственное место, куда могут проникнуть женщины, которые не являются узницами, — это часовня в замке. Нас прячут в алтаре; под покровом престола они находят два кинжала; дверь в ризницу будет заранее отперта. Коконнас ударяет кинжалом своего тюремщика, тот падает и притворяется мертвым; мы выбегаем, набрасываем каждому из наших друзей плащ на плечи, бежим вместе с ними в дверь ризницы, а так как пароль будет нам известен, то беспрепятственно выходим.

— А потом что?

— У ворот их ждут две лошади; они вскакивают на лошадей, переезжают границу Иль-де-Франса и попадают в Лотарингию, откуда время от времени будут приезжать сюда инкогнито.

— О, ты вернула меня к жизни! — сказала Маргарита. — Значит, мы их спасем!

— Почти ручаюсь.

— А скоро?

— Дня через три-четыре. Болье предупредит нас.

— Но если кто-нибудь в окрестностях Венсена тебя узнает, это ведь может повредить нашему проекту?

— А как меня узнать? Я выхожу из дому в одеянии монахини, под покрывалом; и благодаря этому меня не узнаешь, даже столкнувшись нос к носу.

— Чем больше предосторожностей, тем надежней.

— Знаю. «Дьявольщина!» — как сказал бы бедный Аннибал.

— А что король Наваррский, ты справлялась?

— Разумеется, справлялась.

— И что же?

— По-видимому, он еще никогда не бывал так доволен, — поет, смеется, ест с удовольствием и просит только об одном: чтобы его получше стерегли!

— Правильно! А что моя мать?

— Я уже сказала: всеми силами торопит судопроизводство.

— Относительно нас она ничего не подозревает?

— Как она может что-нибудь подозревать? Те, кто посвящен в наши планы, заинтересованы в соблюдении тайны. Ах да! Как я узнала, она велела передать судьям города Парижа, чтобы они были наготове.

— Давай действовать быстрее, Анриетта. Если наших бедных узников переведут в другую тюрьму, придется все начинать сначала.

— Не беспокойся, я сама не меньше тебя стремлюсь увидеть их подальше от тюрьмы.

— О, это я знаю! Спасибо, сто раз спасибо за то, что ты сделала для их спасения!

— Прощай, Маргарита! Опять иду в поход.

— А Болье надежен?

— Думаю.

— А тюремщик?

— Он обещал.

— А лошади?

— Я выберу самых лучших из конюшни герцога Неверского.

— Обожаю тебя, Анриетта!

И Маргарита кинулась на шею своей подруге, после чего они расстались, пообещав друг другу встречаться каждый день в том же месте и в то же время.

Вот два очаровательных и преданных создания, которых пьемонтец справедливо называл «незримыми щитами».

VII

Судьи

Когда приятели встретились после первого допроса о восковой фигурке, Коконнас сказал Ла Молю:

— Ну, дорогой друг, по-моему, все идет прекрасно, и в ближайшее время судьи сами откажутся от нас, а это совсем не то, что отказ врачей: врач тогда отказывается от больного, когда уже нет только надежды его спасти; если же судья отказывается от обвиняемого — это значит, что у судьи нет надежды отрубить ему голову.

— Да, — ответил Ла Моль, — мне даже думается, что эта учтивость и обходительность тюремщиков, эти сговорчивые двери наших камер — все дело преданных нам подруг; по крайней мере я просто не узнаю Болье — судя по тому, что я о нем слышал.

— Нет, я-то его очень узнаю, — возразил Коконнас, — но только это дорого стоило; да о чем тут говорить: одна — принцесса, другая — королева; обе богаты, а лучшего случая употребить на благо свои деньги у них не будет. Теперь вкратце повторим наше задание: нас отводят в часовню, оставляют там под охраной нашего тюремщика; в условленном месте мы находим кинжалы, я протыкаю живот тюремщику…

— О нет, нет, только не в живот, — так ты его лишишь пятисот экю; бей в руку.

— В руку? Нет, так беднягу только подведешь! Сразу увидят, что у нас с ним сговор. Нет, нет, надо в правый бок, вскользь по ребрам; такой удар похож на настоящий, но безвреден.

— Ладно, пусть так, а затем…

— …затем ты завалишь входную дверь скамейками; наши принцессы выбегут из алтаря, и Анриетта откроет дверку ризницы. Честное слово, обожаю Анриетту; наверно, она мне изменила, если я взялся за ум.

— А затем мы скачем в лес, — сказал Ла Моль тем вибрирующим голосом, который звучит, как музыка. — Каждому из нас довольно одного поцелуя, чтобы стать веселым и сильным. Ты представляешь себе, Аннибал, как мы несемся, пригнувшись к нашим быстрым скакунам, а сердце сладко замирает? О, этот страх в предчувствии опасности! Как он хорош на воле, когда у тебя сбоку хорошая шпага, когда кричишь «ура», давая шпоры своему коню, а он при каждом крике наддает и уже не скачет, а летит!

— Да, Ла Моль, но что ты скажешь о прелестях страха в четырех стенах? Должен тебе сказать, что не нахожу в этом ничего хорошего. Когда бледная физиономия Болье впервые появилась в моей камере, а позади него блеснули алебарды и зловеще лязгнула сталь о сталь, — клянусь тебе, я сразу же подумал о герцоге Алансонском и так и ждал появления его мерзкой рожи между двумя противными башками алебардщиков. Я ошибся, и это было моим единственным утешением; но все же их посещение не прошло бесследно: ночью я увидел герцога во сне.

— Да, — сказал Ла Моль, предаваясь сладостным размышлениям и почти не слушая своего друга, увлеченного собственным рассказом, — да, они все предусмотрели, даже место нашего пребывания. Мы едем в Лотарингию, дорогой друг. Честно говоря, я бы предпочел Наварру; там я был бы у «нее», но Наварра слишком далеко, Нанси удобнее, мы будем всего в восьмидесяти милях от Парижа. Знаешь, Аннибал, когда я буду выходить отсюда, о чем я буду сожалеть?

— Нет, честное слово… Что касается меня, так все сожаления я оставлю здесь.

— Мне будет жаль, что мы не сможем взять с собой этого почтенного тюремщика, вместо того чтобы его…

— Да он сам не захочет, — возразил Коконнас, — он слишком много потеряет: подумай, пятьсот экю от нас да вознаграждение от правительства, а может быть, и повышение по службе. Как этот молодец будет хорошо жить, когда я его убью! А что с тобой?

— Так… ничего… У меня мелькнула одна мысль.

— Видно, не очень веселая, то-то ты побледнел?

— Я спрашиваю себя: а зачем нас поведут в часовню?

— Как зачем? Для причастия, — заявил Коконнас. — Думаю, что так.

— Нет, — сказал Ла Моль, — в часовню водят только осужденных на смерть или после пытки.

— Ого! Это стоит разузнать, — заявил Коконнас, тоже побледнев. — Спросим доброго человека, которого мне придется потрошить. Эй! Друг! Ключарь!

— Вы меня звали, месье? — спросил тюремщик, карауливший на верхних ступенях лестницы.

— Да, поди сюда.

— Вот я.

— Условлено, что мы бежим из часовни, так ведь?

— Тс! — произнес ключарь, с ужасом оглядываясь.

— Будь спокоен, нас никто не слышит.

— Да, месье, из часовни.

— Значит, нас поведут в часовню?

— Конечно, таков обычай.

— Так это обычай?

— Да, после вынесения смертного приговора осужденным полагается провести ночь накануне казни в часовне.

Коконнас и Ла Моль вздрогнули и посмотрели друг на друга.

— Вы полагаете, что нас приговорят к смертной казни? — спросил Ла Моль.

— Непременно… да вы и сами думаете то же.

— Почему ты так считаешь?

— Конечно… если бы вы думали иначе, вы бы не стали готовиться к побегу.

— А знаешь, он рассуждает очень здраво, — заметил Коконнас.

— Да… по крайней мере, теперь я знаю, что мы играем, как видно, в опасную игру, — ответил Ла Моль.

— А я-то, — сказал тюремщик, — думаете, не рискую? А вдруг месье от волнения ошибется и ударит не в тот бок!..

— Э, дьявольщина! Я бы хотел быть на твоем месте, — возразил Коконнас, — чтобы иметь дело только с этой рукой и только с тем железом, которым я тебя коснусь.

— Смертный приговор! — тихо произнес Ла Моль. — Нет, это невозможно!

— Невозможно? Почему же? — простодушно спросил тюремщик.

— Тс-с! — произнес Коконнас. — Мне показалось, что внизу отворили дверь.

— Верно, — волнуясь, подтвердил тюремщик. — По камерам, месье, скорее!

— А как вы думаете, когда нам вынесут приговор? — спросил Ла Моль.

— Самое позднее — завтра. Но не беспокойтесь: тех, кого надо, предупредят.

— Тогда обнимем друг друга и простимся с этими стенами.

Друзья горячо обнялись и вернулись в свои камеры: Ла Моль — вздыхая, Коконнас — что-то напевая.

До семи часов вечера ничего нового не произошло. На Венсенскую башню надвинулась темная, дождливая ночь — самая подходящая для бегства. Коконнасу принесли обычный ужин, и он с аппетитом поужинал, предвкушая удовольствие вымокнуть под дождем, хлеставшем по стенам замка. Он уже готовился заснуть под глухой, однообразный шум ветра, к которому не раз прислушивался с незнакомым до тюрьмы тоскливым чувством, как вдруг ему показалось, что ветер как-то необычно стал поддувать под двери, да и печь гудела с большей яростью, чем в другое время: так бывало каждый раз, когда открывали верхние камеры, а в особенности — камеру напротив. По этому признаку Коконнас всегда знал, что тюремщик выходит от Ла Моля и сейчас зайдет к нему.

Однако на этот раз Аннибал тщетно вытягивал шею и напрягал слух. Время шло, а к нему никто не приходил.

«Странно, — рассуждал Коконнас, — у Ла Моля открыли дверь, а у меня нет. Быть может, его вызвали на допрос? Или он заболел? Что это значит?»

Для узника все может стать источником радости и надежды, но также подозрения и тревоги.

Прошло полчаса, час, полтора. Коконнас с досады начал засыпать, как вдруг услышал лязг ключа в замочной скважине и вскочил с постели.

«Эге! Неужели пришел час освобождения и нас отведут в часовню без приговора? — подумал он. — Дьявольщина! Какое наслаждение бежать в такую ночь, когда ни зги не видно: лишь бы лошади хорошо видели».

Он весело собрался расспросить обо всем тюремщика, но увидел, что тюремщик приложил палец к губам и весьма красноречиво скосил глаза. Действительно, за его спиной слышался шорох и виднелись тени. Наконец он разглядел в темноте две каски, благодаря тому, что свет дымной свечи заиграл на той и на другой золотистым бликом.

— Ого! К чему бы эта ужасная свита? — шепотом спросил он. — Куда мы идем?

Тюремщик ответил только вздохом, очень похожим на стон.

— Дьявольщина! Что за несносная жизнь! Все время какие-то крайности, никакой твердой опоры, то барахтаешься в воде на глубине ста футов, то летаешь над облаками — ничего среднего! Слушайте, куда мы идем?

— Месье, следуйте за алебардщиками, — сказал картавый голос, показавший Коконнасу, что замеченных им солдат сопровождал какой-то судебный пристав.

— А месье де Ла Моль? — спросил пьемонтец. — Где он? Что с ним?

— Следуйте за алебардщиками, — ответил тот же картавый голос.

Надо было повиноваться. Коконнас вышел из своей камеры и увидел обладателя неприятного голоса, человека в черном одеянии. Это был пристав, маленький горбун. Вероятно, он пошел по судейской части, чтобы скрыть под длинным черным одеянием другой свой недостаток: у него одна нога была короче другой.

Пьемонтец стал медленно спускаться по винтовой лестнице. На втором этаже конвой остановился.

— Спуститься-то спустились, но не настолько, насколько нужно, — прошептал Коконнас.

Отворилась дверь. У пьемонтца было рысье зрение и чутье ищейки; он сразу разглядел в темноте судей и силуэт какого-то человека с голыми руками, при виде которого у него выступил на лбу пот. Тем не менее он придал себе веселый вид, склонил голову слегка налево, как предписывалось хорошим тоном тех времен, и, подбоченясь, вошел в зал.

Кто-то отдернул занавес, и Коконнас действительно увидел судей и повытчиков. В нескольких шагах от них на скамейке сидел Ла Моль.

Пьемонтца подвели к судьям. Он встал против них, с улыбкой кивнул головой Ла Молю и стал ждать вопросов.

— Как ваше имя, месье? — спросил председатель суда.

— Марк-Аннибал де Коконнас, — ответил Коконнас с предельной любезностью, — граф де Монпантье, Шено и других мест; но я думаю, что наши звания и общественное положение известны.

— Где вы родились?

— В Сен-Коломбане, близ Сузы.

— Сколько вам лет?

— Двадцать семь лет и три месяца.

— Хорошо, — сказал председатель.

«По-видимому, ему это понравилось», — подумал Коконнас.

Молча дождавшись, пока повытчик запишет ответы обвиняемого, председатель продолжил:

— Теперь скажите, с какой целью вы бросили службу у герцога Алансонского?

— Чтобы быть вместе с месье де Ла Молем, моим другом, который бросил службу за несколько дней до меня.

— Что вы делали на охоте, когда вас арестовали?

— Как — что?.. Охотился, — ответил Коконнас.

— Король тоже был на этой охоте и почувствовал там первые приступы той болезни, которой он болен в настоящее время.

— Относительно этого я ничего не могу сказать, потому что был далеко от короля. Я даже не знал, что он чем-то заболел.

Судьи переглянулись с недоверчивой усмешкой.

— А-а! Вы не знали?.. — спросил председатель.

— Да, месье, я очень сожалею о болезни короля. Хотя французский король и не является моим королем, но я чувствую к нему большую симпатию.

— В самом деле?

— Честное слово! Не то что к его брату, герцогу Алансонскому. Признаюсь, его я…

— Герцог Алансонский тут ни при чем, — перебил его председатель, — речь идет о его величестве…

— Я уже сказал вам, что я его покорнейший слуга, — ответил Коконнас с очаровательной развязностью, принимая небрежную позу.

— Если вы, как утверждаете, действительно слуга его величества, то не скажете ли суду, что вам известно о чародейской статуэтке?

— А! Вот что! Как видно, мы опять принимаемся за статуэтку?

— Да, месье, а вам это не нравится?

— Совсем напротив! Это мне больше по вкусу. Давайте.

— Почему эта статуэтка оказалась у месье де Ла Моля?

— У месье де Ла Моля? Вы хотите сказать: у Рене?

— Вы, значит, признаете, что она существует?

— Пусть мне ее покажут.

— Вот она. Это та самая, которая вам известна?

— И очень хорошо.

— Повытчик, запишите, — сказал председатель. — Обвиняемый признался, что видел эту статуэтку у месье де Ла Моля.

— Нет, нет, — возразил Коконнас, — давайте не путать! Видел у Рене.

— Пусть будет — у Рене. Когда?

— Единственный раз, когда я и месье де Ла Моль были у Рене.

— Вы, значит, признаете, что вместе с месье де Ла Молем были у Рене?

— Я этого никогда и не скрывал.

— Повытчик, запишите: обвиняемый признался, что был у Рене в целях колдовства.

— Эй, эй! Потише, потише, господин председатель! Умерьте ваш пыл, будьте любезны, об этом я не произнес ни звука.

— Вы отрицаете, что были у Рене в целях колдовства?

— Отрицаю. Колдовство имело место случайно, без предварительного умысла.

— Но оно имело место?

— Я не могу отрицать того, что происходило нечто похожее на ворожбу.

— Повытчик, пишите: обвиняемый признался, что у Рене имела место ворожба против жизни короля.

— Как против жизни короля? Это мерзкая ложь! Никогда никакой ворожбы против жизни короля не было!

— Вот видите, господа, — сказал Ла Моль.

