Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Ночь нежна

Интересна история романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Ночь нежна». Замысел и заглавие будущей книги претерпевали изменения несколько раз. Писатель начал работу над ней в 1925 году, второй вариант написал через четыре года, а к концу 1933-го закончил произведение в обновленной, третьей версии.

Действие романа происходит в Европе. Талантливый молодой врач-психиатр американец Дик Дайвер влюбляется в свою пациентку Николь и женится на ней. Супруги живут в особняке на берегу Ривьеры. Восемнадцатилетняя американская актриса Розмэри приезжает на отдых, знакомится с молодой четой. Она влюбляется в Дика с первого взгляда, и он отвечает ей взаимностью. Их чувства проходят трудные испытания, влюбленные не раз надолго расстаются, не складывается жизнь и у Николь. Полосу неудач и разочарований испытывают все герои романа.

Кроме романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Ночь нежна», в нашей электронной библиотеке скачивайте и читайте также его книгу «Больше, чем просто дом», а также книги А.Кубатиева «Фрэнсис Скотт Фицджеральд» и Э.Скотта Берга «Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда».

Джеральду и Саре посвящается.

Пусть вся Ваша жизнь будет праздником!*

* Роман посвящён друзьям Фицджеральда Джеральду и Саре Мэрфи, с которыми он немало общался, живя на мысе Антиб (юг Франции) в 1925 году.

А мы опять вдвоём! И ночь нежна…

Но всюду мрак! И лишь из поднебесья

Сквозь вековые кроны лунный свет

Струится в заросли, где тихо шепчет ветер

И нам одним известная тропинка

Вся сплошь покрыта изумрудным мхом.

Ода к Соловью ¹

Часть 1

Глава 1

В одном из живописных уголков французской Ривьеры, на полпути между Марселем и итальянской границей, возвышается розоватое здание — «Hôtel des Etrangers»². Владельцем его является некий месье Госс. Раскалённый от жары фасад этого заведения затеняют, склоняя свои ветви, пальмы, а прямо перед ним простирается небольшой залитый солнцем пляж. Надо сказать, что модный курорт для именитой и фешенебельной публики здесь появился совсем недавно. Всего лишь десяток лет тому назад сезон здесь кончался в апреле, когда завсегдатаи-англичане откочёвывали на север, — и пляж пустовал! Теперь в этих местах теснится множество одноэтажных домиков, однако в те времена, когда началась эта история, там было лишь не более десятка старых вилл, и среди вековых сосен, что тянутся на целых пять миль от отеля до самых Канн³, то тут, то там виднелись их похожие на увядшие водяные лилии купола.

Отель и жёлтая полоска пляжа составляли одно целое. На рассвете вода у берега становилась совершенно прозрачной, и в ней можно было увидеть дрожащие очертания далёких Канн, розовато-кремовые руины древних замков и фиолетовые вершины Альп⁴, за которыми начиналась Италия. Однако вскоре течение начинало раскачивать растущие близ отмели водоросли, на воде появлялась рябь, и все отражения разом расплывались, превращаясь в тысячи разноцветных пятен. Ближе к восьми часам из отеля выходил мужчина в синем купальном халате. Он направлялся к морю и сначала минут десять привыкал к не прогревшейся ещё воде, опуская в неё то руку, то ногу, а затем, наконец, громко пыхтя и покрякивая, решался окунуться. После его ухода на пляже ещё целый час не было ни души. Один за другим проплывали на горизонте тяжёлые торговые корабли; на заднем дворе отеля толпились и болтали официанты; роса на деревьях мало-помалу обсыхала. Ещё час — и оттуда, где вдоль невысоких Маурских гор⁵, отделявших побережье от Прованса⁶, петляло шоссе, начинали доноситься автомобильные гудки.

На расстоянии примерно одной мили от моря, там, где сосны сменяются пыльными тополями, есть маленькая железнодорожная станция. Именно оттуда июньским утром 1925 года в отель Госса прибыли в открытом автомобиле две женщины — мать и дочь. Лицо матери всё ещё хранило следы былой красоты, которая, однако, в самом ближайшем будущем обречена была исчезнуть под сетью морщин. Впрочем, глаза её излучали спокойствие и доброжелательность — возможно, что благодаря этому она и выглядела моложе своих лет. Однако всё это было ничто по сравнению с юной красотой её дочери! Вот кто поистине обладал способностью приковывать взгляд! Пожалуй, самое прекрасное, что в ней было — это румянец. Не только щёки, но и ладони у неё были нежно-розовыми, подобно тому, как это бывает у детей после вечернего купания в остывшей морской воде. У неё был красивый покатый лоб, который венчала пышная шапка густых золотисто-пепельных волос — они множеством локонов, волн и затейливых завитков ниспадали ей на плечи и спину. Глаза у неё были большие, ясные и выразительные. Они сияли восхитительным влажным блеском. Своим румянцем она вовсе не была обязана косметике; просто это её молодое здоровое сердце так гнало по всему её юному телу кровь, что местами она виднелась под самой кожей! Ей было почти восемнадцать, и её ещё не преступившая последней черты детства красота напоминала вот-вот готовую распуститься розу.

— Что-то мне подсказывает, что в этих краях нас с тобой ждут одни неприятности, — заметила её мать, когда далеко внизу тонкой блестящей линией показалось море.

— Я вообще думаю, что пора домой, — ответила девушка.

И хотя голоса их звучали беззаботно, по их лицам было сразу видно, что путешествие их, будучи лишённым цели, наводит на них смертную тоску. Более того, далеко не всякая цель их бы удовлетворила! Похоже было, что и мать, и дочь одинаково снедаемы жаждой развлечений, но виной тому была вовсе не пресыщённость. Напротив, они чем-то напоминали школьниц, которые, успешно завершив учебный год, считают себя вправе развлекаться на полную катушку!

— Давай побудем три дня, а затем вернёмся домой. Я сегодня же закажу билеты!

К администратору отеля девушка обратилась на безупречном, но всё же несколько вымученном французском. Полученный ими номер располагался на первом этаже. Подойдя к ослепительно сверкающей на солнце стеклянной двери, она вышла на каменную веранду, которая тянулась по всему периметру отеля. Походка её была грациозна, как у балерины. Она несла себя так изящно, как будто тело её было невесомо! Там, под отвесными лучами, её тень вдруг сделалась совсем крошечной, и она отступила назад — в глаза ей бил слепящий свет! За пятьдесят ярдов отсюда тысячью красок сверкало под беспощадным солнцем Средиземное море; на подъездной аллее, около балюстрады⁷, плавился от жары старенький бьюик⁸.

Окрестности оглашаемого множеством звуков пляжа были погружены в безмолвие. Чуть поодаль от моря сидели со своим вязаньем три старухи-англичанки, под монотонный аккомпанемент давным-давно выученных наизусть дежурных фраз вплетая в свои чулки-носки сначала медлительную степенность тех лет, когда им ещё только предстояло родиться, а вслед за ней стиль сороковых, шестидесятых и, наконец, восьмидесятых. Поближе к морю под полосатыми зонтами расположились человек десять отдыхающих. Здесь же были их дети — одни из них резвились, ловя на мелководье непуганую рыбу, а другие загорали, и кожа их, щедро смазанная кокосовым маслом, блестела на солнце.

Как только Розмари вышла на пляж, мимо неё вдруг пронёсся какой-то подросток и с радостным криком бросился в воду. Чувствуя на себе не один любопытный взгляд, она сбросила свой купальный халат и последовала примеру этого мальчугана. Однако, проплыв всего лишь несколько ярдов, она поняла, что попала на мелководье, и потому ей пришлось нащупать ступнями дно и, с немалым трудом по очереди вытаскивая из воды свои стройные ноги, добираться вброд туда, где можно было спокойно поплавать. Когда вода стала доходить ей до груди, она обернулась. На берегу сидел лысый мужчина в трико. Выпятив волосатую грудь и втянув толстый живот, он самым бесцеремонным образом её разглядывал. Однако, встретившись с ней взглядом, он тотчас смутился и, мгновенно выронив свой монокль, который тут же исчез в покрывавших его грудь волосах, налил себе из стоявшей на песке бутылки стаканчик спиртного.

Отвернувшись от него, она поплыла к плоту. Вода подхватила её, принеся долгожданную прохладу. Она просачивалась в волосы и ласкала самые потаённые уголки её тела. Розмари нежилась в ней и барахталась, снова и снова кружа на одном месте. Доплыв до плота, она вконец выдохлась, однако, поймав на себе презрительный взгляд какой-то уже изрядно загоревшей, с ослепительно белыми зубами, дамы, и вспомнив, что её собственное тело пока ещё бело как снег, повернулась на спину, и течение понесло её обратно к берегу. Когда она вышла из воды, к ней тотчас же подошёл тот самый волосатый мужчина со стаканом.

— Позвольте предупредить вас, мисс, что за плотом могут быть акулы!

Какой он национальности, Розмари определить не могла, однако по-английски он говорил с протяжным оксфордским акцентом.

— Не далее как вчера поблизости Гольф-Жуана⁹ они слопали двух моряков! — добавил он.

— Боже, какой кошмар! — воскликнула Розмари.

— Вокруг флотилии в воде масса всяких объедков, вот они там и ищут, чем поживиться…

Затем, сделав постное лицо и тем самым дав понять, что заговорил он с нею исключительно из благих побуждений, мужчина отвернулся и засеменил прочь. Немного отойдя, он присел на песок и снова налил себе стаканчик.

Немного смутившись и одновременно гордясь тем, что во время этого короткого разговора она на миг оказалась в центре внимания окружающих, Розмари принялась присматривать себе местечко, где можно отдохнуть. Каждая семья располагалась под отдельным зонтом и прилегающую к нему территорию считала, по-видимому, своей собственностью. К тому же, многие здесь ходили «в гости» и перекрикивались. Словом, похоже было, что все отдыхающие уже давным-давно перезнакомились, и лезть в чужой монастырь со своим уставом было бы верхом невоспитанности. Однако чуть поодаль от моря, где пляж был усыпан галькой и засохшими водорослями, сидела компания новичков. Их кожа, как и у Розмари, была ещё совершенно лишена загара, а вместо огромных пляжных зонтов у них были обыкновенные ручные. Взглянув на них, девушка тотчас решила, что они, как и она сама, приехали сюда совсем недавно. Расстелив неподалёку от них свой пеньюар, она прилегла на песок.

Поначалу до неё доносился лишь сплошной гул, в котором она не могла различить ни слова. Время от времени по звуку шагов и мельканию теней она угадывала, что кто-то проходит мимо. В какой-то момент к ней подошёл чей-то любопытный пёс, и она почувствовала на своей шее его горячее дыхание. От жгучего солнца кожа её уже слегка покраснела, но она всё лежала и лежала, прислушиваясь к шёпоту затихающих волн. Вскоре, однако, она стала различать отдельные голоса, и ей довелось услышать, что некий человек, презрительно именуемый «этот пройдоха Норт», не далее как вчера вечером похитил, намереваясь распилить его надвое, в одном из каннских кафе официанта. Поведала сию историю убелённая сединами дама в вечернем платье. Надо полагать, она просто не успела переодеться после вчерашнего вечера, ибо голову её всё ещё украшала диадема, а с плеча свисала увядшая орхидея. Почувствовав смутную неприязнь и к ней, и к её спутникам, Розмари отвернулась.

С противоположной стороны ближе всего к ней оказалась лежавшая под навесом из зонтов молодая женщина. Положив на песок раскрытую книгу, она что-то тщательно выписывала из неё на листочек бумаги. Бретельки её купальника были спущены, и обнажённая спина блестела на солнце. Нитка кремового жемчуга красиво оттеняла ровный медно-коричневый загар. В её на редкость миловидном лице угадывалась одновременно и властность и потребность в сострадании. Бросив на Розмари рассеянный взгляд, она тотчас же вновь углубилась в своё занятие. Рядом с нею был красивый, облачённый в бело-красное полосатое трико и жокейскую шапочку мужчина. Здесь же располагались и все остальные: та самая загорелая дама с ослепительной улыбкой, которую Розмари уже видела на плоту (в отличие от женщины с книгой, она поприветствовала Розмари радушным кивком) и чем-то похожий на льва мужчина с благообразным продолговатым лицом и густой гривой пшеничных волос, в синем трико и без головного убора, о чём-то глубокомысленно беседовавший с юным латиноамериканцем в чёрном трико (при этом оба они теребили в руках кусочки высохших на песке водорослей). И хотя на всех тех американцев, с которыми Розмари до сих пор приходилось иметь дело, они похожи не были, она всё же решила, что большинство из них наверняка её соотечественники.

Понаблюдав за ними, она поняла, что все они являются зрителями некоего импровизированного спектакля, единственным актёром и заодно и режиссёром которого является мужчина в жокейской шапочке. Держа в руках грабли, он с суровым видом передвигался по пляжу и делал вид, что сгребает гальку. Произносимые им при этом фразы были, надо полагать, квинтэссенцией юмористического жанра, а его мрачное лицо при этом лишь усиливало комический эффект. Вся компания следила за ним затаив дыхание, а каждое его слово вызывало взрыв хохота. Даже те, кто, подобно Розмари, находились слишком далеко, чтобы что-либо разобрать, вытягивали шеи и напряжённо прислушивались. Оглядевшись вокруг, она поняла, что на целом пляже к «представлению» равнодушен лишь один человек, а именно женщина с книгой! Видимо, из той самой скромности, что свойственна обладателям сокровищ, она с каждым новым взрывом веселья лишь ниже склонялась над своим листком.

Вдруг прямо над Розмари вырос, будто с неба упав, её новый знакомый с моноклем и стаканом:

— Должен признать, вы здорово плаваете!

— Ах, ну что вы!

— Да ладно, не скромничайте! Моя фамилия Кэмпион. Представьте, здесь среди нас совершенно случайно оказалась одна дама, которая знает, кто вы. Она говорит, что на прошлой неделе видела вас в Сорренто¹⁰ и теперь сгорает от желания с вами познакомиться.

Скрывая досаду, Розмари оглянулась и увидела, что вся компания новичков смотрит на неё выжидающим взглядом. Поднявшись, она нехотя пошла за Кэмпионом.

— Знакомьтесь, это миссис Абрамс. Это мистер и миссис Маккиско. А это мистер Дамфри…

— Ну, а вас мы прекрасно знаем, — заговорила дама в вечернем платье. — Вы — Розмари Хойт! В Сорренто я увидела вас в отеле и подумала, что обозналась, но портье сказал, что нет! Мы все вас обожаем и хотим спросить, почему вы не в Америке и не снимаетесь в каком-нибудь новом сногсшибательном фильме.

Сразу несколько человек жестом пригласили её сесть рядом. Узнавшая её дама вовсе не была, несмотря на свою фамилию, еврейкой. Просто она была одной из тех уникальных старушек, которые благодаря своему железному здоровью и последовательно проводимой в жизнь политике эгоизма безнадёжно задерживаются на этом свете, совершенно автоматически становясь «достоянием» всё новых и новых поколений.

— Мы хотели предупредить вас о том, что в первый день очень легко получить солнечный ожёг, — не умолкала она. — Вы ведь понимаете, как важно вам беречь свою кожу! Но на этом идиотском пляже все такие чопорные, что мы просто не знали, как к вам подойти…

Глава 2

— А вы случайно не участвуете в заговоре? — спросила миссис Маккиско. Она была молода и смазлива, но глаза у неё были явно лживые, а наглостью она обладала просто феноменальной. — Знаете, на лбу ведь не написано… Вот, например, недавно выяснилось, что некто мой муж играет в нём одну из ведущих ролей… Да что я говорю! Он там фактически правая рука этого… главного, с позволения сказать, «героя»!

— В заговоре? — изумлённо переспросила Розмари. — В каком заговоре?

— Милая моя, да разве мы знаем?! — со свойственным тучным женщинам судорожным смешком воскликнула миссис Абрамс. — Мы что, в нём участвуем?! Да боже упаси! Мы — галёрка!

— А я думаю, что тётенька Абрамс уже сама по себе стоит десятка заговоров, — вставил мистер Дамфри, женоподобный юноша с взъерошенной соломенной шевелюрой.

— Но-но, Ройял, думай, что говоришь! — тотчас же приструнил его Кэмпион, погрозив ему моноклем.

Розмари обвела всю эту публику унылым взглядом. Более всего на свете ей хотелось, чтобы сейчас рядом с нею оказалась её мать. Все эти люди вызывали у неё отвращение. Ах, как здорово было бы взять и каким-нибудь чудом перенестись на противоположный конец пляжа, где располагалась совсем другая, приятная и интересная компания! Её мать обладала пусть и скромным, но совершенно безошибочным чутьём, всякий раз, как бы дурно ни были воспитаны те, с кем ей порой приходилось иметь дело, позволявшим ей с честью выходить из любого щекотливого положения. Однако с тех пор, как Розмари стала знаменитостью, минуло всего лишь полгода, и нередко смесь усвоенных ею во время учёбы в Париже истинно французских манер и той возведённой в ранг хорошего вкуса развязности, с которой она впервые столкнулась, вернувшись в Америку, сбивала её с толку. Должно быть, именно поэтому она иногда и попадала в такие глупые ситуации, как сегодня!

Мистер Маккиско, сухопарый мужчина лет тридцати, рыжеволосый и веснушчатый, болтовни о «заговоре», по-видимому, не приветствовал. Всё это время он молчал, отвернувшись к морю, однако теперь, бросив быстрый взгляд на свою жену, обернулся к Розмари и угрюмо спросил:

— А вы давно приехали?

— Только сегодня.

— Ясно.

И полагая, видимо, что с помощью одного-единственного вопроса ему удалось кардинальным образом изменить общее направление разговора, он выжидающе посмотрел на всех остальных.

— Ах, Розмари, оставайтесь на всё лето! — делая вид, что ничего не поняла, воскликнула миссис Маккиско. — Разве вам не интересно узнать, чем закончится заговор?

— Вайолет! — вконец потеряв терпение, взорвался её муж. — Тебе что, больше трепаться не о чем?!

Миссис Маккиско склонилась к миссис Абрамс и прошептала так, чтобы всем было слышно:

— Это всё нервы!

— Ничего подобного! — грубо заявил мистер Маккиско. — Нервы у меня в порядке!

Однако ему было явно не по себе. По лицу его расползлась тусклая краска, придававшая ему глуповатое выражение. Видимо, смутно чувствуя, что является здесь посмешищем, он вдруг встал и направился к морю. Жена его тотчас поспешила за ним, и Розмари, обрадовавшись возможности избавиться, наконец, от этой назойливой компании, последовала их примеру.

Мистер Маккиско сделал глубокий вдох и бросился вплавь. Отчаянно колотя с трудом слушавшимися его руками по средиземноморскому мелководью, он минуты три изображал что-то вроде кроля¹¹. Наконец, выбившись из сил, он встал на ноги и оглянулся. Надо было видеть, с каким изумлением он обнаружил, что до берега всё ещё рукой подать!

— Должен признаться вам, мисс, что я никак не могу научиться правильно дышать. Чёрт его знает, в чём здесь секрет!

И он вопросительно посмотрел на Розмари.

— Мне кажется, что вам следует попытаться делать выдох под водой, — принялась объяснять она. — А на четвёртый счёт вы поднимаете голову и делаете вдох.

— Сложная штука это дыхание… А что если нам с вами поплыть вон к тому плоту?

На плоту лежал, растянувшись во весь рост, тот самый похожий на льва мужчина, которого Розмари уже видела на берегу. Плот мерно раскачивался в такт движению воды. Когда доплывшая до него миссис Маккиско ухватилась за его край, он неожиданно накренился и сильно толкнул её в плечо, но в этот момент лежавший на плоту мужчина вскочил и вытащил её из воды.

— Я испугался, что вы можете получить травму, — тихо и застенчиво сказал он.

Розмари в жизни не встречала человека с более печальным лицом! У него были высокие индейские скулы, удлинённая верхняя губа и огромные, глубоко посаженные глаза удивительного тёмно-золотистого цвета! Обращаясь к миссис Маккиско, он старательно избегал её взгляда, как будто боясь оскорбить её своей назойливостью. Через минуту он был уже в воде, и его длинное неподвижное тело несло к берегу.

Розмари и миссис Маккиско наблюдали за ним, сидя на плоту. Когда инерция совершённого им первоначального толчка исчерпалась, он сложился вдвое и, мелькнув тощими ляжками на поверхности, вдруг полностью, не оставив после себя даже пузырька пены, исчез под водой.

— Этот господин плавает как рыба, — заметила Розмари.

— Зато поёт как жаба, — с неожиданной озлобленностью отозвалась миссис Маккиско.

Она обернулась к своему мужу, который после двух неудачных попыток всё же умудрился взобраться на плот и обрести равновесие, но тут же, стыдясь собственной неуклюжести и пытаясь показаться грациозным, пошатнулся и чуть было не свалился обратно в воду.

— Я как раз рассказывала мисс Хойт, что Эйб Норт хоть и плавает как рыба, но зато поёт как жаба! — объяснила она ему.

— Да уж, — примирительным тоном проворчал мистер Маккиско. Похоже, в семье их царил настоящий патриархат!

— Обожаю Антейля¹², - не без вызова начала его жена, вновь обернувшись к Розмари. — Антейля и Джойса¹³. Должно быть, вы там у себя в Голливуде о таких и не слышали, но смею вам сообщить, что первый человек, опубликовавший в Америке серию критических статей об «Улиссе»¹⁴ — это мой муж!

— Сигареты кончились! — невозмутимым тоном заявил Маккиско. — А она всё о своём Антейле да Джойсе!

— Джойс пишет намёками… Правда, Элберт?

И вдруг она умолкла. Та самая женщина, которую Розмари видела с книгой, теперь плавала вместе со своими двумя детьми в море, и Эйб Норт, поднырнув под её мальчугана, вдруг вырос из воды, точно вулканический остров, с ребёнком на плечах. Малыш вопил от страха и восторга, а на серьёзном лице женщины читалось умиротворение.

— Это его жена? — спросила Розмари.

— Ах, нет, это миссис Дайвер. Они не из отеля. — Вновь отвернувшись к морю, она буквально пожирала купальщицу взглядом. Однако уже через мгновение её злобные глазёнки смотрели на Розмари.

— А вы и прежде бывали за границей?

— О да! Собственно, я училась в Париже.

— Ах, вот как! В таком случае вам, наверное, известно, что если хочешь отдохнуть здесь по-человечески, то надо заводить знакомства с настоящими французами! Ну скажите, что может Франция дать всем этим людям? — она кивнула в сторону берега. — Ведь у них свой собственный замкнутый мирок! Вот мы, когда сюда собирались, первым делом обзавелись рекомендательными письмами ко всем лучшим писателям и художникам, которые живут в Париже. Представляете, как нам там было здорово?!

— Отлично представляю.

— А знаете, мой муж сейчас как раз завершает работу над своим первым романом…

— В самом деле? — совершенно машинально спросила Розмари. В данный момент она вообще ни о чём особо не думала, разве что только о том, удалось ли её матери в эдакую жару уснуть.

— Принцип тот же, что в «Улиссе», вот только вместо одних суток у моего мужа — целое столетие, — воодушевлённо продолжала миссис Маккиско. — А главный герой — старомодный французский аристократ, который не вписывается в эпоху прогресса…

— Вайолет, ты прекратишь или нет? — строго остановил её мистер Маккиско. — Какой дурак станет покупать мои книги, если ты заранее растрезвонишь, что в них написано?

Добравшись до берега, Розмари набросила на свои уже изрядно покрасневшие плечи пеньюар и снова легла на солнце. Мужчина в жокейской шапочке теперь переходил от зонта к зонту, держа в руках поднос, на котором стояла бутылка и целая дюжина стаканов. Вскоре выпивка так сблизила всех его друзей, что более десятка зонтов сбились вместе, образовав один огромный навес, под которым теснилась вся компания. Как она поняла, кто-то из них нынче вечером собирался уезжать, и в связи с этим решено было устроить прощальную вечеринку. Даже носившиеся по пляжу дети интуитивно чувствовали, что источник веселья находится где-то здесь, и старались держаться к нему поближе. Что же касается самой Розмари, то она ни на минуту не сомневалась, что этим источником является не кто иной как человек в жокейской шапочке.

И море, и небо словно застыли под палящим полуденным солнцем; даже белые очертания находящихся за пять миль отсюда Канн представлялись не более чем иллюзией свежести и прохлады. Вот на горизонте показался малиновый парус, и вслед за лодкой из открытого моря в бухту ворвался пенистый тёмно-синий поток. Казалось, всё живое на целом побережье вымерло, и только здесь, при жидком свете проникающих в просветы между зонтами лучей, сверкают краски, стоит нескончаемый гул людских голосов и кипит жизнь.

Вскоре неподалёку от Розмари остановился Кэмпион, и она поспешно закрыла глаза, притворяясь, что спит. Затем, однако, она решилась их слегка приоткрыть и увидела перед собой размытые очертания двух толстых, похожих на столбы ног. Ноги эти взметнули на пляже облако жёлтой пыли, которое тотчас же унеслось ввысь. Когда сутулая фигура Кэмпиона исчезла, наконец, из виду, Розмари уснула по-настоящему.

Проснувшись, она обнаружила, что с неё градом течёт пот, а на пляже, кроме неё самой, остался один-единственный человек — мужчина в жокейской шапочке! Он как раз складывал последний зонт. Заметив, что она открыла глаза, он подошёл к ней и сказал:

— Признаться, мисс, я как раз собирался домой и хотел вас разбудить. С солнечным ожогом шутки плохи.

— Благодарю вас.

Розмари взглянула на свои побагровевшие ноги.

— Силы небесные!

Надеясь, что ему захочется поговорить, она весело рассмеялась, но Дик Дайвер уже тащил складную кабинку и зонт к стоявшему поблизости автомобилю. Тогда, чтобы освежиться, Розмари решила немного поплавать. Пока она плескалась в воде, он вернулся и, подобрав лежавшие на песке грабли, совок и сито, спрятал их в расщелину между камней. Затем он огляделся вокруг, проверяя, не забыл ли он чего-нибудь на пляже.

— Простите, а вы не скажете, который час? — спросила она.

— Примерно половина второго, мисс.

И оба одновременно посмотрели на горизонт.

— Час, как я думаю, отменный, — сказал Дик Дайвер. — Можно сказать, лучший из всех возможных!

Он посмотрел на неё, и целое мгновение для Розмари не существовало ничего, кроме его удивительных, наполненных солнечной синевой глаз! Затем, взвалив себе на плечи последнюю сумку с вещами, он зашагал к автомобилю. Выйдя из воды, Розмари отряхнула со своего пеньюара песок, оделась и задумчиво побрела в сторону отеля.

Глава 3

К обеду Розмари с матерью явились лишь в третьем часу. В ресторанном зале было совершенно пусто, и лишь на вытертых до зеркального блеска столах метались причудливые тени — это ветер раскачивал растущие за окном сосны. Двое итальянцев-официантов, оживлённо болтая, заканчивали убирать посуду. Однако, увидев посетительниц, они разом умолкли и на скорую руку сервировали для них облегчённый вариант предусмотренного табльдотом¹⁵ ланча.

— А я на пляже влюбилась, — вдруг заявила Розмари.

— В кого же?

— Ну, сначала — в целую кучу очень милых и симпатичных людей… А затем в одного мужчину.

— И ты с ним говорила?

— Увы, почти нет… Но он очень красив. Рыжие волосы…

Изрядно проголодавшаяся Розмари, не раздумывая, приступила к ланчу.

— Однако он женат, — добавила она с полным ртом. — Обычное дело…

Её мать была её лучшей подругой и в последние годы фактически посвятила свою жизнь тому, чтобы всячески способствовать профессиональному становлению своей дочери. В актёрской среде это не такая уж редкость, однако удивительным было то, что, в отличие от многих других матерей юных дарований, миссис Элси Спирз не искала в этом вознаграждения за собственную не состоявшуюся карьеру. Ей грех было жаловаться на судьбу. За плечами у неё было два вполне благополучных брака, и оба раза, овдовев, она становилась лишь крепче духом. Первый её супруг был кавалерийским офицером, а второй — военным врачом, и надо сказать, что оба они позаботились о том, чтобы в будущем её дочь ни в чём не нуждалась. Воспитав Розмари в строгости, мать тем самым сформировала её характер, однако, целиком и полностью посвятив себя дочери, она взрастила в её душе идеализм. До сих пор идеалом для Розмари была она сама, и на мир её дочь смотрела её глазами. Впрочем, при всём своём простодушии она была надёжно защищена от типичных ошибок юности, и лучше всяких предостережений матери её оберегала собственная интуиция. В свои без малого восемнадцать лет она уже обладала вполне зрелым неприятием всего дешёвого, фальшивого и пошлого. Однако когда к Розмари неожиданно пришла известность, миссис Спирз решила, что её дочери пора обрести некоторую внутреннюю независимость, и поэтому она бы скорее обрадовалась, нежели огорчилась, если бы этот пламенный, самозабвенный и в то же время на редкость взыскательный идеализм обрёл более подходящий объект для поклонения.

— Так значит, тебе здесь нравится? — спросила она.

— Я думаю, что было бы неплохо познакомиться с этими людьми… Ну, с теми, которые мне понравились, конечно. Потому что на пляже были ещё и другие, но они просто ужас! Они меня узнали. Увы, мама, как бы далеко мы с вами ни уехали, в любом уголке мира найдутся люди, смотревшие «Папину дочку»!

Подождав, пока уляжется этот порыв детского самолюбования, Миссис Спирз как бы вскользь спросила:

— Кстати, когда же ты намерена повидаться с Эрлом Брэди?

— Думаю, мы можем съездить к нему даже сегодня. Если, конечно, вы не устали, мама.

— А что если ты отправишься к нему одна, без меня?

— Тогда лучше подождать до завтра.

— А я считаю, что ты и сама отлично справишься. Здесь недалеко. Или ты не говоришь по-французски?

— Ах, мама, честно говоря, мне сегодня совсем не хочется никуда ехать…

— Ладно. Можно поехать и в любой другой день. Но имей в виду: пока мы здесь, ты просто обязана с ним встретиться!

— Хорошо, мама.

После ланча их обеих вдруг одолела та странная хандра, которая нередко донимает американцев за границей, особенно в провинции. Это было отвратительное состояние, когда ничего не хочется делать; когда тишина действует угнетающе, и нет собеседника, который озвучил бы тебе твои собственные мысли! Им казалось, что жизнь здесь остановилась, и их вдруг охватила ностальгия по суете и блеску больших городов.

— Не знаю, как вы, мама, а я думаю, что дольше трёх дней здесь оставаться не стоит, — сказала Розмари, когда они вернулись в номер.

За окном шелестели листья. Сквозь жалюзи в комнату проникали порывы ветра. Жара, наконец, мало-помалу стала спадать.

— А как же твой курортный роман?

— Ах, мама, неужели вы не понимаете, что мне не нужен никто, кроме вас?!

В вестибюле Розмари случайно столкнулась с месье Госсом-старшим и, воспользовавшись случаем, узнала у него расписание местных поездов. Скучавший у конторки консьерж¹⁶ в светло-коричневой форме принялся было раздевать её взглядом, но тут же опомнился и скромно опустил глаза. Автобус, которым она добиралась на станцию, оказался почти пустым. Её попутчиками были лишь двое официантов, которые при её появлении почтительно замолчали и потом за всю дорогу так и не проронили ни слова. Ей хотелось сказать им: «Не стесняйтесь! Бросьте все эти глупые игры, ведь вы нисколько мне не мешаете!»

В купе первого класса¹⁷ было душно. Повсюду мелькали красочные рекламы железнодорожных компаний: где-то рядом с Арлем¹⁸ — Пон-дю-Гар¹⁹, а ещё — амфитеатр в Оранже²⁰, зимний спорт в Шамони²¹… Каким же заманчивым всё это казалось по сравнению с бесконечно тянущимся за окном бесцветным морем! В отличие от американских поездов, которые были, казалось, пришельцами из иных миров, где и понятия о скорости совершенно иные, и потому презирали всё, что движется менее стремительно, чем они сами, в том числе собственных пассажиров, здешние поезда были неотъемлемой частью той земли, по которой они двигались. Своим дыханием они сдували пыль с пальмовых листьев, а оставшаяся от сгоревшего в их огненных недрах топлива зола шла на удобрение окрестных садов. Вдоль железной дороги росли цветы, и Розмари казалось, что можно, не выходя из поезда, встать и, протянув руку в окно купе, сорвать букет!

Вскоре поезд прибыл в Канны. Выйдя на станцию, она увидела длинный ряд экипажей. Сонные извозчики скучали в ожидании пассажиров. Вдоль набережной выстроились бесчисленные модные лавки, казино и огромные отели. Их сверкавшие холодным металлическим блеском фасады равнодушно взирали на летнее море. Трудно было поверить, что здесь вообще когда-то был «сезон», и чувствительной к веяниям моды Розмари вдруг стало неловко, как будто она запятнала себя причастностью к этому безнадёжно отсталому миру; что скажут люди, узнав, что в это затишье между весельем прошлой зимы и следующей она всё ещё здесь, в то время как где-то далеко, на севере, кипит настоящая жизнь?!

Когда Розмари с флакончиком кокосового масла в руках выходила их аптеки, дорогу ей перешла женщина, которую она сразу же узнала: это была миссис Дайвер. Держа в руках целую охапку диванных подушек, она направлялась к припаркованному неподалёку автомобилю. Вот к ней подбежала, радостно залаяв, чёрная такса, и уснувший было шофёр, вздрогнув, проснулся. Она села в машину. Красивое лицо её было непроницаемо, а дерзкий, но в то же время настороженный взгляд был устремлён в никуда. На ней было короткое ярко-красное платье, обнажавшее загорелые ноги. Волосы у неё были густые и тёмные, с золотистым отливом, делавшим их похожими на шерсть собаки чау²².

До обратного поезда оставалось ещё полчаса, и чтобы скоротать время, Розмари решила зайти в располагавшееся неподалёку, на набережной Круазет²³, Café des Alliés²⁴. Там, под зелёной сенью деревьев, можно было отдохнуть за столиком и послушать оркестр, услаждавший слух воображаемой публики продолжавшим пользоваться популярностью «Карнавалом на Лазурном Берегу»²⁵ и прошлогодними американскими мотивчиками. Она купила для матери Le Temps²⁶ и The Saturday Evening Post²⁷, и теперь, медленно потягивая свой лимонад, читала в американском журнале воспоминания какой-то русской княгини. Объявленные нынче странными условности девяностых годов вдруг показались ей роднее и ближе, чем злободневные заголовки на первой полосе французской газеты. Её вновь охватило то же чувство, что и в отеле. Привыкнув делить на белое и чёрное весь происходящий на этом континенте ежедневный абсурд, она была просто не в силах отыскать здесь для себя что-то стоящее, а потому пришла к выводу, что жизнь во Франции попросту скучна — и пуста! Заунывные мелодии оркестра лишь обостряли это чувство. Они напомнили ей ту музыку, под которую выступают в водевиле акробаты. Оказавшись, наконец, в отеле, она вздохнула с облегчением.

На следующий день её обожжённые солнцем плечи болели так, что о плавании не могло быть и речи. Поэтому они с матерью, изрядно сперва поторговавшись с шофёром, ибо за годы учёбы в Париже Розмари успела узнать цену деньгам, наняли автомобиль и отправились на экскурсию по являющейся дельтой столь многих рек Ривьере²⁸. Их шофёр, настоящий русский боярин времён Ивана Грозного, оказался прирождённым экскурсоводом. Словно разом сдёрнув унылую пелену повседневности, он заставил все эти дышащие славой былых веков названия — Канны, Ницца²⁹, Монте-Карло³⁰ — предстать перед Розмари во всём своём блеске, и вот уже перед её мысленным взором величественной походкой шествовали окружённые многочисленной свитой французские короли, во время оно приезжавшие сюда и пировать и умирать, раджи³¹ в причудливых одеждах осыпали заморскими сокровищами английских балерин, а русские князья, потеряв счёт дням и ночам, бражничали по три недели кряду, и столы в ресторанах ломились от чёрной икры… Над побережьем и в самом деле поныне витал русский дух³² — проезжая, они видели русские бакалейные лавки и книжные магазины, когда-то процветавшие, а теперь заколоченные. Десять лет тому назад, в апреле, в связи с окончанием сезона закрыли православную церковь³³, а в погребах оставалось ждать столь любимое русскими сладкое шампанское. «Через год мы вернёмся», — обещали тогда они, однако судьба распорядилась иначе. Никому из них так и не суждено было побывать здесь снова.³⁴

В отель возвращались уже под вечер, и Розмари любовалась морем. В часы заката оно сверкало тысячью самых неожиданных красок и вдруг напомнило ей те агаты³⁵ и сердолики³⁶, которыми мать иногда позволяла ей играть в детстве. Оно было то беловато-зелёным, как млечный сок растений, то голубым, как приготовленная для стирки вода, то тёмным, как вино. Из крохотных деревенских забегаловок доносились незатейливые звуки пианолы³⁷. Там, под сенью виноградных лоз, простые люди, радуясь и веселясь, вкушали простую пищу. А когда автомобиль свернул с Корниш д'Ор³⁸ и направился, минуя окутанные сумерками деревья, к отелю Госса, Розмари увидела, что над руинами древних акведуков уже плывёт луна…

Где-то далеко в горах был деревенский праздник, и Розмари, стоя в призрачном лунном свете у затянутого москитной сеткой окна и прислушиваясь к доносящимся издалека звукам музыки, изумилась: надо же, и здесь, оказывается, бывает веселье! Ей вспомнились те милые люди на пляже, и она подумала, что завтра утром, скорее всего, увидит их снова. Ах, как же ей хотелось познакомиться с ними поближе! Розмари втайне мечтала, чтобы они приняли её в свою компанию, однако это было навряд ли возможно: стоит им вместе со своими детьми и собаками выйти на пляж, расставить зонты, расстелить циновки — и всё, вход воспрещён! Но, как бы то ни было, до отплытия парохода оставалось ещё два дня, и она твёрдо решила, что в любом случае не допустит, чтобы те, другие, назойливые и бесцеремонные, снова испортили ей отдых!

Глава 4

На следующий день ей повезло. Рано утром, когда на пляже не было ещё ни мистера и миссис Маккиско, ни их дурно воспитанных друзей, а сама Розмари только-только расстелила свой пеньюар и легла загорать, к ней подошли, оставив свою компанию, двое мужчин — тот самый, в жокейской шапочке, и прослывший любителем распиливать официантов высокий блондин.

— Доброе утро! — приветствовал её Дик Дайвер и сразу же спросил: — Послушайте, мисс, я понимаю, что в солнечном ожоге мало приятного, но почему вы вчера даже не появились на пляже? Мы за вас беспокоились!

Она встала и тихим счастливым смехом дала понять, что безумно им рада.

— Знаете, мы подумали, — продолжал он тем временем, — почему бы вам сегодня к нам не присоединиться? Да-да, я вполне серьёзно! В нашем обществе вы сможете отведать лучшие из здешних вин и яств, мы считаем за честь вас угостить, так что не стесняйтесь!..

Он был добр и обаятелен. Его голос подсказывал ей, что сегодня она может рассчитывать на его заботу и покровительство, а пройдёт совсем немного времени — и он распахнёт перед нею целые миры новых восхитительных возможностей! Перезнакомив её сразу со всеми своими друзьями и при этом умудрившись ни разу не назвать её имя, он тем самым с лёгкостью дал ей понять, что эти люди, и безо всяких знакомств прекрасно зная, кто она, тем не менее считают верхом невоспитанности бесцеремонно вторгаться в её жизнь! С тех пор как на Розмари обрушился успех, подобной деликатности она могла ожидать лишь от тех, кто на собственной шкуре испытал, что значит быть звездой.

Николь Дайвер, сверкая жемчугом и загорелой спиной, листала поваренную книгу. Ей нужен был цыплёнок по-мэрилендски³⁹. Розмари решила, что ей лет двадцать пять. Лицо её на первый взгляд казалось не более чем стандартно красивым. Неординарность проступала на нём исподволь. Оно было как будто изначально задумано с размахом, достойным эпохи героев: крупные, волевые черты, смелые, решительные линии в сочетании с живостью красок — словом, всё то, что мы привыкли отождествлять с силой характера и неукротимостью темперамента, было воплощено в нём с поистине роденовской⁴⁰ выразительностью. Однако затем — увы! — словно какой-то горе-ваятель взялся доделывать незаконченный шедевр и в силу своей ограниченности придал ему черты обыкновенной смазливости! Ещё чуть-чуть такой «отделки» — и от великого замысла не осталось бы и следа! Единственное, чего бездарному скульптору не удалось испортить — это губы. Придав им тот капризный изгиб, который мы часто видим на обложках журналов, он всё же не смог скрыть ту стремительность, которая должна была стать свойственной всем чертам этого лица согласно первоначальному замыслу.

— Скажите, вы здесь надолго? — спросила Николь. Голос у неё был низкий, с хрипотцой.

Розмари вдруг подумала, что можно было бы остаться ещё на недельку.

— Не очень, — не совсем уверенно ответила она. — Мы ведь уже долго за границей. В марте мы приплыли на Сицилию⁴¹ и вот теперь мало-помалу продвигаемся на север. Видите ли, в январе на съёмках я схватила воспаление лёгких, и сейчас у меня восстановительный период…

— Боже правый! Как это случилось?

— Мне пришлось плавать в ледяной воде. — Розмари не очень-то хотелось посвящать этих пусть и очень милых, но всё же малознакомых людей в подробности своей жизни. — Собственно, у меня был грипп, но я подумала, что это всего лишь лёгкая простуда, и решила продолжать сниматься. А у нас как раз была сцена, в которой я бросаюсь с моста в канал. Снимать её решено было в Венеции⁴², во всё это, как вы понимаете, были вложены сумасшедшие деньги, а потому нырять мне пришлось целый день. Вечером мама срочно пригласила врача, но что он мог сделать? Пришлось болеть…

И прежде, чем кто-либо из них успел ответить, она решительно сменила тему.

— А вам здесь, надеюсь, нравится?

— Иначе и быть не может, — неторопливо произнёс Эйб Норт и, с достоинством повернув голову, одарил чету Дайверов исполненным благоговения взглядом. — Должен сказать вам, мисс, что если бы не они, здесь вообще не было бы курорта!

— Ах, что вы говорите?!

— Дело в том, что раньше в летнее время отель был всегда закрыт, — объяснила Николь. — Однако в прошлом году мы уговорили месье Госса подойти к делу иначе. Оставив на лето всего трёх человек из обслуги — повара, официанта и курьера, он смог убедиться, что вложенные им деньги себя оправдали, и в нынешнем сезоне, как видите, дела идут даже лучше, чем в предыдущем.

— Но ведь вы, кажется, живёте не в отеле?

— У нас здесь вилла в Тармсе.

— Позвольте объяснить вам, мисс, в чём заключалась суть нашей идеи, — переставив зонт так, чтобы на обгоревшие плечи Розмари не светило солнце, подхватил начатый Николь рассказ Дик. — Согласитесь, что все северные курорты наподобие Довиля⁴³ давно облюбовали русские и англичане — им холод, как известно, нипочём! Мы же, американцы, совсем другие: едва ли не каждый второй из нас родился в тропиках. Стало быть, и отдыхать нам лучше не на севере, а здесь.

Тем временем юный латиноамериканец принялся листать The New York Herald⁴⁴.

— А ну-ка угадайте, откуда родом вся эта публика! — вдруг воскликнул он и прочёл с едва заметным французским акцентом: — «В отель «Palace»⁴⁵ города Веве⁴⁶ на прошлой неделе прибыли: мистер Пандели Власко, мадам Боннеас (я ничего не вру!), Коринна Медонка, мадам Паше, Серафим Тулио, Мария Амалия Рото Маис, Моисей Тойбель, мадам Парагорис, апостол Александр, Иоланда Иосфуглу и Женевьева де Момус!» Вот кто заслуживает внимания — Женевьева де Момус! Не знаю как вы, господа, а я завтра же с утра нарочно отправляюсь в Веве, чтобы с ней познакомиться!

И латиноамериканец в мгновение ока вскочил со стула. На несколько лет моложе Дайвера и Норта, он был высок ростом и поджар, но тем не менее плечист и силён. Если бы не брезгливое выражение лица, его можно было бы считать эталоном мужской красоты.

Но увы, даже блеск его карих глаз не мог сгладить неприятного впечатления. Однако запоминались почему-то именно они, эти глаза, а не скорбные складки у рта и не та безысходная боль, что до времени избороздила морщинами его совсем ещё юный лоб.

— На прошлой неделе нам попались интересные имена в американских новостях, — сказала Николь. — Миссис Эвелин Устрица и… Дик, ты не помнишь?

— Мистер С.Мертвец, — тоже поднимаясь со своего места, ответил Дайвер. Взявшись за грабли, он принялся сосредоточенно выгребать из песка мелкие камешки.

— Ах, да, С.Мертвец. Просто мурашки по коже!

В обществе Николь Розмари чувствовала себя спокойно и непринуждённо — пожалуй, с ней ей было даже лучше, чем с матерью. Эйб Норт и француз Барбан принялись обсуждать последние марокканские новости⁴⁷, а Николь, переписав рецепт, взялась за шитьё. Розмари с интересом огляделась вокруг. У Дайверов была масса интересных и необычных вещей: четыре огромных зонта, из которых можно было сделать навес, кабинка для переодевания, надувной резиновый конь и куча всего остального! Многое из этого Розмари вообще видела впервые в жизни. С окончанием войны⁴⁸ люди вновь мало-помалу стали вспоминать, что на свете существует комфорт и роскошь. Следует заметить, что о многом из того, что было у Дайверов, подавляющему большинству простых смертных в то время приходилось только мечтать. Разумеется, Розмари не составило труда догадаться, что она имеет дело с людьми, обладающими баснословным богатством, однако, хотя мать и предостерегала её не раз, говоря, что подобные люди чаще всего оказываются не более чем праздными прожигателями жизни, она была уверена, что те, с кем свела её сегодня судьба, представляют собой приятное исключение. Даже в нынешней их неподвижности она усматривала наличие некой пока ещё не совсем ясной ей цели. Всё происходящее представлялось ей как невероятно сложный творческий процесс, и ей надо было ещё духовно дорасти, чтобы понять его смысл. Её незрелый ум был далёк от того, чтобы анализировать складывающиеся между ними отношения; по правде сказать, её занимало лишь то, как они относятся к ней самой, и хотя интуиция говорила ей, что движущие этими людьми чувства и сложны и противоречивы, блистательный парадный фасад их жизни казался ей куда более значительным, чем то, что за этим фасадом скрывалось. Одним словом, немного понаблюдав за своими новыми знакомыми, Розмари пришла к однозначному выводу, что в их компании можно отлично провести время.

Затем она принялась по очереди думать о каждом из троих мужчин. Каждый из них был по-своему совершенство; каждый обладал прирождённой воспитанностью — не той, что умеет появляться и исчезать в зависимости от обстоятельств, а той, которая сопровождает человека всю жизнь и проявляется в каждом его поступке! Как же далеко до них было всем тем нагловатым юношам, которых ей приходилось встречать среди актёрской братии! Впрочем, и режиссёры, которых до сегодняшнего дня она почитала за цвет общества, были не намного лучше. Куда им было с их панибратской бесцеремонностью до той поистине удивительной предупредительности и деликатности, которую она открыла для себя в обществе этих людей! Актёры и режиссёры — вот, пожалуй, и все мужчины, с которыми она до сих пор общалась! Ах да, ещё эта разношёрстная, но в сущности безликая масса мечтающих о лёгких победах студентов! Ещё прошлой осенью, на балу в Йельском университете⁴⁹, она узнала цену их признаниям…

Да, эти трое явно были на голову выше остальных! Барбан был менее утончён, чем двое других, в нём был избыток сарказма и скептицизма, да и в манерах его чувствовалась какая-то вызывающая небрежность. Эйб Норт, при всей своей застенчивости, обладал совершенно безудержным чувством юмора, которое её одновременно и привлекало и озадачивало. Она сомневалась, позволит ли ей её прирождённая серьёзность быть с этим человеком на равных.

Но Дик Дайвер — он был просто неотразим. Она молча любовалась и его загорелым обветренным лицом, и короткими рыжими волосами, и обнажёнными руками, на которых виднелась такого же цвета поросль… Стальная синева его глаз ослепляла. Нос его был слегка заострён, и по нему всегда можно было безошибочно определить, на кого он в данный момент смотрит и к кому обращается. А надо сказать, что этот человек обладал совершенно редкостным даром оказывать своим собеседникам лестное внимание. Ведь если быть до конца честным, разве часто люди берут на себя труд смотреть нам в глаза? Увы, нет! Их взгляды лишь скользят по нам, то любопытные, то безразличные, но почти всегда неискренние. Говорил Дик Дайвер с чуть заметным певучим ирландским акцентом. Голос его манил и завораживал, однако она чувствовала, что кроме доброты ему присущи также и твёрдость духа, сдержанность и самообладание, то есть именно те качества, которые она стремилась воспитать в себе самой. О да, он и только он! На него пал её выбор, и сидевшая рядом Николь, услышав её тихий вздох (ах, зачем он уже принадлежит другой женщине?), безошибочно это угадала.

Ближе к полудню на пляж явились чета Маккиско, миссис Абрамс, мистер Дамфри и синьор Кэмпион. Бросая на Дайверов косые взгляды, они установили принесённый ими новый пляжный зонт и с довольным видом уселись под ним отдыхать — все, кроме мистера Маккиско, который предпочёл оставаться пусть и под палящим солнцем, но в гордом одиночестве. Дик взял свои грабли и, делая вид, что выгребает гальку, отважно приблизился к лагерю противника.

— Представьте, там наши храбрые юноши вдвоём сидят и штудируют правила хорошего тона! — шёпотом сообщил он, вернувшись.

— Ну, значит, нам крышка, — философски заметил в ответ Эйб Норт.

В этот момент из воды вышла его супруга — белозубая, выделявшаяся среди прочих своим тёмно- коричневым загаром молодая женщина, с которой Розмари уже познакомилась на плоту в первый день.

— Ух ты, что я вижу! — сверкнув ослепительной улыбкой, заметила она. — Мистер Маккотик и миссис Маккиска!

— Они его друзья, — напомнила ей Николь, указывая на Эйба. — Почему бы вам, мистер Норт, не подойти к ним и не поговорить? Разве вы не находите, что они просто прелесть?

— Как по мне, они само совершенство! — согласился Эйб. — Куда нам, грешным…

— Я так и знала, что в этом году на пляже будет столпотворение, — вздохнула Николь. — А ведь согласитесь, что по праву пляж этот принадлежит нам! Когда мы приехали сюда в прошлом году, Дик собственноручно ходил здесь с ведром и собирал гальку!

Затем она немного подумала и тихо, чтобы её не слышали три сидевшие под соседним зонтом старухи-англичанки, добавила:

— Хотя, если поразмыслить, все эти господа намного лучше, чем те, которые пожаловали сюда с туманного Альбиона прошлым летом… По крайней мере, они не носятся, как угорелые, по пляжу, и не орут с утра до вечера: «Ах, какое красивое море! Ах, какое чудесное небо! Ах, у нашей крошки Нелли обгорел носик!»

Слушая её, Розмари подумала, что с ней лучше не связываться.

— А видели бы вы, как они дерутся! — продолжала тем временем Николь. — Буквально за день до вашего приезда, мисс, вот этот самый… ну, в общем, женатый тип, у которого фамилия похожа на какой-то то ли бензин, то ли маргарин…

— Маккиско?

— Ну да, именно. Так вот, они с женой чего-то там не поделили, и она бросила ему в лицо горсть песка. А он на неё сверху как насядет — и давай её мордой в этот самый песок пихать! Мы просто остолбенели все. Я даже Дика просила вмешаться…

— Пожалуй, — рассеянно уставившись в соломенную циновку, молвил вдруг Дик Дайвер, — пожалуй, я пойду и приглашу их всех с нами отужинать.

— Только попробуй! — тотчас воскликнула Николь.

— А что здесь такого? Они что, не люди?

— Люди, конечно, — смеясь, всё ещё пыталась настоять на своём Николь, — но только носом в песок — это не в моём вкусе… Видите, какая я стерва? — обратилась она к Розмари и тут же крикнула: — Топси, Ланье! Скорей купаться!

Розмари вдруг почувствовала, что предстоящее купанье запомнится ей на всю жизнь. Пройдут годы, но всякий раз, когда кто-то станет говорить о море, в её памяти неизменно будет всплывать именно этот день. Переглянувшись, Дайверы и их друзья одновременно встали и направились к воде. Все как один радовались тому, что после длительного вынужденного безделья наконец-то можно подвигаться и размять мышцы. После иссушающего зноя на пляже освежающая прохлада морской воды была словно выпитый после жгучего карри⁵⁰ бокал белого вина⁵¹. Распорядок дня Дайверов был заимствован у седой древности, когда всё, что необходимо для жизни, человек должен был делать сам, и потому переход от одного занятия к другому всякий раз приносил ему истинное наслаждение. Ещё не зная, что вскоре им предстоит ещё один такой переход — от безмолвной сосредоточенности купанья к весёлой и беззаботной болтовне за поздним провансальским завтраком, она всё же интуитивно чувствовала, что Дик по-прежнему оказывает ей своё покровительство, и потому с восторгом делала всё, что делали другие.

С утра трудившаяся над шитьём Николь вручила, наконец, своему супругу готовое изделие. Через минуту он, выйдя из кабинки в совершенно прозрачных, сплошь состоящих из одного только чёрного кружева панталонах, произвёл на пляже настоящий фурор! Присмотревшись, однако, шокированная курортная публика обнаружила, что под кружевом имеется телесного цвета подкладка.

— Педераста не переделаешь, — презрительно проворчал Маккиско и, обернувшись к сидевшим под зонтом мистеру Дамфри и синьору Кэмпиону, добавил: — Прошу прощения, господа!

Розмари панталоны привели в неописуемый восторг. В своей наивности она готова была принять расточительные забавы Дайверов чуть ли не за эталон добродетели — ведь откуда ей было знать, что в действительности их жизнь состоит из сплошных противоречий? Невдомёк ей было и то, что шутки их не так уж невинны, а кажущаяся простота есть лишь результат тщательного отбора наиболее качественных и дорогостоящих вещей из всего, что может предложить мир, где правят деньги. Более того, и непринуждённость их манер, тишина и спокойствие, напоминающие атмосферу детской, и акцент на вечных ценностях — всё это, являясь результатом борьбы, смысл которой в силу своей молодости Розмари навряд ли смогла бы постичь, на самом деле было лишь жалкой попыткой задобрить судьбу. Со стороны казалось, что Дайверы — это живое воплощение прогресса; все прочие в сравнении с ними выглядели безнадёжно отсталыми. Но увы, хотя для юной, простодушной девушки это и было книгой за семью печатями, уже успевшие прорасти в их душах пагубные всходы вот-вот готовы были принести свои первые ядовитые плоды.

Потом, когда они всей компанией пили херес⁵², закусывая его сухим печеньем, Дик скользнул по ней холодным взглядом своих синих глаз, и в следующий момент не отрывавшая глаз от его манящих губ Розмари услышала, как он задумчиво и неторопливо произнёс:

— Должен признаться, я давно не встречал таких цветущих девушек, как вы!

В тот вечер Розмари рыдала в объятиях своей матери.

— Ах, мама, я люблю его, люблю! Я в отчаянии! Понимаешь, я не знала… не знала, что такое бывает! А он женат, и жена его — тоже просто золото! Понятия не имею, что делать… Ах, мама, как же я его люблю!

— А я могу с ним познакомиться?

— Мы приглашены к ним отужинать. В пятницу.

— Если ты его любишь, то ты не плакать должна, а радоваться! А ну-ка вытри слёзы!

Розмари подняла глаза, и её заплаканное личико озарилось прелестной улыбкой. В конце концов, мать, как всегда, права.

Глава 5

В самом мрачном расположении духа Розмари отправилась в Монте-Карло. Нанятый матерью автомобиль медленно взбирался по крутому склону к Ла-Тюрби⁵³, где шла реконструкция старой студии Гомон⁵⁴. Отправив Эрлу Брэди свою визитку и стоя на солнцепёке в ожидании ответа, она подумала, что здешние места в сущности мало чем отличаются от Голливуда. Повсюду были разбросаны ставшие бесполезными декорации — это недавно здесь снимали картину. Вот что-то похожее на Индию: огромный картонный кит, какое-то бог весть откуда взявшееся и совершенно немыслимое дерево, на котором вишни висят величиной с баскетбольные мячи… Но здесь, видимо, всё это к месту, так же как и бледные амаранты⁵⁵, мимоза⁵⁶, пробковый дуб⁵⁷ и карликовая сосна⁵⁸. Неподалёку располагались два похожих на сараи съёмочных павильона и маленькая закусочная. Всюду сновали люди. На их лицах было написано напряжённое ожидание — и надежда.

Минут через десять дверь распахнулась, и к Розмари подбежал какой-то молодой человек. Волосы у него были выкрашены в канареечный цвет.

— Заходите, мисс Хойт! Мистер Брэди сейчас на съёмочной площадке, однако он просто сгорает от желания вас увидеть. Простите, что мы заставили вас ждать, просто все эти француженки иногда бывают такими назойливыми, что…

Молодой человек (Розмари догадалась, что это администратор студии) отворил невзрачную дверь одного из павильонов, и, шагнув вслед за ним в полутьму, она вдруг ощутила странную, чем-то подобную той, которую чувствуешь по возвращении домой, радость. Тут и там мелькали в потёмках едва различимые, с пепельными лицами, силуэты. В какой-то момент ей показалось, будто она — единственное живое существо, по ошибке попавшее в загробное царство, и это души грешников сбежались поглядеть на неё как на чудо. Слышался шёпот и тихие голоса. Откуда-то издалека доносилась негромкая музыка. Пройдя вдоль обитой досками стены и завернув за угол, они вышли на залитую ослепительным белым светом сцену, где неподвижно стояли лицом к лицу французский актёр в ярко-розовой рубашке и американская актриса. Видя, как окаменели от долгого неподвижного созерцания друг друга их лица, Розмари сделала вывод, что съёмка длится уже не час и не два. Однако время шло, а они всё стояли и стояли. Вот со свирепым шипением разом погасли и тотчас же снова загорелись все лампы; где-то вдалеке не переставали стучать молотки — жалобно, как будто это кто-то всё просил и просил отворить ему дверь в никуда; вверху, где пылали софиты⁵⁹, вдруг появилось казавшееся синим в их ослепительном свете лицо, и под самой крышей в кромешной тьме раздались какие-то неразборчивые восклицания. И вдруг где-то совсем рядом послышалось:

— Господи, да забудь ты, в конце концов, про эти чулки! Они гроша медного не стоят. Да и платье тоже… Пятнадцать фунтов, не больше.

Отступив шаг назад, говоривший чуть было не сбил Розмари с ног, однако в этот момент администратор студии воскликнул:

— Да полегче ты, Эрл! Здесь мисс Хойт!

Это была их первая встреча. Брэди был быстр и энергичен. Подавая ему руку, она заметила, что он оглядывает её с головы до ног. Подобные взгляды были для неё не новость. Собственно говоря, с тех пор, как она стала актрисой, они стали прочно ассоциироваться у неё с работой. Поэтому, поймав на себе оценивающий взгляд Эрла Брэди, она почувствовала лишь мимолётное облегчение оттого, что снова находится в знакомой среде. Более того, всякий раз, когда на Розмари смотрели подобным образом, у неё возникало смутное чувство собственного превосходства: дескать, коль скоро её красота является материальным активом, то она не видит причин не извлечь из него всей той выгоды, на которую имеет право!

— Я ожидал вас с дня на день, — сказал Эрл Брэди. Как все режиссёры, он по привычке говорил слегка начальственным тоном. Да и лондонский простонародный акцент — кокни⁶⁰ — отнюдь не добавлял ему изысканности. — Хорошо отдохнули?

— Да, но теперь мы рады, что скоро возвращаемся домой!

— Даже не вздумайте! — горячо запротестовал он. — Я просто умоляю вас остаться! Ведь мы с вами ещё почти не знакомы! Знаете, в Париже я увидел вас в «Папиной дочке» и сразу же после фильма телеграфировал сюда, на побережье, чтобы узнать, снимаетесь вы сейчас или нет.

— Я тогда как раз… Мне очень жаль…

— Чёрт возьми, какая картина!

Улыбаться в знак согласия значило бы выглядеть дурочкой, и потому Розмари нахмурилась.

— Не такая уж завидная судьба — сняться в одном-единственном фильме и на этом успокоиться!

— Вы абсолютно правы, мисс. Но, возможно, вы посвятите меня в свои планы?

— Мама настаивает на том, что сейчас мне нужен отдых. Но по возвращении мы либо возобновим контракт с «Фэймэс»⁶¹, либо заключим новый с «Фёрст Нэшнл»⁶².

— А кто это «мы»?

— Мы — это я с мамой. Она — мой личный администратор! Без неё я как без рук…

И снова Эрл Брэди окинул её взглядом. Однако на этот раз в ней что-то всколыхнулось. Не обожание, не тот безотчётный восторг, что охватил её сегодня утром на пляже. Просто между ними искрило — вот и всё. Её юная красота возбуждала в нём желание, а она — она при всей своей девичьей стыдливости тоже не испытывала к нему отвращения. Однако она не сомневалась, что стоит ей покинуть студию — и всё это буквально через полчаса выветрится у неё из головы, точь-в-точь как бывает, когда приходится целоваться перед камерой.

— Вот оно что! Ну, а как насчёт ответного визита? Где я смогу вас найти? — спросил Брэди. — А, ну да, у Госса. Видите ли, мисс Хойт, у меня тоже всё расписано на год вперёд, но от своих планов в отношении вас я не отказываюсь! Вы и Конни Толмадж⁶³ в дни её юности — вот, пожалуй, и все актрисы, с которыми стоит работать!

— Поверьте, я бы с радостью снялась в вашей картине! Почему бы вам не вернуться в Голливуд?

— Терпеть не могу это мерзкое место. Здесь, знаете ли, спокойнее. Позвольте, я закончу кадр и покажу вам студию.

Вернувшись на съёмочную площадку, он подошёл к французскому актёру и принялся что-то ему негромко и обстоятельно втолковывать.

Прошло уже минут пять, а он всё говорил и говорил. Внимательно слушавший его актёр время от времени переминался с ноги на ногу и кивал. Но вот Брэди умолк, и по его команде вдруг разом зажужжали и вспыхнули юпитеры⁶⁴ — началась съёмка! Розмари на миг показалось, что она опять в Лос-Анджелесе⁶⁵. Будто снова она бесстрашно шагает по городу, где так легко оступиться и где нет ничего невозможного! Ах, как здорово было бы сейчас там оказаться! Однако она слишком хорошо знала, в каком настроении будет Брэди после съёмки, и потому решила, что ей лучше покинуть студию прежде, чем продолжение разговора с ним спустит её с небес на землю. И всё же, как бы то ни было, теперь мир Средиземноморья уже не казался ей безнадёжно скучным: раз здесь есть студия, то есть смысл здесь находиться! Люди на улицах вдруг показались ей очень даже милыми, и по пути на станцию она купила себе новые босоножки.

Мать, разумеется, была довольна, что Розмари прекрасно справилась с поставленной перед ней задачей, но, сказать по правде, в глубине души она всё чаще мечтала о том, чтобы дочь её была не только послушной, но и самодостаточной. Ибо как бы прекрасно ни выглядела для своих лет миссис Спирз, многолетняя усталость всё чаще давала о себе знать: ведь бдение у постели умирающего (а она прошла через это дважды), увы, отнюдь не делает нас моложе!

Глава 6

Пребывавшая в лёгкой эйфории от выпитого за ланчем розового вина⁶⁶ Николь Дайвер, потянувшись так сладко, что красовавшаяся у неё на плече искусственная камелия коснулась её щеки, поднялась из-за стола и вышла в свой пусть и начисто лишённый травы, но от этого ничуть не менее любимый ею сад. С одной стороны он примыкал к дому и был, казалось, его продолжением; с двух других была старая деревня, а с четвёртой — нависшая над морем скала, по многочисленным уступам которой, как по ступенькам, можно было спуститься туда, где плескались, маня прохладой, волны.

Там, где высокая ограда отделяла сад от деревни, всё было покрыто пылью: причудливо изгибающиеся виноградные лозы, лимонные и эвкалиптовые деревья… Даже случайно брошенный здесь всего лишь пару минут назад садовый инструмент успел уже, казалось, окраситься в землистый цвет, постареть и начать гнить. Однако всякий раз, свернув в противоположную сторону и миновав клумбу с пионами, Николь не переставала удивляться: в этой части сада всегда, даже в полуденную жару, царила такая освежающая прохлада, а почва и воздух были так восхитительно влажны, что внутри причудливо изогнутых лепестков и листьев можно было увидеть капельки росы.

На шее у Николь был тёмно-фиолетовый шарф, который даже при ярком солнечном свете бросал лиловую тень не только на её лицо, но и на землю, по которой она ступала. Лицо её было непроницаемо, почти сурово, и только в зелёных глазах чуть заметно мерцало что-то похожее на слабость и беззащитность. Её когда-то льняные волосы со временем потемнели, но теперь, в двадцать четыре года, когда красота их больше не затмевала красоту её лица, она выглядела даже лучше, чем в восемнадцать.

Идя вдоль белого бордюра и вдыхая витавший в воздухе густой аромат бесчисленных цветов, Николь вскоре оказалась там, где в кронах смоковниц⁶⁷ прятались фонари, а под высокой сосной, которая была самым старым деревом в её саду, стоял большой стол, плетёные стулья и громадный, специально привезённый из Сиены⁶⁸ рыночный зонт. Отсюда открывался прекрасный вид на море, и она остановилась, чтобы им полюбоваться. Затем взгляд её рассеянно скользнул вниз, туда, где прямо у неё под ногами в полнейшем беспорядке, будто кто-то нечаянно рассыпал горсть семян, росли ирисы и настурции. На миг она прислушалась: из открытого окна детской доносились обычные препирательства и возня. Но вот шум затих — и в насквозь пронизанном солнечным светом саду вновь воцарилась тишина. Николь продолжила свой путь среди бесчисленного множества пестрящих яркими красками цветов: вот вздымались массивные розовые облака пионов, чуть поодаль виднелись чёрные и коричневые тюльпаны, а хрупкие розы на покрытых сизым пушком стеблях были похожи на те сахарные, которые можно увидеть на выставленных в окнах кондитерских тортах и пирожных! Чем дальше она шла, тем ярче и необычнее были цветы; однако в определённый момент всё это сказочное многоцветье, словно достигнув апогея, вдруг обрывалось, а следующий уступ располагался футов на пять ниже⁶⁹, и спускаться на него надо было по сырым каменным ступеням.

Здесь бил родник, и выложенный из серого камня бордюр вокруг него даже в полуденный зной оставался мокрым и скользким. С десяток всё таких же сырых ступеней вели наверх, и, поднявшись по ним, Николь оказалась на противоположной стороне, где росли овощи. Шла она довольно быстро; ибо хотя на первый взгляд и казалось, что она создана для праздности и созерцания, на самом деле все радости жизни она черпала в движении. Так сложилось оттого, что красиво говорить она не умела и в силу слов не верила. В обществе она говорила крайне мало, а именно ровно столько, сколько требовала светская учтивость. Однако видя, что её собеседник озадачен её неразговорчивостью, она тут же подхватывала тему и, сама себе удивляясь, разражалась неостановимым потоком слов, после чего столь же внезапно замолкала и смущалась, чувствуя себя будто охотничья собака, которая, выполняя команду своего хозяина, хватила через край.

Стоя среди густых зелёных зарослей, она увидела, как вдалеке мелькнул, пересекая дорожку, Дик. Его рабочий кабинет располагался не в самом доме, а в специально построенном для этого флигеле; именно туда он сейчас и направлялся. Молча выждав, пока он хлопнет дверью, Николь осторожно пробралась между посевами салата и оказалась около небольшого зверинца, где, увидев её, тотчас же устроили шумную возню кролики, голуби и попугай. Преодолев ещё один уступ, она подошла к полукруглому парапету и с высоты семисот футов⁷⁰ посмотрела вниз: там плескались едва различимые отсюда волны Средиземного моря.

Их вилла располагалась в старой горной деревне Тармс. Не так давно на этом самом месте был ряд крохотных примыкавших к скале крестьянских усадеб. На территории пяти из них расположился особняк, а ещё четыре дома пришлось снести, чтобы разбить сад. Внешние стены решено было оставить как есть, поэтому с виднеющейся далеко внизу дороги казалось, будто и нет здесь никакой виллы, а есть лишь безликие синевато-серые очертания ничем не приметной деревни.

Однако красотой Средиземного моря Николь любовалась лишь мгновение; всё то, что не требовало усилий её неустанных рук, навевало на неё скуку. Вот, покинув своё одинокое пристанище, в другом конце сада появился Дик. В руках у него была подзорная труба. Повернувшись лицом на восток, в сторону Канн, он долго и внимательно что-то в неё рассматривал. Наконец, определив, где находится Николь, он поспешно вернулся в свой флигель и через минуту вышел оттуда уже с мегафоном⁷¹. Надо сказать, у него была целая уйма хитроумных механических и прочих штучек!

— Николь! — прокричал он. — Я позабыл тебе поведать о новейшем из своих апостольских деяний! Я пригласил к нам седовласую миссис Абрамс!

— Я так и знала! Это просто возмутительно!

И опасаясь, что лёгкость, с которой ему удалось расслышать её ответ, может дать повод усомниться в бесценности мегафона, она что есть мочи закричала:

— Ты меня слышишь?

— Да!

Он опустил было мегафон, однако затем с чисто мальчишеским упрямством снова принялся в него кричать:

— Но это ещё не всё, Николь! Я намерен пригласить ещё и этих… двоих юношей!

— Да, дорогой! — с невозмутимым видом ответила она.

— Николь, я хочу устроить зверский вечер! Нарочно! Чтобы был скандал! Чтобы кто-то уличён был в разврате! Чтобы дамы в туалете падали в обморок! И чтобы мужчины расставались врагами! Вот увидишь, так и будет, Николь! Так и будет!! — прокричал он и вернулся к себе во флигель.

Слушая его, Николь поняла, что сегодня на её мужа в очередной раз нашла та самая уже прекрасно изученная ею за годы супружеской жизни блажь, которая, имея свойство сметать всё на своём пути, неизменно заканчивалась своеобразной меланхолией, которую он тщательно скрывал и о которой она тем не менее догадывалась. Первым безошибочно распознаваемым ею симптомом было то, что Дик вдруг приходил в неописуемый восторг из-за какого-нибудь пустяка. Именно это и делало его столь неотразимым в общении. Лишь очень и очень немногие совершенно трезво смотрящие на жизнь люди да ещё, пожалуй, те, кто привык всегда и во всём видеть подвох, находили в себе силы противостоять его уникальной способности влюблять в себя всех без разбора, да так, что человек совершенно терял голову, а любую попытку вернуть его к реальности воспринимал как личную обиду! Вскоре, однако, подъём сменялся упадком. Всякий раз, когда Дик, опомнившись от своих сумасбродств, начинал, наконец, в полной мере осознавать их нелепость, его охватывало жгучее чувство стыда. Порой, оглядываясь на всю эту собственноручно устроенную им вакханалию, он чувствовал себя как введённый в заблуждение безотчётной жаждой крови полководец, который, затеяв ничем не оправданную резню, впоследствии с ужасом взирает на усеянные трупами улицы!

Однако оказаться на время среди «друзей» Дика Дайвера было и вправду мало с чем сравнимо! Знакомясь с людьми, он с самого начала легко и непринуждённо давал им понять, что возлагает на них огромные надежды. Ведь каждый из них как минимум гений, и лишь многолетние компромиссы с далёкой от совершенства действительностью виной тому, что их мировая слава всё ещё принадлежит будущему! Благодаря своей изысканной учтивости и тому благосклонному вниманию, которое он уделял каждому, заставляя людей чувствовать себя исключительными, Дик Дайвер покорял их сердца с такой поразительной лёгкостью и быстротой, что впоследствии они и сами не понимали, как оказались в числе его обожателей! Затем, опасаясь, что первые всходы посеянного им в их душах чувства могут быстро увянуть, он решительно распахивал перед ними дверь своего сверкающего тысячью сокровищ внутреннего мира. И до тех пор, пока они продолжали считать его своим богом, он и вправду дарил им счастье. Однако стоило им хотя бы на мгновение усомниться — и он буквально испарялся у них на глазах, а все его слова и поступки не оставляли в их понапрасну растревоженных душах ничего, кроме пары-тройки смутных, почти не подвластных человеческому языку воспоминаний.

Ровно в полдевятого, помпезно, словно тореадор⁷² свой плащ, неся в руке пиджак, он вышел за калитку встречать своих многочисленных гостей. Поприветствовав Розмари и её мать, он вовсе не случайно дал им возможность самим начать разговор. Суть его тактики заключалась в том, чтобы дать им возможность, слыша привычный звук собственных голосов, быстрее освоиться в незнакомой обстановке.

Что касается самой Розмари, то она, как, впрочем, и мать, слегка подустав от крутого подъёма к Тармсу, но зато вдоволь надышавшись свежим воздухом, с одинаковым интересом присматривалась и к саду, и к дому, и к людям. Подобно тому, как человек поистине выдающийся остаётся таковым даже находясь во власти повседневной обыденности, продуманное до мелочей совершенство виллы «Диана» от таких досадных, казалось бы, пустяков, как внезапное появление на заднем плане горничной или трудности с откупориванием бутылок, в действительности только выигрывало. Один за другим прибывали гости, дневная суета мало-помалу стихала, и дом всё более наполнялся восхитительной свежестью летней ночи. Казалось, вот-вот ещё не закончившие свой ужин дети встанут из-за стола, гувернантка поведёт их спать — и начнётся настоящее волшебство!

— Какой прекрасный сад! — воскликнула миссис Спирз.

— Это всё Николь, — ответил Дик. — Она с ним носится, как курица с яйцом! То у нас фитофтора, то мучнистая роса⁷³, то мошки какие-нибудь заведутся противные… А вам, мисс, — продолжил он, погрозив Розмари пальцем, — вам я не далее как завтра куплю в Каннах новую шляпу. И без неё на пляж ни ногой! Надо спасать вашу голову…

За его шутливым тоном скрывалась, как ей показалось, отеческая забота…

Вскоре из сада они отправились на террасу, где Дик Дайвер угощал всех коктейлями. Вот прибыл, изумившись присутствию Розмари, Эрл Брэди. У Дайверов он вёл себя совсем иначе, нежели на студии. Куда девались его грубоватые простонародные манеры и начальственный тон! Он, казалось, оставил всё это за дверью. Однако, сравнивая его с Диком Дайвером, Розмари решила, что на фоне последнего он выглядит просто жалко. По её мнению, вся разница была в том, что здесь он старается не демонстрировать свою неотёсанность и дурное воспитание. Вот только искрило между ними точно так же, как на студии…

К только что вставшим из-за стола детям он обратился запанибрата:

— Привет, Ланье! Здравствуй, Топси! А вы случайно не хотите спеть нам какую-нибудь славную песенку?

— А что мы споём? — с радостной готовностью спросил малыш. Как все живущие во Франции маленькие американцы, он говорил с несколько необычным певучим акцентом.

— Спойте «Mon Ami Pierrot»⁷⁴!

В тот же миг братишка и сестрёнка, ни капли ни стесняясь, взялись за руки, и в тишине вечернего сада зазвучали их чистые и звонкие голоса:

Au clair de la lune

Mon Ami Pierrot

Prête-moi ta plume

Pour écrire un mot

Ma chandelle est morte

Je n’ai plus de feu

Ouvre-moi ta porte

Pour l’amour de Dieu.⁷⁵

Закончив петь, дети стояли и улыбались, радуясь своему успеху. В их глазёнках отражались последние золотые лучи заходящего солнца — и светилось счастье! Вилла «Диана» на миг показалась Розмари центром вселенной. Нет, фильм с такими декорациями просто не может быть плохим! Когда вдруг, звякнув, открылась калитка, она было затаила дыхание в предвкушении новых, ещё более восхитительных, событий, но увы, к её глубокому разочарованию, на террасу проследовали, гурьбой ввалившись в сад, супруги Маккиско, миссис Абрамс, мистер Дамфри и синьор Кэмпион.

При их виде Розмари охватила тоска. Она бросила быстрый взгляд на Дика. Ей хотелось спросить его, чем вызвано появление здесь этого сброда. Однако Дик оставался невозмутим. Более того, он тотчас же вышел навстречу своим новым гостям и приветствовал их как своих лучших друзей! Лицо его при этом выражало лишь обычное для него горделивое достоинство и непоколебимую уверенность в том, что эти люди вот-вот должны удивить мир своими пока ещё никому не известными талантами. И так сильна была её вера в его непогрешимость, что она почти тотчас мысленно согласилась с присутствием компании Маккиско и приняла их как должное.

— А я встречал вас в Париже, — сказал мистер Маккиско Эйбу Норту, который прибыл вместе с женой буквально пару минут спустя.

— Да, припоминаю, — ответил Эйб.

— Но где же именно? — всё не унимался Маккиско.

— Как мне кажется…

Но Эйбу это надоело, и он вдруг сказал:

— Я не помню.