— Молчать! — приказал председатель; затем, обернувшись к повытчику, продолжал: — Против жизни короля. Записали?

— Да нет же, нет, — возразил Коконнас. — Да и статуэтка изображает вовсе не мужчину, а женщину.

— Что я вам говорил, господа? — вмешался Ла Моль.

— Месье де Ла Моль, вы будете отвечать, когда вас спросят, — произнес председатель, — так что не мешайте допрашивать других. Итак, вы утверждаете, что это женщина?

— Конечно, утверждаю.

— Почему же на ней корона и королевская мантия?

— Да очень просто, — ответил Коконнас, — потому что она…

Ла Моль встал с места и приложил палец к губам. «Верно, — подумал Коконнас. — Но что бы такое рассказать, что удовлетворило бы господ судей?»

— Вы продолжаете настаивать, что эта статуэтка изображает женщину?

— Да, разумеется, настаиваю.

— Но отказываетесь говорить, кто эта женщина.

— Это моя соотечественница, — вмешался Ла Моль, — которую я любил и хотел, чтобы и она меня полюбила.

— Допрашивают не вас, месье де Ла Моль, — заметил председатель. — Молчите, или вам заткнут рот.

— …заткнут рот?! — воскликнул Коконнас. — Как вы сказали, господин в черном? Заткнут рот моему другу?.. Дворянину? Ну-ка?

— Введите Рене, — распорядился главный прокурор Лягель.

— Да, да, введите Рене, — сказал Коконнас, — посмотрим, кто прав: вы трое или мы двое…

Рене вошел, бледный, постаревший, почти неузнаваемый, согнувшийся под гнетом преступления, которое он собирался совершить, — еще более тяжкого, чем совершенные им ранее.

— Мэтр Рене, — спросил председатель, — узнаете ли вы вот этих двух обвиняемых?

— Да, месье, — ответил Рене голосом, выдававшим сильное волнение.

— Где вы их видели?

— В разных местах, в том числе и у меня.

— Сколько раз они у вас были?

— Один раз.

По мере того как Рене говорил, лицо Коконнаса все больше прояснялось; лицо Ла Моля, наоборот, оставалось строгим, как будто он предчувствовал дальнейшее.

— Зачем они приходили к вам?

Флорентиец, казалось, какое-то мгновение колебался.

— Чтобы заказать восковую фигурку, — ответил он.

— Простите, простите, мэтр Рене, — вмешался Коконнас, — вы ошибаетесь.

— Молчать! — сказал председатель; затем, обращаясь к Рене, спросил: — Эта фигурка изображает мужчину или женщину?

— Мужчину, — ответил парфюмер.

Коконнас подскочил, как от электрического разряда.

— Мужчину?! — спросил он.

— Мужчину, — повторил Рене, но таким слабым голосом, что даже председатель едва расслышал его ответ.

— А почему у статуэтки на плечах мантия, а на голове корона?

— Потому, что статуэтка изображает короля.

— Подлый лжец! — воскликнул Коконнас в бешенстве.

— Молчи, молчи, Коконнас, — прервал его Ла Моль, — пусть говорит: каждый волен губить свою душу.

— Но не тело других, дьявольщина! — возразил пьемонтец.

— А что обозначает стальная иголка в сердце статуэтки и буква М на бумажном флажке? — спросил председатель.

— Иголка уподобляется шпаге или кинжалу, буква М обозначает — смерть.

Коконнас хотел броситься на Рене и задушить его, но четыре конвойных удержали пьемонтца.

— Хорошо, — сказал прокурор Лягель, — для суда достаточно этих сведений. Отведите узников в камеры ожидания.

— Нельзя же, — воскликнул Коконнас, — слушать такие обвинения и не протестовать!

— Протестуйте, месье, никто вам не мешает. Конвойные, вы слышали?

Конвойные завладели двумя обвиняемыми и вывели их — Ла Моля в одну дверь, Коконнаса — в другую.

Затем прокурор поманил рукой человека, которого Коконнас заметил в глубине зала, и сказал ему:

— Не уходите, мэтр, скоро для вас будет работа.

— С кого начать, месье? — спросил человек, почтительно снимая колпак.

— С этого, — ответил председатель, показывая на Ла Моля, удалявшегося в сопровождении двух конвойных. Затем председатель подошел к Рене, который с трепетом ожидал, что его опять отведут в Шатле, где он был заключен.

— Прекрасно, месье, — сказал ему председатель, — будьте спокойны: королева и король будут поставлены в известность о том, что раскрытием истины в этом деле они обязаны только вам.

VIII

Испанские сапоги

Когда Коконнаса отвели в другую камеру, закрыли за ним дверь и он оказался наедине с самим собой, то бодрое настроение, которое поддерживалось в нем борьбой с судьями и злостью на Рене, сразу исчезло, и грустные мысли стали появляться одна за другой.

«Мне думается, — говорил он сам с собой, — все оборачивается очень скверно, сейчас самое время побывать в часовне. Того гляди, приговорят нас к смерти; а то, что они сейчас выносят нам смертный приговор, не подлежит сомнению. Побаиваюсь я этих смертных приговоров при закрытых дверях в крепости, да еще со стороны таких противных рож, как те, что сидели перед нами. Они серьезно намерены отрубить нам головы… Гм-гм!.. Я возвращаюсь к своей прежней мысли — пора идти в часовню».

За тихим разговором с самим собой наступила гробовая тишина, внезапно ее прорезал жалобный, глухой, тягучий крик, совершенно не похожий на голос человека; казалось, он пробился сквозь толщу каменной стены и прозвенел в железных прутьях ее решеток. Коконнас невольно вздрогнул, несмотря на то что мужество у подобных храбрецов — чувство врожденное, как инстинкт хищных животных; он замер в том положении, в каком его застал этот страшный вопль, сомневаясь, может ли человек издать такой крик. Коконнас приписывал его и вою ветра, пронесшегося по деревьям, и одному из многих ночных звуков, гуляющих в пространстве между неведомыми мирами, среди которых вертится наш мир. Но вот донесся новый вопль — сильнее, жалостнее первого; и на этот раз граф не только ясно различил в нем человеческий крик боли, но, как ему показалось, узнал голос Ла Моля.

При звуке его голоса Коконнас забыл о том, что сидит за двумя дверьми, за тремя решетками и за стеной в двенадцать футов толщиной; он всем телом бросился на стену, как будто собираясь повалить ее и броситься на помощь с криком: «Кого здесь режут?», но, ударившись об эту забытую им преграду, отлетел к каменной скамье и рухнул на нее.

— О-о! Его убили! Это чудовищно! А здесь даже нечем защищаться… никакого оружия!

Он стал шарить вокруг себя руками.

— Ага! Вот железное кольцо! — воскликнул он. — Вырву его — и горе тому, кто подойдет ко мне!

Коконнас встал, ухватился за кольцо и первым же рывком настолько расшатал его, что казалось, еще два таких усилия — и кольцо выскочит из стены.

Вдруг дверь отворилась, свет двух факелов ворвался в камеру, и тот же картавый голос, который еще наверху так не понравился Коконнасу, да и спустившись тремя этажами ниже, не стал, по мнению пьемонтца, приятнее, — этот голос произнес:

— Идемте, месье, вас ожидает суд.

— Хорошо, — ответил Коконнас, выпустив кольцо из рук. — Я сейчас выслушаю приговор, не так ли?

— Да, месье.

— Уф, стало легче! Идемте.

Коконнас последовал за приставом, который пошел вперед ковыляющей походкой, держа в руках черный жезл.

Хотя пленник в первую минуту и выразил удовольствие, он все же с беспокойством поглядывал вперед, назад и по сторонам.

«Эх! Что-то не видать моего почтенного тюремщика! — говорил себе Коконнас. Признаться, очень неприятно, что его нет».

Все шествие проследовало в зал, откуда только что вышли судьи, кроме одного, оставшегося у стола. Коконнас сразу узнал в нем главного прокурора, который неоднократно выступал во время допроса, и всякий раз с явной неприязнью к подсудимым. Именно ему Екатерина поручила вести процесс.

Отдернутая портьера давала возможность разглядеть всю комнату, дальняя часть которой терялась в темноте, а освещенный передний план наводил такой страх, что у Коконнаса стали подгибаться ноги.

— О господи! — воскликнул он.

Этот крик ужаса вырвался у него неспроста: картина была действительно зловещая. Зал, бóльшая часть которого была скрыта портьерой во время заседания суда, теперь казался преддверием ада. Впереди стоял деревянный станок с веревками, блоками и прочими принадлежностями пытки. В жаровне пылал огонь, красными отсветами падая на окружающие предметы и придавая еще более мрачный вид силуэтам людей, стоявших между Коконнасом и жаровней. Около одного из каменных столбов, поддерживавших своды, неподвижно, точно статуя, стоял какой-то человек, держа в руке веревку и прислонясь к столбу; казалось, он и столб были высечены из одного камня. По стенам, над каменными скамейками, между железными кольцами висели цепи и сверкала сталь орудий пытки.

— Ого! Зал пыток в полной готовности и как будто только ждет своей жертвы! — шептал Коконнас. — Что это значит?

— Марк-Аннибал Коконнас, на колени! — произнес чей-то голос, заставивший пьемонтца поднять голову. — Выслушайте на коленях вынесенный вам приговор.

Инстинктивно все существо Коконнаса всегда противилось такого рода предложениям. Он и теперь готов был воспротивиться, но два человека налегли на его плечи так неожиданно, а главное, так крепко, что он обоими коленями упал на каменный настил.

Голос продолжал:

— «Приговор суда, вынесенный в Венсенской крепости по делу Марка-Аннибала де Коконнас, обвиненного и уличенного в преступлении против его величества, а именно: в покушении на отравление, в ворожбе и колдовстве, направленных против особы короля, в заговоре против государственной безопасности, а также в том, что своими гибельными советами он подстрекал принца крови к мятежу…»

На все эти обвинения Коконнас отрицательно мотал в такт головой, как упрямый школьник.

Судья продолжал:

— «…Принимая во внимание все вышеизложенное, суд постановил: препроводить означенного Марка-Аннибала де Коконнаса из тюрьмы на площадь Сен-Жан-ан-Грев и там обезглавить, конфисковать его имущество, его строевые леса срубить до высоты в шесть футов, его замки разрушить и поставить в чистом поле столб с медной доской, на которой будут указаны его вина и наказание…»

— Что касается моей головы, — сказал Коконнас, — то, думается, ее действительно отрубят, потому что она во Франции и, видно, слишком далеко зашла. Что же касается моих строевых лесов и моих замков, то ручаюсь, что ни пилам, ни киркам христианнейшего королевства там делать нечего!

— Молчать! — приказал судья и продолжал чтение: — «…Сверх того, означенный Коконнас…»

— Как? — прервал его граф. — И, срубив мне голову, со мной будут еще что-то делать? О, это уж чересчур сурово.

— Нет, месье, — ответил председатель, — не после, а до… — И продолжал: — «…Сверх того, означенный Коконнас до исполнения приговора имеет быть подвергнут чрезвычайной пытке в десять клиньев».

Коконнас вскочил на ноги, сверкая глазами.

— Зачем?! — воскликнул он, не найдя, кроме этого наивного вопроса, других слов, чтобы выразить весь ужас и страх, которые охватили его.

Действительно, пытка была для Коконнаса крушением всех надежд: его отправят в часовню только после пытки, а после нее часто умирали, и умирали тем вернее, чем сильнее и мужественнее был человек, смотревший на вынужденное признание как на малодушие; а если человек не признавался, то пытку не только продолжали, но пытали более жестоко.

Председатель суда не удостоил графа ответом, так как конец приговора давал ответ вместо него, и продолжал читать:

— «…Дабы заставить его раскрыть весь заговор, всех сообщников и все их козни во всех подробностях…»

— Дьявольщина! — воскликнул Коконнас. — Ведь это же бессовестно! Даже не бессовестно, а подло!

Привыкший ко всяким выражениям ярости несчастных жертв — ярости, которую мучения затем превращают в слезы, — председатель только безучастно сделал знак рукой.

Коконнаса схватили за плечи и за ноги, повалили, понесли, уложили на станок, прикрутили к нему веревками — и все это сделали так быстро, что он не успел даже разглядеть тех, кто совершал над ним насилие.

— Негодяи! — рычал Коконнас, так сотрясая в припадке ярости станок и его подножки, что от него отшатнулись даже палачи. — Негодяи! Пытайте, терзайте, режьте меня на куски, но, клянусь, вы ничего не узнаете! Вы воображаете, что вашими железками и деревяшками можно заставить говорить такого родовитого дворянина, как я? Валяйте, валяйте, я презираю вас!

— Повытчик, приготовьтесь записывать, — сказал председатель.

— Да-да, готовься! — рычал Коконнас. — Будет тебе работа, если станешь записывать все, что я скажу вам, мерзавцы, палачи! Пиши, пиши!

— Вам угодно сделать признание? — так же спокойно спросил председатель.

— Ни одного слова, ничего. К черту!

— Вы лучше поразмыслите, месье, пока будут делаться приготовления. Мэтр, приладьте господину сапожки.

При этих словах человек, до этих пор стоявший неподвижно с веревкой в руке, отделился от столба и медленно подошел к Коконнасу, который, повернувшись лицом в его сторону, собирался скорчить рожу.

Это был мэтр Кабош, палач парижского судебного округа. Горькое изумление выразилось на лице Коконнаса, и, вместо того чтобы кричать и биться, он замер, будучи не в силах отвести глаз от лица этого забытого им друга, появившегося в такую страшную минуту.

Ни один мускул не дрогнул на лице Кабоша; ничем не показав, что он когда-либо встречал пьемонтца, палач задвинул ему две доски меж голеней, а две такие же доски приложил к их внешним частям, затем обвязал все, голени и доски, веревкой, которую держал в руке. Это приспособление и называлось «испанские сапоги».

При простой пытке забивалось шесть деревянных клиньев между внутренними досками, и доски, раздвигаясь, сплющивали мускулы. При чрезвычайной пытке забивали десять клиньев, и тогда доски не только раздавливали мускулы, но и дробили кости.

Закончив подготовку, мэтр Кабош просунул кончик клина между досками, стал на одно колено, поднял молот и выжидательно посмотрел на председателя суда.

— Вы будете говорить? — спросил председатель.

— Нет, — решительно ответил Коконнас, хотя пот выступил у него на лбу и волосы на голове зашевелились.

— Начинайте, — приказал председатель, — первый простой клин.

Кабош поднял над головой тяжелый молот и обрушил на клин страшный удар, издавший глухой звук.

Коконнас даже не вскрикнул от первого удара, обычно вызывавшего стоны у самых решительных людей. Более того — на лице пьемонтца выразилось неописуемое изумление. Он с недоумением посмотрел на Кабоша, который стоял на одном колене вполоборота, спиной к председателю и, замахнувшись молотом, готов был повторить удар.

— Для чего вы скрывались в лесу? — спросил председатель.

— Чтобы посидеть в тени, — ответил Коконнас.

— Продолжайте, — сказал председатель Кабошу. Кабош нанес второй удар, издавший тот же звук. Но, так же, как и при первом ударе, Коконнас даже бровью не повел и с тем же хмурым выражением взглянул на палача.

Председатель нахмурился.

— Ну и крепкий мужик! — пробурчал он. — Мэтр, до конца ли вошел клин?

Кабош нагнулся, чтобы посмотреть, и, склоняясь над Коконнасом, шепнул ему:

— Кричите же, несчастный!

Затем, поднявшись, доложил:

— Да, до конца, месье.

— Второй простой, — хладнокровно распорядился председатель.

Слова Кабоша все разъяснили: благородный палач оказывал «своему другу» величайшее одолжение, какое только мог оказать дворянину палач, — вместо цельных дубовых клиньев великодушный Кабош вколачивал ему меж голеней клинья из упругой кожи, обложенные сверху деревом. Так он избавлял Коконнаса не только от физических мучений, но и от позора вынужденных признаний, сверх того, он сохранял ему силы для того, чтобы достойно взойти на эшафот.