Как бы ни был нелеп этот разговор, он, тем не менее, помог избежать ещё более нелепого в подобных случаях молчания, и Розмари интуитивно почувствовала, что теперь, когда тема исчерпана, настало время очень и очень тактично предложить другую. Однако, к её удивлению, Дик даже не пытался влиять на то, о чём и как говорили его вновь прибывшие гости. Даже надменного ехидства миссис Маккиско он, казалось, не замечал. Он решительно игнорировал происходящее, потому что твёрдо знал, что в конечном итоге всё это не имеет совершенно никакого значения; более того, он был абсолютно уверен, что всё в любом случае наладится само собой! Он приберегал силы для более важного момента, когда его гости смогут сполна ощутить праздничную атмосферу вечера.

Розмари стояла рядом с Томми Барбаном. Сегодня он презирал всё и вся, и неспроста: утром он уезжал.

— Должно быть, вы собрались на родину?

— На родину? О чём вы, мисс! У меня нет родины! Я отправляюсь на войну!

— На какую войну?!

— На какую? Да на какую угодно! Сказать по правде, в последнее время я не читал газет, но ведь должна же где-нибудь быть война! Она всегда есть!

— Но разве вам не всё равно, за что сражаться?

— В том-то и дело, чёрт возьми, что на это мне решительно наплевать! Лишь бы платили… Знаете, мисс, когда мне становится невмоготу, я всегда еду к Дайверам. Я ведь знаю, что стоит мне побывать у них, как пройдёт неделька-другая — и мне захочется на войну!

Розмари насторожилась.

— Но ведь вам у них нравится! — напомнила ему она.

— Безусловно! Особенно мне нравится миссис Дайвер. Но после визита к ним мне всё равно всегда хочется на войну!

Розмари попыталась на полном серьёзе представить себе образ его мыслей, но не смогла. Она была уверена, что ей после визита к Дайверам всегда будет хотеться только обратно к ним!

— Как мне кажется, вы наполовину американец, не так ли? — спросила Розмари, пытаясь найти разгадку его странного двойственного к ним отношения.

— Да, но я также наполовину и француз. А учился я в Англии, и с тех пор как мне стукнуло восемнадцать, я успел примерить на себя военную форму восьми государств! Но, надеюсь, вы не подумали, что я плохо отношусь к Дайверам? Поверьте, я их обожаю! Особенно Николь…

— Их невозможно не любить, — простодушно согласилась с ним Розмари.

Однако мысли её были уже где-то далеко. Его циничное отношение к жизни отнюдь не вызывало в ней желания продолжить беседу; к тому же, ей хотелось оградить то обожание, которое она испытывала к Дайверам, от этого исполненного горечи и, по-видимому, ни во что не верящего человека. Когда все гости были приглашены к столу, она обрадовалась, что он не будет сидеть с ней рядом. Но идя по залитому лунным светом саду, она всё думала и думала, что на самом деле могли значить его слова: «Особенно Николь…»

В какой-то момент она оказалась на дорожке рядом с Диком Дайвером. Он был элегантен и подтянут, красив, умён и уверен в себе. Находясь около него, Розмари могла думать лишь о том, что, скорее всего, её чувство не является для него тайной — как, впрочем, и всё остальное, что творится в мире! Вот уже целый год (а кажется, что целую вечность!) она зарабатывает свои собственные деньги, является в определённой степени знаменитостью и вращается среди настоящих звёзд, которых, впрочем, считает всего лишь несколько усовершенствованной разновидностью тех самых людишек, с которыми когда-то вдове доктора и её дочери приходилось водить дружбу в hôtel-pension⁷⁶ в Париже. Розмари была девушка романтичная, но профессия её была такова, что о красивых отношениях чаще всего приходилось лишь мечтать. Её мать была твёрдо убеждена, что дочери необходимо в первую очередь сделать карьеру, а потому попадавшиеся на каждом шагу дешёвые соблазны решительно отметались. Более того, сама Розмари чувствовала, что этот этап для неё уже миновал. Она считала, что ей повезло больше, чем другим: вместо того, чтобы бегать с парнями «по киношкам», она работает в кино! Однако в этот раз, взглянув на мать, она прочла на её лице одобрение. Это значило, что Дик Дайвер — выбор вполне достойный, а потому в отношениях с ним ей разрешается идти до конца!

— Я наблюдал за вами, — сказал он, и она знала, что это правда. — Мы очень привязались к вам…

— А я влюбилась в вас с первого взгляда, — тихо ответила Розмари.

— Новые друзья, — глубокомысленно изрёк он, сделав вид, что воспринял её слова как не более чем дежурный комплимент, — часто приносят нам гораздо больше радости, чем старые…

Садясь за стол, она мысленно спрашивала себя, что он мог иметь в виду. Сад тем временем погрузился во тьму, и лишь где-то высоко всё ярче и ярче светили фонари. И вдруг сердце её радостно встрепенулось: она увидела, что мать сидит рядом с Диком! Сама же она оказалась между Луисом Кэмпионом и Эрлом Брэди.

Розмари переполняли чувства, и чтобы поделиться ими, она повернулась было к Брэди. Однако стоило ей произнести «Дик» — и лицо Эрла сделалось непроницаемым! Поняв, что рассчитывать на его понимание бесполезно, она в отместку не позволила ему завладеть её рукой. Поэтому говорили они главным образом о съёмках, точнее, говорил он, а она из вежливости делала вид, что слушает. И хотя она не сводила с него глаз, взгляд у неё при этом был настолько отсутствующий, что он, как ей казалось, догадывался, насколько далеко были её мысли! К счастью, время от времени она всё же улавливала смысл его слов, а интуиция безошибочно подсказывала ей всё остальное — так, привыкнув к бою часов и однажды услыхав его только с середины, мы нередко можем почти наверняка угадать, сколько осталось ударов.

Глава 7

Когда Брэди, наконец, выдохся и решил помолчать, Розмари бросила взгляд туда, где у противоположного края стола между Томми Барбаном и Эйбом Нортом сидела Николь. При свете свечей её волосы цвета чау-чау полыхали и вздымались, как пена! Голос у неё был глубокий и выразительный, а фразы она бросала редкие и отчётливые. Даже сидевшей далеко от неё Розмари не составило труда их расслышать:

— Ах, бедняга! Ума не приложу, чего ради вам взбрело в голову распилить его надвое!

— Просто я хотел посмотреть, что находится у него внутри. Разве вам не интересно, что может находиться внутри у официанта?

— Старые меню, — засмеявшись, предположила Николь. — Осколки разбитых стаканов и огрызки карандашей!

— Вы абсолютно правы. Однако моя задача состояла в том, чтобы доказать это экспериментально. Кстати, применение музыкальной пилы⁷⁷ позволяет избежать многих неприятных побочных эффектов данной операции.

— То есть музыка вместо наркоза? — спросил Томми.

— До этого не дошло. Пациент так орал, что операцию пришлось отложить. Сами понимаете, стресс может вызвать необратимые последствия…

— Всё это в голове не укладывается, — сказала Николь. — Ведь если один музыкант пользуется инструментом другого для того, чтобы…

Застолье длилось уже более получаса, и в настроении гостей наметились весьма ощутимые перемены. Казалось, само сознание того, что они находятся у Дайверов, заставляло их быть лучше, чем в повседневной жизни. Не проявлять интереса к общей беседе или демонстрировать своё дурное настроение значило бы поставить под сомнение безупречность как самих Дайверов, так и устроенного ими вечера. Поэтому каждый старался как мог, и сердце прекрасно видевшей всё это Розмари переполнялось чувством благодарности, обращённым ко всем, кроме, разумеется, мистера Маккиско, который, казалось, нарочно хотел подчеркнуть свою обособленность. Однако винить его в этом было бы ошибкой: приехав к Дайверам, он тотчас же решил поднять своё и без того отличное настроение с помощью спиртного — да, видно, хватил лишнего. Небрежно развалившись на стуле, он восседал между Эрлом Брэди, которому изволил адресовать пару пренебрежительных замечаний о кинематографе, и миссис Абрамс, которой он не изволил адресовать ни слова. На Дика Дайвера он взирал с беспощадным сарказмом, однако, всё же опасаясь, как бы его взгляд не спровоцировал конфликта, одновременно пытался втянуть его в разговор, то и дело бросая через весь стол — из угла в угол — свои не слишком глубокомысленные реплики:

— Если не ошибаюсь, вы являетесь близким другом Дэнби ван Бурена?

— Боюсь, что не имею чести быть с ним знакомым.

— А я-то думал, вы друзья, — пробрюзжал он.

Когда тема Дэнби ван Бурена была исчерпана, он попробовал затронуть ещё несколько других, столь же нелепых, однако всякий раз Дик с лёгкостью, при помощи одной лишь своей предупредительности, его обезоруживал, и беседа, в которую Маккиско столь бесцеремонно пытался вторгаться, после неловкой, но очень короткой паузы продолжалась без него. Тогда он принялся по очереди вмешиваться во все другие затеянные между собой гостями разговоры, но эти попытки тоже неизменно приводили его лишь к горькому разочарованию: как будто протягиваешь другу руку, а он в ответ тебе подаёт перчатку! В конце концов, придав своему лицу то снисходительное выражение, которое порой бывает свойственно людям, осознавшим своё интеллектуальное превосходство над собратьями, он целиком и полностью сосредоточился на шампанском.

Розмари время от времени незаметно окидывала взглядом всех собравшихся за столом гостей. Странно, но в этот удивительный вечер их настроение волновало её так, как будто все они — её собственная огромная семья! Вот прямо внутри букета ароматных гвоздик горит огромная свеча, и свет её падает как раз на добродушное, решительное, полное юношеского задора, слегка раскрасневшееся от бокала «Вдовы Клико»⁷⁸ лицо миссис Абрамс. Рядом с ней сидит мистер Ройял Дамфри; за праздничным столом его сходство с красивой девушкой не так бросается в глаза, как на пляже. А вот и Вайолет Маккиско. Вот кому надо пить! Вино не только сделало её ещё красивее, но и, похоже, заставило выбросить из головы мрачные мысли о том, как незавидна судьба жены карьериста-неудачника.

А вот Дик. Казалось, устроив этот волшебный вечер и заставив своих гостей позабыть за праздничным столом все тяготы их повседневной жизни, он добровольно взвалил на свои плечи непосильное бремя и теперь, когда все остальные веселились и развлекались на полную катушку, сидел молча, изнывая от гложущей его неизбывной тоски.

Вот её мать. Она, как всегда, само совершенство.

Вот Барбан. Он галантно беседует с её матерью, и от этого Розмари снова испытывает к нему дружеские чувства. А вот Николь! Розмари вдруг увидела её словно впервые и подумала, что никогда в жизни не встречала такой красоты! Лицо её на миг показалось ей ликом святой, безгрешным, чуждым всего мирского ликом мадонны северных стран! При свете свечи, над которой кружила мошкара, оно сияло ровным и чистым, поистине божественным светом, пылавшие где-то высоко фонари бросали на него свой алый отблеск, а совершенная неподвижность лишь делала его ещё прекраснее!

Эйб Норт втолковывал ей свои воззрения:

— Конечно же, есть! — горячился он. — У любого человека обязательно должны быть нравственные принципы. Я, например, противник инквизиции⁷⁹. Стоит мне где-нибудь прочесть или услышать о сожжении ведьм — и я просто зеленею от ярости!

От Эрла Брэди Розмари узнала, что Эйб — талантливый композитор, который, начав рано и блестяще, в течение последних семи лет так ничего и не создал.

А вот и Кэмпион. Сегодня его вульгарная женоподобность бросается в глаза меньше обычного; более того, в его манере общаться с окружающими чувствуется какое-то чисто материнское бескорыстие! Рядом с ним — никогда не унывающая Мэри Норт. Она, как обычно, излучает восторг и счастье. Главное украшение её лица — это улыбка. Глядя на сияющие белоснежные зеркальца её зубов, просто невозможно не улыбнуться в ответ!

И вот, наконец, Брэди. Начав с откровенно грубого утверждения и подтверждения своего собственного так называемого здравомыслия, обратной стороной которого было совершенное безразличие к чужим невзгодам, он мало-помалу продвигается в сторону светской учтивости и превращается в воспитанного человека!

Розмари была наивна, как изображаемые в наиболее бездарных из творений миссис Бёрнетт⁸⁰ дети. Её исполненные простодушной веры глаза сияли от выступивших слёз. У неё было такое чувство, как будто это она сбежала, наконец, подальше от всех язвительных тирад и похотливых взглядов «взрослого» мира — и пришла домой! То тут, то там пролетали светлячки; где-то внизу, на далёком уступе скалы, лаяла собака. Казалось, что стол, как приводимая в движение с помощью специального механизма танцевальная платформа, вдруг поднялся вверх, поближе к небу, и от этого сидящие за ним люди ещё острее, чем прежде, почувствовали, как одиноки они в огромном, заполненном непроглядной тьмой и совершенно необитаемом мире и как тяжело, почти невозможно им было бы прожить друг без друга. Будто свет, вокруг которого они собрались, — единственный во вселенной, и даже вкушаемая ими пища — последняя из всего, что в ней ещё осталось. А когда короткий приглушённый смешок миссис Маккиско послужил сигналом того, что все они, наконец, уже полностью абстрагировались от реальности, Дайверы, словно снизошедшие с заоблачных высот к простым смертным излучающие тепло и сияние боги, вдруг стали для всех своих гостей самыми близкими и задушевными друзьями. Они словно желали вознаградить их, уже почти уверовавших в собственную исключительность, уже отравленных сладким ядом тонкой лести, за всё то, от чего им пришлось отречься там, внизу, на земле. Они говорили одновременно со всеми и с каждым в отдельности, заверяя их в своей симпатии и привязанности. И одновременно все лица были обращены к ним — точь-в-точь как лица проголодавшихся ребятишек, взирающих на увешанную конфетами новогоднюю ёлку! Но вдруг волшебство кончилось. В тот самый миг, когда, необъяснимым образом поднявшись над обыденностью застолья на ту головокружительную высоту, где мир материальный сменяется миром духовным, гости Дайверов наконец уверовали, что им дарована способность постичь непостижимое, всё растаяло, как мираж — прежде, нежели их грубые руки успели оскорбить это непостижимое своим прикосновением, прежде, нежели все эти люди поняли, куда вознеслись!

Однако и будучи низвергнутыми, они всё равно впитали в себя ту магию, которой только что были причастны. И неслышная поступь хмельной и жаркой южной ночи, и доносящийся откуда-то снизу тихий плеск Средиземного моря — всё это была магия, и навряд ли, в сущности, стоит удивляться, что именно Дайверы стали для своих гостей её живым воплощением. Вот Николь, услышав от миссис Спирз комплимент в отношении являющейся частью её вечернего наряда крошечной, изысканного нежно- золотистого оттенка сумочки, умоляет её принять эту прелестную вещицу в подарок.

— Лично я придерживаюсь мнения, что вещи должны принадлежать тем людям, которым они нравятся, — говорила она, поспешно запихивая в сумочку всё золотистое, что попадалось ей на глаза — карандаш, блокнот, помаду — «потому что так получится комплект».

Вскоре, однако, Николь куда-то ушла. Оглядевшись по сторонам и не без удивления обнаружив, что Дика тоже нигде поблизости нет, Розмари поняла, что теперь гости предоставлены самим себе. Одна половина их разбрелась по саду, другая толпилась на террасе.

— Вы не хотите в туалет? — спросила у неё Вайолет Маккиско.

Розмари не хотела.

— А я хочу! — решительно заявила тогда она, и, предоставив окружающим теряться в догадках, с самым независимым видом зашагала в сторону дома. Розмари бросила ей вслед осуждающий взгляд.

Эрл Брэди предложил ей пойти прогуляться к морю, но она решила, что ей стоит остаться здесь и подождать, когда вернётся Дик Дайвер. В конце концов, она не хуже других и имеет право получить свою долю его внимания! Прогуливаясь по саду, она слушала, как Маккиско ссорится с Барбаном:

— С какой стати вы вздумали воевать против Советского Союза⁸¹? — вопрошал Маккиско. — Ведь это же величайший эксперимент в истории человечества! А Рифская республика⁸²? По мне, уж если воевать, то хотя бы за правое дело!

— А как узнать, чьё дело правое, а чьё — нет? — сухо спросил Барбан.

— Но ведь это же любой дурак знает!

— Вы, должно быть, коммунист?

— Я социалист, — заявил Маккиско. — Я из тех, кто сочувствует советской России!

— Ну, а я солдат, — невозмутимо ответил Барбан. — Убивать — моя работа. Я воевал против Рифской республики, потому что я — европеец. А с коммунистами я сражался потому, что они хотят пустить меня по миру!

— Какое ничтожное оправдание! — Маккиско огляделся вокруг в поисках поддержки, но безуспешно. Он довольно смутно представлял себе, что же именно его так бесит в Барбане. И незатейливый набор ценностей, которыми, по всей видимости, руководствуется этот неотёсанный, на его взгляд, человек, и непримиримые противоречия той среды, из которой он эти ценности вынес — всё это мистеру Маккиско было чуждо. Правда, он знал, что такое ценности, и по мере взросления собственного разума научился распознавать и классифицировать всё большее их количество, но общение с этим, как он мысленно его называл, «тупицей» всё переворачивало с ног на голову: с одной стороны, ценностей как таковых в их стандартном виде у него вообще не наблюдалось, но с другой — он был явно на голову выше самого Маккиско! В итоге нашему философу пришлось сделать вывод, что Барбан есть не более чем пережиток традиционного уклада былых веков, а потому значение его как такового в современном мире равно нулю. Приобретя в Америке определённый опыт общения с так называемой аристократией, Маккиско раз и навсегда сделал вывод, что вся она неизлечимо больна заносчивым и неуклюжим снобизмом и к тому же, совершенно сознательно возведя на пьедестал собственное пренебрежение к прогрессу, безнадёжно погрязла в невежестве. Всё это было заимствовано у англичан, однако при этом никому и в голову не пришло учесть те факторы, которые в своё время делали английское мещанство и недостаток образования целесообразными. И всё это теперь пытаются применять на практике в стране, где даже жалкие крупицы интеллекта и культуры ценятся дороже, чем где-либо в мире! В общем, это и было как раз то, что достигло своего апогея в так называемом «гарвардском стиле» девятисотых! Считая Барбана типичным представителем такой «аристократии», он по пьяни забыл, что боится его как огня, а вспомнив, пожалел, что вообще ввязался в эту чреватую неприятностями историю.

Испытывая смутное чувство стыда за недостойное поведение Маккиско, Розмари дожидалась возвращения Дика. Внешне она казалась совершенно спокойной, но в душе у неё пылал пожар! За столом теперь сидели только она, Эйб Норт да Барбан с Маккиско. Обсаженная тенистыми миртами⁸³ и папоротниками дорожка вела к дому. Там, на каменной террасе, среди прочих гостей была её мать, и безмолвно восхищавшаяся её виднеющейся на фоне ярко освещённой двери тенью Розмари уже хотела было идти к ней, но в этот самый момент из дома вдруг выскочила миссис Маккиско.

Лицо её было перекошено. Не говоря ни слова, она пододвинула себе стул и села. По тому, как вытаращены были её глаза и как дрожали губы, все тотчас поняли, что произошло нечто невообразимое.

— Да что с тобой, Вайолет? — не мог не спросить её муж, и все, как по команде, обернулись к ней.

— Мои дорогие! — сказала она, обращаясь ко всем сразу. — Нет… Моя дорогая! — это уже адресовалось одной Розмари. — Ах, ничего особенного… Право же, я не могу… Я не могу сказать это вслух!

— Здесь вас окружают друзья, — заметил Эйб.

— Ну, просто… Просто наверху я наткнулась на сцену… Мои дорогие!

И, с загадочным видом покачав головой, она замолчала — как раз вовремя, ибо сидевший до этого с непроницаемым лицом Томми Барбан поднялся из-за стола и вежливо, но непреклонно сказал:

— Я бы не советовал вам комментировать то, что происходит в этом доме.

Глава 8

С трудом отдышавшись, Вайолет силой заставила своё лицо принять обычное выражение.

Наконец-то вернувшийся Дик со свойственным ему безошибочным светским тактом сумел без особых усилий разнять Барбана и Маккиско. Притворившись полным невеждой в вопросах литературы, он принялся задавать мистеру Маккиско десятки наивных вопросов. Последнему, разумеется, было только этого и надо. Это давало ему то самое чувство превосходства, в котором он так нуждался. Всех остальных Дик попросил помочь снять и перенести на террасу фонари. Навряд ли возможно отыскать в целом мире человека, которому не было бы приятно осознавать, что, идя сквозь тьму, он несёт в своих руках свет. Розмари тоже участвовала в этом действе и одновременно терпеливо отвечала на бесконечные вопросы Ройяла Дамфри о Голливуде.

Теперь, думала она, я заслужила право побыть с ним наедине. А поскольку он руководствуется в жизни теми же принципами, которым учила меня моя мать, он должен об этом догадаться.

Розмари не ошиблась. Очень скоро он подошёл к ней и, предложив прогуляться, увёл подальше от собравшихся на террасе гостей. Они были одни; они были вместе! По каменистому спуску они направлялись к морю. На пути их было множество отвесных, лишь весьма отдалённо напоминающих лестницу уступов, преодолевая которые Розмари то спотыкалась от усталости, то летела, как на крыльях!

Придя к обрыву, они стояли и любовались Средиземным морем. Где-то далеко внизу скользила по водной глади запоздалая лодка — это с Леринских островов⁸⁴ возвращалась группа туристов. Розмари эта лодка напомнила свободно парящий в небе воздушный шар — из тех, что запускают в Америке на День независимости⁸⁵. Лавируя между чёрными громадами скал, она тихо плыла себе по тёмным волнам.

— А знаете, я понял, почему вы с таким восторгом отзываетесь о своей матери, — сказал Дик. — Обладая удивительной мудростью, она относится к вам с настоящим уважением. К сожалению, в Америке нечасто встретишь таких людей, как она…

— Моя мать — настоящее сокровище, — с благоговением ответила Розмари.

— Я поделился с ней кое-какими своими планами. Она сказала мне, что то, как долго вы с ней останетесь во Франции, зависит от вас.

«Зависит от тебя!» — чуть было не сказала вслух Розмари.

— А поскольку здесь всё кончено…

— Всё кончено? — изумлённо переспросила она.

— Да, всё кончено… Во всяком случае, курортный сезон близится к завершению. На прошлой неделе уехала сестра Николь, завтра уезжает Томми Барбан, в понедельник уезжают Эйб и Мэри Норт… Разумеется, я не исключаю, что этим летом мы ещё успеем пережить множество приятных моментов — но уже не здесь… Знаете, я не люблю тянуть резину… Лучше сразу и больно! Собственно, именно поэтому мы с Николь и решили устроить сегодняшний праздник… Но вот что я хочу сказать: мы теперь собираемся в Париж — проводить Эйба Норта в Штаты. И я решил предложить вам поехать вместе с нами…

— А что сказала мама?

— Она, судя по всему, согласна вас отпустить. Однако сама она предпочитает остаться здесь, на Ривьере. Она считает, что будет лучше, если вы поедете без неё.

— В последний раз я была в Париже ещё ребёнком, — сказала Розмари. — Как я рада, что смогу теперь побывать там вместе с вами!

— Это очень мило с вашей стороны.

В его голосе вдруг прозвучал металл. Или ей показалось?

— Должен сказать вам, что с того самого момента, когда вы впервые появились на пляже, мы все от вас просто в восторге, — продолжал тем временем Дик. — Вы буквально излучаете обаяние. Мы все, особенно Николь, уверены, что это профессиональное. Это не даётся от рождения и не достигается простым подражанием…

Слушая его, Розмари интуитивно почуяла опасность: он намерен потихоньку сплавить её Николь! Твёрдо решив, что ни за что на свете не позволит ему этого сделать, она блестяще отбила удар:

— Я тоже с самого начала очень хотела поближе познакомиться и с вами и с вашими друзьями… Особенно с вами! Как я вам уже говорила, это любовь с первого взгляда!

Она шла прямо к своей цели. Но необъятность открывавшегося с обрыва морского пейзажа и свежий воздух уже успели остудить его разгорячённую вином голову, и тот внезапный порыв, который заставил его увести её сюда, увы, сменился неловкостью: уж слишком откровенно предлагала она ему свою любовь, а он — он давно отвык от подобных сцен и не помнил слов, которые полагается произносить в таких случаях!

С одной стороны, ему хотелось каким-то образом натолкнуть её на мысль, что пора возвращаться на виллу, и он не мог придумать, как это сделать, а с другой — с другой он не хотел её терять! А когда он попытался отшучиваться, она почувствовала, как в душу к ней заползает холод.

— Вы сами не знаете, чего хотите! — сказал он, наконец. — Пойдёмте спросим маму!

Такого она не ожидала. Потрясённая до глубины души, она несмело коснулась его рукава. Гладкая ткань вдруг напомнила ей одеяние священника. Казалось, ещё миг — и она упадёт перед ним на колени!

— Я считаю, что вы самый благородный человек из всех, кого я встречала, — предприняла Розмари последнюю попытку. — Вы и она.

— Вы романтическая девушка!

Когда они оказались на террасе, в её ушах ещё звучал его смех. Там он оставил её с Николь…

Вскоре, однако, праздничный вечер подошёл к концу, и надо сказать, что Дайверы сделали всё от них зависящее, чтобы прощание не затягивалось. В их огромную «изотту»⁸⁶ поместились и Томми Барбан со своим багажом (чтобы не опоздать на утренний поезд, он решил ночевать в отеле), и миссис Абрамс, и чета Маккиско, и синьор Кэмпион. Эрл Брэди направлялся в Монте-Карло и предложил подвезти до отеля Розмари и её мать. Ройял Дамфри решил поехать вместе с ними — в машине Дайверов было слишком много народу. В саду на столе всё ещё стояла посуда и горели свечи. Дайверы рука об руку стояли у калитки, провожая своих гостей. Николь, несмотря на усталость, всё ещё сияла, словно распустившийся в ночи цветок, своей неотразимой красотой, а Дик, называя каждого по имени, желал всем приятного отдыха. Розмари было мучительно уезжать и оставлять их одних на этой вилле. Она снова подумала: что же такого могла увидеть Маккиско у них в доме?

Глава 9

Ночь была темна и в то же время прозрачна. В чёрном небе тускло мерцала одинокая звезда, и Розмари казалось, будто это и есть тот гвоздь, на котором подвешен мир. Погасни она — и всё обрушится в пропасть! Воздух был насыщен влагой, и оттого звук клаксона⁸⁷ идущей впереди «изотты» был еле слышен. Шофёр Эрла Брэди явно осторожничал; время от времени, чаще всего на поворотах, перед ними на миг вспыхивали ярким светом её задние фары. Но вскоре, минут через десять после отъезда с виллы «Диана», они увидели машину Дайверов стоящей на обочине. Когда шофёр Брэди в очередной раз затормозил, она вдруг вновь тронулась с места. Однако двигалась она так медленно, что они почти сразу же её обогнали. Проезжая мимо, они услышали, что внутри лимузина раздаётся какой-то совершенно несуразный, никак не вяжущийся с той изысканной роскошью, символом которой он должен был служить, гул голосов. Шофёр Дайверов смотрел на дорогу и ухмылялся. Других автомобилей на ночной дороге не было, поэтому, обогнав «изотту», машина Брэди помчалась на большой скорости дальше. Ночь была то непроглядно черна, то светла как день. Наконец, преодолев несколько опасных спусков, они начали различать во тьме очертания отеля.

Проспав всего три часа, Розмари открыла глаза и больше не могла их сомкнуть. Ночь и лунный свет волновали её воображение, а в мозгу один за другим проносились десятки возможных сценариев дальнейшего развития событий. В финале ей неизменно виделся поцелуй — но и сам поцелуй был не настоящим, а скорее чисто символическим, как на съёмках! Впервые в жизни у неё была бессонница. Беспокойно ворочаясь в постели, она решила попытаться посмотреть на всё это глазами своей матери. Так как собственный жизненный опыт Розмари был ещё ничтожно мал, ей пришлось компенсировать его нехватку теми разрозненными обрывками фраз, которые ей довелось услышать от умудрённой многими невзгодами миссис Спирз ещё в детстве.

С ранних лет Розмари усвоила, что жизнь — это труд. Дважды овдовев, мать истратила скромные сбережения обоих своих покойных мужей на то, чтобы дать дочери надлежащее образование. А когда в шестнадцать лет из маленькой застенчивой девчушки Розмари превратилась в настоящую красавицу, и её необыкновенные золотые волосы стали всё чаще притягивать взгляды, они с матерью отправились в Экс-ле-Бен⁸⁸, где отдыхал один из знаменитых американских продюсеров, и, не слишком боясь показаться назойливыми, постучались к нему в люкс⁸⁹. В Нью-Йорк они отправились уже втроём. Так Розмари попала в число избранных. Учитывая последовавший за этим успех и самым естественным образом вытекающую из него относительную финансовую стабильность, миссис Спирз, будь она в курсе терзающих душу её дочери сомнений, на сегодняшний день вполне могла сказать ей буквально следующее:

— Я ведь тебя не в невесты готовила, милая, а в актрисы! Конечно, Дик Дайвер — крепкий орешек, к тому же твой первый, однако тебе, я думаю, он вполне по зубам! И как бы всё ни сложилось, опыт тебе не помешает. Тебе будет больно или ему — в любом случае ты ничего не теряешь! Это другим приходится женихов богатых искать, а ты, моя доченька — ты ведь сама себе на жизнь зарабатываешь!

До сих пор Розмари привыкла размышлять разве что о нескончаемых совершенствах своей матери, поэтому навряд ли стоит удивляться тому, что теперь, когда пришло время решиться и окончательно перерезать соединявшую их пуповину, ни о каком сне не могло быть и речи! Рассвет был бледен и хмур. Когда за высокой стеклянной дверью замаячило тусклое небо, бедняжка встала и босиком вышла на террасу. После вчерашнего зноя камень у неё под ногами был ещё тёплый. В воздухе носились таинственные звуки; рядом с теннисным кортом на одном из деревьев сидела, то и дело заливаясь злорадными трелями, какая-то неугомонная птица; на заднем дворе отеля послышались чьи-то приближавшиеся шаги: сначала по грунтовой дороге, потом по мелкому щебню и, наконец, вверх по каменным ступеням. Затем все звуки повторились в обратном порядке — кто-то ушёл. Где-то далеко-далеко отсюда, за чернеющими вдали призрачными громадами гор, там, где плещется синее море, живут Дайверы. Она не могла думать о каждом из них в отдельности — они существовали для неё как единое целое. И ей вдруг представилось, будто они, стоя, как вчера, рука об руку, вдвоём исполняют древнюю торжественную песнь. Звучит она на нездешнем и давным-давно позабытом всеми языке, и голоса их, взмывая в поднебесную высь, тают там, как клубы дыма. Их калитка заперта на ночь; их дети крепко спят.

Вернувшись в номер и надев лёгкий пеньюар и босоножки, она снова выскользнула на террасу и бесшумно, поскольку сюда выходило множество других таких же, как у них с матерью, стеклянных дверей, за каждой из которых спали люди, направилась к главному выходу. Увидев сидящего на одной из широких белых ступенек человека, Розмари остановилась. Присмотревшись, она узнала в нём Луиса Кэмпиона, а подойдя ближе, с изумлением обнаружила, что он плачет!

Он плакал как женщина — беззвучно и горестно, и плечи его вздрагивали от рыданий. При виде его в её памяти тотчас всплыла подобная сцена из фильма, в котором она снималась в прошлом году, и словно вновь играя свою роль, она подошла и легонько коснулась его плеча.

— Скажите, что случилось? Я могу вам чем-то помочь?

В её глазах он прочёл лишь искреннее участие; в них не было ни тени злорадного любопытства.

— Никто не сможет мне помочь, мисс! Я знал, что этим кончится… Я сам во всём виноват… Так… всегда бывает!

— Но в чём же дело? Может быть, вы мне расскажете?

— Нет, — ответил Кэмпион после минутного раздумья. — Став постарше, вы и без меня узнаете, как больно порой бывает любить. Это адские муки! Уж поверьте мне, мисс, лучше никого не допускать в своё сердце! По правде сказать, подобные вещи случались со мной и раньше, но чтобы вот так, на ровном месте… А ведь всё шло просто отлично!

В тусклом утреннем свете лицо его выглядело просто отталкивающе. И хотя Розмари ни малейшим движением, ни едва заметным взглядом не выдала своего отвращения, Кэмпион, интуитивно догадавшись, что она чувствует, поспешил сменить тему:

— А знаете, ведь Эйб Норт сегодня в отеле!

— Но ведь он живёт у Дайверов!

— Да, но он решил приехать. Разве вы ещё не знаете, что случилось?

В этот момент одно из окон на третьем этаже вдруг открылось, и чей-то голос с чисто британским выговором отчётливо прошипел:

— Да заткните же вы, наконец, свои глотки!!

Устыдившись, Розмари и Луис Кэмпион спустились с крыльца и присели на одну из стоявших неподалёку скамеек.

— Так значит, вы ещё не в курсе?! Дорогая моя, произошло нечто совершенно немыслимое…

Он так вошёл во вкус, что, казалось, забыл о своём несчастье.

— В жизни не думал, что заварится такая каша… Терпеть не могу скандальных людей… Знаете, я просто обхожу их всегда десятой дорогой. Они меня расстраивают… Да так, что я потом таблетки горстями пью…

Глаза его торжествующе блестели. Розмари смотрела на него в полной растерянности: она никак не могла взять в толк, что же в конце концов случилось.

— Моя дорогая! — придвинувшись к ней поближе и слегка подавшись вперёд, он положил руку ей на колено; жест этот был далеко не случаен — он служил свидетельством того, что Кэмпион вновь обрёл покинувшую его было самоуверенность. — Моя дорогая! У нас ожидается дуэль!

— Что?!

— Дуэль! Дуэль с использованием… Ох, уж не знаю пока, чего!

— И кто будет стреляться?

— Позвольте, я расскажу вам всё с самого начала.

И, с шумом переведя дух, он приступил, наконец, к своему повествованию:

— Видите ли, мисс, вы ведь были в другом автомобиле…

Сказал он это с таким видом, как будто это не делало ей чести, но он слишком добр, чтобы её обвинять.

— В каком-то смысле вам повезло, — продолжал он. — Лично мне всё это стоило как минимум двух лет жизни… Свалилось, как снег на голову!

— Но что свалилось? — встревоженным голосом спросила она.

— Ах, я даже не знаю, с чего всё началось! Сперва она стала говорить…

— Кто «она»?

— Вайолет Маккиско. Только, — он вдруг заговорил шёпотом, как будто под скамейкой кто-то сидел и подслушивал, — только упаси вас бог где-нибудь сказать, что здесь замешаны Дайверы! Он грозил разорвать на куски любого, кто их упомянет!

— Кто грозил?

— Томми Барбан. Поэтому умоляю вас, молчите, что я говорил с вами о Дайверах! Однако что же именно собиралась сказать Вайолет Маккиско, никто из нас так и не узнал. Томми нарочно то и дело её перебивал, а потом вмешался её муж — и вот, дорогая, в итоге мы имеем дуэль! Нынче утром, в пять часов… Остался час!

И, вспомнив о своих собственных несчастьях, он вдруг испустил глубокий вздох.

— Ах, право, лучше бы всё это случилось со мной! Ведь моя жизнь теперь ничего не стоит…

Он замолчал и горестно закачался со стороны в сторону.

Тем временем окно на третьем этаже снова открылось, и тот самый голос с характерным британским акцентом сказал:

— Вы прекратите в конце концов или нет?!

В этот самый момент из отеля вышел Эйб Норт. Выглядел он слегка рассеянным. Увидев на фоне белеющего над морем неба силуэты Розмари и Кэмпиона, он тотчас направился к ним. Однако прежде, чем он успел приблизиться, Розмари сделала предостерегающий жест, и они с Кэмпионом пересели на следующую скамейку — ближе к дороге. Когда Эйб подошёл, она поняла, что он слегка пьян.

— А вы-то почему не спите? — спросил он, обращаясь к Розмари.

— Ах, я проснулась буквально полчаса тому назад! — ответила она и весело рассмеялась, но, вспомнив сердитый голос с третьего этажа, тотчас умолкла.

— Измученная пеньем соловья⁹⁰! — сыронизировал Эйб. — Да уж, соловей вам попался что надо! Я полагаю, эта старая сплетница вам уже всё рассказала?

— Мне известно только то, что я слышал собственными ушами! — с неподражаемым достоинством изрёк Кэмпион.

Затем он встал и поспешно зашагал прочь. Эйб присел рядом с Розмари.

— Почему вы с ним так жестоки?

— Кто? Я? — искренне удивившись, спросил он. — Да этот придурок здесь с ночи комедию ломает!

— А вам не приходило в голову, что у него, может быть, какое-то горе?

— Нет, не приходило.

— Скажите, что значат все эти разговоры о дуэли? Кому она понадобилась? Как я поняла, вчера в машине произошёл какой-то конфликт, верно?

— К сожалению, да. Должен вам сказать, мисс, что хоть всё это и звучит как бред сумасшедшего, на сей раз Кэмпион не врёт.

Глава 10

— Ссора вспыхнула в тот самый момент, когда машина Эрла Брэди проехала мимо стоявшей на обочине машины Дайверов, — начал свой беспристрастный рассказ Эйб; как и все звуки этого бессонного предутреннего часа, голос его был необычайно тих. — Вайолет Маккиско вздумалось рассказать миссис Абрамс о том, что она, дескать, узнала о Дайверах нечто постыдное; она была на втором этаже их дома и наткнулась там на что-то такое, о чём молчать ей оказалось не по силам. Но там был Томми, а он ведь за Дайверов любому глотку перегрызёт! Конечно, я не спорю, её мало кто любит, эту Маккиско. Вредная она и болтливая, но это не важно. Важно другое: безупречная репутация Дайверов как семьи — это для их друзей дело принципа. Иные из них даже и не осознают до конца, как много она для них значит! Но она, как всякий идеал, требует жертв. Знаете, иногда кажется, что вся их жизнь — сплошной балет: роскошные костюмы, музыка и изящные па. На самом деле это не так. Здесь глубина неизмеримая, но об этом долго рассказывать. Что же касается Томми, то он является одним из тех, кто, общаясь с Диком, вскоре стал очень дружен и с Николь. Именно поэтому, когда Маккиско стала распускать язык, он решил вмешаться:

«Миссис Маккиско, не будете ли вы так любезны прекратить трепаться о миссис Дайвер?»

«Я разговариваю не с вами, а с миссис Адамс», — язвительно возразила она.

«И всё же я весьма настоятельно советую вам оставить Дайверов в покое!»

«А чем они лучше других?»

«Я повторяю, оставьте их в покое! Вам что, не о ком больше судачить?»

Они с Кэмпионом сидели рядом на откидных сиденьях. Собственно, Кэмпион мне всё и рассказал.