— Добрый, хороший мой Кабош, — шептал Коконнас, — не бойся: если это нужно, я заору так, что если будешь мною недоволен, то на тебя трудно угодить.

В это время Кабош просунул между краями досок второй клин, толще первого.

— Продолжайте, — сказал председатель. Кабош ударил так, точно собрался разрушить весь Венсенский замок.

— Ой-ой-ой! У-у-у! — закричал Коконнас на все лады. — Тысяча громов! Осторожней, вы ломаете мне кости!

— Ага! Второй сделал свое дело, — ухмыляясь, сказал председатель, — а то я уж начал удивляться.

Коконнас дышал шумно, как кузнечный мех.

— Так что же вы делали в лесу? — повторил председатель.

— А! Дьявольщина! Я же сказал вам: дышал свежим воздухом!

— Продолжайте, — распорядился председатель.

— Признавайтесь, — шепнул Кабош.

— В чем?

— В чем хотите, говорите хоть что-нибудь.

И Кабош ударил еще раз, не слабее чем раньше. Коконнас чуть не задохнулся от крика.

— Ох! Ой! Что вы хотите знать, месье? По чьему приказанию я был в лесу?

— Да, месье.

— Я был там по приказанию герцога Алансонского.

— Запишите, — распорядился председатель.

— Если я, подстраивая ловушку королю Наваррскому, совершил тем самым преступление, — продолжал Коконнас, — так я был простым орудием, месье, я только выполнял приказание моего господина.

Повытчик принялся записывать.

«Ага, ты донес на меня, бледная рожа! — говорил про себя Коконнас. — Погоди же у меня, погоди!»

Он рассказал, как герцог Алансонский ходил к королю Наваррскому, как герцог виделся с де Муи, историю с вишневым плащом, — рассказал все, не забывая орать и время от времени давая повод возобновлять удары молотом.

Словом, он сообщил кучу всяких сведений, очень ценных, верных, неопровержимых и опасных для герцога Алансонского, делая вид, что дает эти сведения только из-за страшной боли. Коконнас так хорошо играл роль, так естественно гримасничал, выл, стонал на все лады, дал столько показаний, что наконец сам председатель испугался того количества позорных, особенно для принца крови, подробностей, которые по его же приказанию заносились в протокол пытки.

«Вот это ладно! — думал Кабош. — Моему дворянину не надо повторять одно и то же; уж и задал он повытчику работу. Господи Иисусе! А что бы было, кабы клинья были не кожаные, а деревянные?»

За эти признания Коконнасу простили последний клин чрезвычайной пытки; но и без него те девять клиньев, которые ему забили, должны были превратить его ноги в месиво.

Председатель подчеркнул, что приговор смягчен благодаря признаниям Коконнаса, и вышел.

Пьемонтец остался наедине с Кабошем.

— Ну, как себя чувствуете, месье? — спросил Кабош.

— Ах, друг мой, мой хороший друг, милый мой Кабош! — сказал Коконнас. — Будь уверен, что я буду признателен тебе… всю жизнь.

— Да-а! И будете правы, месье: если бы узнали, что! я для вас сделал, то после вас на этом станке лежал бы я; но уж меня не пощадили бы, как пощадил вас я.

— Но как тебе пришло в голову устроить эти…

— А вот как, — говорил Кабош, обертывая ноги Коконнаса в окровавленные тряпки. — Я узнал, что вас арестовали, узнал, что вас ожидает суд, узнал, что королева Екатерина добивается вашей смерти, догадался, что вас будут пытать, и принял соответствующие меры.

— Несмотря на то, что тебе грозило?

— Месье, вы единственный дворянин, который пожал мне руку, — ответил Кабош, — ведь палач тоже человек, и у него есть память и душа, независимо от того палач он или нет, а может быть, именно потому, что он палач. Вот завтра увидите, какая будет чистая работа.

— Завтра? — спросил Коконнас.

— Конечно, завтра.

— Какая работа?

— Как — какая? Вы что же, забыли приговор?

— Ах да! Верно, приговор, — произнес Коконнас, — я и забыл.

В действительности он не забывал о приговоре, но был занят другим: воображал себе часовню, нож, спрятанный под покровом престола, Анриетту и королеву, дверь в ризнице и двух лошадей у опушки леса; он думал о свободе, о скачке на вольном просторе, о безопасности за границей Франции.

— Теперь надо половчее переложить вас со станка на носилки. Не забудьте, что для всех, даже для моих помощников, у вас раздроблены ноги, и при каждом движении вы должны кричать.

— Ой, ой! — простонал Коконнас, увидев двух помощников палача, подходивших к нему с носилками.

— Ну, ну, подбодритесь, — сказал Кабош, — если вы стонете уже от этого, что же с вами сейчас будет?

— Дорогой Кабош, — взмолился граф, — не давайте меня трогать вашим почтенным спутникам, будьте так добры… может быть, у них не такая легкая рука, как у вас.

— Поставьте носилки рядом со станком, — приказал палач.

Его помощники выполнили приказание. Мэтр Кабош поднял Коконнаса, как ребенка, и переложил на носилки; но, несмотря на всю его осторожность, дворянин кричал благим матом. Как раз в это время появился добросовестный тюремщик с фонарем в руке.

— В часовню, — сказал он.

Носильщики подняли Коконнаса, который еще раз успел пожать руку мэтру Кабошу.

Первое пожатие оказалось настолько благотворным для пьемонтца, что от его предубеждений не осталось и следа.

IX

Часовня

Мрачное шествие в гробовом молчании проследовало по двум подъемным мостам крепости и направилось через широкий двор замка к часовне, на цветных окнах которой мягким светом просвечивали бледные лики и красные хитоны апостолов.

Коконнас жадно вдыхал ночной воздух, насыщенный дождевой влагой. Вглядываясь в густой мрак, он радовался тому, что все благоприятствовало их побегу.

В самой часовне ему понадобилась вся сила его воли, все благоразумие, все самообладание, чтобы не спрыгнуть с носилок, когда он увидел у клироса, в трех шагах от алтаря, лежавшее на полу тело, прикрытое белым покрывалом. Это был Ла Моль.

Два солдата, сопровождавшие носилки, остались за дверьми часовни.

— Если уж нам оказывают последнюю милость и вновь соединяют нас, — сказал Коконнас, стараясь, чтоб его голос звучал как можно жалобней, — то отнесите меня к моему другу.

Так как носильщики не получали распоряжений на этот счет, они без возражений исполнили просьбу Коконнаса.

Ла Моль лежал измученный и бледный, прислонившись головой к мраморной стене; сильный пот придавал его бледному лицу тусклый оттенок слоновой кости, а смоченные пóтом волосы выглядели так, как будто они поднялись дыбом у него на голове и остались в этом состоянии.

Тюремщик дал знак двум носильщикам, чтобы они сходили за священником, — это было условным сигналом для начала бегства.

Коконнас с мучительным нетерпением следил за уходившими носильщиками; да и не только он наблюдал за ними: едва носильщики скрылись из виду, как две женщины с радостным смехом выбежали из-за алтаря и бросились на клирос, всколыхнув воздух, как теплый шумный порыв ветра перед грозой.

Маргарита кинулась к Ла Молю и обняла его. Граф ответил тем диким воплем, который услышал пьемонтец когда сидел в камере ожидания.

— Боже мой! Что такое?! — воскликнула королева, в ужасе отстраняясь от Ла Моля.

Но он только застонал и закрыл глаза руками, как будто не желая ее видеть. Его молчание и этот жест перепугали Маргариту больше, чем крик.

— Боже, что с тобой? — повторила она. — Ты весь в крови.

Коконнас, уже успевший подбежать к престолу, схватить кинжал и обнять за талию Анриетту, обернулся на ее слова.

— Вставай, вставай же, — говорила Маргарита, — разве ты не видишь? Пора бежать!

Горькая улыбка скользнула по бледным губам Ла Моля, хотя ему как будто и не пристало улыбаться.

— Дорогая королева! — сказал молодой человек. — Вы не учли, на что способна Екатерина. Меня пытали, у меня раздроблены все кости, мое тело — сплошная рана, а мои старания поцеловать вас в лоб причиняют мне такую боль, что легче умереть.

Действительно, приложив свои губы ко лбу королевы, Ла Моль весь побелел от этого усилия.

— Пытали?! — воскликнул Коконнас. — Так меня тоже пытали; но разве палач обошелся с тобой не так же, как со мной?

И он рассказал, как было дело.

— Ах! Все понятно! — сказал Ла Моль. — Когда мы были у него, ты пожал ему руку; а я забыл, что все люди — братья, во мне заговорила спесь. Бог наказал меня за мою гордыню, — и я благодарю за это Его!

И Ла Моль молитвенно сложил руки. Коконнас и обе дамы в отчаяние переглянулись.

— Скорей, скорей! — поторопил их тюремщик, вернувшись от входной двери, где он стоял на страже. — Не теряйте времени: бейте меня кинжалом — только по чести, как дворянин! Скорей, а то они сейчас придут!

Маргарита стояла на коленях перед Ла Молем, подобно мраморной надгробной статуе, склоненной над изображением того, кто покоится в гробнице.

— Друг, не унывай, — сказал Коконнас. — Я сильный, я унесу тебя, посажу на твою лошадь, а если не сможешь сам держаться в седле, я посажу тебя перед собой и буду держать; но едем, едем! Ты слышал, что сказал нам честный тюремщик? Это вопрос жизни!

— Правда, от этого зависит твоя жизнь, — согласился Ла Моль.

Он сделал сверхчеловеческое, невероятное усилие и попытался встать. Аннибал взял его под мышки и поставил на ноги. Но пока он это делал, из уст Ла Моля все время слышалось какое-то глухое завывание; а как только Коконнас на одно мгновение отстранился от него, чтобы подойти к тюремщику, и оставил мученика на руках двух женщин, ноги Ла Моля подогнулись, и, несмотря на все усилия Маргариты и Анриетты, он рухнул на пол с душераздирающим криком, который разнесся по часовне зловещим эхом и несколько секунд гудел в ее высоких сводах.

— Видите, — скорбно произнес Ла Моль, — видите, королева? Бросьте же меня, оставьте здесь, сказав последнее «прости». Маргарита, я не произнес ни слова, ваша тайна осталась нераскрытой и умрет вместе со мной. Прощайте, моя королева, прощайте!..

Маргарита, сама едва живая, обвила руками дорогую ей голову и поцеловала ее непорочным, почти святым, поцелуем.

— Аннибал, — сказал Ла Моль, — ты избежал мучений, ты еще молод, ты можешь жить; беги, беги, мой друг! Я хочу знать, что ты на свободе, пусть это будет моим последним утешением.

— Время идет, — крикнул тюремщик. — Скорее, торопитесь!

В это время Маргарита с распущенными волосами стояла на коленях около Ла Моля и плакала горькими слезами, похожая на кающуюся Магдалину, а Анриетта незаметно пыталась старалась увести пьемонтца.

— Беги, Аннибал, — повторил Ла Моль, — не давай нашим врагам торжествующе смотреть, как два невинных дворянина будут умирать позорной смертью.

Коконнас нежно отстранил Анриетту, тянувшую его к двери, и, кивнув в сторону тюремщика, сказал:

— Мадам, прежде всего отдайте этому человеку пятьсот экю, которые ему обещаны.

— Вот они, — ответила Анриетта.

Затем, грустно покачав головой, он обратился к Ла Молю:

— Милый мой Ла Моль, ты оскорбил меня, если хотя бы на одну минуту подумал, что я способен тебя бросить. Разве я не поклялся и жить и умереть с тобой? Но ты так мучишься, мой бедный друг, что я тебя прощаю.

Он решительно лег рядом с Ла Молем, наклонил к нему голову и коснулся губами его лба. Затем тихо, осторожно, как мать берет ребенка, взял его голову и положил себе на грудь.

Маргарита стала мрачной. Она подняла кинжал, который обронил Коконнас.

— Королева моя, — произнес Ла Моль, догадываясь о ее намерении и протягивая к ней руки, — о моя королева! Не забывайте: я пошел на смерть, чтобы никто не узнал о нашей любви.

— Если мне нельзя даже умереть с тобой, — что же еще я могу сделать? — воскликнула Маргарита.

— Можешь, — ответил Ла Моль, — ты можешь сделать так, что мне будет мила и сама смерть, что она придет за мной с приветливым лицом.

Королева нагнулась к нему, сложив ладони, как бы умоляя его говорить.

— Маргарита, помнишь вечер, когда я предложил тебе взять мою жизнь, ту, которую я отдаю тебе сегодня, а ты, взамен ее, мне обещала одну вещь?

Маргарита затрепетала.

— А-а! Ты вздрогнула, значит, помнишь?

— Да, помню, да, и клянусь душой, мой Гиацинт, сделаю то, что обещала.

Она простерла руки к алтарю, как бы вторично призывая Бога в свидетели своей клятвы.

Лицо Ла Моля сразу просияло, как будто своды часовни вдруг разверзлись и небесный луч упал на его лицо.

— Идут! Идут! — предупредил тюремщик.

Маргарита вскрикнула и кинулась было к Ла Молю, но остановилась из страха причинить ему боль.

Анриетта поцеловала Коконнаса и сказала:

— Понимаю тебя, мой Аннибал, и горжусь тобой. Я знаю, твой героизм ведет к смерти, но за этот героизм я и люблю тебя. Кроме Бога, я буду любить тебя больше всего на свете, и хотя не знаю, в чем Маргарита поклялась Ла Молю, но клянусь сделать то же самое и для тебя!

И она протянула подруге руку.

— Ты хорошо сказала, благодарю тебя, — ответил Коконнас.

— Перед расставанием, моя королева, — сказал Ла Моль, — окажите последнюю милость: дайте мне что-нибудь на память о вас, что я мог бы поцеловать, всходя на эшафот.

— О да! — воскликнула Маргарита. — Вот! — И она сняла с шеи маленький золотой ковчежец на золотой цепочке.

— Возьми! Этот святой ковчежец я ношу с самого детства. Моя мать надела мне его на шею, когда я была малюткой, достался нам он по наследству от нашего дяди, папы Климента. Я никогда не расставалась с ним. Возьми!

Ла Моль взял и горячо поцеловал ковчежец.

— Отпирают дверь! — крикнул тюремщик. — Бегите же! Скорей, скорей!

Обе дамы побежали и скрылись за алтарем.

Вошел священник.

X

Площадь Сен-ЖАн-ан-Грев

Семь часов утра. Шумная толпа заполняет улицы, площади, набережные и ждет.

В десять часов утра та же таратайка, что когда-то привезла в Лувр двух лежавших без сознания друзей после дуэли, выехала из Венсенского замка, медленно проследовала по улице Сент-Антуан, где любопытствующие, давя друг друга, старались протиснуться поближе к дороге. В этот день королева-мать показала народу действительно душераздирающее зрелище.

В таратайке, тащившейся по улицам, два молодых человека, одетые в черное, с непокрытыми головами полулежали на соломе, прижавшись друг к другу. Коконнас держал у себя на коленях Ла Моля, который немного возвышался над краями таратайки и мутным взглядом смотрел по сторонам.

В это время толпа, пытаясь увидеть, что происходит в глубине повозки, теснилась вокруг нее, приподнималась, становилась на цыпочки, влезала на тумбы, лепилась по выступам на стенах и чувствовала себя удовлетворенной лишь тогда, когда ей удавалось прощупать взглядом каждый дюйм этих тел, уцелевших от пытки только для того, чтобы уйти в небытие.

Кто-то сказал, что Ла Моль умирает, не признав ни одного предъявленного обвинения. Коконнас же, как уверяли, не стерпел боли и все раскрыл.

Поэтому со всех сторон раздавались крики:

— Видите, видите рыжего? Это он все рассказал, все выболтал! Трус! Из-за него и другой идет на смерть. А другой — храбрый, не сказал ни слова.

Оба осужденных хорошо слышали и похвалы одному, и оскорбления другому, сопровождавшие их смертный путь. Ла Моль жал руки своему другу, лицо которого выражало безграничное презрение, он глядел на глупую толпу с высоты таратайки, как с триумфальной колесницы.

— Скоро ли мы доедем? — спросил Ла Моль. — Друг, у меня больше нет сил, я чувствую, что сейчас лишусь чувств.

— Держись, Ла Моль, сейчас проедем мимо переулков Тизон и Клош-Персе. Смотри, смотри!

— Ах! Приподними меня — я хочу еще раз поглядеть на этот приют блаженства!

Коконнас тронул рукой плечо Кабоша, который сидел впереди и правил лошадью.

— Мэтр, — сказал он, — окажи нам услугу и остановись на минуту против переулка Тизон.

Кабош кивнул головой в знак согласия и, доехав до переулка, остановился. Ла Моль с помощью Коконнаса кое-как приподнялся, со слезами на глазах посмотрел на одинокий домик, безмолвный, наглухо закрытый, как гробница, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

— Прощай! — шептал Ла Моль. — Прощай, молодость, любовь, жизнь!

И его голова поникла.

— Не падай духом! — произнес Коконнас. — Быть может, все это мы опять найдем на небесах.

— Ты веришь в это? — спросил Ла Моль.

— Верю, потому что так мне сказал священник, а главное, потому, что я надеюсь. Но не теряй сознания, держись, мой друг, а то нас засмеют все эти негодяи, которые на нас глазеют.

Кабош услышал его последние слова и, подгоняя одной рукой лошадь, протянул другую назад и незаметно передал маленькую губку, пропитанную настолько сильным возбуждающим средством, что Ла Моль, понюхав ее и потерев виски, сразу почувствовал себя свежее и бодрее.

— Уф! Я ожил, — сказал он и поцеловал висевший у него на шее золотой ковчежец.

Когда они доехали до угла набережной и обогнули очаровательное небольшое здание, построенное Генрихом II, стал виден эшафот, который возвышался над толпой и представлял собой высокий, голый, залитый кровью помост.

— Друг, я хочу умереть первым, — сказал Ла Моль.

Коконнас второй раз дотронулся рукой до плеча Кабоша.

— Что такое, месье? — спросил палач, обернувшись.

— Милый человек, ты хочешь доставить мне удовольствие? По крайней мере, так ты говорил.

— Да, и повторяю это.

— Мой друг пострадал больше меня, поэтому и сил у него меньше.

— Так что?

— Он говорит, что ему будет чересчур тяжело видеть мою смерть. А кроме того, если я умру первым, некому будет внести его на эшафот.

— Ладно, ладно, — сказал Кабош, вытирая слезу тыльной стороной руки, — не беспокойтесь, будет по-вашему.

— И с одного удара, да? — шепотом спросил Коконнас.

— Одним махом.

— Вот это хорошо… А если с одного удара трудно, так отыгрывайтесь на мне.

Таратайка остановилась; подъехав к эшафоту, Коконнас надел шляпу.

Шум, похожий на рокот морских волн, долетел до Ла Моля. Он хотел приподняться, но не хватило сил; пришлось пьемонтцу и Кабошу поддерживать его под руки.

Вся площадь казалась вымощенной головами, ступени городской думы походили на амфитеатр, забитый зрителями. Из каждого окна высовывались возбужденные лица с горящими глазами. Когда толпа увидела красивого молодого человека, который не мог держаться на раздробленных ногах и сделать последнее усилие, чтобы самому взойти на эшафот, общий крик жалости потряс всю площадь, слив воедино рокочущие голоса мужчин и жалобные вопли женщин.

— Это один из придворных щеголей; таких казнят не у Сен-Жан-ан-Грев, а на Пре-о-Клерк, — говорили мужчины.

— Что за красавчик! Какой бледный! Это тот, который не захотел признаваться, — говорили женщины.

— Друг, я не могу держаться на ногах! — сказал Ла Моль. — Отнеси меня!

— Хорошо, — ответил Коконнас.

Он сделал палачу знак отстраниться, затем нагнулся, взял на руки Ла Моля, как ребенка, твердым шагом взошел с этой ношей на помост и опустил своего друга под неистовые крики и рукоплескания толпы.

Коконнас снял с головы шляпу и раскланялся, а затем бросил ее к своим ногам.

— Посмотри кругом, — сказал Ла Моль, — не увидишь ли где-нибудь их.

Коконнас стал медленно обводить глазами площадь, пока его взгляд не остановился на одном из окон небольшого здания; тогда он остановился и, протянув руку, тронул за плечо Ла Моля.

— Взгляни на окно в той башенке, — произнес он.

Другой рукой он показал на окно маленького здания, которое до сих пор стоит между улицей Ванри и улицей Мутон, как осколок былых времен. Две женщины, одетые в черное, стояли чуть поодаль от открытого окна.

— Ах! Я боялся только одного, — прошептал Ла Моль, — что умру, не повидав их. Я вижу их и могу спокойно умереть.

Не отрывая глаз от этого оконца, он поднес к губам и расцеловал зажатый в руке ковчежец.

Коконнас приветствовал обеих дам с таким изяществом, как будто находился в одной из гостиных Лувра.

В ответ на это обе дамы замахали платочками, мокрыми от слез.

Кабош дотронулся пальцем до плеча пьемонтца и многозначительно повел глазами на Ла Моля.

— Да, да! — ответил Коконнас и повернулся к своему другу.

— Поцелуй меня, — сказал он, — и умри достойно. Такому храбрецу, как ты, это не трудно!

— Ах! Я так мучаюсь, что даже смерть будет для меня желанным избавлением от мучений!

Подошел священник и поднес Ла Молю распятие, но тот с улыбкой показал ему ковчежец, который держал в руках.

— Все равно, — возразил священник, — просите того, кто сам претерпел то же, что и вы, укрепить вас.

Ла Моль приложился к ногам Христа.

— Поручите мою душу, — сказал он, — молитвам монахинь в монастыре благодатной Девы Марии.

— Скорей, Ла Моль, скорей, мне так тяжело смотреть на тебя, что я сам слабею, — сказал Коконнас.

— Я готов, — произнес молодой человек.

— Можете ли вы держать голову совсем прямо? — спросил Кабош, став позади Ла Моля и готовясь нанести удар мечом.

— Надеюсь, — ответил он.

— Тогда все будет хорошо.

— А вы не забудете, о чем я вас просил? — спросил Ла Моль. — Этот ковчежец будет вам пропуском.

— Будьте спокойны. Старайтесь держать голову прямее.

Ла Моль вытянул шею и обратил глаза в сторону башенки, шепча:

— Прощай, Маргарита, благосло…

Он не окончил. Одним ударом сверкнувшего, как молния, меча Кабош снес ему голову, и она покатилась к ногам пьемонтца.

Тело Ла Моля тихо опустилось, как будто он лег сам.

Раздался оглушительный гул из слившихся воедино голосов множества людей, и Коконнасу показалось, что среди женских голосов один прозвучал более скорбно, чем другие.

— Спасибо, мой великодушный друг, спасибо! — сказал он, в третий раз пожимая руку палачу.

— Сын мой, — спросил священник, — не надо ли вам что-нибудь доверить Богу?

— Ей-богу, нет, отец мой! — ответил пьемонтец. — Все, что мне надо было бы ему сказать, я сказал еще вчера.

Затем, повернувшись к Кабошу, добавил:

— Ну, мой последний друг, палач, окажи еще одну услугу.

Но прежде чем стать на колени, Коконнас обвел глазами площадь таким спокойным, ясным взглядом, что по толпе пронесся рокот восхищения, лаская слух и самолюбие пьемонтца.

Тогда Коконнас взял голову Ла Моля, поцеловал ее в посиневшие губы и бросил последний взгляд на башенку; затем опустился на колени и, продолжая держать в руках голову горячо любимого друга, сказал Кабошу:

— Я гот…

Он не успел договорить, как его голова слетела с плеч.

После удара нервная дрожь охватила честного Кабоша.

— Хорошо, что все закончилось, — прошептал он, — бедный мальчик!

И палач с трудом вынул ковчежец из судорожно сжатых рук Ла Моля, затем накрыл своим плащом печальные останки, которые должен был везти к себе домой на той же таратайке.

Зрелище кончилось; толпа рассеялась.

XI

Башня позорного столба

Ночь только что сошла на город, еще взволнованный рассказами об этой казни, подробности которой, переходя из уст в уста, из дома в дом, омрачали спокойное время семейных ужинов.

В противоположность унынию и тишине в городе в Лувре было шумно, весело и горело множество огней. По распоряжению короля во дворце происходило большое празднество. Карл IX, назначив на утро казнь, на вечер назначил празднество.

Королева Наваррская еще накануне получила распоряжение быть на этом вечере; Маргарита, уверенная в том, что Ла Моль и Коконнас спасутся той же ночью, просила передать брату, что исполнит его желание.

Но после сцены в часовне, когда исчезла всякая надежда; после того как в порыве скорби о гибнущей любви, самой большой, самой глубокой в ее жизни, она присутствовала при казни, Маргарита дала себе слово, что ни просьбы, ни угрозы не заставят ее принять участие в веселом празднестве в тот самый день, когда на Гревской площади погиб ее возлюбленный.

В этот день Карл IX еще раз показал силу своей, быть может, беспримерной воли: в течение двух недель прикованный к постели, слабый, умирающий, серо-бледный, как труп, он поднялся в пять часов вечера и оделся в лучшую одежду. Правда, во время одевания он трижды падал в обморок.

В восемь часов вечера король осведомился о своей сестре, спрашивал, не видел ли ее кто-нибудь и не знают ли, что она делает. Никто не мог ему ответить, так как королева Наваррская вернулась к себе в одиннадцать часов утра и заперлась, запретив пускать к ней посторонних.

Для Карла не существовало запертых дверей. Опираясь на руку де Нансе, он направился к покоям королевы Наваррской и неожиданно вошел к ней потайным ходом.

Король знал, что его ждет печальное зрелище, и приготовился к нему, но картина, которую он увидел, превзошла его ожидания. Маргарита, полумертвая, лежала в шезлонге, уткнувшись головой в подушки; она не плакала и не молилась, а лишь хрипела, как будто в агонии. В другом углу комнаты Анриетта Неверская, эта отважная женщина, лежала в обмороке прямо на ковре. Вернувшись с Гревской площади, она, так же как и Маргарита, лишилась сил, и бедная Жийона бегала от одной к другой, не решаясь сказать ни слова в утешение.

Во время нервного кризиса, после таких тяжелых потрясений, люди ревниво относятся к своей душевной боли, как скупец к сокровищам, и считают врагом всякого, кто пытается отнять у них ее малейшую частицу.

Карл IX, отворив дверь и оставив де Нансе в коридоре, бледный и дрожащий, вошел в комнату. Ни Маргарита, ни Анриетта не заметили его, только Жийона, возившаяся с Анриеттой, привстала на одно колено и в испуге смотрела на короля. Он подал ей знак рукой, она встала, сделала реверанс и вышла.

Карл подошел к Маргарите и молча смотрел на нее некоторое время, а потом произнес с неожиданной теплотой в голосе:

— Марго! Сестричка!

Маргарита вздрогнула и приподнялась в кресле.

— Ваше величество! — воскликнула она.

— Сестричка, не падай духом!

Маргарита подняла глаза к небу.

— Да, понимаю, — продолжал Карл, — но выслушай меня.

Королева Наваррская кивнула головой, давая понять, что слушает.

— Ты обещала прийти на бал, — сказал Карл.

— Мне! На бал?! — вздрогнула Маргарита.

— Да, ты обещала, и тебя ждут; если ты не придешь, это вызовет всеобщее недоумение.

— Извините меня, братец, — ответила она, — вы видите, как я страдаю.

— Пересильте себя.

Маргарита, видимо, попыталась взять себя в руки, но силы оставили ее, и она снова упала головой в подушки.

— Нет, нет, не пойду, — пролепетала она.

Карл сел рядом с ней и, взяв ее за руку, сказал:

— Марго, я знаю — ты потеряла сегодня друга; но взгляни на меня: я потерял всех своих друзей! Более того — я потерял мать! Ты всегда могла так плакать, как сейчас; а я всегда должен был улыбаться, даже когда хотелось кричать от боли. Ты страдаешь; а посмотри на меня — ведь я же умираю! Ну, Марго, будь мужественной! Прошу тебя, сестричка, во имя нашей доброй славы! Честь нашего королевского дома — это наш крест, будем же нести его, подобно Христу, до Голгофы; а если и мы споткнемся на своем пути, то снова встанем, безропотно и мужественно, как он.

— О господи, господи! — воскликнула Маргарита.

— Да, — проговорил Карл, отвечая на ее мысль, — да, сестричка, жертва тяжела; но каждый приносит свою жертву — один жертвует своей честью, другой — своей жизнью. Неужели ты думаешь, что я, двадцати пяти лет от роду, занимая лучший престол в мире, хочу смерти и умру без сожаления? Вглядись в меня… ведь у меня и глаза, и цвет лица, и губы умирающего; но я улыбаюсь… и, глядя на мою улыбку, разве нельзя подумать, что я надеюсь жить? А на самом деле, моя сестричка, через неделю, самое большое — через месяц ты будешь оплакивать меня, как оплакиваешь сейчас того, кто умер сегодня утром.

— Братец!.. — воскликнула королева, обнимая его за шею.

— Все же, дорогая Маргарита, одевайтесь, — сказал король, — как-нибудь скройте вашу бледность и покажитесь на балу. Я только что приказал принести вам новые драгоценности и наряды, достойные вашей красоты.

— Ах! Все эти алмазы, платья… О, как мне не до них! — с горечью промолвила она.

— Жизнь еще впереди, Маргарита, — по крайней мере для тебя, — улыбаясь, ответил Карл.

— Нет! Нет! Ни за что!

— Сестричка, не забывай одного: иногда достойнее почтить память мертвых, подавив или, вернее, скрыв свое горе.

— Хорошо, сир! Я приду, — произнесла Маргарита.

Слеза набежала на глаза Карла и тотчас испарилась на воспаленных веках. Он наклонился к сестре, поцеловал ее в лоб, с минуту постоял над Анриеттой, ничего не видевшей и не слышавшей.

— Бедная женщина! — сказал он и молча вышел.

Сейчас же после короля вошли пажи, которые несли уложенную в коробку одежду и футляры с драгоценностями.

Маргарита указала пальцем, чтобы все вещи сложили на пол. Когда пажи ушли и осталась одна Жийона, она сказала ей:

— Жийона, приготовь мне все, чтобы одеться.

Девушка с изумлением посмотрела на нее.

— Да, — с горечью подтвердила Маргарита, — да, я оденусь и пойду на бал; меня там ждут. Только поскорее! День будет удачно завершен: торжественное утро на Гревской площади — торжественный вечер в Лувре!

— А герцогиня? — спросила Жийона.

— О! Она счастливица! Ей можно остаться здесь; можно плакать, можно горевать, сколько захочет. Она не королевская дочь, не королевская жена, не королевская сестра — она не королева! Дай мне одеться, Жийона.

Служанка помогла ей надеть великолепные украшения и пышное платье. Маргарита никогда не была так хороша. Она посмотрела на себя в зеркало.

— Мой брат прав, — сказала она. — Какое жалкое создание — человек!

В это время вернулась выходившая в переднюю Жийона.

— Мадам, вас спрашивает какой-то человек.

— Меня?

— Да, вас.

— Кто такой?

— Не знаю, но внешность у него жуткая — от одного вида берет дрожь.

— Спроси, как его зовут, — произнесла Маргарита, побледнев.

Жийона вышла и через несколько секунд вернулась.

— Он не хочет говорить свое имя, мадам, но просит передать вам это. — Жийона протянула ковчежец, который Маргарита дала вчера вечером Ла Молю.

— Впусти, впусти его! — взволнованно сказала Маргарита.