«Может, нам вообще молчать?» — огрызнулась тогда Вайолет.

Не мне вам рассказывать, мисс, как люди ночью в дороге общаются, да ещё после вечеринки! Один что-то рассказывает, другой делает вид, что слушает… Кто-то устал и спит, кому-то скучно, а кто-то пьян… И вдруг, представьте, машина останавливается, и Барбан как заорёт во всю глотку:

«А теперь поднимай свою задницу — и чтоб глаза мои тебя не видели! Здесь до отеля два шага осталось! Сам пойдёшь или оттащить тебя за шиворот? Да, и жёнушку свою с собой забирай, раз не можешь ей пасть заткнуть!»

Ни дать ни взять генерал на плацу! Нас всех как громом поразило…

«Вы просто хулиган и пользуетесь своим физическим превосходством! — заявил ему в ответ Маккиско. — Но я вас не боюсь. Жаль, что дуэли нынче в прошлом…»

И вот здесь он здорово просчитался. Знаете, Томми ведь француз! Короче, он взял и залепил этому умнику Маккиско пощёчину. Шофёр почёл за благо ехать дальше. В этот самый момент вы их и обогнали. Вайолет, ясное дело, устроила истерику. Так и доехали…

Томми по телефону вызвал себе из Канн секунданта. Что же касается Маккиско, то он заявил, что не желает, чтобы его секундантом был Кэмпион (последний, кстати, особо и не напрашивался) и, позвонив мне, попросил срочно приехать. Подробностей он не объяснял… Вайолет Маккиско, разумеется, орала как бешеная, и миссис Абрамс пришлось забрать её к себе в номер и, напоив бромом⁹¹, уложить спать. Приехав, я пытался взывать к здравому смыслу Томми, но тщетно: он потребовал извинений, а Маккиско, будучи храбр во хмелю, приносить их отказался!

Когда Эйб закончил, Розмари задумчиво спросила:

— А Дайверы знают, что это всё из-за них?

— Нет, и никогда не узнают! Кстати, и вас этот старый сплетник Кэмпион не должен был ни во что посвящать, но увы, слово не воробей… А водителю я сказал, что если он где-то обо всём этом хотя бы заикнётся, то будет иметь дело с моей старой музыкальной пилой! Это дело касается только их двоих. Бедняга Томми! Он без войны с ума сходит!

— Что ж, надеюсь, Дайверы и в самом деле никогда ничего не узнают, — сказала Розмари.

Эйб взглянул на часы.

— А теперь я должен идти к Маккиско. Вы не составите мне компанию? Ему нужна поддержка. Он наверняка сегодня глаз не сомкнул…

Розмари вдруг представила, как должен чувствовать себя этот поверженный в отчаяние, измученный бессонницей, истрёпанный множеством самых противоречивых эмоций, совершенно не умеющий держать себя в руках человек. Лишь мгновение колебалась она между отвращением и жалостью. В итоге жалость победила, и, сказав «да», она с удивительной лёгкостью, напрочь позабыв, что и сама почти не спала, взбежала вместе с Эйбом по лестнице.

Маккиско сидел на кровати, держа в руке бокал шампанского. На вид он был бледен, тщедушен и жалок. Чувствовал он себя скверно. Храбрость его как рукой сняло. Похоже, всю ночь он писал и пил. Увидев Эйба и Розмари, он явно смутился.

— Разве уже пора? — спросил он.

— Нет, ещё полчаса.

На столе возвышался целый ворох бумаги. Это было письмо. При тусклом свете лампы Маккиско не без труда сложил листы по порядку. Последний из них был покрыт огромными, совершенно неразборчивыми каракулями. Кое-как нацарапав внизу своё имя, бедняга запихнул своё творение в конверт и протянул Эйбу.

— Моей жене, — сказал он.

— Вам сейчас надо ледяной воды на голову, — посоветовал Эйб.

— Вы думаете? — усомнился Маккиско. — По-моему, мне сейчас лучше быть пьяным, чем трезвым!

— Да на вас смотреть страшно!

Маккиско послушно засеменил в ванную.

— Я оставляю массу незаконченных дел, — крикнул он оттуда. — Не представляю, как теперь Вайолет будет добираться обратно в Америку! У меня даже страховки нет! Всё было не до этого…

— Хватит нести ерунду, сэр! Ровно через час вы будете сидеть вот в этой самой комнате и уплетать свой завтрак!

— Да, конечно, я знаю…

Вернувшись из ванной, Маккиско наткнулся взглядом на Розмари. Казалось, он только сейчас заметил её присутствие. С мокрыми, прилипшими ко лбу волосами он выглядел как-то особенно жалко. И вдруг в глазах его заблестели слёзы:

— Я так и не закончил свой роман! Вот что по-настоящему обидно… Я знаю, вы меня недолюбливаете, — добавил он, обращаясь уже к ней одной, — но что поделаешь, ведь всем не угодишь… Я ведь прежде всего литератор… Я допустил в своей жизни много ошибок, — всхлипнув и беспомощно покачав головой, продолжал он. — Очень много… Но в своём роде я был одним из наиболее выдающихся…

Он замолчал и по рассеянности поднёс ко рту погасшую сигарету.

— Что вы, мистер Маккиско! Напротив, я считаю вас весьма и весьма достойным человеком, — ответила ему Розмари. — Вот только эта дуэль, я думаю, и есть ваша главная ошибка…

— Верно, надо было просто взять и набить ему рожу! Но теперь уже поздно. Я пошёл у него на поводу и позволил ему втянуть себя во всю эту мерзость! Виной всему моя вспыльчивость, — он пристально посмотрел на Эйба, как будто ожидая, что тот станет возражать. Но Эйб молчал, и Маккиско, вынув сигарету изо рта, вдруг разразился истерическим хохотом. Дыхание его участилось.

— А знаете, я ведь сам подсказал ему, что надо устроить дуэль! Своим умишком он бы не дошёл… Умей Вайолет держать язык за зубами, я бы всё уладил. Даже сейчас я могу просто взять и уехать. Или попросту сделать вид, что ничего не произошло. Но это значит навсегда пасть в её глазах!..

— Напротив! — горячо возразила Розмари. — Это значит лишь доказать своё благоразумие и тем самым снискать…

— О нет! Вы не знаете Вайолет. Стоит ей почувствовать, что сила на её стороне, как она… ну просто беспощадной становится! Я женат на ней уже двенадцать лет, и у нас была дочь… Но в семь лет она умерла, и тогда… Ну, знаете, как бывает… У неё была интрижка на стороне, да и у меня тоже, и мы вроде как собирались расстаться… Но всё это сущие пустяки по сравнению с тем, что вчера в машине она при всех обозвала меня трусом!

Не на шутку растревоженная Розмари молчала.

— Ну что ж, теперь мы должны попытаться выйти из положения с наименьшими потерями, — сказал Эйб и поставил на стол принесённый им кожаный футляр. — Это дуэльные пистолеты Барбана. Я одолжил их на случай, если вы пожелаете их осмотреть. Он их всегда в чемодане держит, — добавил он, взвесив в руке один из видавших виды пистолетов. Розмари испуганно вскрикнула.

— Стрелять почти в упор из сорок пятого калибра⁹²? — опасливо покосившись на оружие, спросил поражённый Маккиско.

— Простите, это не я затеял, — безжалостно отрезал Эйб. — Но чем длиннее ствол, тем легче целиться.

— Да, но ведь и расстояние тоже что-то значит…

— Я это учёл. Если один из противников намерен стереть другого с лица земли, то отмеривают восемь шагов. Если стреляются закадычные друзья из-за случайной обиды, то требуется двадцать, а если на кону чья-то «честь» — то сорок. Мы сошлись на сорока.

— Хоть это радует.

— У Пушкина есть замечательное описание дуэли⁹³, - вдруг вспомнил Эйб. — Всё происходит над бездной. Представляете, малейшее попадание — и вы покойник!

Маккиско всё это казалось сейчас бредом сумасшедшего. Он лишь выкатил глаза и совершенно ошалело спросил:

— Чего?

— А давайте мы с вами сейчас пойдём и по-быстрому искупаемся в море! Чтобы освежиться!

— Куда уж мне! — вздохнул Маккиско. — И зачем только я во всё это ввязался?!

Никогда прежде ему не доводилось совершать значительных поступков. Собственно говоря, он был из тех, кто привык жить в мире отвлечённых понятий — так стоит ли удивляться, что теперь, впервые столкнувшись с жестокой прозой жизни, он оказался застигнутым врасплох?

— Однако нам пора, — сказал Эйб, видя, что Маккиско на грани истерики.

— Да, идём!

Затем, напоследок вылив в себя изрядную порцию бренди⁹⁴ и сунув бутылку в карман, он свирепо спросил:

— А если я всё же отправлю его на тот свет — меня в тюрягу запрячут?

— Не беспокойтесь, я помогу вам бежать в Италию.

— Есть одна вещь, о которой мне хотелось бы переговорить с вами наедине, — извиняющимся тоном сказал ему тогда Маккиско и бросил взгляд на Розмари.

— Надеюсь, ни вы, ни Томми не пострадаете, — произнесла она, уходя. — Я считаю, что вы делаете огромную глупость. Одумайтесь, пока не поздно!

Глава 11

Спустившись по лестнице, она обнаружила в пустом вестибюле Кэмпиона.

— Я видел, как вы шли наверх, — взволнованно сказал он. — Ну, что там Маккиско? Когда дуэль?

— Простите, я не в курсе, — решительно отрезала Розмари. Её до глубины души возмутил тот факт, что этот тип говорит о предстоящей дуэли как о каком-то цирке — с Маккиско в роли трагического клоуна!

— А давайте поедем вместе! — предложил он ей с видом счастливого обладателя лишнего билета. — Я попросил у Госса автомобиль…

— Благодарю вас, но мне что-то не хочется.

— Но почему? Лично я ни за что на свете не пропустил бы подобное зрелище! Пусть даже потом мне придётся опустошить все каннские аптеки… Не бойтесь, мы будем смотреть издалека!

— Почему бы вам не пригласить мистера Дамфри?

— Не говорите мне о нём! Я его ненавижу! — приосанившись, возразил Кэмпион. Монокль его выпал и, повиснув на расстоянии пары дюймов от волосатой груди своего хозяина, сиротливо закачался на цепочке.

— Боюсь, я всё же не смогу составить вам компанию. Моя мама этого не одобрит.

Вернувшись к себе в комнату, она услышала, что мать проснулась и ворочается в постели.

— Розмари! — позвала она. — Ты где была?

— Мне не спалось. А вы отдыхайте, мама! Отдыхайте…

— Иди сюда!

Поняв по скрипу кровати, что мать встала, Розмари вошла к ней в комнату и рассказала о случившемся.

— Так почему же ты не поедешь и не посмотришь? — искренне удивилась миссис Спирз. — Ведь можно издалека! К тому же, в случае чего им может понадобиться помощь.

Розмари была далеко не в восторге от мысли, что придётся стоять и смотреть, как двое мужчин расстреливают друг друга из пистолетов. Она попыталась возразить, однако спросонку её мать, видимо, не до конца понимала, о чём идёт речь. Кроме того, миссис Спирз вдруг вспомнились времена, когда она была женой врача, и ночные вызовы её супруга к пострадавшим в результате несчастного случая или находящимся на смертном одре пациентам были обычным делом.

— По-моему, ты уже не маленькая и должна не на маму оглядываться, а сама решать — куда тебе ехать и что делать! Когда для Райни снимали рекламный ролик, ты ещё не то вытворяла!

Слушая её, Розмари по-прежнему не понимала, чего ради ей ехать смотреть дуэль. Но голос матери звучал так твёрдо и уверенно, что она согласилась. В конце концов, разве не этот голос шесть лет тому назад благословил её у служебного входа парижского театра «Одеон»⁹⁵ и затем, после премьеры, поздравил с первым успехом?!

Выбежав на улицу и увидев, что машина Эйба и Маккиско уже отъехала от отеля, Розмари подумала, что ей повезло. Но не тут-то было! Буквально в следующее мгновение из-за угла показался другой автомобиль. В нём сидел Кэмпион! Визжа от восторга, он усадил её рядом с собой.

— Видите ли, мисс, я… Ну, в общем, я решил спрятаться, чтобы они меня не заметили. Вряд ли им понравилась бы наша затея… А я, знаете ли, и киноаппарат не забыл!

Розмари рассмеялась. Ну что тут поделаешь! Этот тип настолько утратил всё человеческое, что на него даже сердиться невозможно!

— Не понимаю, чем Дайверы могли не угодить миссис Маккиско! — сказала она. — Разве они плохо к ней отнеслись?

— Ах, да разве в этом дело?! Просто она чего-то там у них увидела. Правда, что это было, мы так и не узнали. Барбан постарался!

— Так значит, вы не из-за дуэли так расстроились?

— Нет-нет! — голос его чуть заметно дрогнул. — Я расстроился совсем по другому поводу. Это произошло позже, когда мы вернулись в отель. Но потом я понял, что в моём возрасте размениваться по всяким пустякам — последнее дело! Гораздо важнее сохранять присутствие духа…

Следуя вдоль побережья за автомобилем Эйба, они продвигались на восток. Вот они миновали Жуан-ле-Пен⁹⁶, где возвышалось ещё не законченное здание казино. Была уже половина пятого, и под пока ещё тусклым небом по зеленоватой морской глади скользили, поскрипывая, первые рыбацкие лодки. Затем оба автомобиля свернули с главной дороги и направились в сторону гор.

— Я так и знал! — воскликнул Кэмпион. — Там дальше поле для гольфа. Считайте, мы приехали.

Он не ошибся. Вскоре машина Эйба остановилась. Пылавший золотистыми и алыми красками восход обещал ещё более нестерпимую, чем вчера, жару. Приказав шофёру ждать их в сосновой роще и стараясь держаться в тени деревьев, Кэмпион и Розмари осторожно подкрались к полю. Там по выгоревшей от солнца траве прохаживались взад-вперёд Эйб и Маккиско. Последний то и дело поднимал голову и принюхивался — точь-в-точь как кролик! Через несколько минут около одной из виднеющихся вдали меток⁹⁷ замаячили какие-то фигуры. Это были Барбан и его француз-секундант. Последний нёс под мышкой ящик с пистолетами.

Объятый ужасом, Маккиско спрятался за Эйба и, вынув из кармана бутылку, сделал огромный глоток бренди. Затем, пыхтя и задыхаясь, он вышел вперёд и чуть было не врезался в Барбана, но Эйб его остановил и сам шагнул навстречу новоприбывшим — необходимо было переговорить. Тем временем солнце было уже над горизонтом.

Кэмпион уцепился за руку Розмари.

— Ах нет, по-моему, это переходит всякие границы! — прохрипел он едва слышно. — Я не выдержу! Я опустошу все каннские аптеки!

— Прекратите! — одёрнула она его и в исступлении зашептала французскую молитву.

И вот противники встретились лицом к лицу. Барбан закатал рукава. Глаза его сверкали на солнце мрачным блеском, однако по тому, как спокойно он вытер о брюки ладонь, можно было сказать, что страх ему неведом. Пьяный вдрызг Маккиско посвистывал и глазел по сторонам. Эйб сделал шаг вперёд и поднял платок⁹⁸. Француз отвернулся. Розмари разрывалась между жалостью к бедняге Маккиско и ненавистью к хладнокровному Барбану.

— Раз… Два… Три! — срывающимся голосом сосчитал Эйб.

Оба выстрелили в один и тот же миг. Маккиско покачнулся, но не упал. Оба промахнулись!

— Всё, довольно! — крикнул тогда Эйб.

Противники подошли друг к другу, и все вопросительно посмотрели на Барбана.

— Я не считаю себя удовлетворённым! — заявил он.

— Чего? — не без раздражения переспросил Эйб. — Не болтайте ерунды, месье! Вы должны быть более чем удовлетворены! Просто до вас ещё не дошло…

— Значит, от повторного выстрела вы отказываетесь?

— Чёрт побери, как вы догадались?! — сыронизировал Эйб и серьёзно добавил: — Да остепенитесь же вы наконец! Вы поставили свои требования, мы их добросовестно выполнили — так чего же ещё надо?!

Томми разразился презрительным хохотом.

— Да расстояние же было смешное! — воскликнул он. — Я просто не привык к подобному фарсу. Здесь вам не Америка! Так и скажите этому Маккиско…

— А вот Америку, пожалуйста, не трогайте, — огрызнулся Эйб. — Вам не кажется, что всё это зашло слишком далеко, Томми? — добавил он уже более примирительным тоном. Ещё минуту они продолжали спорить, затем Барбан кивнул и отвесил своему бывшему противнику вымученный поклон.

— А пожать друг другу руки? — спросил французский врач.

— Они уже знакомы, — ответил Эйб и обернулся к своему подопечному: — Ну, идёмте же, всё кончено!

Не успели они отойти, как объятый восторгом Маккиско схватил Эйба за руку.

— Подождите! — сказал тот. — Надо вернуть Томми его пистолет. Он может ему понадобиться.

Маккиско протянул ему оружие.

— Чёрт с ним, с этим Барбаном, — сердито проворчал он. — Пускай убирается…

— Позвольте, я сообщу ему, что вы передумали и буквально умоляете о повторном выстреле!

— Подумать только, я справился! — воскликнул Маккиско, когда они направились к машине. — И даже здорово справился, правда? Не струсил…

— Набухались вы здорово, вот что! — без обиняков заявил ему Эйб.

— Ничего подобного…

— Ладно, на том и сойдёмся.

— Ну, пусть даже выпил немного — какая разница?

К нему вновь вернулась обычная самоуверенность.

— Ну, так какая разница? — повторил он, с вызовом посмотрев на Эйба.

— Если вы сами её не видите, то на кой чёрт об этом трепаться?

— А вам известно, что на войне⁹⁹ вообще трезвых не было?

— Всё, замнём для ясности.

Но это было ещё не всё. Где-то поблизости в зарослях вереска вдруг послышались торопливые шаги, и перед ними в мгновение ока возник доктор.

— Pardon, Messieurs, — запыхавшись, проговорил он. — Voulez-vous regler mes honorairies? Naturellement c’est pour soins médicaux seulement. M.Barban n’a qu’un billet de mille et ne peut pas les régler et l’autre a laissé son port-monnaie chez lui.¹⁰⁰

— Вот и доверяй после этого французам, — вздохнул Эйб и спросил у доктора: — Combien?¹⁰¹

— Позвольте, я заплачу, — сказал Маккиско.

— Не беспокойтесь, я при деньгах. Согласитесь, мы все рисковали примерно одинаково.

Пока Эйб расплачивался с доктором, Маккиско вдруг опрометью бросился в посадку. Там его вырвало. Вернувшись оттуда ещё бледнее прежнего, он присоединился к Эйбу и, бесконечно гордясь собой, направился в его сопровождении к поблескивающему в розовых лучах утреннего солнца автомобилю.

Единственным пострадавшим в этой дуэли оказался Кэмпион. Он лежал, задыхаясь, в кустах, а Розмари, не в силах бороться с внезапно накатившим припадком истерического смеха, то и дело толкала его каблуком в живот. Она хотела как можно скорее заставить его встать, ведь через каких-то пару часов она просто обязана была быть на пляже, чтобы вновь увидеть там того единственного в мире человека, которого она всё ещё называла про себя во множественном числе — «Дайверы». Всё остальное было сущие пустяки!

Глава 12

Собравшись в ресторане «Вуазен»¹⁰², они ждали Николь. Их было шестеро: Розмари, Эйб и Мэри Норт, Дик Дайвер и двое начинающих французских музыкантов. В порядке развлечения они наблюдали за другими посетителями. Дик заявил, что все американцы (кроме него самого, естественно) ужасно теряются на людях, и они подыскивали пример, чтобы опровергнуть его точку зрения. Однако им не везло: прошло уже десять минут, а входившие в зал американцы — все, как один, будто сговорились! — едва успев сесть, начинали нервно теребить кто меню, кто салфетку!

— Эх, нам бы сейчас нафабренные усы былых времён¹⁰³! — сказал Эйб. — Нет, Дик, конечно, не единственный, кто не теряется…

— Ничего подобного! — вставил Дик.

— Но он единственный, кто не теряется трезвым!

Вот вошёл респектабельного вида американец — одетый с иголочки, в сопровождении двух красивых женщин. Его дамы порхали вокруг стола и щебетали, как птички! Но вдруг он понял, что на него смотрят — и его рука непроизвольно потянулась поправлять галстук! Вслед за ними в ресторане появились ещё двое мужчин — один то и дело судорожно касался ладонью щеки, а другой механически подносил ко рту давно потухшую сигару. Более удачливые поправляли очки или потирали щетину; те же, кому повезло меньше, никак не могли оставить в покое свои выбритые до синевы подбородки или даже мочки ушей!

Вот вошёл знаменитый генерал, и Эйб, рассчитывая на то, что свою юность он наверняка провёл в Вест-Пойнте¹⁰⁴ и потому до мозга костей впитал в себя ту железную выправку, которая потом всю жизнь служит визитной карточкой военного, решился поспорить с Диком на пять долларов.

Дожидаясь, пока официант предложит ему сесть, генерал спокойно смотрел по сторонам. Руки его непринуждённо свисали вдоль боков. И вдруг они резко метнулись назад — как перед прыжком!

— Смотрите, смотрите! — воскликнул Дик, решив было, что выиграл спор, но через мгновение руки генерала вновь приняли прежнее положение, и все опять затаили дыхание — оставались последние секунды, гарсон¹⁰⁵ уже нёс ему стул…

И вдруг рассерженный тем, что ему пришлось ждать, генерал вскинул руку и свирепо почесал свои белоснежные седины!

— Видите? — с довольным видом сказал Дик. — Я — единственный!

Розмари была совершенно уверена, что так оно и есть. Прекрасно понимая, что более благосклонных слушателей ему не найти, Дик от всей души старался создать за столом атмосферу всеобщего единения и праздничного веселья и, надо сказать, преуспел в этом настолько, что она уже не раз и не два ловила себя на том, что чувствует смутную враждебность ко всем, кто сидит не за их столиком. Вот уже два дня как они в Париже, а ей до сих пор кажется, что над головами у них — пляжный зонт, и совсем близко плещется, сверкая красками, Средиземное море! Если, как вчера на балу в Пажеском корпусе¹⁰⁶, ещё не побывавшая ни на одном из устраиваемых в Голливуде светских мероприятий Розмари попадала в неловкую ситуацию и чувствовала себя не в своей тарелке, Дик всегда оказывался рядом и с удивительной лёгкостью расставлял всё по местам. У него всюду находились знакомые — представители высшего общества, с которыми, как можно было заключить из их приветствий, он не виделся, однако, уже целую вечность. Встретив очередного такого знакомого, он всегда выражал крайнее изумление («Ах, боже мой, ну скажите на милость, где же вы пропадаете?!»), а затем совершенно незаметно, но тем не менее беспощадно наносил свой coup de grâce¹⁰⁷, после чего, не выдержав тонкой иронии Дика, «чужой» всегда поспешно удалялся, и за столом оставались только «свои». Порой Розмари начинало казаться, будто она и сама уже где-то видела этих людей — должно быть, в очень далёком, но всё ещё достойном сожаления прошлом, и именно потому, что они заставили её страдать, она нашла в себе силы от них избавиться, выбросила их из своей жизни и навсегда забыла.

Чаще всего их компания казалась живым воплощением чисто американского взгляда на жизнь; однако порой казалось, что они вообще не американцы. Просто Дик обладал непостижимым даром возвращать людям их собственное я — то самое, которое погубили многолетние компромиссы с далёкой от совершенства действительностью!

Но вот в полутёмный, задымленный зал, где витали ароматы разложенных на буфете экзотических закусок, вошла Николь. Её небесно-голубого цвета костюм был будто ворвавшееся с улицы лето. Видя по их глазам, как они восхищаются её красотой, и выражая им за это искреннюю признательность, она одарила всех лучезарной улыбкой. Первое время все наперебой демонстрировали свою учтивость и изящные манеры. Вскоре, однако, всё это им надоело — настало время обильных возлияний и горьких признаний. Затем начали строить планы. Мужчины распили три бутылки вина кряду, и трудно было сказать, вспомнит ли кто-нибудь из них, протрезвев, над чем же они так искренне смеялись! Сидевшие за столом дамы были настоящим олицетворением того, как изменчива и непредсказуема жизнь в Америке. Вот, например, Николь. Один её дед был самостоятельно сколотившим огромное состояние американским предпринимателем, а другой — графом из рода фон Липпе-Вайссенфельд. Мэри Норт была дочерью достигшего немалых высот в своём скромном ремесле обойщика, а между тем в числе её предков значился президент Тайлер¹⁰⁸. Родители Розмари были ничем не примечательными представителями среднего класса, однако сама она благодаря собственному таланту и целеустремлённости своей матери вознеслась на головокружительные вершины Голливуда! Их сходство друг с другом и отличие от большинства американских женщин, пожалуй, не в последнюю очередь было обусловлено тем, что в мире, где правят мужчины, они не чувствовали себя чужими. Им не нужно было пробивать себе путь, соперничая с сильным полом. Напротив, без мужчин их личностная самореализация была бы просто невозможна! Любой из них в равной степени шла роль соблазнительной куртизанки или образцовой жены, и решающую роль в этом играло не то, кому кем посчастливилось или не посчастливилось родиться, а то, удалось или не удалось каждой из них встретить в этой жизни того мужчину, с которым объединяет не только физическая близость, но и родство душ.

Нетрудно догадаться, что Розмари была в восторге от всего — и от собравшейся компании, и от самого застолья. Ей нравилось общаться в тесном кругу. Казалось, соберись за столом чуть больше народу — и это будет уже совсем не то. К тому же, её появление в их давно устоявшемся мире внесло в их привычные отношения новизну и свежесть. Когда стали расходиться, официант проводил Розмари в полутёмное помещение (такие есть во всех французских ресторанах), где при красноватом свете единственной тусклой лампочки она с трудом разобрала записанный на листке бумаги номер телефона и позвонила в «Фрэнко-Эмэрикен Филмз»¹⁰⁹. Да, конечно, у них имеется экземпляр «Папиной дочки». В данный момент он, к сожалению, в прокате, однако ближе к концу недели устроить просмотр не составит труда. Необходимо подъехать на Rue des Saintes Anges, 341¹¹⁰ и спросить там мистера Кроудера.

Крохотная комнатёнка, в которой находился телефон, была отгорожена от гардероба лишь ширмой, и, вешая трубку, Розмари вдруг услышала, как за вешалкой, в двух шагах от неё, кто-то шептался:

— Так значит, ты меня любишь?

— Безумно!

Это была Николь. Уже взявшаяся было за дверную ручку Розмари в нерешительности остановилась. И вдруг она услышала голос Дика:

— Если бы ты знала, как я хочу тебя! Послушай, давай сейчас бросим всё и поедем в отель!

Николь с трудом перевела дух. Розмари поразили не столько сами слова, сколько звучавшая в них страсть. Невольно став свидетельницей тайны, она почувствовала, что и сама к ней причастна.

— Я хочу тебя.

— Я подъеду в отель к четырём.

Вскоре голоса их, удаляясь, затихли, но поражённая этим коротким, совершенно случайно подслушанным ею разговором Розмари продолжала стоять, не решаясь открыть дверь. Первой её реакцией было удивление. Она всегда представляла себе и Николь, и Дика людьми совершенно самодостаточными — и вдруг такое непреодолимое влечение! Затем на неё обрушилось какое-то совершенно новое, глубокое и необъяснимое чувство. Она не могла сказать, притягивает её всё это или отталкивает; просто она знала, что отныне её жизнь уже больше никогда не будет так безмятежна, как прежде. Возвращаясь в зал, она готова была рыдать от одиночества, однако увиденная ею сцена была так трогательна, что ей хотелось снова и снова воскрешать её в своей памяти, и одно-единственное произнесённое Николь в порыве страстной благодарности слово — «Безумно!» — отдавалось в её мозгу непрестанным эхом. Безусловно, ей ещё только предстояло в полной мере осознать истинный смысл услышанного; но, как бы ни была она от него теперь далека, интуиция говорила ей, что ничего общего с пороком их отношения не имеют. При мысли о Дике и Николь она не чувствовала даже тени того отвращения, которое ей нередко приходилось преодолевать, играя в определённого рода любовных сценах!

И хотя касалось всё это, несомненно, только их двоих, она всё равно чувствовала, что отныне это стало частью её самой. Должно быть, поэтому, отправляясь вместе с Николь за покупками, Розмари лучше неё самой помнила о назначенном свидании. И на Николь она смотрела теперь иначе — оценивающе! Безусловно, таких красивых женщин Розмари раньше не встречала. Она обладает цельным и непреклонным характером, она верна и преданна, а ещё в ней есть что-то с трудом подвластное словам, но несомненно связанное с тем, как она сорит деньгами. Так, во всяком случае, считала усвоившая от матери ценности среднего класса Розмари. Она, в отличие от Николь, тратила заработанное. Собственно, и по Европе она сейчас путешествует лишь потому, что чуть более полугода тому назад она морозным январским днём шесть раз подряд с высокой температурой нырнула в ледяную воду — и сделала бы это и в седьмой, если бы мать ей позволила!

Прислушиваясь к советам Николь, Розмари выбрала и за собственные деньги купила два платья, две шляпы и четыре пары туфель. Что же касается самой Николь, то она делала покупки, сверяясь с огромным, занимавшим целых две страницы списком, а также мимоходом приобретала множество выставленных в сверкающих парижских витринах безделушек. Если какой-то предмет казался ей особенно красивым, но был явно не нужен, она всё равно его покупала — в качестве подарка для кого-нибудь из друзей! Она купила разноцветные бусы, надувные пляжные подушки, охапку искусственных цветов, кучу всяких сладостей, раскладную кровать для гостей, с десяток ридикюлей и шарфиков, пару попугаев-неразлучников¹¹¹, всякую утварь для игрушечного дома и три ярда¹¹² какой-то невероятной, напоминающей своей расцветкой креветок (последний писк моды!) ткани. Ещё она купила штук пятнадцать купальных костюмов, резинового аллигатора¹¹³, дорожный набор шахмат из золота и слоновой кости, пакет огромных полотняных носовых платков для Эйба и два замшевых жакета от Эрме¹¹⁴ — один зеленовато-синий, как птица зимородок¹¹⁵, другой ядовито-сиреневый, как цветущий ясенец¹¹⁶. Само собой разумеется, что смысл всех этих бесчисленных покупок заключался вовсе не в том, чтобы, как делают дорогие куртизанки, окружить себя приличествующей своему положению роскошью и одновременно вложить деньги в то, что в случае наступления тяжёлых времён можно будет выгодно продать. О нет, здесь было нечто совершенно иное! Для того, чтобы на белом свете существовало такое явление, как Николь, требовалось просто немыслимое количество человеческого мозга и труда! Это ради неё по выпяченному брюху североамериканского континента, от Чикаго до Калифорнии¹¹⁷, громыхали, сотрясая землю, товарные поезда; ради неё валил чёрный дым из фабричных труб; ради неё круглые сутки не переставали работать конвейеры, производящие всё, что только можно пожелать — от жевательной резинки до других конвейеров! Ради неё рабочие смешивали в огромных чанах зубную пасту и разливали по крохотным флакончикам тысячи тонн всевозможных лосьонов и притираний! Ради неё работницы в августе, забыв про сон, консервировали томаты; ради неё накануне Рождества в бесчисленных мелочных лавках, едва держась на ногах, выстаивали долгие часы продавщицы. Ради неё на бразильских кофейных плантациях до седьмого пота трудились достойные жалости потомки когда-то бывших хозяевами этого континента индейцев. Ради неё ночи напролёт не смыкали глаз отмеченные искрой божией, но при этом совершенно безвестные изобретатели, доводя до совершенства свои станки, автомобили и летательные аппараты — а затем, когда всё было готово, кляли судьбу, узнав, что их патентные права присвоены другими! Всё это были лишь некоторые из тех, кто платил дань Николь. И подобно тому, как расползающееся пламя бросает багряный отсвет на лицо не покидающего свой пост пожарного, вся эта огромная, находящаяся в непрестанном движении и не умолкающая ни днём, ни ночью система придавала лихорадочному расточительству Николь некий особый, ни с чем не сравнимый блеск. Собственно, всё это можно было рассматривать лишь как частный случай наиболее общих тенденций, да и исход в подобных случаях, как известно, предрешён; однако при всём при этом Николь была настолько совершенным олицетворением ценностей своего класса и своей эпохи, да к тому же излучала такую бездну обаяния, что Розмари вдруг захотелось быть на неё похожей.

Было уже без четверти четыре, а Николь и не думала никуда спешить. Вопреки обыкновению, ей вдруг вздумалось поговорить. Стоя с попугаем на плече посреди одного из магазинов, она сказала:

— А представьте, как бы всё сложилось, если бы в тот день вы не стали нырять в ледяную воду! Знаете, я порой задумываюсь о подобных вещах… Как раз перед началом войны мы были в Берлине. Мне было тринадцать лет; мы тогда ещё не знали, что матери оставалось жить считанные дни… И вот моя сестра получает приглашение на придворный бал! С ней должны были танцевать целых три наследных принца! Ну, знаете, через камергера¹¹⁸, по протекции… В общем, всё готово, через полчаса выезд — и вдруг ей становится плохо! Ужасная боль в боку и сильный жар. Позвали доктора. Он сказал, что это аппендицит и нужна операция. Но мать распорядилась иначе. Закрепив на животе пузырь со льдом, Бэби надела вечернее платье и отправилась на бал. До двух часов ночи она танцевала, а в семь утра ей сделали операцию…

Выходит, всё-таки хорошо, что она тогда не стала себя жалеть. Все достойные люди к себе безжалостны. Однако было уже четыре часа, и Розмари никак не могла перестать думать о Дике — там, в отеле, он сейчас не находит себе места! Как она смеет заставлять его ждать?! Она просто немедленно должна к нему ехать! «Почему, почему же ты медлишь?» — хотелось ей сказать Николь. «А раз не хочешь — то тебе найдётся замена!» — кричало её сердце. Однако Николь решила зайти ещё в один магазин, где купила три броши. Первую она тотчас же подарила Розмари, вторую выбрала себе, а третью велела доставить в отель для Мэри Норт. И только после этого она, казалось, вспомнила. Вдруг задумавшись, она остановила такси.

— До встречи! — сказала она. — Не правда ли, мы неплохо провели время?

— Просто отменно! — ответила Розмари.

Увы, всё оказалось намного труднее, чем она думала. Она смотрела вслед отъезжающему автомобилю, и её сердце просто разрывалось от боли!

Глава 13

Обогнув траверс¹¹⁹, Дик шагал по дощатому настилу вдоль траншеи. Посмотрев в перископ¹²⁰, он встал на ступеньку и заглянул за бруствер¹²¹. Прямо перед ним под тусклым небом виднелась деревушка Бомон-Амель¹²²; слева безмолвными свидетелями трагедии стояли холмы Типваля¹²³. Поднеся к глазам полевой бинокль, он вдруг почувствовал, что в горле у него застрял ком…

Пройдя к следующему траверсу, Дик присоединился к остальным. Он был глубоко взволнован, и ему просто необходимо было дать выход переполнявшим его чувствам. И хотя, в отличие от Эйба, сам он на войне не был, сегодня молчать о ней было свыше его сил. Он должен был рассказать им всем, чтобы они поняли…

— За каждую пядь земли в тот год приходилось расплачиваться десятками человеческих жизней¹²⁴, - сказал он Розмари. Стараясь разделить его чувства, она взглянула на простиравшуюся перед ними зелёную равнину, на которой местами виднелись ещё совсем молодые деревья — самому старшему из них не могло быть более шести лет! Пожалуй, скажи сегодня Дик, что вот-вот начнётся артиллерийский обстрел — ей бы и в голову не пришло в этом усомниться! Её любовь достигла той черты, за которой кончается эйфория и начинается страдание. Бедняжка была в отчаянии и просто не представляла, что делать. Ах, и почему только мать не захотела поехать вместе с ними? Она могла бы и успокоить и дать совет…

— Ну что ж, с тех пор в лучший мир по разным причинам отправилось уже довольно много народу… И мы когда-нибудь отправимся! — в порядке утешения заметил Эйб.

Розмари молчала, затаив дыхание. Ей хотелось, чтобы Дик продолжал.

— Видите, вон там река? Мы с вами можем дойти до неё за две минуты. А в тот год британские солдаты шли к ней целый месяц! Целая империя медленно ползла вперёд… И те, кто шёл сзади, топтали ногами трупы тех, кто до этого шёл впереди… А другая империя тем временем так же медленно, по дюйму¹²⁵ в день, отползала назад, и там, где она была, оставались лишь залитые кровью лохмотья. Я больше чем уверен, что нынешнее поколение европейцев ни на что подобное уже не решится!

— Да ладно! — возразил ему Эйб. — Давно мы перестали говорить о Турции¹²⁶? А Марокко¹²⁷?

— Это нельзя сравнивать. Такого, как творилось на западном фронте, теперь долго не будет. Есть, конечно, среди молодёжи уверенные в обратном — но они заблуждаются! Можно заново одержать первую победу на Марне¹²⁸ — но только не это! Для этого нужна была вера в бога и годы благоденствия и непоколебимая уверенность в завтрашнем дне и тогдашние, именно тогдашние отношения между классами! Ни русские, ни итальянцы на этом фронте не продвинулись бы ни на шаг! Здесь нужна память на уровне чувств, а не мозгов! Ну, это когда сам не знаешь, отчего наворачиваются слёзы… Рождество, на открытках — кронпринц со своей невестой¹²⁹, маленькие кафе в Валансе¹³⁰, пивные под открытым небом на Унтер-ден-Линден¹³¹, свадьбы в ратуше¹³², поездки на дерби¹³³ и дедушкины бакенбарды…

— Как мне кажется, подобные методы в шестьдесят пятом году применял генерал Грант¹³⁴. Вспомните битву под Питерсбергом¹³⁵!

— Ничего подобного! Генерал Грант заимствовал свои методы на скотобойне. А это всё создали другие: Жюль Верн¹³⁶ и Льюис Кэрролл¹³⁷, и — вы не помните, кто написал «Ундину»¹³⁸? — и те деревенские священники, что не прочь поиграть в кегли¹³⁹, и марсельские marraines¹⁴⁰, и девчонки, которых совращали на задворках Вюртемберга¹⁴¹ и Вестфалии¹⁴². Ведь сражались-то по сути дела за любовь! Здесь целое столетие… Целое непрожитое столетие любви. Сколько тысяч простых солдат погибли здесь, не долюбив! Сколько тысяч невест не обвенчавшись стали вдовами! Да, это и вправду была битва за любовь — последняя в истории!

— Ещё немного — и ты скажешь, что за генерала здесь был Дэйвид Лоренс¹⁴³! — съязвил Эйб.