Она еще больше побледнела.

Тяжелые шаги загремели по паркету, отдаваясь в деревянной обшивке стен негодующим эхом, и на пороге комнаты появился какой-то человек.

— Ведь вы?..

— Я тот, мадам, с кем вы повстречались на Монфоконе, тот, кто привез в Лувр на своей таратайке двух раненых дворян.

— Да, да, я узнаю вас, вы мэтр Кабош.

— Палач парижского судебного округа, мадам.

Это были первые слова, расслышанные Анриеттой за последний час. Она отняла руки от бледного лица и посмотрела на палача изумрудными глазами, блеснувшими, как два пламенеющих луча.

— Зачем вы пришли? — с трепетом спросила Маргарита.

— Чтобы напомнить о вашем обещании самому молодому из двух дворян, тому, кто поручил мне отдать этот ковчежец. Вы не забыли, мадам, про обещание?

— Ах, нет, нет, не забыла! — воскликнула королева. — Это только достойная награда за высокое благородство его души; но где она?

— Она у меня дома, вместе с телом.

— У вас? Отчего же вы ее не принесли?

— Меня могли остановить в пропускных воротах Лувра, могли заставить раскрыть плащ; а что было бы, если бы под плащом нашли человеческую голову?

— Хорошо, поберегите ее у себя; завтра я за ней зайду.

— Завтра, мадам? Нет, завтра, пожалуй, будет уже поздно, — сказал Кабош.

— Почему?

— Потому что королева-мать приказала мне оставить для ее колдовских опытов головы двух первых осужденных, которых я казню.

— О, какое святотатство! Головы наших возлюбленных! Ты слышишь, Анриетта? — воскликнула Маргарита, подбегая к своей подруге, которая вскочила на ноги, точно ее подбросило пружиной. — Ты слышишь, ангел мой, что сказал этот человек?

— Да. А что нам делать?

— Надо идти с ним.

Как это бывает при вынужденном переходе от внутренних переживаний к реальной жизни, у Анриетты вырвался крик душевного отчаяния.

— Ах! Как мне было хорошо: я почти умерла! — промолвила она.

В это время Маргарита набросила на голые плечи бархатный плащ и сказала подруге:

— Идем, идем! Посмотрим на них еще раз.

Королева велела запереть все двери, распорядилась подать носилки к задней калитке, взяла за руку Анриетту и, сделав Кабошу знак следовать за ними, спустилась вниз потайным ходом.

У двери внизу ждали носилки, у калитки — слуга Кабоша с фонарем. Носильщики Маргариты были люди верные — когда надо, они были глухи и немы, и в таких случаях не менее надежны, чем домашние животные.

Носилки тронулись в путь; впереди шел мэтр Кабош и его слуга с фонарем. Так они двигались минут десять, наконец все остановились. Палач отворил дверцы носилок, а его слуга куда-то побежал.

Маргарита сошла с носилок и помогла сойти герцогине Неверской. Только сила нервного напряжения дала возможность обеим женщинам скрывать горе, сжимавшее их сердца.

Перед ними высилась башня позорного столба, которая походила на темного, безобразного великана, бросая красноватый свет из двух круглых слуховых отверстий на самом верху.

Слуга Кабоша появился в дверях башни.

— Вы можете войти, — сказал палач, — в башне все легли спать.

В это время свет, пробивавшийся сквозь два отверстия, погас.

Обе женщины, прижимаясь друг к другу, прошли под стрельчатым сводом небольшой двери и в темноте нащупали ногами сырой неровный пол. В конце огибающего башню коридора они увидели свет и, следуя за страшным хозяином дома, направились в ту сторону. Кто-то притворил за ними входную дверь. Кабош зажег восковой факел и привел обеих дам в большую низкую, покрытую копотью комнату. Посреди нее стоял накрытый на три персоны стол с остатками ужина. Вероятно, три прибора принадлежали самому палачу, его жене и главному помощнику. На самом видном месте висела прибитая к стене грамота, скрепленная королевской печатью. Это был патент на звание палача. В углу стоял большой меч с длинной рукояткой — разящий меч правосудия. Повсюду на стенах висели лубочные изображения святых, подвергаемых различным пыткам.

Войдя в комнату, Кабош низко поклонился, говоря:

— Ваше величество, простите мне, что я осмелился явиться в Лувр и привести вас сюда, но такова была последняя воля дворянина, и я был должен…

— Вы очень хорошо сделали, — ответила королева Наваррская, — и вот вам награда за ваше усердие.

Кабош печально взглянул на туго набитый кошелек, который Маргарита положила на стол.

— Золото! Всегда только золото! — прошептал он. — Увы, мадам! Если бы я сам мог искупить золотом ту кровь, которую должен был пролить сегодня!

— Мэтр, — с болезненным смущением вымолвила Маргарита, оглядывая комнату, — мэтр, надо еще куда-нибудь идти? Я здесь не вижу…

— Нет, мадам, нет, — они здесь; но вам будет тяжело смотреть; лучше бы я вас от этого избавил и принес сюда под плащом то, за чем вы пришли.

Дамы переглянулись.

— Нет, — ответила Маргарита, прочитав в глазах подруги то же решение, которое приняла сама, — нет, мы пойдем, ведите нас.

Кабош взял факел, отворил дубовую дверь, за которой виднелись несколько ступенек лестницы, уходившей куда-то вниз. Порыв сквозного ветра сорвал искры с факела и пахнул в лицо высокопоставленных дам тошнотворным запахом сырости и крови.

Анриетта стала белой, как алебастровая статуя, и оперлась на руку Маргариты, ступавшей более твердо, но герцогиня на первой же ступеньке зашаталась.

— Не могу! Ни за что на свете! — промолвила она.

— Если любишь, люби и в смерти, — ответила Маргарита Наваррская.

И вот две женщины, молодые, прекрасные и роскошно одетые, идут, пригнувшись, под мерзким грязно-белым сводом, одна оперлась на руку другой, более мужественной и крепкой, а более крепкая — на руку палача, — жуткое, но трогательное зрелище. Вот наконец и последняя ступенька, а дальше, в погребе, прямо на полу лежали два человеческих тела, прикрытые широким черным покрывалом.

Кабош приподнял край черной ткани, поднес ближе факел и сказал:

— Взгляните, государыня королева.

Одетые в черное, оба молодых человека лежали рядом в страшной, застывшей симметрии мертвых тел. Их головы, приставленные к туловищу, казалось, отделялись от него лишь ярко-красной полосой, огибавшей середину шеи. Смерть не разъединила двух друзей, — случайно или благодаря заботе палача правая рука Ла Моля покоилась в левой руке Коконнаса. Под сомкнутыми веками Ла Моля угадывался нежный взгляд любви, а на лице пьемонтца виднелась презрительная усмешка.

Маргарита опустилась на колени перед трупом Ла Моля и руками в блестящих драгоценностях нежно приподняла голову своего возлюбленного.

— Милый, милый мой Ла Моль! — шептала она. Герцогиня Неверская стояла, прислонясь к стене, и не могла отвести глаз от бледного лица, столько раз встречавшего ее выражением любви и радости.

— Аннибал! Аннибал! Красивый, гордый, храбрый! Ты больше не ответишь мне!.. — И слезы хлынули у нее из глаз.

Эта женщина, обычно такая гордая, такая дерзкая, такая бесстрашная, доходившая в скептицизме до предела, в страсти — до жестокости, — эта женщина никогда не думала о смерти.

Оторвав взгляд от любимого лица, Маргарита начала действовать. Раскрыв мешочек, шитый жемчугом и надушенный самыми тонкими духами, она спрятала в него голову Ла Моля, еще более красивую на фоне бархата и золота, намереваясь сохранить ее такой благодаря особым способам, употреблявшимся в те времена при бальмазировании умерших королей.

Тогда и Анриетта подошла к Коконнасу и завернула его голову в полу своего плаща.

Обе женщины, согнувшиеся не столько под тяжестью ноши, сколько под гнетом душевной боли, стали подниматься по лестнице, бросив прощальный взгляд на бренные останки, оставленные в этом мрачном подземелье среди трупов самых низменных преступников.

— Не бойтесь, мадам, — сказал Кабош, понимая, о чем они думают, — даю вам клятву, что дворяне будут погребены по-христиански.

— А вот на это закажи обедни за упокой их душ, — произнесла Анриетта, срывая с шеи дорогое рубиновое ожерелье и отдавая палачу.

Они вернулись в Лувр тем же путем. У пропускных ворот Маргарита назвала себя, а перед входом на лестницу сошла с носилок и поднялась в спальню, оставила скорбные останки в кабинете, превращенном с этого времени в молельню, поручила их охрану Анриетте и около десяти часов вечера, более бледная, но еще более красивая, чем обычно, вошла в тот зал, в котором два с половиной года назад происходили события, описанные в первой главе нашего повествования.

Присутствующие посмотрели на нее, но Маргарита выдержала этот взгляд с гордым, независимым видом, сознавая, что свято выполнила последнюю волю своего друга.

Карл, едва держась на ногах, проследовал сквозь окружавшую его раззолоченную толпу, подошел к сестре и громко приветствовал ее:

— Сестрица, благодарю вас!

А затем тихо сказал:

— Обратите внимание! У вас на руке кровавое пятно.

— Это пустяки! Важно, что у меня на губах улыбка.

XII

Кровавый пот

После жуткого события, описанного в предыдущей главе, и бала, устроенного Карлом в день казни Ла Моля и Коконнаса, самочувствие короля ухудшилось и он по предписанию врачей переехал на свежий деревенский воздух в Венсен, куда переселился и весь двор, а через несколько дней, 30 мая 1574 года, в покоях короля неожиданно раздался сильный шум. Было восемь часов утра. В передней комнате небольшая группа придворных обсуждала что-то с большим жаром, как вдруг послышался резкий вопль и на пороге королевской комнаты появилась кормилица короля Карла, заливаясь слезами и крича:

— Помогите! Помогите!

— Его величеству стало хуже? — спросил командир де Нансе, которого король, как было сказано, освободил от всякого подчинения Екатерине и прикомандировал лично к себе.

— О! Сколько крови! Сколько крови! — пролепетала кормилица. — Скорее врачей! Бегите за врачами!

Врачи Мазилло и Амбруаз Паре по очереди дежурили у постели больного, но дежурный в этот день Амбруаз Паре, увидев, что король заснул, отлучился от него на несколько минут.

Как раз в его отсутствие у Карла выступил сильный пот, а так как его капиллярные сосуды ослабли и расширились, то кровь стала просачиваться сквозь поры кожи. Кровавый пот испугал кормилицу, которая, не понимая действительной причины такого странного явления и будучи протестанткой, уверяла Карла, что это из него выходит кровь гугенотов, пролитая в Варфоломеевскую ночь.

Все побежали искать врача, находившегося где-то поблизости. Каждому хотелось показать свое усердие и привести Паре, поэтому в передней комнате никого не осталось. В это время растворилась входная дверь и появилась Екатерина. Она быстро проскользнула через переднюю и торопливо вошла в комнату сына.

С потухшими глазами он лежал на постели и прерывисто дышал, все его тело покрылось красноватым потом; одна рука, откинувшись, свисала с постели, и на конце каждого пальца скопилась капля рубинового цвета. Зрелище было ужасное.

Несмотря на такое состояние, при звуке шагов Карл приподнялся, видимо, узнав походку матери.

— Простите, мадам, — произнес он, глядя на мать, — мне бы хотелось умереть спокойно.

— Умереть от случайного приступа этой дрянной болезни? Да что вы, сын мой! Вы хотите довести нас до отчаяния?

— А я говорю, мадам, что у меня душа с телом расстается. Я говорю, мадам, что это — смерть, черт ее побери!.. Я знаю, что чувствую, и знаю, что говорю.

— Сир, теперь причина вашей болезни — в вашем воображении; после заслуженной казни двух колдунов, двух убийц, которых звали Ла Моль и Коконнас, ваши телесные страдания должны исчезнуть. Но остается ваша душевная болезнь, и если бы я могла поговорить с вами всего десять минут, я доказала бы вам…

— Кормилица, — сказал Карл, — побудь у двери, чтобы ко мне никто не входил. Королева Екатерина Медичи желает поговорить со своим любимым сыном Карлом Девятым.

Кормилица встала за дверью.

— Да, — продолжал он, — рано или поздно, этот разговор должен был произойти, и лучше сегодня, чем завтра. Завтра, возможно, будет уже поздно. Но при нашем разговоре должно присутствовать третье лицо.

— Почему?

— Потому что, повторяю вам, смерть уже подходит, — заявил Карл с пугающей торжественностью, — и каждую минуту может войти сюда молча, без доклада, так же, как вы. Сейчас наступило решительное время; ночью я распорядился своими личными делами, а теперь надо распорядиться делами государства.

— А кого третьего вы желаете видеть здесь? — спросила Екатерина.

— Моего брата, мадам. Велите его позвать.

— Сир, мне приятно видеть, что от предубеждений, возникших у вас не столько под влиянием физических страданий, сколько подсказанных чувством неприязни, скоро не останется ни следа. Кормилица! — крикнула Екатерина. — Кормилица!

Мадлена, стоявшая за дверью, приотворила ее.

— Кормилица, — сказала Екатерина, — как только придет месье де Нансе, скажите ему от имени моего сына, чтобы он пригласил герцога Алансонского.

Карл движением руки остановил кормилицу, собиравшуюся исполнить приказание.

— Мадам, я сказал — брата, — возразил он.

Глаза Екатерины расширились, как у тигрицы, приходящей в ярость, но Карл повелительным жестом остановил ее.

— Я хочу говорить с моим братом Генрихом, — сказал он. — У меня только один брат — Генрих; не тот, который царствует там, в Польше, а тот, который сидит здесь в заключении. Он и услышит мою последнюю волю.

— Неужели вы воображаете, — воскликнула Екатерина с несвойственной ей неосторожностью: настолько ненависть к Генриху Наваррскому вывела ее из состояния обычного притворства, — неужели вы воображаете, что если вы находитесь при смерти, как вы говорите, то я уступлю кому-нибудь, а тем более постороннему лицу, свое право присутствовать при вашем последнем часе — право королевы, право матери?

— Мадам, я еще король, — ответил Карл, — пока приказываю я, мадам! Я говорю вам, что хочу переговорить с моим братом Генрихом, а вы не зовете начальника охраны!.. Тысяча чертей! Предупреждаю вас, что у меня еще хватит сил самому сходить за ним.

И он приподнялся, чтобы встать с кровати, раскрыв свое тело, похожее на тело Христа после бичевания.

— Сир, — продолжала Екатерина, удерживая его, — вы оскорбляете нас всех, вы забываете обиды, нанесенные нашей семье, вы отрекаетесь от кровного родства; только наследный принц французского престола имеет право склонить колени у смертного одра французского короля. А право находиться рядом с вами мне дают и законы природы, и требования этикета; поэтому я остаюсь…

— А в качестве кого вы здесь останетесь, мадам?

— В качестве матери.

— Как герцог Алансонский мне не брат, так и вы, мадам, — не мать!

— Вы бредите, месье! — возмутилась Екатерина. — С каких это пор женщина, давшая жизнь другому существу, перестает быть матерью того, кто получил от нее жизнь?

— С того времени, мадам, как эта мать отнимает то, что она дала, — ответил Карл, вытирая кровавую пену, появившуюся у него на губах.

— О чем вы говорите? Я вас не понимаю, — пробормотала Екатерина, глядя на сына изумленными, широко раскрытыми глазами.

— Сейчас поймете, мадам!

Карл пошарил под подушкой и вытащил оттуда серебряный ключик.

— Возьмите этот ключ, мадам, откройте мою походную шкатулку; в ней лежат документы, которые все объяснят вам.

И он показал рукой стоявшую на видном месте шкатулку, украшенную великолепной резьбой, с серебряным замком, чеканным так же, как и ключ.

Уступая повелительному тону Карла, Екатерина повиновалась, медленно подошла к шкатулке, открыла ее, заглянула внутрь и сразу отшатнулась, точно увидела в ней спящую змею.