— Вот здесь… Вот здесь безумная любовь фугасной миной¹⁴⁴ взорвала мой мир, где всё дышало тихой красотой, и я спокоен был и знал свой путь, — не обращая на него внимания, вдруг продекламировал Дик и взглянул на Розмари: — Не так ли, Мисс?

— Ах, откуда мне знать?! — о чём-то напряжённо думая, ответила она. — Вам это виднее…

Стоило Дику с Розмари отойти ненадолго в сторону, как на них вдруг обрушился град камней и комьев земли.

— Во мне проснулся дух войны! — закричал из-за следующего траверса Эйб. — Я оставил в Огайо¹⁴⁵ целое непрожитое столетие любви, так что сегодня этой траншее крышка! Я намерен разбомбить её к чёртовой матери! — над насыпью показалась его голова. — Пиф-паф, вы что, правил не знаете? Почему не падаете? Ведь это же была граната!

Розмари засмеялась, а Дик наклонился было, чтобы набрать камней и, в свою очередь, запустить ими в Эйба, но тут же передумал.

— Здесь не место дурачиться, — почти извиняющимся тоном сказал он ей. — Пусть порвалась серебряная нить и пусть разбилась золотая чаша и тому подобное, но я всю жизнь был романтиком и навсегда таким останусь…

— Я тоже, — ответила она.

Покинув тщательно отреставрированную траншею, они вышли прямо к мемориальному парку Ньюфаундленд¹⁴⁶. Читая одну из надписей, Розмари вдруг разразилась слезами. Ей чисто по-женски нравилось подчиняться Дику, когда он давал ей понять, что следует считать забавным, а что заслуживает скорби. Однако более всего на свете ей хотелось, чтобы он понял, как сильно она его любит, тем более что эта любовь перевернула всю её жизнь, и потому даже здесь, где всё дышит горем, она стоит охваченная сладостным томлением.

Затем они сели в машину и отправились обратно в Амьен¹⁴⁷. Вдруг заморосил тёплый дождь, и молодые, выросшие уже после войны деревья дружно зашелестели листвой. По обе стороны дороги то и дело вздымались огромные, похожие на погребальные костры, кучи неразорвавшихся снарядов, гильз¹⁴⁸, бомб, гранат и всего того, что осталось от солдатского обмундирования: каски, штыки, ружейные приклады¹⁴⁹, а также более шести лет пролежавшая в земле и от этого насквозь прогнившая военная форма. Всё это было аккуратно рассортировано и сложено. И вдруг, когда машина повернула за угол, они увидели кладбище — необозримое море из белых надгробий! Дик попросил водителя остановиться.

— Смотрите, вон там стоит та самая девушка! До сих пор с венком…

Выйдя из автомобиля, он подошёл к ней. Держа в руках венок, она с робким видом стояла у входа. Здесь же, неподалёку, было и её такси. Это была та самая рыжеволосая девушка из Теннесси¹⁵⁰, с которой сегодня утром они познакомились в поезде. Она приехала из Ноксвилла¹⁵¹, чтобы возложить венок на могилу своего погибшего брата. Она казалась нервной и издёрганной.

— Боюсь, что в военном департаменте мне дали не тот номер, — пожаловалась она Дику. — Я нашла могилу, а на ней совершенно другое имя! Я здесь с двух часов. Всё хожу и хожу, ищу и ищу, а могил-то ведь не счесть!

— В таком случае на вашем месте я бы просто взял да и возложил венок на любую могилу, не читая, чьё на ней имя, — посоветовал ей Дик.

— Вы считаете, что это верное решение?

— Я уверен, что ваш брат его бы одобрил.

Тем временем близилась ночь, а дождь уже лил как из ведра.

Войдя на кладбище, она оставила венок на первой попавшейся могиле и, вернувшись, приняла предложение Дика отпустить такси и ехать в Амьен вместе с ними.

Услышав её историю, Розмари вновь расплакалась. Да, сегодня ей довелось пролить немало слёз, однако она чувствовала, что все события этого необычайного, переполненного впечатлениями дня помогут ей понять что-то очень важное. Правда, она не могла сказать словами, что же именно. Пройдёт совсем немного времени — и она будет вспоминать весь этот день, от начала до конца, как сплошное счастье — то самое, которое, когда оно ещё не закончилось, кажется не более чем переходом от радостей прошлого к радостям будущего, а когда уже закончилось, то оказывается, что прекраснее него ничего-то и не было!

Когда стали подъезжать ближе к тёмно-фиолетовым очертаниям Амьена, город показался ей полупустым. Он, точь-в-точь как некоторые вокзалы, например, Гар-дю-Норд¹⁵² в Париже или Ватерлоо¹⁵³ в Лондоне, ещё хранил скорбный след войны. Днём такие города кажутся сплошным разочарованием: как и двадцать лет назад, по булыжной мостовой перед собором154  всё бегают и бегают взад-вперёд крохотные трамвайчики, и даже само небо, выцветшее, как на старых фотографиях, будто дышит прошлым! Однако с наступлением ночи на первый план выходит всё, за чем обычно едут во Францию. Бойкие здешние путаны заглядывают вам в глаза, в бесчисленных кафе не умолкают сотни спорщиков (отовсюду то и дело доносятся их «Voilà!¹⁵⁵»), а мимо всё плывут и плывут в обнимку влюблённые парочки — плывут в никуда, радуясь, что хоть это бесплатно. До прибытия поезда их пристанищем стала высокая аркада¹⁵⁶. Музыка, дым и разговоры — всё уносилось ввысь и таяло под её сводами. Оркестр специально для них исполнил «Yes, we have no bananas»¹⁵⁷, и все они дружно аплодировали, ведь дирижёр казался таким счастливым! Девчушка из Теннесси напрочь забыла о своих бедах и веселилась вместе со всеми. Она даже начала строить глазки Дику и Эйбу, завлекая их на латиноамериканский лад, а они, наблюдая за ней, добродушно посмеивались.

Затем, оставив истлевать под тёплым дождём некогда павших в бою вюртембержцев, прусских гвардейцев, манчестерских¹⁵⁸ рабочих, выпускников Итона¹⁵⁹ и альпийских стрелков¹⁶⁰, они сели в поезд и отправились обратно в Париж. Ужинали купленными в привокзальном ресторане бутербродами с итальянской колбасой под названием «мортаделла»¹⁶¹ и итальянским же сыром «бель-паэзе»¹⁶², запивая всё это вином божоле¹⁶³. Николь казалась рассеянной, то и дело беспокойно кусала губы и всё читала один из принесённых Диком с мемориального комплекса буклетов. Её супруг, как всегда, по-быстрому войдя в курс дела и максимально всё упростив, умудрился даже из этой поездки сделать некое отдалённое подобие устраиваемых ими дома приёмов!

Глава 14

Следующим пунктом программы было посещение Выставки декоративных искусств¹⁶⁴, однако по прибытии в Париж Николь заявила, что устроенная там грандиозная иллюминация её утомляет. Она решила остаться в отеле «Roi George»¹⁶⁵, и при виде того, как, мелькнув под двумя скрещёнными лучами горевших в вестибюле ламп, растаял за стеклянной дверью её силуэт, Розмари почувствовала странное облегчение. Николь обладала какой-то магической способностью влиять на её жизнь — и надо признать, что влияние это далеко не всегда было предсказуемым и позитивным, как, например, влияние матери. Откровенно говоря, Николь она немного побаивалась — никогда не знаешь, чего от неё ожидать!

В одиннадцать часов она сидела с Диком и Нортами в совсем недавно открывшемся на Сене плавучем кафе. Река мерцала от бесчисленного множества освещавших мосты огней. Излучавшая холодный свет луна многократно отражалась в воде. В те дни, когда Розмари жила здесь с матерью, по воскресеньям они иногда садились на маленький пароходик и устраивали нечто вроде экскурсии до Сюрена¹⁶⁶. А по пути всё строили планы на будущее. С деньгами у них тогда, правда, было довольно туго, однако миссис Спирз так свято верила в исключительную красоту своей дочери и к тому же столько усилий приложила, чтобы воспитать в ней необходимую для успеха целеустремлённость, что готова была истратить на неё всё до последнего — в расчете на то, что когда её девочка повзрослеет и станет сниматься в кино, они обе получат крупный выигрыш.

С тех самых пор, как Розмари с Дайверами и Нортами вновь приехала в Париж, от Эйба пусть и несильно, но постоянно пахло спиртным; глаза его покраснели от вина и солнца. Она только сейчас заметила, что он буквально на каждом шагу находит возможность выпить, и задумалась о том, как к этому относится Мэри. А Мэри чаще смеялась, чем говорила, и поэтому Розмари почти ничего о ней не знала. Ей нравились её тёмные прямые волосы. Она зачёсывала их назад, они рассыпались естественным каскадом, и это было красивее самой замысловатой причёски. Порой несколько выбившихся прядей падали ей на лоб, и она не обращала на них внимания до тех пор, пока волосы не начинали лезть ей в глаза. Затем, однако, она нетерпеливо встряхивала головой — и своенравные пряди мгновенно возвращались на место!

— Эйб, а давай ты сейчас допьёшь свой виски¹⁶⁷, и мы пойдём спать, а? — голос Мэри казался совершенно беззаботным, и только где-то очень глубоко в нём угадывалась тревога. — Не то ты у меня совсем раскиснешь, а ведь тебе ещё надо на пароход успеть…

— Уже очень поздно, — сказал Дик. — Нам всем пора идти.

Исполненное неподражаемого достоинства лицо Эйба вдруг сделалось упрямым.

— О нет! — решительно заявил он и крепко задумался. — Нет, — повторил он. — Ещё нет. Давайте возьмём ещё одну бутылку шампанского.

— С меня хватит, — сказал Дик.

— А о Розмари я должен думать? Знаете, она ведь прирождённый алкоголик! У неё под кроватью бутылка джина¹⁶⁸! Мне её мать рассказывала…

И он выплеснул ей в бокал всё, что оставалось в первой взятой ими бутылке. Почти сразу же после прибытия в Париж ей сделалось плохо оттого, что она влила в себя сразу несколько литров лимонаду, и с тех пор она пила только чай. Однако в этот раз она подняла бокал и пригубила.

— Что я вижу?! — воскликнул Дик. — Разве вы не говорили мне, что не пьёте?!

— Разве я говорила вам, что собираюсь в монастырь?

— Но как же ваша мать?

— Я выпью только этот бокал — и всё.

Она вдруг ощутила в этом потребность. Дик пьёт, пусть и немного, но всё же пьёт, и кто знает, быть может, это их сблизит и так или иначе облегчит ей тот шаг, на который, она чувствовала, ей пора решиться. Быстро отпив несколько глотков, она поперхнулась и, откашлявшись, сказала:

— Кроме того, вчера у меня был день рождения! Мне восемнадцать.

— Но почему же вы нам ничего не сказали?! — изумились все в один голос.

— Я знала, что вы станете суетиться и придавать себе хлопот, — ответила она и допила шампанское. — Будем считать, что эта наша встреча и есть мой праздник!

— Не смейте даже думать! — категорически заявил Дик. — Не далее как завтра по случаю вашего дня рождения будет устроен праздничный ужин. Прошу всех присутствующих иметь это в виду. Восемнадцать — дата серьёзная!

— Я когда-то думала, что до восемнадцати жизнь — это сплошные игрушки, — вспомнила Мэри.

— Считай, ты не ошиблась, — ответил ей Эйб. — Вот только и после то же самое…

— Эйбу всё игрушки, пока он не сядет на пароход, — сказала она. — В этот раз он всё как следует распланировал, и сразу же по прибытии в Нью-Йорк…

Однако в голосе её чувствовалась усталость. Мэри сама не верила в то, что говорила! В действительности их с Эйбом жизнь уже давным-давно превратилась в одну сплошную череду благих намерений…

— Он в Америке будет писать музыку, а я в Мюнхене¹⁶⁹ буду заниматься вокалом. Выходит, когда мы встретимся, для нас не будет ничего невозможного!

— Это просто восхитительно, — согласилась уже слегка захмелевшая Розмари.

— А теперь давайте закажем для нашей именинницы ещё шампанского! Оно способствует стабилизации деятельности лимфатических желез¹⁷⁰! Как вы знаете, они начинают функционировать лишь после достижения восемнадцатилетнего возраста!

Дик снисходительно засмеялся. Он любил Эйба, но давно уже утратил в отношении него все надежды.

— С медицинской точки зрения это не соответствует действительности. Кроме того, мы уходим.

— Эх, что-то мне подсказывает, что мои творения завоюют Бродвей¹⁷¹ намного раньше, чем выйдет твой научный труд! — слегка задетый его покровительственным тоном, пренебрежительно бросил Эйб.

— Очень и очень на это надеюсь, — спокойно ответил Дик. — Просто очень. Ради этого я даже готов вообще бросить то, что вы изволите величать моим «научным трудом»…

— Но Дик! — в голосе Мэри вдруг прозвучал испуг и ужас. Розмари поразило его лицо: она в жизни не думала, что оно может быть таким — лишённым всякого выражения! И поняв, что за этими его словами скрывается какая-то горькая тайна, она сама чуть было не вскрикнула вслед за Мэри: «Но Дик!»

Однако Дик вдруг снова рассмеялся и, добавив «… и приступить в другому труду, не менее научному!», поднялся из-за стола.

— Ах, Дик, подождите же! Можно вас спросить…

— В другой раз. Спокойной ночи, Эйб! Спокойной ночи, Мэри!

— Спокойной ночи, наш дорогой Дик! — Мэри улыбнулась так, как будто сидеть с пьяным вдрызг супругом в ночном плавучем кафе — это и есть высшее в мире счастье. В ней была какая-то поразительная, никогда не позволявшая ей впадать в тоску жизненная сила. Всюду следуя за своим мужем, Мэри умела быть разной и непрестанно пленять новизной, однако ей никогда не удавалось убедить Эйба встать на путь спасения. Порой она с ужасом думала о том, к чему может привести его беспробудное пьянство. Но в глазах её вопреки всему светилась надежда. Должно быть, именно поэтому Мэри и стала для них чем-то вроде приносящего удачу талисмана!

Глава 15

— Скажите, что это за труд, который вы грозились бросить? — спросила Розмари, когда они сели в такси. Она смотрела Дику в глаза, и лицо её было очень серьёзно.

— Уверяю вас, мисс, ничего особенного.

— Вы, должно быть, учёный?

— Увы, я всего лишь врач.

— Надо же! — на лице Розмари отразился восторг. — Мой папа тоже был врачом. Тогда почему же вы не…

Она вдруг смутилась и замолчала.

— Не беспокойтесь, мисс, мне нечего скрывать, — поспешил успокоить её Дик. — Вам не стоит терзать себя мыслями о том, будто я нарушил клятву Гиппократа и бежал на Ривьеру, чтобы укрыться там от ответственности. Просто в данный момент у меня нет практики. Кто знает, вполне возможно, что когда-нибудь она у меня снова будет.

Розмари молча подняла на него глаза. Губы её просили поцелуя. Мгновение он смотрел на неё, делая вид, что ничего не понял. Затем, слегка обняв её, прижался щекой к её щеке — нежной и шелковистой. И снова посмотрел на неё долгим взглядом.

— Такая милая малышка, — произнёс он задумчиво.

Она ответила ему улыбкой; её пальцы ласково касались мягкой ткани его пиджака.

— Я люблю вас, — сказала она. — Вас и Николь. Собственно, это моя тайна. Я даже не могу говорить о вас — ни с кем! Не хочу, чтобы другие знали, какой вы… необыкновенный! Честно — я люблю вас и Николь. Люблю.

Боже мой, сколько же раз ему уже приходилось это слышать! Даже слова одни и те же…

И вдруг она подалась ему навстречу, лицо её коснулось его лица, и он, словно напрочь позабыв, сколько ей лет, поцеловал её так, что им обоим вскружило головы.

Затем, слегка отстранившись, она вздохнула.

— Я приняла решение. Мы с вами должны расстаться.

Дик встревожился: разве он дал ей повод думать, что они вместе?

— Но как вы можете?! — с трудом найдя в себе силы казаться беззаботным, полушутя возразил он. — Я так увлёкся…

— А я вас так любила! — как будто они встречаются уже долгие годы! И на щеках у неё заблестели слёзы:

— Я вас так любила-а!

Он хотел было засмеяться, но вдруг услышал, как кто-то его собственным голосом произнёс:

— А вы, оказывается, не только прекрасны, но и гениальны! Что бы вы ни изображали — застенчивость или влюблённость — всё у вас выглядит естественно, как сама жизнь!

В такси было темно и тесно; пахло духами, которые Розмари купила себе по настоянию Николь. Она снова прильнула к нему, и он её поцеловал — но поцелуй вышел пресный. Дик понимал, что её терзает страсть, однако ни губы её, ни глаза ничем этой страсти не выдавали; он не ощутил ничего, кроме слабого привкуса шампанского. В отчаянии она прижалась к нему ещё теснее, и, поцеловав её в третий раз, он поразился невинности этих губ. Он поразился взгляду, который в минуту, когда слились их уста, был устремлён не на него, а куда-то ввысь, во тьму и бездну ночи, во тьму небес! И, поразившись, он разом к ней остыл. Откуда ей знать теперь, что страсть — это источник наслаждения? Ведь лишь тогда, когда она поймёт это и позволит своей страсти владеть её душой и телом, он сможет взять её, ни о чём не спрашивая и ни о чём не сожалея!

Её номер располагался почти напротив того, в котором жили они с Николь, но ближе к лифту. Когда он проводил её до двери, она вдруг сказала:

— Я прекрасно понимаю, что вы меня не любите. Вы и не должны… Но вы, кажется, недовольны, что я утаила от вас свой день рождения, не так ли? Ну что ж, тайна открылась, и теперь в качестве подарка я прошу вас сделать для меня одну вещь. Просто зайдите на минуту ко мне в номер и выслушайте то, что я хочу вам сказать. Поверьте, я не задержу вас…

Когда они вошли и он закрыл дверь, она подошла к нему почти вплотную и, не касаясь его, лишь молча подняла на него взгляд. Время давно перевалило за полночь, и от усталости у неё в лице не было ни кровинки. Белая гвоздика! Как воспоминание о праздничном веселье…

— Когда вы улыбаетесь, — в его голосе вновь зазвучала отеческая нежность, быть может, потому, что от Николь их теперь отделяли лишь две тонкие стены и узкий коридор, — когда вы улыбаетесь, мне так и кажется, что я вот-вот увижу, где у вас недавно выпал молочный зуб!

Но было слишком поздно.

— Возьмите же меня! — прижавшись к нему всем телом, прошептала она в отчаянии.

— С удовольствием, но куда?

И вдруг его поразила страшная догадка.

— Возьмите, умоляю вас! — продолжала тем временем она. — Пусть всё произойдёт так, как… ну, вы поняли, как обычно бывает! Знаете, мне всегда было страшно даже думать о том, чтобы отдаться мужчине… Но теперь всё иначе. Пусть даже мне будет больно… Будет, конечно, но это совершенно не важно! Я хочу, чтобы вы это сделали…

Розмари поражалась самой себе. Она в жизни не думала, что когда-либо станет произносить вслух подобные вещи. Всё, что она когда-либо читала, видела, о чём мечтала в течение десяти лет школьного затворничества, вдруг разом всплыло в её памяти. И тогда, вдруг поняв, что это — одна из её лучших ролей, она с удвоенным пылом бросилась в омут своих не на шутку разыгравшихся чувств.

— Но это… Это невозможно, — заколебался Дик. — Кстати, вам не кажется, что всему виной шампанское? Давайте постараемся об этом забыть.

— О нет, ни за что на свете! Я прошу, возьмите же меня сейчас — и никогда больше! Я должна, наконец, узнать, как это бывает… Я принадлежу вам и хочу… хочу, чтобы это было взаправду…

— А вы не думали, что это может оскорбить Николь?

— Николь не узнает. Это касается только вас и меня.

— Возможно, но как вы смотрите на тот факт, что я её люблю? — терпеливо продолжал он её отговаривать.

— Но ведь любить можно не только одного человека, правда? Я, например, люблю маму и люблю вас. Но вы для меня теперь значите больше, чем она…

— …И, наконец, в четвёртых, в данный момент вы не испытываете ко мне абсолютно никакой любви, но если это произойдёт, то она наверняка возникнет, и тогда ваша жизнь превратится в один сплошной кошмар!

— О нет! Я клянусь, что никогда больше вас не увижу! Я завтра же вернусь на Ривьеру, и оттуда мы с мамой отправимся в Америку.

А вот это уже никак не входило в его планы. Он слишком явственно помнил детскую свежесть её губ. И он заговорил с ней иначе:

— Поверьте, это просто у вас такое настроение…

— Ах, умоляю вас, ни о чём не тревожьтесь. Даже если я забеременею… Тогда можно будет просто поехать в Мексику¹⁷², как одна девчонка на студии… Ну, вы поняли. Видите ли, всё это, оказывается, совсем не так, как я себе раньше представляла. Раньше я терпеть не могла, когда меня целовали… по-настоящему, — увы, она всё ещё считала, что это непременно должно произойти! — Знаете, у многих… Ну, просто зубы огромные, и это неприятно! А с вами всё совсем иначе. Всё просто чудесно… И я хочу, чтобы вы это сделали.

— То есть вас интересуют различные виды поцелуев, и вы просите меня поделиться с вами своим опытом. Я правильно понял?

— Ах, да перестаньте же! Я не маленькая. Я знаю, что вы меня не любите, — она вдруг притихла. — Да иначе и быть не может. Я для вас — ничтожество!

— Глупости! Вы для меня — прелестное дитя!

«Которое ещё учить и учить», — добавил он мысленно.

Дыхание её участилось, но она молчала. Наконец Дик сказал:

— Видите ли, мисс, всё это решаем не мы, а, должно быть, судьба…

Лицо её поникло от боли и разочарования.

— Так что давайте мы с вами просто, — хотел было продолжить он, но тотчас запнулся, увидев, что она плачет.

Тогда он подошёл и молча сел рядом с ней на кровать. Он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Нет, не то чтобы он подумал, что поддаться на её уговоры и подарить ей несколько часов счастья было бы этичнее, чем заставлять её страдать; невозможность этого была для него более чем очевидна. Просто всё обычно свойственное ему самообладание, вся его уравновешенность и умение с достоинством выходить из любой ситуации при виде женских слёз разом испарились.

— Я знала, что этим кончится, — всхлипывала она. — Я просто надеялась… А надеяться было не на что.

Он встал.

— Спокойной ночи, милая малышка! Всё это ужасно стыдно. Давайте раз и навсегда вычеркнем это из нашей жизни. — Странно, но именно этими словами перед сном успокаивают душевнобольных! — Вы даже не представляете, сколько пылких юношей ещё будут искать вашей любви! Один из них непременно добьётся от вас взаимности, и вы будете счастливы, что сберегли для него не только своё тело, но и душу! Конечно, всё это не ново, но однажды вы убедитесь, что именно так оно и есть!

Подняв заплаканные глаза, она увидела, как он шагнул к двери. Она смотрела на него в замешательстве, не имея ни малейшего понятия о том, что творится в данный момент у него в голове. Вот он медленно и нерешительно сделал ещё один шаг, затем, вдруг обернувшись, вновь бросил на неё взгляд, и на мгновение ей снова захотелось украсть его у целого мира и, заключив в объятия всего как есть, спрятать где-то глубоко-глубоко, внутри себя… Чтобы эти глаза, и губы, и волосы принадлежали только ей! Но вот он уже коснулся рукой двери. Понимая, что надеяться ей больше не на что, она положила голову на подушку. Дверь за ним закрылась. Тогда Розмари, всё ещё чуть слышно всхлипывая, встала и, подойдя к зеркалу, принялась расчёсывать свои волосы. Следуя сложившейся ещё в детстве привычке, она провела по ним гребнем ровно сто пятьдесят раз. Затем ещё сто пятьдесят. А когда правая рука у неё заболела, она взяла гребень в левую и начала всё сначала…

Глава 16

Проснулась она со жгучим чувством стыда и раскаяния. Подойдя к зеркалу и увидев в нём отражение собственной красоты, она отнюдь не почувствовала себя счастливее. Мало утешения принесло ей и переадресованное матерью письмо от того парнишки, с которым прошлой осенью она танцевала на университетском балу. Он сообщал, что находится в Париже… Всё это было теперь как из прошлой жизни! Прекрасно понимая, какой пыткой для неё сейчас будет необходимость смотреть в глаза Дайверам, она с двойной тяжестью на сердце вышла из номера. Однако, встретившись с Николь и отправившись вместе с ней к портнихе, она владела собой ничуть не хуже своей блистательной подруги! В конце концов ничего не подозревающая Николь сама же и подарила ей долгожданное утешение. «Большинство людей почему-то думает, что окружающие придают их поступкам гораздо большее значение, чем это есть на самом деле. Им кажется, будто между людским одобрением и неодобрением лежит целый мир, а между тем от одного к другому рукой подать!» — заметила она, когда они вышли из магазина, в котором встретили чем-то очень расстроенную продавщицу. Ещё вчера подобное замечание вызвало бы в пылкой душе Розмари бурю гнева; сегодня же ей так хотелось убедить себя, будто всё произошедшее вчера было в порядке вещей, что она приняла его с восторгом. Она восхищалась красотой Николь, восхищалась её мудростью — и впервые в жизни ревновала! Как раз перед их отъездом в Париж её мать тем самым небрежным тоном, которым, как знала Розмари, она произносит наиболее значительные для себя вещи, сказала, что миссис Дайвер — истинное воплощение красоты. При этом она даже не пыталась скрыть тот факт, что её собственная дочь, по её мнению, рядом с Николь кажется не более чем гадким утёнком! Тогда Розмари, которой лишь совсем недавно позволено было считать себя не хуже большинства, это совсем не волновало. Она привыкла считать свои неплохие внешние данные чем-то скорее благоприобретённым, нежели врождённым — как, например, её хороший французский. Теперь, однако, сидя вместе с Николь в такси, она невольно себя с ней сравнивала. Казалось, всё её совершенное тело создано для любви. Эти губы — то плотно сжатые, то полуоткрытые, словно в ожидании поцелуя… Николь была красавицей в юности и потом, в зрелые годы, когда кожа на её высоких скулах станет тоньше, а черты лица — отчётливее, она будет по-прежнему ею оставаться. То, что делает её прекрасной, не подвластно времени! Ведь была же она когда-то воплощением чисто саксонского типа красоты — нежно-розовый румянец, роскошные белокурые волосы… Но теперь, когда их оттенок стал насыщеннее, и они более не затмевают своей собственной красотой красоту её лица, она от этого лишь выиграла!

— А вон там мы когда-то жили, — сказала вдруг Розмари, указав рукой на одно из зданий на Rue des Saints-Péres¹⁷³.

— Что вы говорите! Надо же было случиться такому совпадению! — ответила Николь. — Знаете, когда мне было лет двенадцать, мы с матерью и Бэби однажды тоже прожили здесь целую зиму!

И она указала на стоявший как раз напротив бывшего пансиона Розмари отель. Два облупившихся фасада сурово взглянули на них, напомнив обеим нелёгкое детство.

— Мы тогда только-только построили в Лейк-Форест¹⁷⁴ дом, и приходилось экономить, — продолжала Николь. — Ну, то есть, экономили-то мы с Бэби да ещё гувернантка, а мать путешествовала.

— Мы тоже экономили, — ответила Розмари, подумав, что экономить можно по-разному.

— Наша родительница всегда выражалась очень изысканно, — с обворожительным смехом сказала Николь, — и вместо того, чтобы называть этот отель «дешёвым», предпочитала величать его «небольшим». И если наши великосветские друзья спрашивали у нас, где мы живём, мы никогда не говорили им, что прозябаем во вшивой дыре в самом центре бандитского квартала и радуемся, если в кранах вдруг появляется вода! О нет! Мы лишь скромно сообщали им, что обитаем «в небольшом отеле». Дескать, жить в большом отеле — это признак дурного вкуса! К тому же, мы не любим шума… Разумеется, наши друзья видели нас насквозь, и скрыть правду было просто невозможно, но мама всегда хвалила нас за то, что мы умеем вести себя по-европейски. Она родилась немецкой подданной и уж поверьте, толк в этом знала! Правда, у самой-то у неё мать была американка, и воспитывалась она в Чикаго. Выходит, что американского в ней было всё же больше, нежели европейского…

Через пару минут они должны были присоединиться к остальным, и, выйдя вместе с Николь из такси на Rue Guynemer¹⁷⁵, напротив Люксембургского сада¹⁷⁶, Розмари мысленно настраивала себя на неотвратимую встречу с Диком. Ланч решено было устроить у Нортов. Их квартира находилась на самом верхнем этаже, и в ней всё уже было готово к отъезду. Где-то далеко внизу ветер раскачивал кроны деревьев. Как же непохож был этот день на вчерашний! Стоило им с Диком оказаться лицом к лицу, как она тут же поняла, что всё в порядке, что всё просто прекрасно! У неё было такое чувство, будто их исполненные нежности взгляды соприкасаются друг с другом, словно крылья влюблённых птиц! Ещё чуть-чуть — и он поймёт, что больше не сможет без неё обойтись! Какое-то совершенно безудержное счастье пульсировало во всём её теле, а на душе вдруг стало спокойно и ясно: с уверенностью в ответном чувстве Дика к ней пришла, наконец, безмятежность. Во всём её существе, казалось, звучала неповторимая мелодия любви! На Дика она почти не смотрела — а зачем? Она и так знает, что всё будет хорошо.

После ланча Дайверы, Норты и Розмари отправились на «Франко-Эмэрикэн Филмз». Там их должен был встретить Коллис Клэй, тот самый парнишка, с которым она когда-то давно познакомилась в Нью-Хейвене и вновь созвонилась сегодня. Он был родом из Джорджии¹⁷⁷ и, как, собственно, большинство южан, получивших образование в северных штатах, привык делить жизнь на белое и чёрное и более всего на свете боялся хотя бы на шаг отступить от так называемых стандартов. Странно, но прошлой зимой он ей очень даже нравился! Однажды им довелось вместе ехать на автомобиле из Нью-Хейвена в Нью-Йорк, и всю дорогу они держались за руки. Теперь же он для неё — пустое место.

В зале для просмотров она сидела между Коллисом Клэем и Диком. Пока механик ставил в аппарат киноплёнку с «Папиной дочкой», какой-то французский чиновник от киноискусства то и дело увивался около Розмари, пытаясь говорить с ней на американском сленге¹⁷⁸. «Ты слышь, брат, — крикнул он механику, когда в киноаппарате что-то заело, — ты того… в общем, не подкачай!» Но вот, наконец, свет погас, послышался резкий щелчок, изнутри аппарата донеслось привычное ей жужжание — и они с Диком оказались наедине! В потёмках они обменялись взглядами.

— Розмари, милая! — чуть слышно прошептал Дик. Их плечи соприкоснулись. Где-то в самом конце ряда беспокойно заёрзала на своём месте Николь, а Эйб потом целых пять минут заходился кашлем и нарочито громко сморкался. Затем, наконец, в зале воцарилась тишина, и начался фильм.

Неужели это она — прошлогодняя первокурсница с волнистыми, ниспадающими вдоль спины волосами?! Они неподвижны, как у древней глиняной статуэтки… Даже не верится — такая юная и невинная, нежный цветочек, с любовью и заботой взращённый матерью! Вот она — живое воплощение сугубо по-американски непритязательного взгляда на жизнь и искусство! — сидит себе в своей комнате и вырезает ножницами из картона новую куклу. Ну что ж, это и есть, по-видимому, предел мечтаний пустоголовой шлюхи по имени Америка! Она вдруг вспомнила, какой свежей и обновлённой чувствовала себя, когда впервые надела это шёлковое платье.

Папина дочка! Такая славная, а главное храбрая малышка! А сколько ей пришлось страдать! Такая вся правильная, такая безупречная — ну просто идеал! Мгновение — и её махонький кулачок разит наповал порок и похоть; неотвратимое становится предотвратимым, рушатся, словно карточные домики, сложнейшие логические построения, и кажется, что сама судьба идёт ей навстречу! Домохозяйки всей страны, напрочь позабыв, что их ожидают горы немытой посуды, безудержно рыдают от переизбытка чувств! Да что там говорить, даже в самом фильме одна актриса ревела так, что её роль чуть было не стала главнее главной! Надо было видеть, как щедро она поливала слезами стоившие целого состояния декорации — сначала в роскошной, специально обставленной в стиле Дункана Файфа¹⁷⁹ столовой, затем в аэропорту, затем на яхте (в итоге от этой сцены оставили всего два кадра), затем в метро и, наконец, в ванной! Но роль Розмари всё равно оказалась ярче. Прирождённая чистота помыслов, неустрашимость и непоколебимость её героини вступают в борьбу с пошлостью этого мира и побеждают, а её ещё не превратившееся, как у многих других актрис, в застывшую маску лицо на протяжении всего фильма с поразительной точностью отражает все те душевные муки, ценой которых ей далась эта победа. Всё это было так трогательно, что во время просмотра к ней то и дело оборачивался кто-нибудь из зрителей — все хотели выразить своё восхищение! В перерыве между первой и второй частью зал разразился аплодисментами, а Дик, дождавшись, пока стихнут все выражения восторга, от души сказал:

— Это просто потрясающе! Пройдёт совсем немного времени — и вы станете лучшей из всех современных актрис!

И вновь на экране «Папина дочка». Все беды юной героини наконец-то остались позади, и в финальном кадре вдоволь наплакавшиеся любительницы сентиментальных сцен могут наслаждаться долгожданным зрелищем: бедная девочка и её отец наконец-то вместе! От их нежных объятий так откровенно веет непристойностью, что Дик невольно поморщился — любой мало-мальски знающий психиатр моментально разглядел бы здесь Эдипов комплекс¹⁸⁰ и патологическое стремление к инцесту¹⁸¹! Но вот экран погас, и в зале включился свет. Что ж, настал, похоже, её час.

— Должна сказать, что это ещё не всё! — решительно заявила, обращаясь к своим друзьям, Розмари. — Я записала Дика на пробу!

— На что?!

— На кинопробу! Здесь и сейчас!

Первой реакцией на её «сюрприз» стало всеобщее недоумение. Потом среди гробовой тишины послышался сдавленный смех. Это Норты с их всепобеждающим чувством юмора… Розмари наблюдала за Диком. Как у большинства ирландцев, его лицо напрямую отражало почти все его эмоции. Он не сразу понял смысл её слов; а когда понял, она увидела, что совершила ошибку. Зачем было разыгрывать сейчас козырную карту? К счастью для неё, она тогда ещё не догадывалась, что и сама карта-то вовсе не козырная!

— Прошу прощения, но я вынужден отказаться, — непреклонно заявил Дик. Затем, посмотрев на ситуацию с другой стороны и смягчившись, он продолжил: — Ах, Розмари, боюсь, что вы переоценили мои возможности! Кино — отличная карьера для красивой женщины. А я? Боже мой, ведь я даже на фотографиях выгляжу как чудовище! Нет, мой удел — лишь семья и наука! Наука и семья…

Николь и Мэри не без сарказма принялись уговаривать его не упускать свой шанс; должно быть, им было неприятно, что на пробу записали не их! Но Дик, не слишком лестно высказавшись об актёрской братии, поставил в этом разговоре точку.

— Знаете, самые крепкие замки обычно ставят на те двери, которые ведут в никуда, — заметил он. — Должно быть, это оттого, что пустота постыднее любых пороков!

Чуть позже, сидя в такси с Диком и Коллисом Клэем (они должны были завезти Коллиса в его отель, после чего вдвоём отправиться, как было сказано, «к одним людям на чаепитие»; Николь, Мэри и Эйб идти отказались: они вдруг вспомнили, что у них имеется ещё целая куча срочных дел, связанных с предстоящим отплытием Нортов в Америку — Эйб, как всегда, тянул до последнего!) она упрекнула Дика:

— По правде говоря, я планировала, если проба окажется удачной, взять ролик с собой в Калифорнию. И тогда, может быть, кто-нибудь из голливудских режиссёров заинтересовался бы вашей игрой и пригласил бы вас сниматься. Представляете, мы с вами вдвоём в одной картине, в главных ролях!..

Он был поражён.

— Это чертовски интересно, но ваша героиня так прекрасна, что я предпочитаю оставаться вашим благодарным зрителем.

— Да, картина просто класс, — согласился Коллис. — Я её четыре раза смотрел. А один мой знакомый в Нью-Хейвене видел её, наверное, раз двадцать. Однажды он даже в Хартфорд¹⁸² ездил нарочно для того, чтобы лишний раз посмотреть «Папину дочку»! А когда Розмари была в Нью-Хейвене, он постеснялся с ней познакомиться! Это о чём-то говорит? Наша малышка просто неотразима!

Дик и Розмари переглянулись. Им хотелось остаться наедине, но Коллис об этом не догадывался.

— А давайте таксист отвезёт сначала вас, — предложил он. — Мне всё равно в «Лютецию»¹⁸³.

— Пожалуй, лучше сначала вас, — возразил Дик.

— Но так ведь проще! Поверьте, мне не составит ни малейшего труда…

— Я уверен, что будет лучше, если таксист завезёт сначала вас.

— Да ведь я… — начал было Коллис, но тут его всё же осенило, и он начал выспрашивать у Розмари, когда он будет иметь счастье увидеть её снова.

Наконец, они от него избавились. При всей своей безобидности он всё же был третьим лишним. Однако их ждало новое разочарование: не прошло и пяти минут, как такси, довезя их по указанному Диком адресу, остановилось! Он глубоко вздохнул.

— Ну что, махнём?

— Мне всё равно, — ответила Розмари. — Пусть будет как вы скажете…

Он задумался.

— У меня почти нет выбора. Понимаете, хозяйка этого дома вознамерилась приобрести у одного моего друга несколько картин, а ему позарез нужны деньги.

Розмари пригладила руками красноречиво растрепавшиеся волосы.

— А давайте зайдём всего лишь на пять минут и сбежим! — решил Дик. — Я просто уверен, что вам там не понравится.

Она подумала, что их, скорее всего, ожидает встреча с невыносимо скучными, лишёнными всякой изюминки людьми. А может быть, с грубыми пьяницами? Или, скорее всего, они просто назойливы и бесцеремонны? Она лихорадочно составляла в голове список тех человеческих качеств, которые Дайверы считают отталкивающими. Однако то, с чем ей пришлось столкнуться, оказалось хуже любых её предположений!