— Что в этой шкатулке так испугало вас, мадам? — спросил Карл, не спускавший глаз с матери.

— Ничего, — ответила Екатерина.

— Тогда, мадам, протяните руку и выньте из шкатулки книгу; там ведь лежит книга, верно? — добавил Карл с бледной улыбкой, пугавшей гораздо больше, чем любая угроза всякого другого человека.

— Да, — пролепетала Екатерина.

— Книга об охоте?

— Да.

— Возьмите ее и подайте мне.

Несмотря на всю самоуверенность, королева-мать побледнела, задрожала всем телом, но опустила руку в шкатулку.

— Рок! — прошептала она, беря книгу.

— Хорошо, — сказал Карл. — А теперь слушайте! Я был неосторожен… Больше всего на свете я любил охоту… эта книга об охоте… я слишком жадно читал ее… Понятно вам?

Екатерина чуть слышно охнула.

— Это была моя слабость, — продолжал Карл. — Сожгите книгу, мадам, не надо, чтобы люди знали о королевских слабостях!

Екатерина подошла к горящему камину, бросила книгу в огонь и молча, не двигаясь с места, мутным взглядом смотрела, как синеватое пламя съедало страницы, пропитанные ядом. Чем больше их сгорало, тем сильнее пахло чесноком.

Наконец от книги осталась лишь горстка пепла.

— Теперь, мадам, позовите моего брата, — властно произнес Карл.

Совершенно растерявшись, подавленная множеством разнообразных чувств, которых был не в силах осознать даже ее глубокий ум и не могла преодолеть почти сверхчеловеческая сила воли, королева-мать сделала шаг по направлению к Карлу, собираясь что-то сказать, но остановилась. Три чувства боролись в ней: в матери — муки совести, в королеве — ужас, в отравительнице — вновь вспыхнувшая ненависть. Последнее чувство взяло верх над всеми остальными.

— Будь он проклят! — воскликнула она, бросаясь прочь из комнаты. — Он торжествует, он у цели! Да, проклят! Проклят!

— Вы слышали: моего брата, брата Генриха, — крикнул ей Карл. — Моего брата Генриха, и сию минуту! Я хочу переговорить с ним о регентстве над государством.

Почти сразу же в другую дверь вошел Амбруаз Паре; он остановился на пороге и принюхался к чесночному запаху, наполнившему спальню короля.

— Кто жег мышьяк? — спросил он.

— Я, — ответил Карл.

XIII

Вышка Венсенской крепости

В это время Генрих Наваррский задумчиво прогуливался по вышке главной башни; он знал, что королевский двор живет шагах в ста от него, здесь, в Венсенском замке; и его проницательный взгляд как будто видел умирающего Карла сквозь стены замка.

Вокруг все цвело и благоухало. Потоки солнечного света широко разливались по долинам и золотили верхушки леса, гордившегося великолепием молодой листвы. Мягкое, теплое дыхание неба, казалось, пропитывало даже серые камни башни; и цветы левкоя, занесенного в ее расселины восточным ветром, раскрывали свои оранжевые венчики под теплым дуновением ветра.

Но не зеленые долины, не золотистые верхушки деревьев привлекли внимание Генриха; он мысленно преодолевал пространство и переносился в столицу Франции, в будущем — столицу мира.

— Вот он — Париж, — шептал король Наваррский. — Париж! В нем власть, слава, радость, торжество и счастье! В нем — Лувр, а в Лувре — трон. Что отделяет меня от Парижа? Только одно — те камни, что громоздятся здесь у моих ног и служат жилищем моему врагу.

В то время как Генрих переводил взгляд с Парижа на Венсен, он вдруг заметил слева от себя, в долине, осененной миндальными деревьями в цвету, какого-то человека в латах, на которых играл луч солнца, и этот «зайчик» порхал вдали при всех передвижениях неизвестного мужчины. Незнакомец сидел верхом на горячей лошади, держа в поводу другую лошадь, по-видимому, такую же ретивую, как первая.

Король Наваррский стал всматриваться и увидел, что замеченный им всадник обнажил шпагу, надел на ее острие носовой платок и стал махать им, словно подавая кому-то знак. В ту же минуту с холма напротив ему ответили таким же знаком, а через несколько секунд вокруг зареял целый хоровод из носовых платков.

Это был де Муи со своими гугенотами: узнав, что Карл при смерти, и опасаясь покушения на жизнь Генриха, они все собрались, готовые и нападать и защищать.

Генрих опять перевел взгляд на первого всадника, перегнулся через ограду вышки, прикрыл глаза ладонью и, спрятав их от ослепляющих солнечных лучей, узнал молодого гугенота.

— Де Муи! — крикнул король Наваррский, как будто де Муи мог услышать его.

От радости, что окружен друзьями, Генрих снял шляпу и замахал шарфом. В ответ все белые платочки замелькали с особым оживлением, говорившим о радости его друзей.

— Увы! Они ждут меня, — сказал король, — а я не могу к ним присоединиться!.. Зачем я этого не сделал, когда была возможность!.. Теперь я опоздал.

Он жестом выразил друзьям свое отчаяние, на что де Муи ответил ему знаком, который означал: «Буду ждать».

В это мгновение Генрих Наваррский услышал шаги по каменной лестнице, ведущей на площадку. Он быстро отошел от парапета. Гугеноты поняли, что он поступил так не без причины. Шпаги опять были вложены в ножны, платки исчезли.

Король увидел в пролете лестницы запыхавшуюся от быстрого подъема женщину и не без тайного трепета, который он всегда испытывал при ее виде, узнал Екатерину Медичи. Сзади нее шли два королевских стража, которые остановились на верхней ступеньке лестницы.

— Ого! — прошептал Генрих. — Должно быть, произошло что-то очень важное, если королева-мать сама пришла за мной на вышку Венсенской крепости.

Екатерина села на каменную скамейку парапета, чтобы отдышаться. Генрих подошел к ней и с самой любезной улыбкой спросил:

— Милая матушка, уж не ко мне ли вы пришли?

— Да, месье, — ответила королева-мать, — я хочу в последний раз доказать вам свое расположение. Наступила решительная минута: король умирает и хочет поговорить с вами.

— Со мной? — спросил Генрих, затрепетав от радости.

— Да, с вами. Как я узнала, ему наговорили, будто вы не только сожалеете о потере наваррского престола, но простираете свое честолюбие и на французский престол.

— Ого! — произнес Генрих.

— Я-то знаю, что это не так, но король верит этому, и хочет поговорить с вами, чтобы утвердиться в своих подозрениях.

— Со мной?

— Да. Перед своей смертью Карл желает знать, чего он может опасаться и на что рассчитывать с вашей стороны. Имейте в виду, от вашего ответа на его предложения будут зависеть его последние приказания относительно вас, то есть ваша жизнь или ваша смерть.

— Но что он может предлагать мне?

— Откуда я знаю? Вероятно, что-нибудь немыслимое.

— А вы, матушка, не догадываетесь — что именно?

— Нет, могу только предполагать; например… — Екатерина не договорила.

— Что же?

— Поскольку король верит наговорам о ваших честолюбивых замыслах, я предполагаю, что он хочет услышать из ваших собственных уст доказательство вашего честолюбия. Представьте себе, что вас будут искушать — как, бывало, соблазняли преступников с целью вырвать у них признание, не прибегая к пытке. Представьте себе, — продолжала Екатерина, глядя в упор на Генриха, — что вам предложат управление государством, даже регентство.

Невыразимо радостное чувство охватило короля Наваррского, но он понял, к чему ведет Екатерина, и призвал на помощь все свое самообладание.

— Мне? — переспросил он. — Нет, это была бы слишком грубая ловушка: предлагать мне регентство, когда есть вы, когда есть мой брат, герцог Алансонский…

Екатерина прикусила губу, чтобы скрыть чувство удовлетворения.

— Значит, вы отказываетесь от регентства? — спросила она с оживлением.

«Король уже умер, — подумал Генрих, — и она устраивает мне ловушку». Затем ответил:

— Прежде всего я должен выслушать самого короля, так как, по вашему собственному признанию, мадам, все то, что вы сейчас сказали, — одно предположение.

— Конечно, — ответила Екатерина, — но это все же не мешает вам изложить свои намерения.

— Ах, боже мой! — простодушно воскликнул Генрих. — Поскольку я ничего не домогаюсь, у меня нет никаких намерений!

— Это не ответ, — возразила королева-мать и, чувствуя, что время уходит, дала волю своему гневу. — Говорите определенно: да или нет!

— Я не могу, мадам, давать ответ на одни предположения. Определенное решение — вещь настолько трудная, а главное — настолько серьезная, что надо подождать настоящих предложений.

— Слушайте, месье, — заявила Екатерина, — мы теряем время в бесплодных пререканиях, во взаимных увертках. Давайте играть в открытую, как подобает королю и королеве. Если вы согласитесь стать регентом, вас ждет смерть.

«Король жив», — подумал Генрих и твердо ответил:

— Мадам, жизнь и простых людей, и королей в руках Божиих! Бог вразумит меня. Пусть доложат его величеству, что я готов к нему явиться.

— Подумайте, месье.

— За те два года, что я жил в опале, и за месяц моего заключения здесь, мадам, у меня было время все обдумать, и я обдумал, — внушительно ответил Генрих. — Будьте добры, пройдите первой к королю и передайте ему, что я следую за вами. Два эти молодца, — добавил он, указывая на двух солдат, — позаботятся, чтобы я не убежал. Кроме того, я и не собираюсь этого делать.

В его словах звучала такая твердая уверенность, что Екатерина сразу поняла бесплодность своих попыток подействовать на Генриха, и стремительно ушла с площадки.

Как только она скрылась из виду, король подбежал к парапету и знаками передал своему другу де Муи распоряжение: «Подъезжайте поближе к замку и будьте наготове». Де Муи, который было спешился, снова вскочил в седло, подскакал вместе с запасной лошадью ближе и остановился в удобном месте, на расстоянии двух мушкетных выстрелов от крепости. Генрих жестом поблагодарил его и сошел вниз. На первой площадке его ожидали два конвойных.

Усиленный наряд из швейцарцев и легких конников охранял вход в крепостные дворы: таким образом, чтобы войти в крепость или выйти из нее, необходимо было пройти между двумя рядами стоявших стеной протазанов. Около них Екатерина дожидалась Генриха. Она знáком остановила двух солдат, сопровождавших короля Наваррского, и, положив свою руку на его руку, сказала:

— В этом дворе двое ворот: у тех, что за покоями короля, вас ждет хорошая лошадь и свобода, если вы откажетесь от регентства; а если вы послушаетесь голоса честолюбия, то у тех ворот, в которые вы сейчас прошли… Что вы говорите?

— Я говорю, мадам, что если король назначит меня регентом, то отдавать приказания солдатам будете не вы, а я. Я говорю, что вечером, когда я выйду от короля, все эти алебарды и мушкеты склонятся передо мной.

— Безумец! — в отчаянии прошептала королева- мать. — Верь мне и не играй с Екатериной в страшную игру не на жизнь, а на смерть.

— Почему нет? — спросил Генрих, глядя на нее в упор. — Почему не играть с вами, как с любым другим, если до сих пор я выигрывал?

— Если вы ничему не верите и ничего не хотите слушать, тогда идите к королю, — сказала Екатерина, показывая одной рукой на лестницу, а другой нащупывая рукоятку одного из двух отравленных кинжальчиков, которые она носила в черных сафьяновых ножнах, ставших историческими.

— Проходите первой, мадам. Пока я не стану регентом, честь идти впереди принадлежит вам.

Екатерина, чувствуя, что все ее намерения разгаданы, не пыталась возражать и пошла первой.

XIV

Регентство

Король уже начал терять терпение, вызвал к себе де Нансе и только было приказал ему сходить за Генрихом, как тот появился на пороге королевской спальни. Увидев своего зятя, Карл радостно вскрикнул, а Генрих в изумлении замер, как будто наткнулся на чей-то труп.

Врачи, стоявшие по обеим сторонам королевского ложа, ушли. Священник, увещевавший несчастного государя принять свой конец по-христиански, тоже удалился.

Карла IX не любили; однако многие из тех, кто стоял в передних комнатах, горько плакали: в случае смерти какого-нибудь короля всегда находятся люди, которые при этом что-то теряют и опасаются, что это «что-то» уже не вернется к ним при новом короле.

Эта скорбь, плач, слова Екатерины, мрачное и торжественное настроение, сопровождающее последние минуты королей, наконец, вид самого короля, пораженного болезнью, уже вполне определившейся, но еще неведомой науке, — все это очень сильно подействовало на юный, а следовательно, впечатлительный ум Генриха. Вопреки своему решению не возбуждать в Карле новых тревог, король Наваррский не смог подавить чувства ужаса при виде умирающего короля, покрытого кровавым пóтом.

От тех, кто стоит на пороге смерти, не ускользает ни одно выражение на лицах окружающих, и Карл грустно улыбнулся.

— Подойди, Анрио, — сказал он, протягивая зятю руку и говоря таким нежным тоном, какого Генрих от него никогда не слышал. — Иди ко мне, я так страдал оттого, что не виделся с тобой. Я часто заставлял тебя страдать, мой милый друг, но верь мне, я теперь корю себя за это; случалось, что я даже помогал тем, кто тебя мучил, но король не властен над обстоятельствами, и, кроме моей матери и моих братьев — герцога Анжуйского и герцога Алансонского, надо мной всю мою жизнь тяготело нечто, что меня стесняло и что перестает давить на меня только теперь, когда я близок к смерти: благо государства!

— Сир, — тихо ответил Генрих, — я помню лишь одно — любовь, которую я всегда питал к моему брату, и уважение, которое я всегда оказывал моему королю.

— Да, да, верно, — промолвил Карл, — я признателен тебе, Анрио, за твои слова; ведь, правду говоря, ты много пережил из-за меня, помимо того, что твоя мать умерла во время моего правления. Но ты должен был видеть, что меня толкали к этому другие. Иногда я боролся и не сдавался, иногда же я уставал сопротивляться и уступал. Но ты верно сказал, не будем вспоминать прошлое, сейчас меня торопит настоящее и пугает будущее.

И, произнеся эти слова, бедный король закрыл свое мертвенно-бледное лицо исхудавшими руками. С минуту Карл молчал, затем, чтобы отогнать от себя мрачные мысли, тряхнул головой, забрызгав при этом все вокруг кровавым пóтом.

— Надо спасать государство, — прошептал он, наклоняясь к Генриху, — оно не должно попасть в руки фанатиков или глупых женщин.

Как мы упоминали, Карл произнес эти слова шепотом, но Генриху показалось, что за ширмами около кровати раздался подавленный крик ярости. Возможно, что благодаря какому-то отверстию, проделанному в стене без ведома Карла, Екатерина подслушивала этот предсмертный разговор.

— Глупых женщин? — переспросил король Наваррский, чтобы вызвать короля на объяснение.

— Да, Анрио, — ответил Карл. — Моя мать хочет быть регентшей, пока из Польши не вернется мой брат. Но слушай, что я тебе скажу: он не вернется.

— Как! Он не вернется? — воскликнул Генрих, и его сердце забилось от тайной радости.

— Нет, не вернется, — продолжал Карл, — его не выпустят его же собственные подданные.

— Но неужели вы думаете, брат мой, — спросил Генрих, — что королева-мать не написала ему заранее?

— Конечно, да, но Нансе перехватил гонца в Шато-Тьери и привез письмо мне; в этом письме она писала, что я при смерти. Но я тоже написал письмо в Варшаву, а мое письмо дойдет, я в этом уверен, и за моим братом будут наблюдать. Так что, по всей вероятности, престол окажется свободным.

За альковом вторично и более явственно, чем в первый раз, послышался звук человеческого голоса.

«Несомненно, она там, — подумал Генрих, — подслушивает и ждет!»

Карл ничего не слышал и продолжал:

— Я умираю, а наследника-сына у меня нет.

Король остановился; очевидно, какое-то приятное воспоминание озарило его лицо, и, положив руку на плечо короля Наваррского, он сказал:

— Увы! Помнишь, Анрио, того бедного ребенка, которого я показал тебе, когда он спал в шелковой колыбели, хранимый ангелом? Увы! Они его убьют!..

Глаза Генриха наполнились слезами.

— Сир, — воскликнул он, — клянусь вам Богом, что я буду охранять его жизнь и день и ночь. Приказывайте, сир.

— Спасибо! Спасибо, Анрио, — произнес король с несвойственным ему чувством искренней благодарности. — Я принимаю твой обет. Не делай из него короля: он рожден не для трона, а для счастья. Я оставляю ему независимое состояние; пусть благородство его матери — благородство души — станет и его отличительной чертой. Может быть, для него будет лучше, если он посвятит себя служению церкви; тогда его судьба будет внушать меньше опасений! Ах! Мне кажется, что я бы умер если не счастливым, то по крайней мере спокойным, если бы мог сейчас утешиться ласками этого ребенка и видеть его мать.

— Сир, а разве вы не можете послать за ними?

— Что ты говоришь! Да им отсюда не уйти живыми. Вот, Анрио, положение королей: они не могут ни жить, ни умереть, как хочется. Но после твоего обещания я чувствую себя спокойнее.

Генрих задумался.

— Да, сир, я обещал, но буду ли я в состоянии сдержать свое обещание?

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь я сам оказался в незавидном положении, моя жизнь под угрозой так же, как и его… и даже больше: потому что он ребенок, а я мужчина.

— Нет, это не так, — ответил Карл. — После моей смерти ты станешь сильным и могущественным, а силу и могущество даст тебе вот это.

С этими словами умирающий король вынул из-под подушки грамоту.

— Возьми, — сказал он.

Генрих пробежал глазами грамоту, скрепленную королевской печатью.

— Сир, вы назначаете меня регентом? — произнес король Наваррский, побледнев от радости.

— Да, я назначаю тебя регентом до возвращения герцога Анжуйского; а так как, по всей вероятности, герцог Анжуйский сюда больше не вернется, то эта грамота дает тебе не регентство, а трон.

— Трон! Мне?! — прошептал Генрих.

— Да, тебе, — ответил Карл, — тебе, единственно достойному, а главное — единственно способному справиться с этими распущенными придворными и с этими развратными девками, которые живут чужими слезами и чужой кровью. Мой брат, герцог Алансонский, — предатель, и будет предавать всех. Пусть остается в крепости, куда я засадил его. Моя мать будет стараться извести тебя — отправь ее в изгнание. Через три-четыре месяца, а может быть, и через год мой брат, герцог Анжуйский, бросит Варшаву и явится оспаривать у тебя власть, — ответь ему грамотой папы о твоем утверждении. Я устроил это через моего посланника, герцога Неверского, и скоро ты получишь такую грамоту.

— О мой король!

— Берегись только одного, Генрих, — гражданской войны. Но, оставаясь католиком, ты ее минуешь, потому что партия гугенотов может быть крепкой лишь при условии, если ты возглавишь ее, а принц Конде не в силах вести борьбу с тобой. Франция — равнинная страна, а следовательно, должна быть страной единой, католической. Король Франции должен быть королем католиков, а не гугенотов, так как французским королем должен быть король большинства. Говорят, будто меня мучает совесть за Варфоломеевскую ночь. Сомнения — да! А совесть — нет. Болтают, что у меня сквозь поры кожи выходит кровь гугенотов. Я знаю, что из меня выходит: не кровь, а мышьяк.

— О, что вы сказали, сир?

— Ничего. Если моя смерть требует отмщения, Анрио, то это дело только Бога. Не будем говорить о моей смерти, займемся тем, что будет после нее. Пусть опорой тебе будет парламент и армия в борьбе с твоими единственными врагами: моей матерью и герцогом Алансонским.

Глухое бряцание оружия и слова военной команды раздались в вестибюле Лувра.

— Это моя смерть, — прошептал Генрих.

— Ты боишься, ты колеблешься? — с тревогой спросил Карл.

— Я? Нет, сир, — ответил король Наваррский, — я не боюсь и не колеблюсь. Я согласен.

Карл пожал ему руку. В это время к нему подошла кормилица с питьем, которое она готовила в соседней комнате, не обращая внимания на то, что в трех шагах от нее решалась судьба Франции.

— Милая кормилица, позови мою мать и скажи, чтобы сюда привели герцога Алансонского.

XV

Король умер — да здравствует король!

Спустя несколько минут вошли Екатерина и герцог Алансонский, дрожащие от ярости и бледные от страха. Генрих угадал: Екатерина все знала и рассказала Франсуа. Они сделали несколько шагов и остановились в ожидании. Генрих стоял возле короля. Увидев мать и брата, Карл объявил им свою волю.

— Мадам, — обратился он к матери, — будь у меня сын, регентство перешло бы к вам, а не было бы вас, то к королю Польскому, а если бы не было его, то к моему брату Франсуа. Но сына у меня нет, и после меня престол принадлежит моему брату, герцогу Анжуйскому, а он далеко отсюда. Так как рано или поздно он может явиться и потребовать себе престол, я не хочу, чтобы он нашел на своем месте человека, который, опираясь на почти равные права, станет оспаривать престол, что грозило бы государству войной между претендентами. На том же основании я не назначаю вас регентшей, так как вам пришлось бы выбирать между двумя сыновьями, что было бы тяжело для материнского сердца. На том же основании я не остановил свой выбора и на моем брате Франсуа, так как он мог бы сказать старшему брату: «У вас есть свой престол, незачем было бросать его!» Нет! Я выбирал такого регента, который принял бы королевскую корону только на хранение и держал бы ее под своей рукой, а не надевал себе на голову. Этот регент — король Наваррский. Приветствуйте его, мадам! Приветствуйте его, мой брат!

И, подтверждая жестом свою последнюю волю, Карл сам приветствовал Генриха. Екатерина и герцог Алансонский сделали головой движение, напоминающее нечто среднее между нервной дрожью и приветствием.

— Ваше высочество регент, возьмите, — обратился Карл к королю Наваррскому, — вот грамота, которой вам даруются, до возвращения короля Польского, командование всеми армиями, ключи от государственной казны, королевские права и власть.

Екатерина не сводила с Генриха ненавидящего взгляда, Франсуа шатался, едва удерживаясь на ногах. Но и его слабость, и сдержанность Екатерины не только не успокаивали короля Наваррского, а свидетельствовали о нависшей над ним опасности.

Большим напряжением воли Беарнец поборол свой страх и взял из рук короля свиток. Затем, выпрямившись во весь рост, он бросил на Екатерину и на Франсуа угрожающий взгляд, ясно говоривший: «Берегитесь, я ваш господин!»

Екатерина поняла его.

— Нет, нет, никогда! — сказала она. — Никогда мой род не склонит головы перед чужим родом! Пока жив хоть один Валуа, никогда во Франции не будет царствовать Бурбон.

— Матушка, матушка! — закричал на нее Карл, поднимаясь на окровавленной постели, страшный, как никогда. — Берегитесь, я еще король! Знаю, что не надолго, но мне не нужно много времени, чтобы отдать приказ, и наказать убийц и отравителей.

— Хорошо! Отдавайте ваш приказ, если посмеете. А я пойду отдавать свои приказы. Идем, Франсуа, идем! — промолвила Екатерина и быстро вышла, увлекая за собой герцога Алансонского.

— Нансе! — крикнул Карл. — Нансе, сюда, ко мне! Я приказываю, я требую, Нансе: арестуйте мою мать, арестуйте моего брата, арестуйте…

Хлынувшая горлом кровь прервала слова Карла. И в то мгновение, когда начальник охраны открыл дверь, король, задыхаясь, хрипел на своей кровати. Нансе слышал только свое имя, но приказания, произнесенные уже не так отчетливо, не разобрал.

— Охраняйте дверь, — распорядился Генрих, — и никого не впускайте.

Нансе поклонился и вышел.

Король Наваррский снова посмотрел на лежавшее перед ним безжизненное тело, которое могло бы показаться трупом, если бы слабое дыхание не шевелило полоску кровавой пены, окаймлявшей его губы.

Он долго смотрел на Карла, потом, размышляя вслух, произнес:

— Вот решительная минута: царство или жизнь?

В это мгновение завеса за альковом чуть приподнялась, из-за нее показалось бледное лицо, и среди мертвой тишины, царившей в королевской спальне, прозвучал голос:

— Жизнь!

— Рене! — воскликнул Генрих.

— Да, сир.

— Значит, твое предсказание — ложь. Я не буду королем? — спросил Генрих.

— Будете, сир, но ваше время еще не пришло.

— Откуда ты знаешь? Говори, я хочу знать, можно ли тебе верить!

— Слушайте.

— Слушаю.

— Нагнитесь.

Король Наваррский нагнулся над телом Карла. Рене тоже придвинулся к нему. Их разделяла лишь кровать, но и это расстояние теперь уменьшилось благодаря тому, что они склонились друг к другу. Между ними лежало по-прежнему безмолвное и неподвижное тело умирающего короля.

— Слушайте! — сказал Рене. — Я оказался здесь благодаря королеве-матери и должен убить вас, но предпочитаю не делать этого, так как верю вашему гороскопу; помогая вам, я спасу и свое тело, и свою душу.

— А не по приказанию ли той же королевы-матери ты это говоришь? — спросил Генрих, охваченный сомнениями и недобрыми предчувствиями.

— Нет, — ответил Рене. — Выслушайте одну тайну.

Он наклонился еще ниже. Генрих сделал то же самое, так что их головы почти соприкасались.

Разговор двух мужчин, склонившихся над умирающим королем, был настолько жутким, что у суеверного флорентийца зашевелились волосы на голове, а на лице у Генриха выступили крупные капли пота.

— Выслушайте, — продолжал Рене, — выслушайте тайну, известную лишь мне. Я вам ее открою, если вы поклянетесь простить мне смерть вашей матери.

— Я уже обещал простить, — ответил Генрих, лицо которого омрачилось.

— Обещали, но не клялись, — сказал Рене, отодвигаясь от короля Наваррского.

— Клянусь, — ответил Генрих, протягивая правую руку над головой Карла.

— Польский король уже едет, — торопливо проговорил Рене.

— Нет, — сказал Генрих, — король Карл задержал гонца.

— Король Карл задержал только одного, на дороге в Шато-Тьери; но королева-мать предусмотрительно послала трех, по трем разным дорогам.

— О! Тогда горе мне!

— Гонец из Варшавы прибыл сегодня утром. Король Польский выехал вслед за ним, и никому в голову не пришло его задерживать, потому что в Варшаве еще не знали о болезни короля. Гонец опередил Генриха Анжуйского всего на несколько часов.

— О, если бы в моем распоряжении было хотя бы семь дней! — воскликнул Генрих.

— Да, но вы не располагаете даже семью часами. Разве вы не слышали бряцания оружия, которое раздавали людям?

— Слышал.

— Это оружие против вас. Они придут даже сюда и убьют вас в спальне короля.

— Но король еще не умер.

Рене пристально посмотрел на Карла.

— Через десять минут он умрет. Итак, вам остается жить всего десять минут, а может быть, и меньше.

— Что же делать?

— Бежать, не теряя ни минуты, ни одной секунды.

— Но как? Если меня поджидают в передней, то убьют, как только я выйду отсюда.

— Слушайте! Ради вас я рискую всем, никогда не забывайте об этом.

— Будь спокоен.

— Идемте, потайным ходом я доведу вас до задней калитки. Затем, чтобы дать вам время убежать, я пойду к королеве-матери и скажу, что вы сейчас сойдете вниз; подумают, что вы сами обнаружили этот потайной ход и воспользовались им, чтобы убежать. Идемте, идемте!

Генрих наклонился к Карлу и поцеловал его в лоб.

— Прощай, мой брат, — сказал он, — я не забуду, что последним твоим желанием было видеть меня преемником. Я не забуду, что последним твоим желанием было сделать меня королем. Почивай с миром! От имени моих собратьев прощаю тебе их пролитую кровь.

— Скорей! Скорей! — поторопил его Рене. — Он приходит в чувство! Бегите, пока он не раскрыл глаза, бегите!

— Кормилица! — пробормотал Карл. — Кормилица!

Генрих схватил шпагу короля, висевшую у него в головах и теперь ненужную, сунул за пазуху грамоту о назначении регентом, в последний раз поцеловал в лоб Карла, обежал вокруг кровати и бросился в проход, который закрылся вслед за ним.

— Кормилица! — крикнул Карл громче. — Кормилица!

Мадлона подбежала и спросила:

— Что тебе, Шарло?

— Кормилица, — сказал король, приподняв веки и раскрывая глаза с расширенными неподвижными зрачками, — кормилица, пока я спал, что-то произошло во мне: я вижу яркий свет, я вижу Господа нашего Бога; я вижу пресветлого Иисуса Христа и присноблаженную Деву Марию. Они просят, они молят за меня Бога. Всемогущий Господь меня прощает… зовет меня к себе… Господи! Господи! Прими меня в милосердии Твоем… Господи! Забудь, что я был королем, ведь я иду к Тебе без скипетра и без короны. Господи! Забудь преступления короля и помни лишь мои страдания как человека… Господи! Вот я!

Произнося эти слова, Карл приподнимался все больше и больше, как будто двигался на голос Того, кто звал его к себе, а с последними словами испустил дух и упал на руки кормилицы мертвый и неподвижимый.

Пока солдаты по приказанию Екатерины занимали коридор, по которому неминуемо должен был пройти Генрих, тот, по указанию Рене, потайным ходом пробрался к задней калитке, вскочил на приготовленную лошадь и поскакал туда, где ждал его де Муи.

Вдруг несколько часовых обернулись на топот лошади, скакавшей по гулкой мостовой, и крикнули:

— Бежит! Бежит!

— Кто? — закричала королева-мать, подходя к окну.

— Король Наваррский! Король Наваррский! — раздались голоса часовых.

— Стреляй! Стреляй по нему! — крикнула Екатерина.

Часовые прицелились, но Генрих был уже недосягаем.

— Бежит — значит, побежден! — воскликнула королева-мать.

— Бежит — значит, я король! — прошептал герцог Алансонский.

Но в ту самую минуту, когда Франсуа и королева-мать еще стояли у окна, подъемный мост загромыхал под лошадиными копытами, послышалось бряцание оружия, гул голосов, и молодой человек со шляпой в руке въехал галопом во двор Лувра, крича: «Франция!», а вслед за ним — четверо дворян, покрытых, как и он, пылью, пóтом и пеной взмыленных коней.

— Сын! — воскликнула Екатерина, протягивая руки в раскрытое окно.

— Мама! — крикнул молодой человек, спрыгивая с лошади.

— Брат! Анжуйский! — с ужасом произнес Франсуа, отступая от окна.

— Опоздал? — спросил мать Генрих Анжуйский.

— Нет, наоборот, как раз вовремя; сама десница Божия не привела бы тебя более кстати. Смотри и слушай!

В это время начальник охраны де Нансе вышел на балкон королевской опочивальни. Все взгляды обратились на него.

Он вынес деревянный жезл, разломил надвое, затем, держа в вытянутых руках по половинке, три раза крикнул:

— Король Карл Девятый умер! Король Карл Девятый умер! Король Карл Девятый умер! — И выпустил из рук обе половинки.

— Да здравствует король Генрих Третий! — крикнула Екатерина и перекрестилась, выражая благодарность Богу. — Да здравствует король Генрих Третий!

Все повторили этот возглас, кроме Франсуа.

— А-а! Она провела меня, — прошептал он, побледнев от негодования.

— Я одержала верх, — воскликнула Екатерина, — проклятый Беарнец не будет царствовать!