Глава 17

В своё время эта постройка, расположенная на Rue Monsieur¹⁸⁴, представляла собой резиденцию кардинала де Реца¹⁸⁵. Однако, оказавшись внутри, Розмари сразу поняла, что от великолепия былых времён в этих стенах не осталось и следа. Более того, привычной для неё современности здесь, как ни странно, тоже не было! Скорее, эта каменная обитель принадлежала грядущему. Должно быть, именно поэтому, оказавшись здесь, она испытала шок. Её словно током ударило. Здесь царила атмосфера утончённо-извращённой нервозности — ну просто овсянка с гашишем¹⁸⁶! Переступив то, что должно было, по мнению создателей этого интерьера, служить здесь порогом, она в нерешительности остановилась посреди длинного коридора, где на синеватых стальных стенах местами виднелось то серебро, то золото, то преломляющийся в бесчисленных гранях испещрённых косыми срезами зеркал слепящий свет! Ей припомнилась Выставка декоративного искусства, однако о сравнении не могло быть и речи: если там это было просто зрелище, то здесь среди всего этого жили люди! У неё вдруг возникло заведомо обманчивое, не имеющее ничего общего с реальностью, но от этого не менее тревожное чувство, напоминающее то, которое порой охватывало её на съёмочной площадке. Однако, оглядевшись вокруг, она догадалась, что все остальные испытывают то же самое!

Гостей было человек тридцать, и большинство из них были женщины — все до одной в стиле Луизы Олкотт¹⁸⁷ или мадам де Сегюр¹⁸⁸. Двигались они в этой странной обстановке с величайшей осторожностью; их точно рассчитанные движения напоминали те, которыми собирают битое стекло! Розмари чувствовала, что это пространство не принадлежит им, как может принадлежать человеку произведение искусства, пусть даже очень необычное и понятное лишь узкому кругу почитателей. Скорее наоборот: они принадлежали этому пространству, и каждый из них служил не более чем дополнительной его деталью! Никто из них не в силах был постичь, в чём же всё-таки смысл и предназначение этой комнаты, потому что она то и дело изменялась, превращаясь во что угодно, но только не в человеческое жильё! Существовать в ней было так же трудно, как бежать по скользкому эскалатору; здесь требовалась всё та же точность и осторожность руки, собирающей острые осколки. Однако справедливости ради следует отметить, что этими качествами все присутствующие, пусть и в разной степени, но однозначно обладали.

Люди здесь делились на две категории. К первой принадлежали прокутившие всю весну и пол-лета американцы и англичане. Нервы у них после этого были ни к чёрту, а потому и поступки их часто бывали спонтанны и необъяснимы. Проведя несколько часов кряду в полусонном забытьи и не проронив за это время ни слова, они вдруг, словно очнувшись, начинали друг друга провоцировать; затем у кого-то из них не выдерживали нервы, и всё заканчивалось очередной ссорой. Ко второй категории принадлежали люди, если можно так выразиться, деловые. От праздных прожигателей жизни они отличались серьёзностью и трезвым взглядом на вещи. Эти господа чётко знали, зачем они сюда пришли и чего хотят, а потому размениваться по пустякам было не в их правилах. Из всех бегущих по эскалатору именно они умудрялись лучше других исполнять наиболее сложные трюки. И если в этом странном доме, где истинным хозяином положения был брызжущий из новомодных зеркал свет, кто-то вообще имел право задавать тон, то и это были опять-таки исключительно они.

Стоило Розмари и Дику провалиться во чрево сего Франкенштейна¹⁸⁹, как они мгновенно оказались порознь. Через пару минут она уже с трудом узнавала себя в той фальшивой посредственности, в которую превратилась. И где только она научилась так выпендриваться? А этот тонкий, писклявый голосок — откуда он взялся? Поражаясь произошедшей с ней перемене, она тем не менее вскоре заметила, что и другие выглядят ничуть не лучше! К счастью, те дни, которые она провела на съёмочной площадке, подарили ей бесценный опыт, и она, почти по-военному приказав себе сперва «Смирно!», затем «Кругом!» и, наконец, «Шагом марш!», опять-таки не без удивления обнаружила, что делает две вещи сразу: со стороны кажется, что она целиком и полностью поглощена разговором с какой-то смазливой и ухоженной, похожей на симпатичного мальчишку девицей, но в действительности её внимание приковано к совсем другой беседе.

У противоположной стены, на расстоянии примерно четырёх футов¹⁹⁰ наискосок от них располагалась некая странная конструкция из пушечного металла¹⁹¹. Более всего она напоминала лестницу, и на нижней ступеньке её присели поболтать три юные леди. Выглядели они почти одинаково: высокие и стройные, в тёмных английских костюмах. Разговаривая, они грациозно поворачивали друг к другу свои маленькие, аккуратно прилизанные, как у манекенов¹⁹², головки, поначалу напоминавшие ей какие-то экзотические цветы на длинных стеблях, однако при более внимательном рассмотрении оказавшиеся похожими на раздутые капюшоны кобр¹⁹³!

— Ну что ж, давайте считать их кутежи бесплатным театром, — ангельским голоском произнесла одна из них. — К тому же лучшим в Париже! Да, этого у них не отнять… И тем не менее все эти так называемые остроты, — добавила она со вздохом, — которые он то и дело повторяет… «Изъеденные крысами старожилы»… Сначала смешно, потом устаёшь…

— Лично я просто терпеть не могу его жену, — заявила вторая. — Должна признаться, мне намного интереснее общаться с людьми, чья жизнь не столь безупречна.

— Откровенно говоря, я никогда не была в восторге ни от них самих, ни от этого их антуража¹⁹⁴. Взять, к примеру, этого Норта. Он же практически не просыхает!

— Что-то его давно не видно, — заметила первая девица. — Однако следует признать, что почтивший нас сегодня своим присутствием субъект порой бывает просто чертовски обаятелен…

Именно эти слова подсказали Розмари, что речь идёт о Дайверах. Она чуть было не задохнулась от негодования, однако в этот самый момент болтавшая с ней девица — на редкость красивая штучка с огромными ярко-голубыми глазами и с алым румянцем на щеках, в накрахмаленной голубой рубашке и сером костюме, ну просто модель с обложки! — вдруг начала с ней заигрывать. Боясь, должно быть, что Розмари не замечает её достоинств, она принялась до того отчаянно откровенничать, что и сама не заметила, как преступила ту тонкую черту, за которой кончаются шутки и начинается домогательство. Тут только Розмари с ужасом поняла, кого «подцепила»!

— Но, может быть, мы с вами сможем вместе позавтракать или пообедать? Или поужинать? — не унималась девица.

Розмари огляделась в поисках Дика. Он всё ещё продолжал начатую с момента их прихода беседу с хозяйкой дома. Их взгляды встретились, он чуть заметно кивнул, и в этот самый момент три кобры её заметили! Почти одновременно вытянув по направлению к ней свои длинные шеи, они, нимало не стесняясь, принялись её рассматривать. Она ответила им вызывающим взглядом: пусть знают, что она всё слышала! Затем, вежливо, но непреклонно, как это делал Дик, положив конец своему знакомству с бесстыжей девицей и не обращая внимания на любопытные взгляды, она царственной походкой направилась к нему. Хозяйка — ещё одна без зазрения совести проматывающая национальное богатство американка, изящная и избалованная, под стать кобрам — всё это время приставала к явно не получавшему удовольствия от их общения Дику с нескончаемыми расспросами об отеле Госса; надо полагать, она вознамерилась туда отправиться. При виде Розмари она вдруг вспомнила, что пренебрегла правилами гостеприимства, и, оглядевшись вокруг, сказала:

— Надеюсь, что вы нашли себе здесь интересных собеседников, мисс. Позвольте, я познакомлю вас с мистером…

Она принялась было отыскивать взглядом среди гостей мужчину, который, по её мнению, мог бы заинтересовать Розмари. Однако в этот самый момент Дик заявил, что им пора, и они, не мешкая более ни минуты, наконец-то вырвались из этого ада. Закрыв за собой дверь и вновь оказавшись у старинного каменного фасада, они словно перенеслись из будущего в прошлое.

— Ну как? — спросил он.

— Кошмар! — с готовностью откликнулась она.

— Розмари!

— Д-да? — чуть слышно выдавила из себя она.

— Ради бога, простите меня, Розмари!

Её плечи затряслись от рыданий.

— Одолжите же мне носовой платок! — громко всхлипывая, пролепетала она.

Но плакать было не время. Теперь, когда между ними не было больше недомолвок, и каждый из них был уверен, что другой чувствует то же самое, они больше не могли позволить себе терять время. За окнами такси виднелось пасмурное небо, таяли бледные сумерки, и сквозь пелену дождя просвечивали расплывчатые огни — то пламенно-алые, то ярко-синие, то призрачно-зелёные. Было почти шесть часов, на улицах было многолюдно, тут и там светились бистро¹⁹⁵, а когда такси повернуло на север, мимо них величественно проплыла озарённая розоватым светом Площадь Согласия¹⁹⁶.

Наконец-то они могли смотреть друг другу в глаза! И наконец-то можно было, забыв обо всём на свете, снова и снова называть друг друга по имени! Шёпотом, как будто их имена — это самая прекрасная и самая сокровенная в мире тайна! Казалось, что имена эти плыли в полутьме такси и таяли не тотчас, как все остальные слова, как имена других людей и сутками не умолкающая в мозгу музыка, а медленно и нехотя, словно сожалея о том, как неумолимо время!

— Сама не знаю, что за блажь нашла на меня вчера, — сказала Розмари. — Должно быть, это всё и вправду шампанское… Поверьте, никогда прежде в своей жизни я никому на свете не говорила подобных вещей…

— Просто вы дали мне понять, что моё чувство не безответно.

— О да, в этом не может быть сомнений! Я так и не смогла заставить себя от вас отказаться!

И чувствуя, что сейчас ей, наконец, позволено сполна выплеснуть переполнявшие её всё это время эмоции, она приложила к глазам платок и поплакала — немного, но всласть!

— Боюсь, что я тоже не в силах устоять перед всепобеждающей силой любви, — сказал Дик. — А это далеко не лучший вариант развития событий…

И снова, почти одновременно прошептав ставшие родными для них имена, они бросились друг к другу в объятия — как будто это такси, выписав крутой вираж, заставило их потерять равновесие и столкнуться! Почувствовав, как коснулась его её грудь, он тотчас вновь ощутил головокружительную свежесть и тепло её губ. Одно за другим потекли сладостные мгновения поцелуя… Почти с болью прервав бесконечную нить сомнений, ослеплённые страстью, они напрочь забыли, что где-то за окнами этого такси ещё существует какой-то мир! И когда их губы, наконец, разомкнулись, они могли лишь, прерывисто дыша, вновь заключить друг друга в объятия! Они оба погрузились в то самое слегка опьяняющее состояние душевной тишины, которое наступает как реакция на чрезмерную усталость — когда кажется, что расслабленные наконец нервы вдруг начинают чуть слышно позванивать, как струны в неисправном пианино, и всё то, что прежде имело значение, рушится, распадаясь, будто старые плетёные кресла, но ничего этого уже не жаль… И тогда они, эти обнажённые, беззащитные нервы, ищут нежности — губы в губы, глаза в глаза…

Их совсем недавно возникшее чувство теперь вступило в пору своего расцвета. Они были полны иллюзий — восхитительных, на редкость смелых иллюзий в отношении друг друга, и им казалось, что единение их сердец происходит совсем не в том мире, где складываются обыденные человеческие отношения. Их окрыляло понимание того, что их любовь не имеет ничего общего с теми банальными и пошлыми супружескими изменами, о которых им порой приходилось слышать в обществе! Ни о каком чувстве вины здесь не могло быть и речи, ведь их соединила череда совершенно случайных событий, которые были столь многочисленны, что вывод напрашивался сам собой: они рождены быть вместе! И надо сказать, что им повезло больше, чем многим другим влюблённым парам: ведь благодаря тому, что им не приходилось прибегать ко всем тем уловкам, которыми обычно пользуются любовники, чтобы скрыть от досужих сплетников свои отношения, они не испытывали угрызений совести!

Первым от сладких грёз опомнился Дик.

— Увы, наши чувства сильнее нас! — не без тревоги в голосе произнёс он, когда вдали показался отель. — Я тоже полюбил вас, Розмари, однако это не значит, что я намерен изменить своё вчерашнее решение!

— Ах, поверьте, теперь это не имеет ни малейшего значения! Я ведь просто хотела, чтобы вы меня полюбили! Если вы меня любите, то мне больше ничего от вас не нужно!

— Да, я люблю вас… Хотя в этом и мало радости. Поймите, Николь ничего не должна знать! У неё не должно возникнуть даже смутных подозрений. Я должен сразу предупредить вас, Розмари, что разрыв с Николь совершенно не входит в мои планы. И поверьте, для этого есть определённые причины… В общем, здесь дело не только и не столько в моём собственном выборе…

— Поцелуйте же меня снова!

Их уста слились было воедино, но он тотчас же прервал поцелуй и сказал:

— Николь не должна страдать. Мы с ней любим друг друга. Я уверен, что вы как никто другой сможете меня понять!

Он не ошибся. Она с детства усвоила, что счастье за чужой счёт невозможно. Кроме того, с первого дня своего знакомства с Дайверами она знала, что их взаимное чувство по сей день живо. Однако ей казалось, что их устоявшиеся за годы семейной жизни отношения несколько поостыли и чем-то стали напоминать ту спокойную и предсказуемую любовь, которая связывала её с матерью. В конце концов, если люди так много времени уделяют общению с друзьями — разве это не прямой признак того, что они стали друг другу неинтересны?

— То, что нас с ней объединяет, — продолжил Дик, угадав её мысли, — пожалуй, точнее всего будет назвать взаимным самопожертвованием. Здесь всё намного сложнее, чем кажется. Именно это и привело к той глупой дуэли.

— Ах да, дуэль! Я думала, вы о ней не знаете. По-моему, было сделано всё возможное, чтобы сохранить её от вас в тайне.

— А вы думали, Эйб умеет держать язык за зубами? — язвительно сыронизировал он. — Ах, Розмари, если вы видите, что человек выпивает более трёх-четырёх раз в день, никогда не доверяйте ему свои тайны! Уж лучше объявляйте их по радио или печатайте в самой паршивой бульварной газете!

Прильнув к нему, она засмеялась в знак согласия.

— Надеюсь, вы поняли, что мои отношения с Николь — это совсем не то, чем они кажутся на первый взгляд. Видите ли, моя жена только выглядит самодостаточной. Именно в этом, к сожалению, и заключается причина…

— Прошу вас, давайте поговорим об этом позже! А сейчас лучше поцелуйте меня… чтобы я запомнила, как вы меня любите… И тогда я буду любить вас всю жизнь, а Николь так никогда ничего и не узнает!

— Вы просто золото!

Когда они вышли из такси и направились к отелю, Розмари нарочно замедлила шаг. Ей нравилось идти чуть отстав, чтобы иметь возможность втайне бросать на Дика исполненные восхищённого обожания взгляды. Походка его была стремительна, как будто, только что совершив очередной бессмертный подвиг и не видя смысла тратить время на выслушивание хвалебных речей, он уже спешил туда, где его ждали новые свершения. Ревностный хранитель своего роскошно обставленного счастья, зачинщик и вдохновитель бесшабашных вечеринок! Шляпа, трость, жёлтые перчатки — всё, решительно всё у него просто безукоризненно! Глядя ему вслед, она с восторгом думала о том, как всё-таки им всем повезло: ведь сегодня вечером этот замечательный человек разделит с ними их веселье!

Их номера располагались на шестом этаже. Поднявшись на второй, они остановились, и Дик вновь подарил ей божественный поцелуй! На третьем она приложила все усилия, чтобы это не повторилось; на четвёртом она сделала вид, что они не знакомы. Когда оставалось всего два этажа, она вдруг остановилась и прямо на лестнице небрежно его чмокнула — как бы на прощание. Тогда, по его настоянию, они спустились на этаж ниже — и вновь поцелуй! Но блаженство их длилось не более минуты — в конце концов, надо было рано или поздно подниматься на шестой этаж и в самом деле прощаться! Вот простёрлись над перилами их протянутые друг к другу руки; ещё мгновение — и выскользнули из его ладони её пальцы! Дик тотчас же отправился обратно на первый этаж — ему необходимо было сделать ряд распоряжений относительно предстоящего праздника. Что же касается Розмари, то она, едва оказавшись в своём номере, тотчас же села за стол и начала писать письмо матери. Причиной этому были угрызения совести: ведь с тех самых пор, как начался её роман с Диком, она лишь сегодня впервые вспомнила, что где-то на далёкой Ривьере в одиночестве коротает дни её верная наперсница.

Глава 18

Как ни искренен был тот скептицизм, с которым Дайверы относились к так называемым организованным формам светского общения, всё же, будучи детьми своей эпохи, оставаться полностью равнодушными к её веяниям они не могли; поэтому навряд ли стоит удивляться, что время от времени устраиваемые Диком вечеринки неизменно представляли собой один сплошной поток шумного и безудержного веселья — того самого, после которого тишина кажется прекраснее любой музыки, а свежий ночной воздух — ароматнее самых дорогих духов!

В тот вечер фантастическое действо разыгрывалось в духе балаганного фарса. Сначала их было двенадцать человек, потом шестнадцать; потом они сели по четверо в невесть откуда взявшиеся автомобили и совершили молниеносную одиссею¹⁹⁷ по Парижу. Всё было чётко продумано заранее. Словно по мановению волшебной палочки, в нужный момент откуда-то появлялись нужные люди и в течение строго определённого времени удивляли их глубиной своих познаний — почти как гиды во время экскурсии! Затем они вдруг исчезали, но на их месте тотчас появлялись другие. Казалось, график их работы был специально построен так, чтобы их усталые лица не омрачали своим видом радужного настроения гостей! Розмари не могла не оценить того, как выгодно отличался этот праздник от голливудских вечеринок, пусть даже самых блистательных. В числе прочих «аттракционов» значился автомобиль персидского шаха¹⁹⁸. Какими неправдами Дику удалось его раздобыть, так и осталось загадкой. Впрочем, для Розмари это было совершенно не важно: она восприняла его просто как очередное проявление того волшебства, которое вот уже два года подряд заполняло её жизнь. Рабочая часть автомобиля была специально спроектирована и изготовлена в Америке. Серебряные колёса, серебряный радиатор¹⁹⁹! Внутри стены салона были густо усеяны бриллиантами — увы, фальшивыми! Предполагалось, что не далее как на следующей неделе это чудо будет доставлено в Тегеран²⁰⁰, и тогда придворный ювелир шаха заменит камни на настоящие. А так как шах всегда ездит один, то и сиденье было тоже одно-единственное, да и то заднее. И всё же катались они на этом невероятном автомобиле все вместе: кто-то один садился на место шаха, а все остальные располагались на горностаевом меху²⁰¹, который устилал пол!

И всё это придумал Дик! С восторгом принимая участие то в одном, то в другом из устроенных им развлечений, Розмари не переставала мысленно уверять свою мать, образ которой каждую минуту жил в её сердце, что никогда, ну просто никогда в жизни она не встречала такого милого, славного и симпатичного человека, каким он был в тот вечер! Она пыталась сравнивать его сначала с двумя англичанами, которых Эйб всё время почтительно именовал «майор Хенгест» и «мистер Хорса», затем с наследником одного из скандинавских тронов, и с только что вернувшимся из России романистом, и с самим Эйбом, неотразимое остроумие которого было лишь маской, за которой скрывалось отчаяние, и с Коллисом Клэем, которого они встретили совершенно случайно и пригласили разделить с ними веселье — и всякий раз приходила к выводу, что ни о каком сравнении не может быть и речи! Более всего её восхищало то, что Дик не просто был режиссёром этого грандиозного спектакля; творя праздник, он вкладывал в него душу! Неустанность его граничила с самопожертвованием, а люди, самые разнообразные люди, подчинялись ему так, как будто от него зависели их жизненные силы! Все они жаждали получить хоть каплю его внимания — точь-в-точь как отряд изголодавшихся новобранцев, отсчитывающих минуты, оставшиеся до обеда! Самым удивительным, однако, было то, что всё это удавалось Дику без видимых усилий. Глядя на него, можно было и в самом деле поверить, что возможности его души просто неисчерпаемы!

…Потом она будет вспоминать те мгновения, когда её счастье граничило с блаженством. Вот Дик впервые приглашает её на танец, и она чувствует, как сияет рядом с ним, высоким и стройным, её красота! Они парят и порхают, словно в чудном сне! Он касается её так бережно, словно она — прекрасный букет цветов или драгоценный заморский шёлк, и все присутствующие — двадцать пять пар глаз! — просто обязаны оценить это сокровище по достоинству! А ещё был момент, когда они и не танцевали вовсе, а просто стояли, прильнув друг к другу, и тихо наслаждались тем, что их тела соприкасаются… И наконец, рано утром, когда им вновь посчастливилось оказаться наедине, и её прекрасное и юное, но уже изрядно уставшее и влажное от выступившего пота тело приникло к нему и, запутавшись в успевшем здорово измяться за ночь платье, вдруг притихло и сделалось совсем незаметным на фоне сваленных в одну огромную кучу пиджаков и шляп…

Однако самое интересное было ещё впереди! Вот брезжит рассвет, и они вшестером — лучшие из лучших, настоящая элита, отобранная из числа тех, кто ещё в состоянии держаться на ногах! — стоят в вестибюле отеля «Риц»²⁰² и на полном серьёзе объявляют заспанному ночному консьержу о том, что на минутах прибывший из Штатов генерал Першинг²⁰³ требует икры и шампанского! «Ни о каком промедлении не может быть и речи! В его распоряжении находятся тысячи вооружённых людей!» В тот же миг обезумевшие от страха официанты, появившись словно из-под земли, прямо в вестибюле накрыли шикарный стол, и под нестройные звуки исполняемых в честь доблестного полководца обрывков военных песен в образе генерала Першинга явился Эйб! Затем, решив, что эти лентяи всё же слишком быстро их раскусили и потому сделались недостаточно почтительны, они вздумали построить «официантоловку» — огромное, совершенно дикое сооружение, ради которого пришлось пожертвовать всей стоявшей в вестибюле мебелью. Действовало оно наподобие тех чудовищных машин, которые можно увидеть на карикатурах Голдберга²⁰⁴. Однако Эйб всё же позволил себе усомниться в его эффективности:

— Как по мне, то лучше просто где-нибудь украсть музыкальную пилу, и…

— Всё, довольно! — перебила его Мэри. — Если нашего мальчика начинает тянуть к музыкальной пиле, значит, пора баиньки!

Затем она поделилась с Розмари своей тревогой:

— Я просто обязана уговорить Эйба как можно скорее ехать домой. Его поезд отправляется в одиннадцать. Если он на него не сядет, то опоздает на пароход. А это очень важно… Я просто чувствую, что всё наше будущее зависит от того, успеет он или не успеет. Но что я ему ни говорю, он всегда всё делает мне назло…

— Позвольте, я попробую его переубедить, — предложила Розмари.

— Благодарю вас, но боюсь, вам это не удастся, — ответила Мэри. — Хотя кто знает…

Потом подошёл Дик.

— Нам с Николь пора ехать в Roi George. Думаю, вам лучше всего будет поехать вместе с нами.

В неверном свете брезжившей зари её лицо казалось мертвенно бледным. Там, где днём розовел румянец, теперь виднелись лишь два тусклых пятна.

— Но я не могу! — сказала она. — Я обещала Мэри Норт остаться и помочь уговорить Эйба ехать домой. Иначе он вообще спать не ляжет! А вы не могли бы нам с ней в этом помочь?

— Неужели вы и в самом деле считаете, что взрослые люди поддаются воспитанию? — несколько наставительным тоном произнёс Дик. — Вот если бы мы с Эйбом были студентами, и он, будучи моим соседом по комнате, явился бы в первом часу ночи, впервые в жизни надравшись, то это было бы другое дело! А сейчас — сейчас уже слишком поздно!

— И всё же я должна остаться, — почти с вызовом сказала она. — Он заявляет, что отправится спать только в том случае, если мы сначала поедем вместе с ним на Продовольственный рынок²⁰⁵!

Дик запечатлел на сгибе её локтя мимолётный поцелуй.

— Не позволяй Розмари ехать в отель одной! — сказала напоследок Николь, обращаясь к Мэри Норт. — Мы отвечаем за неё перед её матерью!

Ещё полчаса весёлой возни — и вот уже Розмари, Эйб и Мэри Норт, какой-то по его собственным словам на днях прибывший из Ньюарка²⁰⁶ торговец говорящими куклами, вездесущий Коллис и нескладный, грузный, но разодетый в пух и прах индийский нефтяной магнат по имени Джордж и с подозрительной фамилией Меринофф все вместе в гружёном морковью фургоне покидают, наконец, рынок! В потёмках сладко пахнет осыпающейся со свежих корнеплодов землёй, и при слабом свете то и дело мелькающих на фоне бледного неба уличных фонарей восседающая, как на троне, на самой вершине этой морковной горы Розмари с трудом различает силуэты своих попутчиков. Их голоса доносятся как из царства мёртвых, и порой ей начинает казаться, будто безудержное веселье этой сумасшедшей ночи было лишь сном, а все эти люди возникли в её жизни случайно и вот-вот растают, как дым. Ибо мыслями она была снова с Диком, и, уже сожалея о том, что осталась с Нортами, мечтала лишь как можно скорее добраться до отеля и, чувствуя, что её любимый где-то рядом, уснуть. А ещё прекраснее было бы, если бы он взял и каким-нибудь чудом оказался здесь, рядом с ней, и чтобы их обоих окутывала эта тёплая струящаяся темнота…

— Сидите же тихо! — крикнула она Коллису. — А не то всё завалится — и нам крышка!

Затем, выбрав самую крупную морковь, она изо всех сил запустила ею в сидевшего рядом с водителем Эйба. И тотчас поразилась тому, как плохо он стал в последнее время выглядеть — плечи его были согбенны, словно у старика!

Потом, когда уже вовсю светило солнце и над Сен-Сюльпис²⁰⁷ кружили голуби, Эйб, поддавшись на уговоры Мэри, наконец-то согласился перенести продолжение праздника на завтра. И тогда, переглянувшись, они все вместе дружно и весело расхохотались: ни с того ни с сего, казалось бы, а между тем, в отличие от всех этих добропорядочных граждан, что наводнили улицы и полагают, будто наступило ещё одно знойное утро, они-то знают, что бесшабашное веселье вчерашнего вечера только сейчас достигло своего апогея!

«Ну вот, наконец-то и я побывала на сумасшедшей вечеринке, — подумала Розмари. — Но что за радость прожигать жизнь без Дика?»

Ей вдруг показалось, будто она безвозвратно упустила что-то важное, и на глазах у неё заблестели слёзы. Однако в этот самый момент от грустных мыслей её отвлекло весьма и весьма любопытное зрелище: длинный-предлинный грузовик вёз на Елисейские поля208 огромный цветущий каштан! Наверное, умей деревья смеяться, он хохотал бы до слёз! В самом деле, разве не похож он на воплотившего в себе многие достоинства, но при этом попавшего в нелепое положение человека, который смеётся потому, что несмотря ни на что уверен в своём превосходстве? И разве не напоминает всё это её собственные сегодняшние приключения? Эта мысль привела Розмари в восторг, и её меланхолия сменилась весёлым смехом: жизнь, в принципе, удалась!

Глава 19

Поезд Эйба отходил с вокзала Сен-Лазар²⁰⁹ ровно в одиннадцать. В ожидании его он стоял, скучая, под стеклянным куполом — пусть и загаженным голубями, но всё ещё способным воскресить в памяти тех, чья молодость пришлась на семидесятые, эпоху Хрустального дворца²¹⁰. Эйб был совершенно один; руки его приобрели тот самый неопределённо-серый оттенок, который является верным признаком недавнего многочасового застолья, и чтобы прохожие не видели, как они у него трясутся, он спрятал их в карманы. Он был без шляпы, и его на скорую руку прилизанные сверху волосы лишь отчасти прикрывали упрямо торчащие из-под них спутанные пряди. Трудно было поверить, что это тот самый человек, который всего лишь пару недель назад, отдыхая на курорте Госса, плавал как рыба и вызывал этим всеобщее восхищение!

До поезда оставалась ещё уйма времени. Эйб стоял совершенно неподвижно, лишь иногда поводя глазами то вправо, то влево; любое другое движение, по-видимому, стоило бы ему невероятных усилий и от этого наверняка выглядело бы неестественным. Мимо него то и дело проносились гружёные новенькими чемоданами тележки; вскоре неподалёку собралась компания будущих пассажиров — низкорослые и темнокожие, они то и дело что-то пронзительно восклицали на своём непонятном языке.

В тот самый момент, когда, задумавшись, хватит ли ему остающегося до отправления поезда времени, чтобы смотаться в расположенную неподалёку забегаловку и похмелиться, он нащупал в одном из карманов видавшую виды пачку тысячефранковых купюр, его упрямо не желавшие смотреть в нужном ему направлении глаза вдруг разглядели на верхней ступеньке лестницы чей-то знакомый силуэт. Это была Николь! Несколько мгновений он наблюдал за тем, как чуть заметно изменялось выражение её лица. Порой, когда мы спешим человеку навстречу, но при этом ошибочно считаем, что расстояние ещё слишком велико и лицо наше разглядеть невозможно, он тем временем читает на нём наши сокровенные мысли! Она думала о своих детях; при этом взгляд её был серьёзен и хмур, ибо суть её размышлений определялась не столько осознанной радостью материнства, сколько чисто животным инстинктом — тем самым, который заставляет кошку время от времени трогать лапой, как будто проверяя, все ли они на месте, своих котят!

При виде Эйба выражение её лица сделалось ещё более мрачным; в очередной раз заморосил мелкий дождь, да и то, что её сюда привело, источником радости назвать было трудно. Они присели на скамейку. Под глазами у Эйба за сеткой багровых прожилок виднелись чёрные круги.

— Я пришла сюда лишь потому, что вы меня об этом просили, — без предисловий заносчиво объявила она. Но Эйб, казалось, напрочь забыл, зачем он просил её сюда прийти, а ей было решительно всё равно: даже не пытаясь изобразить на лице дружеское участие, она забавы ради принялась разглядывать проходивших мимо людей.

— Видите вон ту красавицу? Попомните моё слово, Эйб, на вашем корабле она будет звездой! Ах, боже мой, сколько мужчин пришли её провожать! А платье! Вы не догадываетесь, зачем она купила это платье? — Николь говорила всё быстрее и быстрее. — Как, неужели вам непонятно, почему никто, кроме звезды трансатлантического круиза, не может позволить себе появиться на людях в подобном платье?! Ну как, дошло вам? Нет?! Да очнитесь же вы, наконец! Это платье обладает собственной памятью! Представляете, сколько ткани пошло на все эти рюши?! Хотя откуда вам знать… Так вот, на каждом квадратном дюйме²¹¹ этой материи начертаны невидимые знаки… Они таят в себе историю чьей-то жизни, и боюсь, что история эта намного печальнее, чем мы с вами можем себе представить! И кто знает, быть может, во время круиза среди пассажиров найдётся какой-нибудь несчастный и одинокий человек, которому история этого платья не покажется скучной…

Последние слова она произнесла едва слышно; не в её правилах было так распускать язык! Лицо её вновь сделалось непроницаемым, и глядя на неё, Эйб сомневался, вправду ли она только что произнесла эту загадочную тираду или это ему только почудилось. С немалым трудом выпрямив спину, он, казалось, хотел было встать, но не смог.

— А знаете, в тот вечер, когда я по вашей милости оказался на одном идиотском балу — ну, вы поняли, там, где русское кладбище, Сент-Женевьев-де-Буа²¹²…

— Да, припоминаю. Было весело, не правда ли?

— Лично мне нет. Мне вообще в этот раз с вами невесело. Откровенно говоря, мне уже давным-давно пуще горькой редьки надоели и вы, и ваш супруг! К счастью, это незаметно, потому что я вам надоел ещё больше — надеюсь, вы поняли, что я имею в виду. И не будь я сейчас так болен и раздавлен, я бы взял и… и нашёл бы себе друзей получше!

Увы, сегодня бедняге Эйбу впервые в жизни предстояло узнать, какие острые когти умеет выпускать эта холёная кошечка!

— Грубить женщине — удел глупцов! — сурово осадила она его и тотчас же «смягчилась»: — Впрочем, вы, похоже, не понимаете и половины той чуши, которую несёте! Признайтесь, почему вы во всём разуверились?

Эйб задумался, изо всех сил стараясь не чихать и не кашлять.

— Мне кажется, виной всему скука. Кроме того, если хочешь посвятить свою жизнь настоящему делу, то сперва необходимо обрести себя — а на это могут уйти десятилетия!

Ни для кого не секрет, что порой мужчина, притворившись беспомощным младенцем, может весьма успешно сыграть на чувствах женщины; однако в том-то и парадокс, что когда ему по-настоящему необходимо душевное тепло и в притворстве нет нужды, женщина ему, как назло, не верит!

— Но это не повод, чтобы пить! — непреклонно заявила Николь.

Эйбу с каждой минутой становилось всё хуже. Нервы его были напряжены до предела, а разум не мог и не хотел сочинять любезности. Николь сидела неподвижно. Руки её лежали на коленях, а взгляд был устремлён в пустоту. Она решила, что в сложившейся ситуации наиболее разумным будет помалкивать. Одна за другой мучительно медленно тянулись минуты. Оба они в этот момент более всего на свете желали одного и того же: как можно скорее окончательно разрушить всё, что до сих пор их связывало и, отгородившись друг от друга каменной стеной, вдохнуть, наконец, полной грудью ту манящую холодную синеву, что виднелась над горизонтом! Да, конечно, он ей не муж и не любовник. Их пошатнувшаяся дружба не имеет будущего — как не имеет прошлого! И всё же вплоть до сегодняшнего дня Николь считала его наиболее достойным из всех людей — разумеется, после Дика. А Эйб, в свою очередь, был с нею робок и неизменно почтителен; он готов был хранить в душе своё безответное чувство до самой смерти!

— Знаете, я устал быть подкаблучником, — сказал он вдруг.

— Так и не будьте! Кто вам мешает начать новую жизнь? Найти себе более достойных, чем мы, друзей…

— И от друзей я устал, — печально ответил Эйб. — Любая дружба начинается со лжи… И ложью заканчивается.

Николь вдруг захотелось, чтобы вокзальные часы сию же секунду показали одиннадцать, но увы!

— Признайтесь, что это так! — жёстко потребовал он.

— Я женщина, и моё дело — примирять во имя созидания, — ответила она.

— А я мужчина, и моё дело — сеять вражду во имя разрушения! — тотчас же парировал Эйб.

— Но пьянствуя, вы разрушаете лишь самого себя, — вдруг испуганно пролепетала совершенно не ожидавшая такого отпора Николь. Куда девалось всё её высокомерие! Оглядевшись вокруг, она увидела, что на вокзале уже полным-полно народу, но, к её ужасу, ни одного знакомого лица! Уже чувствуя, как в душу холодной и скользкой змеёй заползает страх, она вдруг заметила у почтового ящика высокую светловолосую девушку и облегчённо вздохнула.

— Простите, мне необходимо кое с кем переговорить. Да очнитесь же вы, Эйб! Не валяйте дурака…

Эйб внимательно проводил Николь взглядом. Когда её знакомая, вздрогнув от неожиданности и обернувшись, начала бормотать слова приветствия, он вдруг припомнил, что тоже уже видел её где-то в Париже. Соломенные волосы, уложенные в причёску наподобие шлема — здесь нельзя обознаться! Воспользовавшись отсутствием Николь, он основательно, чуть ли не до рвоты, откашлялся, а затем, достав из кармана платок, громко высморкался. Бодрящая свежесть рассветного часа давно сменилась беспощадным зноем, и Эйбу вдруг захотелось содрать с себя насквозь пропитанную потом рубашку! Руки его тряслись так сильно, что закурить ему удалось лишь с четвёртой попытки. Чувствуя, что больше не выдержит, он твёрдо решил тотчас же пойти и выпить спасительный стакан спиртного, но тут в самый неподходящий момент вдруг вернулась Николь.

— Представьте себе, как я заблуждалась! — с ледяной иронией в голосе начала она. — Моя знакомая… В своё время она так настойчиво приглашала меня к себе в гости, а теперь и знать меня не желает! Видели бы вы, как резко она со мной обошлась! Посмотрела на меня так, будто на мне рога растут!

Произошедший инцидент, как ни странно, вызвал у Николь приступ веселья. Издав короткий смешок — как будто кто-то вдруг случайно скользнул пальцами по двум соседним клавишам в одной из верхних октав фортепиано — она подытожила:

— Вот и открывай после этого людям душу!

Эйб, затянувшись горьким дымом, долго кашлял, а затем, наконец, ответил:

— Должно быть, самое страшное как раз и заключается в том, что когда ты трезв, то тебе не хочется никого видеть, а когда ты бухой, то все от тебя открещиваются!

— Это вы обо мне? — опять засмеявшись, спросила Николь. Недавняя стычка подстегнула её нервы.

— Нет, о себе.

— Вот и расписывайтесь исключительно за себя! Лично я предпочитаю как можно чаще бывать в обществе…

В этот момент она вдруг заметила на перроне Розмари и Мэри Норт. С трудом пробираясь сквозь толпу, они, казалось, искали глазами Эйба.

— Эй, мы здесь! — не обращая внимания на недоуменные взгляды окружающих, с громким смехом закричала им она и помахала купленной для Эйба упаковкой носовых платков.

Однако встретившись, они не знали, о чём говорить. Их всех одинаково подавляло то плачевное зрелище, которое представлял собой Эйб. Он был как потерпевший крушение корабль, который, будучи выброшенным на сушу, не может более соответствовать своему предназначению и лишь преграждает всем путь. Они смотрели на него и понимали, что все его недостатки — и давно вошедшее в привычку потакание собственным слабостям, и определявшаяся его образом жизни узость интересов, и порой язвительные высказывания — это ничто по сравнению с той мукой, которая написана на его лице! Пусть всё то, чего он достиг — это лишь проблески и надежды! И пусть для других всё это давно пройденный этап! Ведь и теперь, медленно сползая в пропасть, он всё равно выглядит великим! Лишь бесконечно жаль, что его всепобеждающая воля к жизни теперь обернулась волей к смерти…

К счастью, буквально через пару минут подоспел Дик Дайвер. Он, как всегда, распространял вокруг себя атмосферу спокойствия и уверенности в благополучном исходе всего, что бы ни происходило. При виде его и Николь, и Мэри Норт, и Розмари облегчённо вздохнули. Они, казалось, готовы были с подобострастием маленьких мартышек запрыгнуть к нему на плечи, на его воплотившую в себе истинный блеск и королевское достоинство шляпу или на золотой набалдашник его трости. Теперь, когда он появился, они могли хотя бы на минуту забыть о том постыдном состоянии, до которого довёл себя Эйб. Быстро оценив ситуацию, Дик тотчас понял, что надо делать. Он сумел заставить их отвлечься от собственных переживаний и сосредоточиться на толчее вокзала. Оказалось, что наблюдать за сценами прощания не так уж и скучно! Вот, к примеру, неподалёку от них стоит группа американцев, и гул их голосов похож на плеск воды, льющейся в большую старую ванну! Здесь, на вокзале, зная, что весёлая парижская суета осталась где-то позади, они испытывали странное чувство, как будто у их ног вот-вот заплещется океан и начнётся, наконец, то великое преображение, в ходе которого принципиальным образом, на уровне молекул и атомов, изменится их сущность, и они станут представителями новой расы!