XVI

Эпилог

Прошел год со времени смерти Карла IX и восшествия на престол его преемника. Король Генрих III, благополучно царствующий по милости бога и своей матери Екатерины, решил принять участие в пышном крестном ходе к Клерийской Божьей Матери. Он шел пешком вместе со своей женой и со всем двором.

Король Генрих III мог разрешить себе приятное времяпровождение: в ту пору никакая серьезная забота его не беспокоила. Король Наваррский жил в Наварре, куда он так стремился, и, как говорили, был сильно увлечен какой-то красивой девушкой из рода Монморанси, которую он звал Могильщицей. Маргарита была с ним, мрачная, печальная; и только здесь, среди красивых гор, она впервые после смерти близких людей почувствовала если не успокоение, то облегчение..

В Париже все было спокойно, и королева-мать, которая стала регентшей с тех пор, как ее дорогой сын Генрих — королем, жила то в Лувре, то в особняке Суассон, занимавшем тогда участок, где теперь находится Хлебный рынок и где от этого особняка до сих пор осталась изящная колонна.

Однажды вечером Екатерина усердно занималась изучением созвездий вместе с Рене, не зная о предательских проделках флорентийца, который опять вошел к ней в доверие благодаря своим ложным показаниям в деле Коконнаса и Ла Моля; как раз в это время пришли сказать, что в молельне ее ждет какой-то мужчина, желающий сообщить крайне важное известие. Екатерина спустилась в молельню, где нашла Морвеля.

— Он здесь, — воскликнул отставной командир петардщиков, вопреки правилам придворного этикета не дав Екатерине времени обратиться к нему первой.

— Кто — он?

— Кто же, мадам, как не король Наваррский?

— Здесь?! — воскликнула Екатерина. — Он… здесь… Генрих… зачем этот безумец здесь?

— Создается впечатление, что он приехал повидать мадам де Сов, только и всего. Но, вероятнее всего, он приехал с целью заговора против короля.

— Откуда вы знаете, что он здесь?

— Вчера я видел, как он входил в один дом, а через минуту туда же вошла мадам де Сов.

— А вы уверены, что это он?

— Я ждал, пока он выйдет, потратил на это половину ночи. В три часа утра влюбленные отправились по домам. Король проводил мадам де Сов до самой пропускной калитки Лувра. Благодаря привратнику, несомненно подкупленному, она прошла туда без всяких затруднений, а король, напевая песенку, пошел обратно, и так свободно, точно у себя в горах.

— Куда же он пошел?

— На улицу Арбр-сек, в гостиницу «Путеводная звезда», к тому самому трактирщику, у которого жили два колдуна, казненные в прошлом году по приказанию вашего величества.

— Почему вы сразу же не пришли сказать мне об этом?

— Потому, что у меня не было полной уверенности.

— А теперь?

— Теперь я уверен.

— Ты его видел?

— Совершенно ясно. Я сел в засаду у виноторговца, который живет напротив; прежде всего я увидел его, когда он входил в тот же дом, что и накануне, но мадам де Сов запоздала; тогда он имел неосторожность приложиться лицом к оконному стеклу в окне второго этажа, и на этот раз у меня не осталось никаких сомнений. А кроме того, в ту же минуту к нему опять пришла мадам де Сов.

— Так ты думаешь, они, как и прошлой ночью, пробудут там до трех часов утра?

— Вполне возможно.

— А где находится этот дом?

— У Круа-де-Пти-Шан, около улицы Сент-Оноре.

— Хорошо, — сказала Екатерина. — Мадам де Сов знает ваш почерк?

— Нет.

— Садитесь и пишите.

Морвель сел и взял перо.

— Я готов, мадам, — сказал он.

Екатерина продиктовала:

— «Пока барон де Сов дежурит в Лувре, баронесса с одним франтом из числа его друзей пребывает в доме близ Круа-де-Пти-Шан, около улицы Сент-Оноре; барон де Сов узнает этот дом по красному кресту, который будет начерчен на его стене».

— Дальше? — спросил Морвель.

— Сделайте копию с этого письма, — ответила Екатерина.

Морвель выполнил приказание.

— Теперь, — сказала Екатерина, — поручите эти письма какому-нибудь сообразительному слуге: пусть одно он отдаст барону де Сов, а другое обронит где-нибудь в коридорах Лувра.

— Не понимаю, — произнес Морвель.

Екатерина пожала плечами.

— Неужели вы не понимаете, что муж, получив такое письмо, рассердится?

— Но, как мне кажется, мадам, во времена короля Наваррского он не сердился.

— То, что сходит с рук королю, может не пройти даром простому поклоннику. Кроме того, если не рассердится он сам, то за него рассердитесь вы.

— Я?

— Конечно. Вы возьмете с собой четверых, если надо — шестерых людей, наденете маски, вышибете дверь, как будто вас послал барон, захватите влюбленных в разгар свидания и убьете Генриха; а утром письмо, потерянное в одном из коридоров Лувра и найденное какой-нибудь сердобольной душой, засвидетельствует, что это была месть мужа, а убитый поклонник совершенно случайно оказался королем Наваррским; но кто же мог это предвидеть, если все думали, что он живет в По?

Морвель с восхищением посмотрел на Екатерину, раскланялся и вышел.

В то время как Морвель выходил из суассонского особняка, мадам де Сов входила в домик у Круа-де-Пти-Шан. Генрих ждал у приоткрытой двери и, как только увидел ее на лестнице, спросил:

— За вами не следили?

— По-моему, нет, — ответила Шарлотта.

— А за мной, кажется, следили, — сказал Генрих, — и не только прошлой ночью, но и сегодня вечером.

— О господи! Вы меня пугаете, сир; если то, что вы вспомнили о вашей прежней подруге, обратится против вас, я буду безутешна.

— Не беспокойтесь, моя крошка, — успокоил ее Беарнец, — нас охраняют три шпаги.

— Три? Слишком мало, сир.

— Достаточно, если их имена — де Муи, Сокур и Бартельми.

— Так де Муи в Париже?

— Разумеется.

— Неужели он осмелился вернуться в столицу? Значит, и у него есть бедняжка, влюбленная в него до безумия?

— Нет, но у него есть враг, и де Муи дал клятву убить его. Только ненависть, дорогая, заставляет нас делать столько же глупостей, сколько и любовь.

— Спасибо, сир.

— О! Это относится не к тем глупостям, которые я делаю сейчас, а к прошлым и будущим. Не будем спорить на эту тему и терять время.

— Вы все-таки решили ехать?

— Сегодня ночью.

— Значит, вы покончили с делами, ради которых вы приехали в Париж?

— Я приезжал только ради вас.

— Какой обманщик!

— Святая пятница! Я говорю правду, крошка. Не надо прошлого: у нас еще есть два-три часа счастья, а затем — вечная разлука.

— Ах, сир! Нет ничего вечного, кроме моей любви.

Только что сказав, что у него нет времени для рассуждений, Генрих не стал с ней спорить, а поверил на слово или же, будучи скептиком, сделал вид, что верит.

Как и сказал король Наваррский, все это время де Муи и два его товарища прятались тут же, недалеко от этого дома. Было условлено, что Генрих выйдет из него не в три часа, а в полночь, затем они проводят, как вчера, мадам де Сов до Лувра, а оттуда пойдут на улицу Серизе, где жил Морвель. Де Муи только сегодня днем узнал, где именно живет его враг.

Все трое были на своем посту уже около часа, как вдруг заметили человека, пришедшего в сопровождении пяти других. Он подошел к домику и стал подбирать ключ к двери. Увидев это, де Муи, прятавшийся в нише соседнего дома, одним прыжком подскочил к человеку и схватил его за руку.

— Одну минуту, — сказал он, — вход воспрещен!

Человек отскочил назад, и от резкого движения с него свалилась шляпа.

— Де Муи де Сен-Фаль! — воскликнул он.

— Морвель! — яростно крикнул гугенот, приподнимая вверх свою шпагу. — Я-то тебя искал, а ты сам пришел ко мне? Спасибо!

Однако при всей своей ярости де Муи не забыл о Генрихе и, повернув голову к окну, свистнул, как свистят беарнские пастухи.

— Этого довольно, — пояснил он Сокуру. — Ну, а теперь подходи, убийца! Ближе, ближе!

И де Муи набросился на Морвеля.

Морвель уже успел вытащить из-за пояса пистолет.

— Ага! На этот раз ты, кажется, умрешь, — сказал Королевский Истребитель, прицеливаясь в молодого человека.

Он выстрелил, но де Муи отскочил вправо, и пуля пролетела мимо.

— Теперь черед за мной! — крикнул молодой человек.

Де Муи нанес Морвелю стремительный удар, и хотя он попал в кожаный пояс, отточенное острие прошло сквозь него и вонзилось в тело.

Королевский Истребитель закричал диким голосом, выражавшим такую страшную боль, что полицейские солдаты, решив, что он смертельно ранен, в страхе бросились бежать по направлению к улице Сент-Оноре.

Морвель был не из храбрых. Увидев, что полицейские оставили его, а перед ним такой противник, как де Муи, он тоже попытался спастись бегством и побежал в том же направлении, что и солдаты, с криком: «Помогите!»

Де Муи, Сокур и Бартельми в пылу борьбы кинулись преследовать бежавших. Когда они вбегали на улицу Гренель, одно из угловых окон распахнулось, и какой-то человек спрыгнул со второго этажа на землю, только что смоченную дождем.

Это был Генрих. Свист де Муи предупредил его об опасности, а пистолетный выстрел подчеркнул серьезность положения, и он бросился на помощь друзьям. Пылкий, сильный, ловкий, с обнаженной шпагой в руке, он побежал за ними. Генрих бежал на крик, доносившийся от Заставы Сержантов. Это кричал Морвель, который, чувствуя, что его настигает де Муи, опять стал звать на помощь своих людей, намного опередивших его. Убийце оставалось или обернуться лицом к де Муи, или получить от него удар в спину. Морвель обернулся, скрестил свой клинок с клинком врага и почти в тот же миг очень ловко ударил де Муи, но лишь проколол ему перевязь. Де Муи тотчас ответил ударом на удар; шпага еще раз вонзилась Морвелю в раненое место, и кровь хлынула двойной струей.

— Попало! — подбегая, крикнул Генрих. — Улю-лю! Улю-лю, де Муи!

Де Муи в подбадривании не нуждался. Он снова атаковал Морвеля, но тот не стал ждать: зажав рану левой рукой, он со всех ног бросился бежать.

— Бей скорее! Бей! — кричал король Наваррский. — Вон там остановились его солдаты, но эти отчаянные трусы ничто для храбрецов!

У Морвеля разрывались легкие, дыхание со свистом вырывалось из груди, каждый выдох выносил наружу кровавую пену, наконец, сразу потеряв силы, он упал, но тотчас приподнялся и, повернувшись на одном колене, выставил свою шпагу навстречу де Муи.

— Друзья! Друзья! — кричал Морвель солдатам. — Их только двое. Стреляйте, стреляйте в них!

В самом деле, Сокур и Бартельми где-то заблудились, преследуя двух полицейских, которые бежали по переулку Де-Пули, так что король Наваррский и де Муи оказались вдвоем против четверых.

— Стреляй! — продолжал кричать Морвель, видя, что один из солдат прицелился, подняв свою коротенькую аркебузу.

— Ладно, но раньше умри, предатель! Умри, мерзавец! Умри, окаянный убийца! — воскликнул де Муи и, отведя левой рукой шпагу Морвеля, правой всадил свой клинок сверху вниз в грудь врага с такой силой, что пригвоздил его к земле.

— Берегись! Берегись! — предупредил его Генрих.

Оставив шпагу в груди Морвеля, де Муи отскочил назад, так как один солдат уже прицелился и чуть не выстрелил в него в упор; и в тот же миг Генрих проткнул стрелка шпагой — он вскрикнул и упал рядом с Морвелем. Два других солдата бросились бежать.

— Идем, идем, де Муи! — крикнул король. — Нельзя терять ни минуты. Если нас узнают, нам конец!

— Подождите, сир! Неужели вы думаете, что я оставлю свою шпагу в теле этого мерзавца?

Он подошел к Морвелю, лежавшему, казалось, без движения; но едва де Муи взялся за рукоять шпаги, торчавшей в груди Морвеля, как тот приподнялся, схватил выроненную солдатом аркебузу и выстрелил в грудь де Муи. Молодой человек упал, даже не вскрикнув: он был убит наповал. Генрих бросился на Морвеля, но он был уже мертв, и шпага Генриха проткнула труп.

Надо было бежать; шум привлек много людей и мог поднять ночную стражу. Среди сбежавшихся людей Генрих искал какое-нибудь знакомое лицо и радостно вскрикнул, увидев мэтра Ла Юрьера.

Так как вся эта сцена происходила у Трагуарского креста, то есть против улицы Арбр-сек, то наш старый знакомый, по самой своей природе человек мрачный и еще больше помрачневший после смерти Коконнаса и Ла Моля, своих любимых постояльцев, прибежал сюда, бросив печи и кастрюли как раз в то время, когда готовил ужин для короля Наваррского.

— Дорогой мой Ла Юрьер, поручаю вам де Муи, хотя сильно опасаюсь, что ему уже ничто не поможет. Отнесите его к себе, и если он еще жив, не жалейте для него ничего, вот вам кошелек. А того, другого, оставьте в канаве, пусть гниет там, как собака!

— А вы? — спросил Ла Юрьер.

— Мне надо еще попрощаться. Бегу и через десять минут буду у вас. Держите моих лошадей наготове.

Генрих действительно побежал к домику у Круа-де-Пти-Шан, но, выбежав из улицы Гренель, он в ужасе остановился:

У двери домика собралась толпа народа.

— Что случилось? — спросил Генрих.

— Ох! Большое несчастье, месье, — ответил какой-то человек. — Сейчас одну молодую красивую даму зарезал ее муж, — его запиской известили, что жена находится здесь с любовником.

— А где муж?

— Удрал.

— А жена?

— Там.

— Умерла?

— Нет еще, но, слава богу, лучшего-то с ней не будет.

— О-о! Я проклят! — воскликнул Генрих и бросился в дом.

В комнате было полно людей, и все они теснились вокруг кровати, на которой лежала несчастная Шарлотта, раненная двумя ударами кинжала. Ее муж, в течение двух лет скрывавший свою ревность к королю Наваррскому, воспользовался случаем, чтоб отомстить.

— Шарлотта! Шарлотта! — крикнул Генрих, расталкивая толпу и падая на колени перед кроватью.

Она открыла красивые глаза, уже туманившиеся предсмертной дымкой, вскрикнула и хотела приподняться, отчего кровь брызнула из обеих ее ран.

— О, я знала, что не умру, не повидав его, — проговорила она.

В самом деле, Шарлотта будто ждала этой минуты, чтобы вручить Генриху свою душу, так сильно любившую его: как только губы умирающей коснулись лба короля Наваррского и прошептали в последний раз: «Люблю тебя», она упала бездыханной.

Генрих не мог дольше оставаться здесь без риска для себя. Он вынул из ножен кинжал, отрезал локон от ее прекрасных белокурых волос, которые так часто распускал, любуясь ими, зарыдал и вышел, сопровождаемый рыданиями других людей, не подозревавших, что они плачут над горькой судьбой столь высокопоставленных особ.

— Друг, любимая — все меня бросают, — воскликнул убитый горем Генрих, — все изменяют мне, оставляют на произвол судьбы!

— Да, сир, — шепотом сказал какой-то человек, который отделился от толпы любопытных, теснившихся у домика, и пошел вслед за Генрихом, — но вас ждет престол!

— Рене! — удивился Генрих.

— Да, сир, Рене, который оберегает вас. Этот мерзавец, умирая, назвал вас. Стало известно, что вы в Париже, вас всюду разыскивают стрелки. Бегите, бегите!

— А ты говоришь, что я буду королем! Это беглец-то?

— Нет, сир, — не я, смотрите, — ответил флорентиец, указывая на звезду, сверкнувшую в просвете черной тучи. — Это говорит она.

Генрих вздохнул и скрылся в темноте.