Незаметно наблюдая за наводнившими платформы американцами, они, казалось, читали на их лицах невольное тому подтверждение. Учтивые, респектабельные, образованные и общительные, а также беззаботные, ибо им есть на что рассчитывать, — как же разительно отличались они от напряжённых и замкнутых англичан! Впрочем, вскоре на платформе их стало так много, что ни якобы свойственная им первозданная безупречность, ни стоящие за ней мешки с деньгами не смогли спасти ни их самих, ни тех, кто совсем недавно ими восхищался, от наводящего тоску ощущения однообразия — казалось, что все американцы на одно лицо!

— Смотри! — вскрикнула вдруг Николь, схватив за руку Дика.

Тот обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть произошедшую в последующие тридцать секунд сцену. Неподалёку от них у входа в один из вагонов стояла девушка, в которой Николь узнала свою знакомую — ту самую, с которой полчаса назад пыталась поговорить. Соломенные волосы, стрижка в виде шлема… Она разговаривала с каким-то мужчиной. И вдруг, отбежав на несколько шагов и судорожным движением выхватив из сумочки револьвер, выстрелила! Дважды. Казалось, что узкое пространство над платформой раскололось надвое. Вмиг затих однообразный гул прощаний. Его сменила страшная тишина… Однако в следующее мгновение вокзал огласился пронзительным свистком, и поезд тронулся. Странно, но после этого произошедшее уже не казалось столь непоправимым… Эйб, чей отравленный алкоголем разум был, по-видимому, неспособен понять смысл случившегося, с самым безмятежным видом махал им из окна. Однако прежде, чем на месте происшествия собралась толпа, его друзья увидели, что стрелявшая не промахнулась: мужчина, с которым она до этого говорила, упал, истекая кровью, на платформу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем поезд, наконец, остановился. Николь, Мэри и Розмари остались ждать в стороне от толчеи, пока Дик разузнает подробности. Однако минут через пять, когда он вернулся, на платформе уже почти никого не было: одна часть собравшихся последовала за раненым мужчиной, которого несли на носилках, а другая — за бледной, но внешне спокойной девушкой, которую уводили поверженные в ужас жандармы.

— Это Мария Уоллис, — сообщил охваченный волнением Дик. — Она стреляла в англичанина. Его имя едва удалось узнать, потому что она прострелила его документы! — Поспешно движущаяся толпа несла их обратно в город. — Мне удалось раздобыть адрес полицейского участка. Я должен к ней поехать…

— Но здесь, в Париже, живёт её сестра, — возразила Николь. — Не лучше ли будет ей позвонить? Странно, что никто об этом не вспомнил. Её муж — французский подданный, и ясное дело, что он может сделать куда больше, чем мы, иностранцы!

Дик было заколебался, но затем покачал головой и зашагал прочь.

— Подожди! — крикнула она ему вслед. — Ведь это же глупо! Чем ты можешь ей помочь — с твоим-то французским?!

— По крайней мере, я прослежу, чтобы соблюдались её права.

— Но отпустить-то её не отпустят! — продолжала стоять на своём Николь. — Ты ведь сам видел, она совершила преступление! Нет, лучше всего будет сейчас же взять и позвонить Лоре. Она сумеет больше нашего…

Но Дик всё ещё сомневался. К тому же, он боялся упасть лицом в грязь перед Розмари.

— Я сейчас, — решительно сказала Николь и стремительной походкой направилась к телефонной будке.

— Если Николь берёт власть в свои руки, — с добродушной иронией заметил Дик, — то с ней лучше не связываться!

Только теперь он, казалось, вспомнил о присутствии Розмари. Встретившись взглядами, влюблённые, казалось, искали на лицах друг друга следы впечатлений вчерашнего дня. И хотя в первое мгновение им показалось, что их встреча — лишь сон, затем их сердца вновь согрела тихая музыка любви.

— Вы, должно быть, очень любите помогать людям, — сказала Розмари.

— Разве вы не видите, что я всего лишь притворяюсь?

— Моя мама тоже любит всем помогать. Хотя, конечно, по сравнению с тем, что делаете вы, это пустяки. — Она вздохнула. — Знаете, порой мне кажется, что я — самая ужасная эгоистка в мире!

Впервые упоминание о матери вызвало у Дика не умиление, а досаду. До каких пор эта особа будет продолжать оставаться третьим лишним в их отношениях?! И когда же, в конце концов, эта девчонка перестанет играть в куклы?! Однако он отлично понимал, что дать волю своим эмоциям — это значит проиграть. Стоит ему хотя бы на минуту потерять самообладание — и чувства Розмари растают как дым! Он не без паники видел, что их любовь, едва успев зародиться, пришла в состояние стагнации; а ведь далее стоять на месте было невозможно, необходимо было либо идти до конца, либо тотчас же вернуться на исходные позиции! К тому же, сегодня он впервые понял, что главная роль во всей этой драме принадлежит не ему, а ей…

Но прежде, чем он успел обдумать свои дальнейшие действия, вернулась Николь.

— Я говорила с Лорой. Правда, её не очень хорошо было слышно… Видите ли, она ещё ничего не знала, а когда я ей сказала… Короче говоря, мне кажется, что за время разговора она не раз была близка к обмороку… Она сказала, что её ещё вчера мучили дурные предчувствия…

— Интересно, куда это смотрит Дягилев²¹³? — понимая, что в данной ситуации его долг состоит в том, чтобы всех успокоить, отважился пошутить Дик. — Ведь какая актриса пропадает! Вы поняли, как тонко она чувствует обстановку? На уровне ритма! Ну скажите, сможет ли теперь кто-нибудь из нас спокойно смотреть, как отправляется поезд? Так, чтобы в голове не звучали выстрелы?!

— Лично мне жаль того беднягу, которого она ранила! — сказала Николь, когда они торопливо спускались по широким металлическим ступеням. — Кстати, теперь понятно, почему она так со мной обошлась. Когда у тебя в сумочке лежит заряженный револьвер — здесь не до любезностей!

И она засмеялась. Вслед за ней засмеялась и Розмари, однако всё это было лишь притворство. На самом деле обе они были по-прежнему объяты ужасом, и в глубине души каждая из них уповала на Дика: пусть лучше он сам рассудит, кто во всей этой истории прав, а кто виноват — и тем самым избавит их от необходимости делать собственные выводы! Желание это, разумеется, нельзя было назвать вполне осознанным — особенно со стороны Розмари, которая привыкла к тому, что кровопролитные драмы с пальбой разгораются в её присутствии и на съёмочной площадке и в жизни. Однако и она тоже лишь с большим трудом преодолевала переизбыток скопившегося за последнее время стресса. Что же касается Дика, то он, похоже, целиком и полностью находился во власти лишь недавно осознанного им чувства и потому был просто не в состоянии сделать из случившегося очередной праздник! Его спутницы смутно догадывались, что с ним что-то не так, и молчали, охваченные безотчётной тоской…

А затем, как будто всё случившееся было в порядке вещей, сопровождаемые друзьями и неизменным блеском Дайверы возобновили своё победное шествие по парижским улицам! Жизнь, казалось, вернулась в привычное русло.

Однако в действительности и сам порядок вещей-то был уже не тот! Утром они проводили Эйба, всего лишь через несколько часов отправится в Зальцбург²¹⁴ Мэри… Кончилась их развесёлая жизнь в Париже! Те выстрелы, что стали роковым финалом неведомых им перипетий чьих-то судеб — ведь это они разделили время на «до» и «после»! То, что произошло на станции, навеки врезалось им в память. Уже стоя на тротуаре в ожидании такси, они вдруг совершенно случайно услышали разговор двух носильщиков и с ужасом поняли, что отголосок случившегося будет преследовать их всю жизнь.

— Tu as vu le revolver? Il était très petit, vraie perle — un jouet²¹⁵, - сказал первый.

— Mais, assez puissant! Tu as vu sa chemise? — с глубокомысленным видом возразил ему второй. — Assez de sang pour se croire à la guerre²¹⁶.

Глава 20

Выйдя из такси на площадь, они тотчас почувствовали, как их накрыло ядовитое облако медленно, но верно раскаляемых беспощадным солнцем выхлопных газов. Вот где был настоящий ад! Мучаясь от зноя за городом, человек всё же живёт в предвкушении вечера, когда наконец-то можно будет насладиться свежестью и прохладой. Здесь же, где всё насквозь пропитано запахом бензина, жара становится настоящим проклятием! Ведь даже вырвавшись из этих каменных джунглей, оказываешься не на лоне природы, где можно вдоволь насладиться свежим, напоённым цветочными ароматами воздухом, а всего лишь на одном из ничуть не менее смрадных, чем в самом городе, шоссе! Обедая вместе с Диком, Николь и Мэри Норт в одном из расположенных напротив Люксембургского сада летних кафе, Розмари почувствовала недомогание; по охватившему её вдруг чувству раздражения и апатии она догадалась, что наступили «дни». Должно быть, именно это состояние и есть истинная причина того, что сегодня на вокзале в разговоре с Диком она начала обвинять себя в эгоизме.

Однако Дик не имел обо всём этом ни малейшего понятия; он, похоже, не замечал перепадов её настроения. Он чувствовал себя глубоко удручённым и, как обычно происходит в подобных случаях, был слишком сосредоточен на самом себе, чтобы замечать, что происходит вокруг. К тому же, когда он бывал в расстроенных чувствах, его обычно представлявшее собой неисчерпаемый источник блестящих идей воображение наотрез отказывалось ему служить, а без него он не мог заставить свой впавший в сонное оцепенение разум работать с полной отдачей и безошибочно угадывать чувства окружающих.

После того, как Мэри Норт и собиравшийся проводить её на вокзал итальянец, учитель пения, допили свой кофе и, простившись, ушли, Розмари тоже встала. Она спешила на студию, так как ей необходимо было «кое с кем встретиться».

— Ах да, — вспомнила она вдруг, — если этот мальчишка с Юга²¹⁷, Коллис Клэй, придёт и вас ещё здесь застанет, скажите ему, что я не могла ждать; пусть позвонит мне завтра.

Должно быть, в этот момент она повела себя как ребёнок. И хотя это была вполне естественная и потому простительная реакция на пережитый ею на вокзале стресс, своим поведением она невольно напомнила Дайверам о тех чувствах, которые они испытывали к своим детям. В результате она получила короткую, но жёсткую отповедь:

— Я полагаю, вам лучше будет изложить свою просьбу официанту, — далёким от радушия тоном заявила Николь. — Мы тоже уходим.

Прекрасно понимая, что за этим стоит, Розмари приняла её слова как заслуженную кару. В конце концов, разве она не виновата перед Николь?

— Ну да ладно, ничего страшного. До встречи, милые мои!

Затем Дик велел принести счёт, и в его ожидании Дайверы некоторое время сидели молча, лениво жуя зубочистки.

— Ну что ж, — произнесли они затем в один голос.

Бросив взгляд на Николь, Дик увидел, как опустились, придав лицу расстроенное выражение, уголки её рта. Впрочем, охватившая её было грусть оказалась настолько мимолётной, что только он один и мог её заметить. Пожалуй, лучше всего будет сделать вид, что он ничего не понял. Но что же она там себе нафантазировала? Розмари — всего лишь одна из многих, очередной экземпляр из доброго десятка самых разнообразных людей, которых Дик, сам того не желая, за последние годы «очаровал». В числе его «почитателей» были и французский цирковой клоун, и Эйб и Мэри Норт, и какой-то танцовщик с танцовщицей, и писатель, и художник, и комедийная актриса из Гран-Гиньоля²¹⁸, и ещё один полусумасшедший педераст из Русского балета, и подающий большие надежды тенор, от которого они избавились, отправив его на год в Милан²¹⁹ учиться музыке… Николь прекрасно знала, насколько всерьёз воспринимали его интерес и энтузиазм все эти люди. Однако она знала также и то, что с тех пор, как они сочетались браком, в их совместной жизни было всего лишь два периода, когда их супружеское ложе пустовало — да и то оба раза это было из-за того, что она нуждалась в отдыхе после родов! С другой стороны, он был настолько обаятелен, что утаить это было просто невозможно. Умение находить контакт с людьми было его талантом, а талант ведь грех зарывать в землю! Поэтому вполне естественно, что порой он волей-неволей влюблял в себя и тех, чьё присутствие в их жизни было совершенно не желательно…

Дик весь ушёл в себя. Шли минуты, а он ни словом, ни взглядом не давал ей понять, что хочет поговорить по душам! И та неувядающая радость, которую она привыкла каждый день видеть на его лице — дескать, надо же, они вместе! — сегодня тоже почему-то исчезла…

Тем временем, с трудом протиснувшись между столиками в битком набитом кафе, к Дайверам подсел Коллис Клэй — тот самый «мальчишка с Юга»! Небрежность, с которой он их приветствовал, никак не вязалась ни с занимаемым ими положением в обществе, ни с их тягостным молчанием. Дику всегда претило панибратство. Он не выносил, если вместо «Здравствуйте!» ему говорили «Привет!». Его коробило, когда в присутствии Николь обращались к нему одному и бесило, когда в его присутствии говорили только с Николь. Он придавал всему этому такое значение, что во время приступов хандры считал за благо вообще ни с кем не общаться! Подобно тому, как игра одного дрянного музыканта может безнадёжно испортить звучание целого оркестра, тот факт, что кто-то смеет с ним фамильярничать, нарушал весь плавный ход его размеренной жизни.

— Ого, а я, кажись, опоздал! Птичка улетела! — нимало не тревожась тем, что незваный гость хуже татарина, громогласно возвестил о своём прибытии Коллис. Дику стоило немалых усилий заставить себя закрыть глаза на то, что этот молокосос, похоже, в упор не замечает Николь.

Она, однако, почти сразу ушла, и он остался сидеть с Коллисом. Его неприятие вдруг сменилось живым интересом: этот мальчишка был уже из «послевоенных»²²⁰, и общаться с ним оказалось намного проще, чем с теми южанами²²¹, с которыми ему десять лет тому назад доводилось иметь дело в Нью-Хейвене²²². Потягивая вино, Дик не без иронии во взгляде наблюдал за тем, как дотошно этот парнишка набивает свою трубку, и слушал его нескончаемую болтовню. Люксембургский сад мало-помалу начал наводняться всегда гуляющими здесь в это время со своими гувернантками ребятишками, и Дик впервые за много месяцев решил посвятить послеобеденный час безделью.

Но вдруг, вникнув в смысл доверительных излияний Коллиса, он почувствовал, как в душу к нему забрался предательский холод.

— А знаете, она ведь совсем не такая недотрога, как вам, должно быть, кажется, — трепался мальчишка. — Признаться, я поначалу и сам так думал. Но однажды на Пасху, когда мы все вместе добирались поездом из Нью-Йорка²²³ в Чикаго²²⁴, она с одним моим другом попала в такую занятную переделку, что мама не горюй! Фамилия моего дружбана Хиллис, и надо вам сказать, что она на него ещё в Нью-Хейвене глаз положила! Ну так вот, в купе-то она ехала с моей двоюродной сестрёнкой, но, сами знаете, им с Хиллисом хотелось одним побыть, без свидетелей… Короче, после обеда пришла моя сеструха к нам в карты играть. Прошло часа два, выходим мы из нашего купе, смотрим — а в коридоре Розмари и Билл Хиллис стоят и с кондуктором скандалят. Розмари вся такая белая как смерть! Оказывается, они заперлись изнутри да ещё и штору опустили, ну и, я думаю, не за ручки там держались… А тут приходит этот самый кондуктор билеты проверять! Стучит изо всех сил… А они сперва подумали, что это мы над ними подшутить решили, ну и не стали открывать. А когда открыли, кондуктор уже зол как чёрт был! Орёт и спрашивает, в своём ли Хиллис купе, и жена ли ему Розмари, и почему они заперлись — всё ему, идиоту, надо! А друг мой сначала пытался втолковать ему, что всё, мол, нормально, но потом как взбесился — просто ужас! Вы, говорит, оскорбили Розмари подозрениями, и я желаю набить вам морду! Но со всей этой братией, что при исполнении, понятное дело, лучше не связываться… В общем, еле я их всех успокоил!

Живо представив себе описанную Коллисом сцену, Дик вдруг почувствовал, как в его сердце шевельнулась ревность. Ему вдруг захотелось оказаться на месте Хиллиса и, стоя в дверях купе рядом с Розмари, сполна разделить с нею её незавидную участь! Да, с ним явно происходит что-то не то… Подумать только, какая-то история, да просто сущие сплетни о том, будто она когда-то с кем-то была — и он уже съехал с катушек и беспомощно барахтается в топком болоте, где есть лишь страсть, боль и отчаяние! Вот чья-то рука на щеке Розмари, учащённое дыхание, сумасшедшая ярость барабанящего в дверь кондуктора — и манящее тепло, и сокровенная тайна за этой дверью!

«Вы не против, если я опущу штору?»

«Нет-нет, что вы! Жара нестерпимая…»

Потом Коллис Клэй начал рассказывать о своей учёбе в Нью-Хейвенеи о жизни тамошних студенческих братств. Говорил он всё на том же потрясающем жаргоне и всё с тем же энтузиазмом, что и о Розмари. Дик догадался, что Коллис тоже в неё влюблён, но сути этого чувства ему было не понять: похоже, что интрижка с Хиллисом была ему «до лампочки», и, рассказывая о приключении в поезде, он лишь радовался, что его пассии не чуждо ничто человеческое!

— Парни из общества «Череп и кости»²²⁵ сколотили отличную команду, — всё не умолкал Коллис. — Хотя не только они… Знаете, сэр, Нью-Хейвен теперь сделался такой огромный, и в нём столько способных ребят… Просто жаль, когда некоторые из них оказываются не у дел…

«Вы не против, если я опущу штору?»

«Нет-нет, что вы! Жара нестерпимая…»

…Добравшись, наконец, через весь Париж до своего банка и заканчивая выписывать чек, Дик задумчиво поглядывал то на одного, то на другого из сидевших за столами служащих. Он никак не мог решить, к кому из них лучше всего будет с этим чеком обратиться. Писал он нарочито медленно. Склонившись над высокой покрытой стеклом конторкой и непрестанно пробуя на клочке бумаги, хорошее ли ему попалось перо, он, как школьник, выводил каждую букву! Лишь однажды, подняв уставшие от длительного напряжения глаза, он с трудом разглядел за подёрнувшей их пеленой вывеску отдела почтовых отправлений; однако уже в следующее мгновение, чувствуя, что душу его тоже окутала пелена усталости и безразличия, он снова углубился в работу.

Но вот чек был готов, и ему необходимо было безотлагательно решить, на ком же из длинного ряда сидевших в зале служащих остановить свой выбор. Кто из них наименее способен догадаться о постигшем его несчастье? Конечно же, тот, с кем не придётся заводить долгих бесед! Вот, к примеру, Перрен. Он родом из Нью-Йорка. Вкрадчивый и обходительный, он не раз приглашал Дика отобедать с ним в Американском клубе²²⁶. А вот испанец Касасус, с ним Дик обычно поддерживал беседу об общих друзьях — не важно, что от друзей этих вот уже лет десять как ни слуху ни духу! А вот и Мюхгаузе; он каждый раз спрашивает, чьи деньги Дик желает снять — свои собственные или своей супруги.

Наконец, записав на корешке сумму и проведя под ней две параллельные черты, он решил идти к Пирсу. Пирс совсем ещё юноша, а значит, перед ним можно почти не притворяться. Да уж, порой легче самому ломать комедию, чем смотреть, как это делают другие!

Однако сначала он решил забрать почту. Увидев, как выдававшая ему письма девушка, придвинув к столу грудь, успела таким образом удержать чуть было не упавший на пол листок бумаги, он задумался о том, как всё-таки различны телодвижения мужчин и женщин. Затем, отойдя в сторону, он начал открывать письма. Их было множество: счёт за семнадцать книг по психиатрии от немецкого издательства, счёт от Брентано²²⁷, письмо из Буффало²²⁸ от отца (его почерк из года в год становился всё неразборчивее), шутливая открытка со штемпелем Феса²²⁹ от Томми Барбана, два послания из Цюриха²³⁰ от его коллег, причём оба по-немецки, вызывающий сомнения счёт от плута-штукатурщика, присланный из Канн, счёт от мебельщика, письмо из редакции медицинского журнала в Балтиморе²³¹, а также куча макулатуры с предложениями всякого рода товаров и приглашение на выставку картин какого-то начинающего художника. Ещё было три письма для Николь и присланное на его адрес письмо для Розмари.

«Вы не против, если я опущу штору?»

Подойдя к Пирсу, Дик увидел, что тот был занят с клиенткой, и понял, что отвертеться не удастся: сидевший за соседним столом Касасус был как раз свободен, и значит, идти придётся к нему.

— Дайвер! Как вы поживаете? — Касасус, похоже, был искренне рад его видеть. Он приветствовал его стоя, лицо его расплылось в улыбке, а усы при этом топорщились в разные стороны. — Представьте, мы как раз на днях говорили о Фезерстоуне, и я вспомнил вас! Кстати, он теперь в Калифорнии²³²!

Слегка подавшись вперед, Дик изобразил на своём лице удивление:

— Как?! В Калифорнии?!

— По крайней мере, мне так сказали.

Дик протянул ему чек и, ожидая, пока Касасус с ним ознакомится, бросил взгляд туда, где сидел за своим столом Пирс. Встретившись взглядами, они тотчас по-дружески перемигнулись. Оба вспомнили одну и ту же старую, известную лишь им двоим шутку, связанную с событиями трёхлетней давности, когда у Пирса был роман с какой-то литовской графиней. Пока они обменивались улыбками, Касасус уже оформил чек. Ему нравилось общаться с Диком, и он был бы не прочь, если бы тот задержался чуть подольше, но с делами было покончено, и у него не осталось иного выбора кроме как встать и, придерживая рукой пенсне²³³, повторить:

— Да, он нынче в Калифорнии…

Тем временем Дик краем глаза заметил, что сидящий за первым столом Перрен беседует с известным боксёром — чемпионом мира в тяжёлом весе! Судя по ответному взгляду Перрена, первым его порывом было позвать Дика и познакомить его со знаменитостью, но затем, поразмыслив, он, видимо, решил, что не стоит.

Противопоставив не слишком уместной общительности Касасуса свою собственную во сто крат усилившуюся благодаря трудам над покрытой стеклом конторкой деловитость, то есть для начала внимательно перечитав чек, затем вперив глубокомысленный взгляд в располагавшуюся справа от головы его собеседника мраморную колонну — как будто внутри неё была сосредоточена вся мудрость мира! — и, под занавес, устроив пятиминутное шоу со шляпой, тростью и пачкой писем, он, наконец, собрался и, попрощавшись, вышел на улицу. Прекрасно помнивший его благодаря множеству чаевых швейцар был, как всегда, расторопен и предусмотрителен: стоило Дику появиться в дверях, как прямо перед ним остановилось такси!

— Киностудия Par Excellence²³⁴, - назвал он адрес. — Это в Пасси²³⁵, на маленькой улочке. Поезжайте сперва на Мюэт²³⁶, а потом я скажу вам, куда дальше.

События последних сорока восьми часов настолько выбили его из привычной колеи, что он и сам с трудом понимал, чего хочет. Оказавшись на Мюэт, он отпустил такси и направился к студии пешком. Мысли его при этом так путались, что, уже найдя нужную улицу, он чуть было на ней не заблудился, и ему пришлось дважды переходить дорогу! Костюм, шляпа, трость, обувь, портфель — всё у него было безупречно; и тем не менее он чувствовал себя как загнанный зверь! Вновь стать самим собой он сможет лишь отрёкшись от собственного прошлого — от всего того, чего ему удалось достичь за последние шесть лет… Он кружил по кварталу, словно безмозглый мальчишка из романов Таркингтона²³⁷; всякий раз, когда он поворачивал за угол, и здание студии оказывалось вне его поля зрения, он начинал нервничать и прибавлял шагу: а вдруг именно сейчас, когда он не видит, Розмари уже вышла на улицу и садится в такси? Здешние места не очень-то располагали к веселью. Рядом со студией находился магазин, на вывеске которого красовалась надпись: «1000 chemises»²³⁸. Всю его витрину занимали рубашки — с галстуками и без. Одни из них были сложены кипами, другие висели на тремпелях, а третьи просто лежали, с нарочитой небрежностью брошенные на подоконник. 1000 рубашек — поди сосчитай! Идя по улице, Дик машинально читал надписи: «Papeterie»²³⁹, «Pâtisserie»²⁴⁰ «Solde»²⁴¹, «Réclame»²⁴². А вот и киноафиша: все желающие приглашаются на просмотр фильма «Déjeuner de Soleil»²⁴³ с Констанс Толмадж в главной роли! Однако затем ему почему-то всё чаще стали попадаться малоутешительные вывески вроде «Vétements Ecclésiastiques»²⁴⁴, «Déclaration de Décès»²⁴⁵ и «Pompes Funèbres»²⁴⁶. Ясное дело, жизнь и смерть!

Он прекрасно знал, что поступок, на который он решился, в конечном итоге перевернёт всю его жизнь. Уже одно появление его здесь идёт вразрез со всеми исповедуемыми им принципами. Да что там говорить, даже в глазах самой Розмари он от этого не выиграет, а проиграет! Она считает его чуть ли не воплощением всех добродетелей — и вдруг он без предупреждения является сюда, чтобы за ней шпионить! По какому, спрашивается, праву? Однако истинное объяснение его казалось бы странных действий лежало совершенно в иной плоскости, нежели неписаные законы светской жизни: ибо сегодня одетый по последнему писку моды Дик Дайвер пришёл сюда воздать должное вещам, от которых невозможно отречься. Он вдруг понял, что все эти годы они продолжали незаметно жить в его памяти. И пусть каждая из облегающих его запястья манжет уже сама по себе есть совершенство! И пусть рукава его пиджака точно повторяют форму рукавов рубашки, а воротник сидит как влитой! И пусть, подстригая его рыжие волосы, модный парикмахер превзошёл самого себя, а его маленькому изящному портфельчику позавидовал бы любой денди²⁴⁷! Всё это отныне не имеет для него никакого значения. Его привёл сюда тот самый порыв, который в своё время заставил другого смертного, облачившись во власяницу и посыпав голову пеплом, пойти и встать пред храмом в Ферраре²⁴⁸!

Глава 21

Однако, простояв в одиночестве минут сорок, Дик вопреки собственному желанию нежданно-негаданно обзавёлся собеседником. Надо же было такому случиться как раз тогда, когда он менее всего на свете хотел вообще кого-либо видеть! Впрочем, это скорее не исключение, а правило — эдакий закон подлости… Порой, чувствуя себя более уязвимым, чем обычно, он так ревностно охранял неприкосновенность своего внутреннего мира, что иной раз это оборачивалось против его собственных интересов. В таких случаях он уподоблялся актёру, который, исполняя свою роль слабее, чем от него ожидают, тем самым вызывает к себе повышенное внимание зрителей и заставляет их самостоятельно, основываясь уже на собственном эмоциональном опыте, восполнять пробелы. Увы, нечто подобное мы можем наблюдать, когда люди, как нередко случается, отказывают в сострадании тем, кто действительно в нём нуждается, и приберегают его для тех, кто умеет самым бессовестным образом играть на естественной человеческой склонности испытывать жалость.

Надо полагать, именно в таком ключе стал бы анализировать эту случайную встречу и сам Дик — не будь он во власти эмоций! Когда он в очередной раз мерил шагами Rue des Saintes Anges, с ним вдруг заговорил какой-то американец. На вид ему было лет тридцать, а чуть заметная, но явно зловещая ухмылка на продолговатом лице тотчас выдавала в нём если не убийцу, то как минимум мошенника! Странный тип попросил прикурить, и, выполняя его просьбу, Дик сразу разглядел в нём типичного представителя той одновременно отталкивающей и притягательной породы людей, к которой он с неугасающим интересом присматривался с ранней юности. Чаще всего этих праздношатающихся господ можно встретить в табачных лавках, где они, бесцеремонно облокотившись о прилавок, часами наблюдают за покупателями — и бог весть, что у них при этом на уме! Их постоянной средой обитания являются гаражи, где они без лишнего шума творят тёмные дела, а также парикмахерские и фойе театров. По крайней мере, именно такого рода ассоциации возникали при их виде у Дика. Иногда такие лица попадаются на наиболее смелых карикатурах Тэда249 — ещё подростком Дик нередко с опаской пытался заглянуть за ту едва различимую, но казавшуюся совсем близкой черту, за которой кончалась обыденность и начинались леденящие душу тайны преступного мира.

— Ну что, дружище, как вам Париж?

Не дожидаясь ответа, новый знакомый зашагал рядом с Диком.

— Кстати, вы откуда будете? — запросто спросил он.

— Из Буффало.

— А я из Сан-Антонио²⁵⁰. Да только не был там с самой войны…

— Вы воевали?

— Ну да, было дело. Восемьдесят четвёртая дивизия²⁵¹ — слыхали про такую?

Вырвавшись на пару шагов вперёд, странный тип бросил на Дика откровенно угрожающий взгляд.

— А вы, приятель, здесь живёте? Или с визитом?

— С визитом.

— И в каком вы отеле?

Усмехнувшись про себя, Дик подумал, что этот головорез, похоже, надумал сегодня ночью ограбить его номер. Однако мысли его были самым беспардонным образом угаданы!

— Такому силачу, как вы, дружище, меня бояться нечего! Конечно, здесь полным-полно всяких жуликов и бандитов. Все они только и ждут, как бы подловить где-нибудь богатенького американского туриста — и ободрать как липку! Но я — совсем другое дело…

Видя, что разговор не предвещает ничего интересного, Дик остановился.

— Ну что ж, как я вижу, вы свободно располагаете временем…

— Не скажите, приятель! У меня здесь своё дело!

— Что вы говорите?! И в чём же его суть?

— Я продаю газеты.

«Вот те на! — изумился про себя Дик. — Уголовная рожа — и вдруг такой скромняга!»

— Да вы не думайте! — видя отразившееся на его лице удивление, поспешил добавить его новый знакомый. — Я в прошлом году неплохо подзаработал. Знаете, я брал эту самую, как бишь её, «Санни Таймс»252 по шесть франков и потом сбывал по десять. А то и по двенадцать!

Затем, достав из внутреннего кармана пиджака изрядно потёртый бумажник, он извлёк оттуда на свет божий пожелтевшую газетную вырезку и с гордостью протянул её своему новоиспечённому «корешу». Это была карикатура, изображавшая толпу американцев, спускающихся по сходням²⁵³ гружёного золотом парохода.

— Двести тысяч! За одно лето они оставляют здесь свыше десяти миллионов…

— Скажите, а что вас привело в Пасси?

Его приятель опасливо огляделся.

— Кино! — сделав страшные глаза, зловеще прошептал он. — Здесь неподалёку есть американская киностудия. Они ищут парней, которые говорят по-английски. Вот я и жду, когда закончатся съёмки…

Отвязался от него Дик быстро и решительно.

Очевидно, Розмари покинула студию либо пока он кружил по кварталу, либо ещё до его приезда. Судорожно затиснув в руке только что купленный металлический жетон, он зашёл в стоявшее на углу бистро. Здесь, в мрачных потёмках, рядом с кухней и зловонным туалетом, был телефон. Он должен был позвонить в отель «Roi George». «Слышь, дружок, так и задохнуться недолго! — сказал он себе, пытаясь унять участившееся дыхание. — Синдром Чейна-Стокса!²⁵⁴» Но все эти уловки с самоиронией лишь усугубляли его страдания. Набрав номер, он прислонился к стене и, чтобы хоть немного отвлечься, принялся, держа трубку, рассматривать посетителей. Минуты через три он услышал тихий, едва узнаваемый голос:

— Алло!

— Розмари! Это Дик. Я решил, что должен вам позвонить.

Молчание. И вдруг — о счастье! — приветливо и звонко:

— Ах, как я рада!

— Я хотел встретиться с вами на студии. Собственно, я сейчас в Пасси, здесь рукой подать… Я собирался пригласить вас на прогулку в Булонский лес²⁵⁵.

— Ах, как жаль! И зачем я почти сразу уехала?

Снова молчание.

— Розмари!

— Да, Дик?

— Послушайте, я, похоже, потерял из-за вас голову. А когда убелённый сединами старец теряет голову из-за такой, как вы, крошки, ничем хорошим это кончиться не может!

— Господи, Дик, какой вы старец?! Вы ещё мальчишка!

— Розмари!

Опять молчание. Наткнувшись взглядом на уставленную бутылками полку, он, вновь тщетно пытаясь успокоиться, принялся читать надписи на этикетках: отард²⁵⁶, ром Сент-Джеймс²⁵⁷, «Мари Бриззар»²⁵⁸, пунш «Оранжад»²⁵⁹, «Фернет-Бранка»²⁶⁰, «Ляфон-Роше»²⁶¹, арманьяк²⁶²… Похоже, здесь было собрано всё худшее, чем травят себя французы.

— Скажите, вы одни?

«Вы не против, если я опущу штору?»

— Разве у меня кто-то бывает?

— Простите… Видите, я уже заговариваюсь… Просто я собирался было к вам зайти…

Молчание, затем вздох и ответ:

— Это моё самое заветное желание!

Он живо представил, как она сейчас сидит за столом и молча держит трубку, а где-то высоко над ней плывут тихие звуки доносящейся из коридора музыки:

Давай сегодня, мой родной,

За чаем встретимся с тобой!

Ты только мой, я лишь твоя —

А что для счастья надо?!

Ему вспомнилось, как во время поцелуя с её лица осыпалась пудра, и он увидел под ней смуглую кожу; вспомнилось, как влажны были её прилипшие ко лбу волосы, как хрупки и податливы плечи… А ещё вспомнилось, как он снова и снова склонялся над её лицом в предвкушении блаженства…

«С этим определённо надо что-то делать!» — сказал он себе. Через минуту он уже вышел из бистро и, не слишком задумываясь о том, к Мюэт или в противоположном направлении лежит его путь, торопливо шагал по улице. Одной рукой он крепко сжимал ручку портфеля, а в другой держал, словно разящий меч, свою великолепную трость.

Тем временем Розмари, положив трубку, дописывала письмо матери:

«… и хотя у меня не было возможности долго с ним общаться, он произвёл на меня довольно приятное впечатление. Похоже, что я в него влюбилась (конечно же, более всех людей на свете я люблю Дика Дайвера, но вы поняли, мама, что я хочу сказать). Он и вправду намерен снимать картину и в самое ближайшее время отправляется с этой целью в Голливуд. Думаю, нам тоже пора уезжать. Получив переадресованное Вами письмо, я смогла отыскать в Париже Коллиса Клэя. Он очень милый, но, честно говоря, я мало с ним общалась, потому что почти всё своё свободное время я провожу с Дайверами. Лучше них нет никого на свете! Сегодня я не совсем хорошо себя чувствую и поэтому принимаю то лекарство, которое вы мне дали, хотя мне кажется, что без него можно было бы и обойтись. Ах, мама, разве возможно пересказать в письме всё, что здесь происходит?! Не буду даже пытаться. Уж лучше я расскажу Вам всё при встрече! Умоляю Вас: как только Вы получите моё письмо, пожалуйста, отбейте мне телеграмму! Сообщите, приедете ли Вы ко мне в Париж или лучше я вместе с Дайверами возвращусь к Вам на Ривьеру?»

В шесть часов Дик зашёл к Николь.

— Ну что, какие планы на вечер? — осведомился он. — Я предлагаю отдохнуть: поужинаем здесь, а потом сразу в Лувр²⁶³!

— Не возражаю, — ответила она. — Пусть будет по-твоему… Я недавно звонила Розмари, но она сказала, что будет ужинать у себя в номере. Эта жуткая история с выстрелами… Похоже, она всем нам испортила настроение.

— Лично мне нет, — возразил Дик. — Николь, радость моя! Если ты не устала, то давай сегодня устроим себе маленький праздник! Иначе, вернувшись домой, мы с тобой потом будем целую неделю жалеть, что не видели Буше²⁶⁴! Поверь, уж лучше что-то делать, чем без конца грустить…

А вот этого уже говорить не стоило. Он было осёкся, но Николь тут же безжалостно подхватила:

— О чём же грустить?

— О судьбе Марии Уоллис.

Так или иначе, решено было идти в Лувр. Заполнять всё своё свободное время развлечениями стало их семейной традицией, а отказываться от светских мероприятий под предлогом усталости они считали чуть ли не признаком дурного тона. По их мнению, такой подход не только обеспечивал им множество положительных эмоций в течение дня, но и дисциплинировал их в вечерние часы. Когда же они чувствовали, что больше не в состоянии выдерживать этот бешеный ритм, и им всё же приходилось отменять очередной пункт программы, они предпочитали ссылаться при этом на чужую усталость — лишь бы только не сознаваться в своей собственной! Уже покидая отель, они — красивейшая пара в Париже! — тихонько постучались в номер Розмари, но ответа не было. Решив, что она спит, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Сперва они заглянули в бар Фуке²⁶⁵, где выпили вермуту²⁶⁶ с горьким пивом, а затем — затем их с головой захлестнула тысячеголосая суета летнего парижского вечера.

Глава 22

Николь проснулась поздно. От долгого сна её роскошные ресницы слиплись, и прежде, чем открыть глаза, она ещё шептала что-то во сне. Дика в комнате не было. Лишь через минуту она поняла, что её разбудил стук в дверь.

— Entrez!²⁶⁷ — крикнула она, но никто не вошёл. Тогда она накинула пеньюар и сама открыла дверь. В коридоре стоял полицейский.

— Мне необходимо видеть мистера Афгана Норта, — учтиво поприветствовав её и войдя в номер, сказал он.

— Кого? Ах, да! Мне очень жаль, но его здесь нет. Он уехал в Америку.

— Простите, мадам, но когда?

— Вчера утром.

Страж порядка покачал головой и сурово погрозил ей пальцем.

— По нашим сведениям, не далее как вчера вечером он был в Париже. Им был снят номер в этом отеле, однако самого его там нет! Мне сказали, что он может быть здесь.

— А я считаю, что всё это сущий бред! Вчера вечером мы проводили его на поезд.

— Как бы там ни было, у нас есть свидетели, готовые подтвердить, что сегодня с утра лицезрели его здесь воочию. Более того, эти люди говорят, что видели документы, подтверждающие его личность. Что вы на это скажете?

— Но мы действительно не имеем обо всём этом ни малейшего понятия! — пролепетала изумлённая Николь.

Полицейский призадумался. Он был симпатичный мужчина, но пахло от него дурно.

— А он случайно не у вас ночевал?

— Что вы себе позволяете?!

— Должен вам сказать, мадам, что пару дней назад мы арестовали одного негра. И на этот раз мы уверены, что это именно тот негр, которого мы искали.

— Уверяю вас, я совершенно не понимаю, о чём вообще идёт речь! Да, мистер Абрахам Норт — наш давний знакомый. Но о его повторном появлении в Париже нам решительно ничего не известно!

Полицейский кивнул и закусил верхнюю губу. Ей, похоже, удалось наконец-то его убедить, но он был явно разочарован.

— А в чём, собственно, дело? — спросила его Николь.

Он развёл руками и вздохнул, сложив губы трубочкой. Заметив незаурядную красоту Николь, он уже раздевал её взглядом.

— Дело самое обычное, мадам! Лето, тьма туристов… Мистер Афган Норт стал жертвой ограбления — ну, и заявил в полицию. На днях мы арестовали подозреваемого. Теперь мистер Афган должен явиться в участок, чтобы его опознать, а также предъявить формальное обвинение.

Прекрасно видя, что за мысли у него в голове, Николь поплотнее запахнула свой пеньюар и вежливо, но решительно выдворила незваного гостя восвояси. Затем, в полном замешательстве, она приняла душ и оделась. Видя, что скоро уже одиннадцать часов, она решила позвонить Розмари. Однако та не отвечала, и тогда Николь набрала номер администратора. От него ей удалось узнать, что Эйб Норт и в самом деле не далее как сегодня утром, в половине седьмого, снял номер в отеле, однако фактически его не занимает. Надеясь, что Дик, возможно, в курсе событий, она решила подождать его в гостиной. Просидев полчаса без дела, Николь заскучала и решила выйти развеяться. Однако в тот самый момент, когда она уже взялась за ручку двери, раздался телефонный звонок. Звонил администратор:

— Вас желает видеть месье… то есть мистер Крошоу, чернокожий.

— Что ему надо?

— Он говорит, что знаком с вами и с doctaire²⁶⁸. Как я понял из его слов, некий месье… то есть мистер Фримэн, человек, находящийся в дружеских отношениях со многими влиятельными лицами, арестован и находится в полицейском участке… Он говорит, что это вопиющая несправедливость и что прежде, чем его самого арестуют, ему необходимо поговорить с месье… мистером Нортом.

— Мы не имеем ко всему этому ни малейшего отношения! — решительно заявила Николь и, словно желая раз и навсегда отмести от себя все подозрения в причастности к столь сомнительной авантюре, бросила трубку. Лишь сейчас, узнав о загадочном возвращении Эйба, она по-настоящему поняла, как устала от его постоянных запоев. Выбросив его из головы, она отправилась к портнихе и, встретив там Розмари, предложила ей вместе заняться покупками. Взяв такси, они поехали на Rue de Rivoli²⁶⁹. Там, бродя со своей «подругой» среди бесчисленного множества пестреющих всевозможными безделушками витрин, неизменно доверявшая вкусу Николь Розмари купила по её совету для матери украшенный бриллиантом кулон, а для сотрудников студии в Калифорнии — множество галстуков и новомодных портсигаров²⁷⁰. Сама же Николь купила своему сыну целую армию греческих и римских солдатиков — более чем за тысячу франков! И снова они по-разному тратили деньги, и снова, наблюдая за тем, как это делает Николь, Розмари была в восторге. В каждом шаге Николь сквозила уверенность, что деньги, которые она тратит — её собственные. Розмари же до сих пор всё никак не могла избавиться от чувства, что вся окружающая её теперь роскошь есть результат произошедшего в её жизни чуда, и ей казалось, что те огромные по её меркам деньги, которыми она располагает, взяты ею в долг, а потому и тратить их ей следует крайне осмотрительно.

И всё же как приятно было делать покупки за границей, в залитом солнцем городе! Как приятно было чувствовать себя бодрыми и отдохнувшими! Розовый румянец и счастливый блеск в глазах были верными признаками переполнявшего их ощущения счастья. Как приятно было сознавать юную красоту своих обнажённых рук и ног и, грациозной походкой шествуя из одного отдела в другой или дотягиваясь до самой верхней полки за понравившимися товарами, ловить на себе восхищённые мужские взгляды!

Вернувшись в отель и встретив там по-утреннему свежего и подтянутого Дика, они одновременно ощутили по-детски чистую радость!

Оказалось, что он только что говорил по телефону с Эйбом. Разговор их, однако, вышел весьма сумбурным, и похоже было на то, что Эйб с самого утра по непонятной причине где-то скрывается.

— В жизни не приходилось выслушивать за один раз столько бреда! — сказал Дик.

Как оказалось, он был вынужден вести разговор не только с самим Эйбом, но ещё и с добрым десятком его знакомых. По очереди передавая друг другу трубку, все эти господа каждый раз говорили примерно одно и то же:

— Короче, доктор, здесь один ненормальный тип рвётся с вами потолковать. Говорит, что может предоставить ценные сведения. Да заткнёшься ты наконец или нет?!

— Эй, вы, как вас там зовут, в общем… Да дайте же наконец переговорить с человеком! В общем, ваш друг, похоже, здорово отличился, и ему пора сваливать… Моё личное мнение таково, что у него, похоже, имеет место быть…

Однако в этот момент в трубке послышались какие-то нечленораздельные звуки, вследствие чего «личное мнение» говорившего так и осталось тайной.

И всё же буквально через минуту кому-то из «друзей» Эйба удалось блеснуть:

— Я уверен, что это непременно заинтересует вас как психолога!

Ещё через пару минут таинственная личность, которая изрекла сей перл, в конце концов завладела-таки повторно телефонной трубкой; однако, несмотря на столь многообещающее начало, дальнейшая импровизация не удалась — по-видимому, узнать, каким именно образом вся эта идиотская ситуация может заинтересовать его как психолога или как человека, сегодня Дику Дайверу было не суждено. Далее переговоры протекали примерно в следующем русле:

— Алло!

— Ну?

— Ну, алло…

— Вы кто такой?

— Ну…

Вдруг рядом с очередным говорящим кто-то глупо захихикал.

— А кому смешно, пусть сам берёт трубку и про всё договаривается!

Было ясно, что на другом конце провода происходит какая-то непрестанная возня. Трубку то и дело роняли, а среди общего галдежа порой можно было разобрать отрывочные восклицания типа «Ах, ну что вы, Мистер Норт!» Лишь иногда Дику удавалось расслышать голос Эйба. Затем кто-то резко выхватил у очередного оратора трубку и громко, отчётливо сказал:

— Послушайте, если вы и в самом деле считаете себя другом мистера Норта, то будьте любезны подъехать и отсюда его забрать!

В эту минуту, наконец, вмешался Эйб. Возвысившись над поднятой вокруг его персоны суетой, он сурово и торжественно отвешивал слова — ни дать ни взять герой какого-нибудь сомнительного приключенческого опуса!

— Дик, я поднял на Монмартре²⁷¹ негритянское восстание. Сейчас мы идём освобождать из тюрьмы Фримэна. Если к тебе придёт… Алло, ты меня слышишь? Если к тебе придёт негр из Копенгагена²⁷² и скажет, что он торгует ваксой… Если к тебе кто- нибудь придёт…

Но вновь поднявшийся гул не дал ему договорить.

— Как ты оказался опять в Париже? — спросил Дик.

— Понимаешь, когда я приехал в Эврё273 и увидел тамошний собор²⁷⁴, меня заинтересовал вопрос о его сходстве с Сен-Сюльпис. Поэтому я сел на самолёт и вернулся. Оттуда ведь до Парижа рукой подать… Но это дело случая. И барокко²⁷⁵ здесь ни при чём! А вообще меня больше всего вдохновляет Сен-Жермен²⁷⁶. Ради бога, подожди минуту, я позову chasseur²⁷⁷…

— Не смей даже думать!..

— Скажи, а Мэри уехала? Всё нормально?

— Да.

— Дик, мне бы очень хотелось, чтобы ты поговорил по душам с одним весьма и весьма достойным человеком. Я встретил его здесь сегодня утром… Он сын морского офицера. Объездил всех врачей Европы… Позволь, я скажу тебе о нём пару слов…

Однако в этот момент Дик положил трубку, что было с его стороны как минимум чёрной неблагодарностью. В самом деле, когда ещё ему удастся заполучить в своё распоряжение столь богатый и разнообразный материал для профессионального роста?!

— А знаете, когда-то Эйб был таким славным! — поделилась с Розмари Николь. — Таким славным… Давным-давно, сразу после нашей с Диком свадьбы — как жаль, что вы не знали его в те годы! — он, бывало, приезжал к нам и оставался на месяц, а то и больше… Ну, а мы к нему так привыкли, что он нисколько нас не стеснял. Мы почти не замечали его присутствия. Он облюбовал нашу библиотеку — сидел там целыми днями. Обычно он на немой клавиатуре278 упражнялся— и не мог оторваться! Иногда играл для нас, если мы его просили… Дик, а ты помнишь ту горничную? Она считала его привидением! А он, бывало, подстережёт её в прихожей: «Ку-ку!» Как-то раз мы за это «Ку-ку!» целым сервизом поплатились, но разве возможно было злиться на Эйба?!

Выходит, ещё тогда каждый день был для них праздником! Слушая Николь, Розмари живо воображала себе их полную развлечений жизнь и завидовала их веселью. Как же непохоже всё это было на её собственные трудовые будни! Довольно смутно представляя себе, что такое свободное время, она, как все трудоголики, тем не менее считала его чуть ли не наивысшим благом. Она была уверена, что свободное время — это долгожданный отдых, и ей было невдомёк, что в действительности Дайверы по-настоящему отдыхают ещё меньше, чем она сама!

— Честно говоря, я никак не могу взять в толк, почему он так изменился, — сказала Розмари. — Что заставляет его пить?

— Так, должно быть, повелось в наше время: чем ты талантливее, тем быстрее ломаешься! — философски ответила Николь и покачала головой, как бы давая понять, что её вины здесь нет.

— А по-моему, так было всегда! — заявил Дик. — Либо ты превращаешься в посредственность, либо вся твоя жизнь — это непрерывный стресс! Вот многие и не выдерживают…

— Мне кажется, всё намного сложнее, — считала своим долгом возразить Николь; её раздражало, что Дик смеет перечить ей в присутствии Розмари. — Взять, к примеру, Фернана Леже²⁷⁹. Кто станет отрицать его талант? Но он же не шляется с утра до ночи в стельку пьяным! И почему это одни только американцы спиваются?

Возможных вариантов ответа на этот вопрос было так много, что лучшим из них Дик почёл молчание. Пусть лучше эта скользкая тема повиснет в воздухе, пусть Николь хоть немного помучается неопределённостью, пусть сама додумает то, о чём он молчит! Странно, как очевидны стали для него в последнее время её недостатки! Ни разу в жизни ему не приходилось видеть более красивой и элегантной женщины. Никто в целом мире не сделал для него так много, как она. И всё же, заранее предчувствуя неизбежное столкновение, он просто вынужден был к нему готовиться. Именно поэтому он буквально на глазах становился всё более суровым и молчаливым. Не в его правилах было прибегать к самообману, и потому сегодня ему было стыдно перед самим собой за то, что вчера он пытался тешить себя иллюзией, будто Николь почти ни о чём не догадывается и считает его интерес к Розмари всего лишь отвлечённым любованием. На самом деле составить себе более или менее верное представление об образе мыслей собственной жены было свыше его сил. И потому он был решительно не в состоянии объяснить, что заставило её вчера в Лувре целых три раза повторить, что, дескать, Розмари — «ещё сущее дитя»…

Все трое решили завтракать внизу. Обилие ковров создавало здесь атмосферу особого уюта, а неслышно ступающие официанты были совсем не похожи на вчерашних — тех, что, остервенело носясь по залу и гремя посудой, с излишней поспешностью выставляли заказанные проживающими здесь толстосумами дорогие блюда на те самые столики, за которыми всего лишь полчаса назад доедали свои собственные скудные порции. Здесь было много американцев; приходя сюда целыми семьями, они нередко переглядывались с сидящими неподалёку соотечественниками и завязывали знакомства.

Дайверы и Розмари не сразу поняли, что за люди расположились за соседним столиком. Суетливый и услужливый, чем-то напоминающий секретаря молодой человек и два десятка женщин. Их нельзя было назвать ни молодыми, ни старыми. Также трудно было сказать, к какому они принадлежат сословию. И всё же наблюдая за тем, как они между собой общались, можно было с уверенностью сказать, что их объединяет нечто неизмеримо большее, нежели просто желание приятно провести время. Они не были похожи ни на жён занятых на какой-нибудь деловой встрече предпринимателей, ни, тем более, на туристок.

Вознамерившийся было сострить в их адрес Дик вовремя прикусил язык. Повинуясь своей интуиции, он подозвал официанта и попросил его узнать, кто это такие.

— Матери героев войны, сэр, — объяснил тот. — Ну, эти, которые с золотыми звёздами²⁸⁰…

Все трое тихо ахнули. Глаза Розмари наполнились слезами.

— Должно быть, и вдовы тоже, — сказала Николь, заметив среди них несколько совсем ещё молодых.

Когда подали вино, Дик снова бросил взгляд в их сторону. В отличие от большинства присутствующих в зале, они были чужды суеты. Держались они с редким достоинством, а на их лицах вместо тоски и скорби он прочёл непоколебимую веру! Они воплотили в себе лучшие черты старшего поколения. Эти простые женщины приехали сюда, чтобы оплакать своих погибших сыновей. Свои невосполнимые потери… Какими же ничтожными показались ему перед лицом их трагедии его собственные заботы и тревоги! Мгновение — и вот уже шалунишка Дик сидит вместе со своим четвероногим любимцем Мосби у отца на коленях и даже не представляет себе, какие страсти кипят в его огромной стране! С трудом оторвав взгляд от матерей и вдов, он обернулся к Николь и Розмари. Две женщины, перевернувшие его жизнь! Вот он, тот новый мир, в который он верил!

«Вы не против, если я опущу штору?»

Глава 23

Тем временем Эйб Норт ещё с девяти часов находился в баре отеля «Риц». Явившись сюда в поисках убежища, он некоторое время просто сидел и наблюдал, как в открытые настежь окна бьёт яркий свет, и от насквозь пропитанных табачным дымом ковров и подушек столбом поднимается пыль. По коридорам то и дело носились chasseurs. Они казались Эйбу чем-то вроде витающих в небесных сферах ангелов. Располагавшийся напротив дамский бар был словно кукольный домик! Даже не верилось, что в послеобеденные часы он вмещает такие толпы народу…

Знаменитый бармен Поль всё ещё опаздывал, но пользующийся ничуть не меньшей популярностью Клод при виде Эйба тотчас бросил пересчитывать оставшиеся с вечера бутылки и, чувствуя, что любые слова изумления будут сейчас неуместны, молча налил ему похмелиться. Эйб присел на стоявшую у стены скамейку. После второго стакана ему полегчало, и он решил сходить к цирюльнику побриться. Вернувшись, он увидел, что приехал Поль. Из скромности оставив на Бульваре Капуцинов281  свой роскошный, созданный по его собственному проекту автомобиль, он как раз направлялся к бару. Обрадовавшись, как всегда, Эйбу, он подошёл к нему поговорить.

— А я сегодня утром должен был плыть в Штаты, — сообщил ему Эйб. — Ну, то есть, вчера утром. Короче, я не помню…

— Что же вам в таком случае помешало? — поинтересовался Поль.

Почесав в затылке, Эйб тотчас же выдал гениальную версию:

— Понимаете, некоторое время тому назад, листая «Либерти»²⁸², я случайно наткнулся на одну весьма и весьма увлекательную повесть. Её печатают частями. И вот сижу я уже в своём поезде и вдруг вспоминаю, что здесь, в Париже, буквально сегодня поступит в продажу следующий номер. И до меня доходит, что если я сяду на пароход, то не видать мне продолжения как своих ушей…

— Должно быть, хорошая повесть.

— Нет слов!

Едва заметно усмехнувшись, Поль облокотился на стойку и задумался.

— Послушайте, если вы и вправду намерены вернуться в Штаты, то я считаю своим долгом сообщить вам, что буквально завтра на пароходе «Франция» туда отплывают ваши друзья — мистер… Как бишь его? Ну, этот, верзила, да теперь ещё и бородатый… И Слим Пирсон.

— Так значит, Пирсон и Ярдли?

— Точно, мистер Ярдли. Они с мистером Пирсоном могли бы составить вам компанию.

Поль принялся было протирать стаканы, но Эйбу явно хотелось поговорить ещё.

— Да мне бы лучше через Шербур²⁸³… Я отправил этим путём свой багаж…

— Ну и что? Вам ведь всё равно получать его в Нью-Йорке! — уже на ходу бросил Поль.

Не сразу уловив заключавшуюся в его словах логику, Эйб был тем не менее счастлив — не столько тем, что в его судьбе принимают участие, сколько тем, что можно и дальше относиться ко всему наплевательски!

Тем временем к бару подтягивалось всё больше народу. Первым появился огромный датчанин, которого Эйб уже где-то встречал. Он занял столик у противоположной стены, и Эйб наверняка знал, что надолго: сначала он закажет себе что-нибудь выпить, потом примется завтракать, потом битый час будет с кем-нибудь болтать или читать газеты — да так и просидит здесь целый день! Эйбу вдруг захотелось дождаться вечера и увидеть, когда же он, наконец, уйдёт. Часов в одиннадцать в баре стали появляться студенты. Бережно неся свои новенькие портфельчики и стараясь не толкаться, они по-быстрому, без лишнего шума занимали свободные столики. Именно в это время Эйб подозвал chasseur и велел ему организовать телефонные переговоры с Дайверами. Однако пока его распоряжение выполнялось, к нему присоединилась целая компания собутыльников, каждый из которых, разумеется, тоже испытывал потребность выговориться, и потому переговоры получились многосторонними. Время от времени мысли Эйба возвращались к Фримэну: он должен пойти и вызволить его из тюрьмы! Но случившиеся тотчас по его возвращении события вызывали у него безотчётный ужас, и единственное, чего ему на самом деле хотелось — это поскорее всё забыть.

К часу дня в бар набилось уже столько народу, что официанты едва справлялись; под нескончаемый аккомпанемент стоявшего в зале гула голосов они трудились не покладая рук. Литры спиртного буквально на глазах превращались в пачки франков:

— Виски с содовой²⁸⁴… Два. Нет, три. Два мартини²⁸⁵ и ещё одно… Тоже три. Может, возьмёте что-нибудь и для себя? Нет? Ну, значит, три и ещё раз три. С вас семьдесят пять франков, Мистер Куортерли. Мистер Шефер больше ничего не брал. В последний раз брали вы… Как вам будет угодно. Благодарю вас, сэр!

Вернувшись с очередной порцией виски к своему столику, Эйб увидел, что его место занято. Ну что ж, он может и постоять. Слегка пошатываясь, он отошёл в сторону и там, подальше от толчеи, завёл беседу с одним из своих новоиспечённых «друзей». В это время в зал ворвался чей-то терьер²⁸⁶ и, носясь как угорелый вокруг Эйба, запутал его своим поводком. Высвобождаясь, Эйб умудрился не потерять равновесия да ещё и с удовольствием выслушал от хозяина собаки кучу извинений! Тот пригласил его вместе отобедать, но Эйб отказался. Подходит час икс, объяснил он. Час великих свершений. Постояв ещё минут десять, он заявил, что ему пора. Затем, откланявшись так изысканно, как умеют лишь прошедшие многолетнюю выучку лакеи, недавно отмотавшие очередной срок рецидивисты и, разумеется, настоящие алкоголики, он обернулся и увидел, что бар почти пуст. По-видимому, «час икс» миновал так же быстро, как и наступил.

Заметив, что датчанин и его друзья заказали себе ланч, Эйб последовал их примеру. К пище, однако, он почти не притронулся, предпочтя просто сидеть и, наслаждаясь вновь наступившей тишиной, перебирать в памяти счастливые мгновения своей жизни. Он был настолько пьян, что уже не отличал прошлое от настоящего, а настоящее — от будущего. Попеременно всплывающие в памяти события заслонили от него и неприглядную реальность дня сегодняшнего, и закономерным образом вытекающие из неё отнюдь, увы, не радужные перспективы. Предаваясь воспоминаниям, он вовсе не сожалел о том, что всё лучшее — в прошлом. Наоборот, он на полном серьёзе радовался тому, что всё это ожидает его, как ему казалось, в будущем!

В четвёртом часу к нему подошёл chasseur:

— Сэр, вас желает видеть чернокожий по имени Жюль Петерсон.

— Чёрт! Как он меня нашёл?

— Не волнуйтесь, сэр, я подумал, что ещё успею сообщить ему о том, что вы оказали нам честь своим присутствием…

— Но всё-таки как же он пронюхал, что я здесь? — Эйб уронил было голову на стоявшие перед ним стаканы, но тотчас же её поднял.

— Он утверждает, что побывал всюду, куда ходят американцы.

— Ну, так пойдите и скажите ему, что меня здесь нет.

Однако стоило chasseur направиться к выходу, как Эйб тотчас же его остановил:

— Скажите… А можно устроить так, чтобы он зашёл сюда²⁸⁷?

— Позвольте, сэр, я спрошу.

Услышав вопрос, Поль огляделся по сторонам и покачал головой. Затем он подошёл к Эйбу и сказал:

— Мне очень жаль, мистер Норт, но даже ради вас я не имею права сделать исключение…

Тогда, с усилием встав, Эйб покинул, наконец, бар и вышел на Rue Cambon²⁸⁸.

Глава 24

Держа в руке свой миниатюрный кожаный портфельчик, Ричард Дайвер вышел из комиссариата²⁸⁹ седьмого округа. Он оставил там для Марии Уоллис записку, подписав её «Диколь» — именно так когда-то, в первые годы своей любви, они с Николь подписывали письма друзьям и знакомым. Ему предстояло посетить портного, и на душе у него было скверно, потому что всякий раз, когда он заказывал рубашки, вокруг его драгоценной персоны поднималась ужасная, не шедшая ни в какое сравнение с теми жалкими грошами, которые он платил, суета. Попросту говоря, ему было стыдно — стыдно за то, что он обманул ожидания этих полунищих англичан, стыдно за свои утончённые манеры, стыдно за то, что он привык притворяться, будто в его руках ключ к успеху, стыдно за то, что во время примерки на рукаве пришлось переместить сборки… Когда почти со всеми делами было покончено, он решил зайти в бар отеля «Крильон»290 , чтобы выпить там чашечку кофе и пару глотков джину.

Войдя в помещение, он вдруг заметил, что свет сделался неестественно ярок, и только выйдя вновь на улицу, догадался, отчего это: просто наступил вечер! В четыре часа было уже темно, а на Елисейских полях неистовствовал, швыряя на землю тонкие, как папиросная бумага, листья, ветер. Беззащитные, обезумевшие от горя листья! Они, казалось, всё ещё шепчут о лете… Свернув на украшенную аркадами²⁹¹ Rue de Rivoli и пройдя пару кварталов, Дик заскочил на минуту в банк: необходимо было забрать почту. Затем взял такси и велел ехать к Roi George. Нависшие над городом тучи наконец разразились сплошным потоком дождя, а он сидел в потёмках наедине с собой и со своей нежданной, перевернувшей его мир любовью.

Всего лишь пару часов назад в отеле Николь казалась ему в тысячу раз прекраснее Розмари. Мадонна Леонардо²⁹² и смазливое личико с обложки журнала — разве можно сравнивать?! Дождь лил как из ведра, и Дик, в полном смятении от множества обуревающих его страстей, в сотый раз возвращался мыслями к одному и тому же и не видел выхода…

Он застал Розмари, что называется, в расстроенных чувствах. Всё это время она тоже втайне терзалась сомнениями, и хотя прошли уже сутки, она так до сих пор и не смогла собраться с мыслями и прийти к окончательному решению. Она была не в силах преодолеть воцарившийся в её душе хаос. Её собственная судьба казалась ей теперь похожей на старую, разрозненную мозаику²⁹³: она пыталась сложить её, заранее зная, что половина деталей безнадёжно утрачена! Вот какие-то фрагменты её головокружительной карьеры, обрывки надежд… Вот Дик, Николь, мать, режиссёр, с которым она вчера познакомилась, — как бусы на нитке!

Когда Дик постучался в дверь её номера, она, лишь пару минут назад проснувшись, стояла у окна и любовалась дождём. Она вспоминала ливни в Беверли-Хилз²⁹⁵, и в голове у неё сами собой слагались стихи. Услышав стук, она открыла, и отразившееся на её лице изумление тотчас сменилось восторгом! На пороге стоял Он! Он, как всегда, казался ей богоподобным. Она считала его не ведающим сомнений, непогрешимым и незыблемым, чуть ли не вечным! По сути дела, она идеализировала его ничуть не менее, чем малые дети — собственных родителей. Что же касается самого Дика, то ему едва удалось скрыть охватившее его в первый момент чувство разочарования. Лишь после первых слов он словно заново разглядел, как прекрасна её искренняя и безыскусная улыбка, как притягательно юное, напоминающее ещё не вполне раскрывшийся цветок тело. Дверь в ванную была открыта, и он заметил на коврике следы её мокрых ступней.

— Мисс Кинематограф! — как можно более беззаботно сказал он.

Пройдя вглубь комнаты, он положил на комод свой портфель и перчатки, затем прислонил к стене трость. У рта его залегли скорбные складки, но он, собрав волю в кулак, упрямо продолжал делать вид, что ничего не происходит. Вот только на лбу да в уголках глаз у него появились новые морщины — в них, казалось, он прятал свой страх!

— Присядь со мной рядом, я смертельно соскучился! — сказал он ей с нежностью. — Я больше не могу без твоих губ…

Розмари подошла и села к нему на колени. Слушая, как за окнами мало-помалу стихает дождь — кап-кап! — она прильнула губами к созданному её пылким воображением идеалу…

Она подарила ему сразу несколько долгих поцелуев, и каждый раз её лицо расплывалось у него перед глазами… Лаская её, он не переставал восхищаться тем, как нежна и шелковиста её юная кожа, но оттого, должно быть, что красота обладает свойством делать нас лучше, он, тем не менее, всё никак не мог избавиться от чувства вины перед Николь и постоянно ощущал её незримое присутствие.

— Ну, вот и кончился дождь, — сказал он. — Облака уносятся прочь…

Розмари встала и, наклонившись к нему, сказала то, что на самом деле думала:

— Ох, какие же мы с вами притворщики — и вы, и я!

Шагнув к комоду, она взяла свой гребень, но прежде, чем успела поднести его к волосам, раздался стук в дверь. Стучали негромко, но довольно решительно.

Оба они оцепенели от ужаса; тем временем стук повторился, на этот раз уже настойчивее. Вдруг вспомнив, что дверь не заперта, Розмари за одну секунду привела в порядок волосы и кивнула Дику, который тоже не растерялся: в одно мгновение разгладив смятое покрывало, он как ни в чём ни бывало направился к двери!

— …ну что ж, коль скоро ваше самочувствие пока что не позволяет вам бывать в обществе, то я сообщу об этом Николь, и пусть наше прощание с Парижем ознаменуется тишиной…

Однако все эти предосторожности были совершенно напрасны! Нежданные гости Розмари были настолько подавлены свалившимся на них несчастьем, что ни сил, ни желания судить о чужих поступках у них не было. В коридоре стоял потерявший за сутки несколько лет жизни Эйб, а за ним прятался насмерть перепуганный негр.

— Познакомьтесь, это мистер Петерсон из Стокгольма. У него очень серьёзные неприятности, и виноват в этом я! Собственно, мы пришли просить о помощи…

— Идёмте к нам, — сказал Дик.

Розмари хотела было остаться у себя в номере, но Эйб настоял, чтобы она пошла вместе с ними. Жюль Петерсон, невысокий, но вполне пристойный на вид негр — из тех, что с подобострастным видом чистят ботинки республиканцам²⁹⁵ в пограничных штатах²⁹⁶! — уныло побрёл за ними следом.

В ходе разговора выяснилось, что не далее как сегодня утром на Монпарнасе²⁹⁷ последний выступал свидетелем в деле об ограблении Эйба. Отправившись вместе с ним в полицейский участок, Петерсон дал показания в его пользу, подтвердив, что собственными глазами видел, как другой негр, личность которого, однако, тогда ещё предстояло установить, выхватил из рук потерпевшего тысячефранковую купюру. Затем они с Эйбом уже в сопровождении полицейского вернулись в бистро, где всё произошло, и там впопыхах обознались, обвинив в содеянном совершенно другого негра, который тотчас же был арестован, но уже через час отпущен, так как выяснилось, что у него имеется алиби²⁹⁸: его видели на месте происшествия уже после того, как Эйб оттуда ушёл. Тогда полиция, подлив масла в огонь, арестовала известного чуть ли не всему Парижу чернокожего ресторатора Фримэна, все подозрения в отношении которого основывались лишь на том, что перед самым ограблением он зашёл на минуту в насквозь пропитанное винными парами бистро и почти тотчас исчез. В конце концов настоящий преступник всё же был найден, однако особой радости от вторичного появления в его жизни этого зловещего типа Эйб не испытал — и не только потому, что добрых полтора десятка других, таких же мрачных громил-негров, сбежавшись в мгновение ока, принялись кричать, что, дескать, деньги (по их словам, всего лишь пятьдесят франков) Эйб дал их «подзащитному» сам, велев уплатить за напитки!

Короче говоря, Эйб и в самом деле «здорово отличился». В течение одного часа, связавшись с четырьмя чернокожими обитателями Латинского квартала²⁹⁹, он успел безнадёжно погрязнуть в том болоте, которое представляла собой их жизнь, понятия и чувства. Не видя выхода из создавшейся ситуации, он провёл день в страхе: ему то и дело повсюду мерещились незнакомые негритянские лица, и даже телефонная трубка, как ему казалось, говорила вселяющим ужас негритянским голосом!

К чести Эйба следует сказать, что ему удалось обойти без малого всех негров. Единственным, с кем ему всё-таки пришлось иметь дело, стал оказавшийся чужим среди своих Жюль Петерсон. Сполна отведав по его милости «сладкой жизни» в полицейском участке, другие негры начали не без помощи своих друзей за ним охотиться, а он, в свою очередь, счёл себя вправе рассчитывать на то, что мистер Норт его в беде не оставит.

Несколько лет тому назад в Стокгольме Петерсон имел пусть и небольшой, но собственный бизнес: он торговал ваксой. Вскоре, однако, созданная им фирма обанкротилась, и теперь все его активы состояли из запатентованной формулы изобретённого им продукта и небольшого деревянного ящика, в котором хранилось всё оборудование, необходимое для его производства. Но сегодня утром его новый покровитель обещал ему, что поможет наладить производство ваксы в Версале³⁰⁰! Ведь он уже помог своему бывшему шофёру открыть там сапожную мастерскую! Более того, в подтверждение своих слов мистер Норт инвестировал в будущее предприятие двести франков…

Розмари было скучно слушать всю эту ерунду. Оценить по достоинству комизм сложившейся ситуации она не могла — её собственное чувство юмора было для этого слишком утончённым. Изворотливый, как уж, негр с его эфемерным бизнесом, время от времени в панике закатывающий глаза так, что видны только белки, осунувшаяся фигура Эйба, его испитое лицо, в котором она тщетно пыталась разглядеть былое благородство, — как же далеки они были от того, что тревожило теперь её душу!

— Я просить вас дай мне один-единственный шанс, — сказал Петерсон, чеканя и в то же время безбожно коверкая слова (подобную речь нередко можно услышать в колониальных странах³⁰¹). — Разработанный мною технология производства есть предельно прост, а запатентованный мною формула есть золотое дно! Мои конкуренты в Стокгольме хотеть её у меня отнять, но я им не позволить, и тогда… И тогда они меня разорить и изгнать из города!

Внимательно, но без интереса его выслушав, Дик обернулся к Эйбу:

— На твоём месте я бы залёг на дно и для начала хорошенько выспался, — сказал он ему. — На пьяную голову можно только ещё больше дров наломать…

— Неужели ты не понимаешь, что теперь грозит этому человеку?! — горячо возразил Эйб.

— С вашего позволения, я лучше подождать в коридор, — робко проговорил Петерсон. — Возможно, вы не совсем удобно обсуждать моё злоключение в моё присутствие…

Затем, наспех изобразив усвоенное им за время пребывания во Франции подобие поклона, он вышел.

— Похоже, здесь я никому не нужен, — заявил Эйб. С огромным усилием поднявшись на ноги, он медленно, словно старый, насквозь проржавевший товарный поезд, направился к двери.

— Почему же? Целая свора негров тебя ищет! — сыронизировал Дик и добавил: — Мой тебе совет: уходи отсюда, пока не поздно! Если тебе невмоготу, то можно и через бар. Отправляйся в «Шамбор»302 или, если тебе требуется особое внимание, в «Маджестик»³⁰³.

— У вас даже выпить для меня не найдётся?

— Не найдётся! — солгал Дик.

Тогда Эйб с отрешённым видом подошёл к Розмари, чтобы на прощанье пожать ей руку. Он долго пытался сосредоточиться, но всё никак не мог подобрать нужных слов:

— Вы самая… Одна из самых…

Вид его грязных рук вызывал в ней одновременно жалость и отвращение, но выдать хотя бы мимолётным взглядом своё нежелание с ним общаться ей не позволяло воспитание. Вежливо улыбаясь, она изо всех сил старалась делать вид, что пьяный вдрызг, едва держащийся на ногах человек — для неё обычное зрелище. Странно, но к пьяным мы порой относимся с таким уважением, о котором трезвым приходится лишь мечтать! Кто знает, быть может, это пережиток того благоговейного ужаса, который в старину малообразованные люди испытывали перед юродивыми. В обоих случаях первопричиной почтения является страх. В самом деле, разве преступивший все границы дозволенного и не ведающий более запретов человек не внушает опасения? Уж лучше потакать ему во всём, пока он пьян, выполнять все его капризы! А реванш можно взять и позднее, когда он протрезвеет!

— Ну, а если я последую твоему совету, найду себе другое пристанище, возьмусь за ум, отделаюсь ото всех этих негров, отосплюсь, отмоюсь, постригусь и вылью на себя флакон одеколону — можно мне будет зайти к вам на огонёк? — обернувшись к Дику, в последний раз взмолился Эйб.

Дик кивнул, но жест его означал скорее не согласие, а насмешку.

— Боюсь, ты слишком переоцениваешь свои нынешние возможности, — сказал он.

— Я уверен, что будь здесь Николь, она бы не позволила тебе говорить со мной таким тоном!

— Ну, так и быть, приходи! — смягчился, наконец, Дик.

Подойдя к шкафу и выдвинув один из ящиков, он достал оттуда картонную коробку и, открыв её, высыпал на стол целую гору одинаковых квадратных карточек, на каждой из которых была напечатана буква.

— Будем играть в анаграммы!

Эйб посмотрел на карточки с нескрываемым отвращением — как будто ему предложили съесть их вместо бифштекса!

— Какие ещё анаграммы?! Как будто мало всей той чертовщины, которую…

— А по-моему, это просто замечательная игра. Неплохо, кстати, нервы лечит! Берёшь карточки и составляешь из букв слова — любые, кроме слова «виски»!

— А я возьму и составлю «виски»! — протянув руку к карточкам, возразил Эйб. — Ты позволишь мне приходить, если я составлю «виски»?

— Послушай, хочешь по-человечески играть — ради бога! Но с виски должно быть покончено!

Эйб печально покачал головой.

— Да нет уж, спасибо! Раз ты думаешь, что я гожусь лишь на то, чтобы играть в анаграммы, то лучше мне больше сюда не возвращаться! Я буду лишь стоять вам поперёк дороги. Но помни, что сказал однажды Георг Третий³⁰⁴, - добавил он, предостерегающе подняв палец. — «Один пьяный Грант стоит десятка трезвых!»³⁰⁵

И, бросив на Розмари последний отчаянный взгляд своих прекрасных светло-карих глаз, он вышел прочь. Увидев, что Петерсона в коридоре уже нет, он облегчённо вздохнул, после чего, потерянный и бездомный, отправился обратно в «Риц» — спросить у Поля позабытое им название отплывающего в Штаты судна.

Глава 25

Как только он, шатаясь, вышел из номера, Дик и Розмари бросились друг к другу в объятия — увы, лишь на минуту! Тогда они ещё не знали, что Парижу суждено было оставить в их душах неизгладимый след. Решительно всем подробностям этого дня — от случайно брошенной Диком на столе шариковой ручки до пьянящего тепла, исходящего от обнажённой шеи и плеч Розмари — предстояло навеки врезаться им в память. Дик всё никак не хотел выходить из сладкого забытья. Она опомнилась первой:

— Ну что ж, мой юный друг, мне пора!

Он молча стоял, любуясь её удаляющимся лицом, и даже не догадывался, что именно так — грациозно и непринуждённо, а главное, никогда не поворачиваясь к камере спиной! — она завершала почти все свои сцены на съёмочной площадке. Это был один из её профессиональных секретов, и ещё ни один из работавших с ней режиссёров не пытался усомниться в том, что это и есть единственно верный способ покидать место действия любой — вымышленной или реальной — драмы!

Войдя к себе, Розмари тотчас же направилась к столу. Она вдруг вспомнила, что оставила там свой золотой браслет. Он был на месте; рядом с ним лежало неоконченное письмо матери (с недавних пор Розмари взяла за правило писать ей каждый день), и она, набросив на руку, но позабыв застегнуть браслет, задумалась над тем, какими же словами лучше всего будет закончить послание. Но не прошло и двух минут как она, задумчиво скользя взглядом по строчкам, вдруг осознала, что в номере есть кто-то ещё.

Надо полагать, людям свойственно окружать себя множеством вещей, способных преломлять свет. Почти в каждой более или менее прилично обставленной комнате можно увидеть и скрытое лаком дерево, и начищенную бронзу, и серебро, и слоновую кость. Все эти материалы имеют сверкающую поверхность, однако к их блеску обычно настолько привыкаешь, что просто перестаёшь его замечать. Прибавьте к этому ещё добрый десяток всевозможных мелочей: золочёные рамы картин, отточенные карандаши, пепельницы, хрусталь и фарфор — мало кто задумывается о том, что они тоже отбрасывают тени и отражают свет! Однако самое интересное заключается в том, что вся эта повторяющаяся изо дня в день игра света и тени вырабатывает у постоянно живущего в данной комнате человека не менее трудноуловимые, чем она сама, зрительные рефлексы, которые, в свою очередь, создают закрепляющиеся на подсознательном уровне ассоциации, совокупность которых и представляет собой наше восприятие комнаты. В этом наш мозг уподобляется опытному стекольщику, который, сосредоточившись на главной цели своей работы, всё же не выбрасывает кажущиеся бесполезными обрезки — а вдруг пригодятся! Похоже, пригодились эти неосознанно запоминаемые светотени и Розмари — а иначе чем можно объяснить тот факт, что она, не отрывая взгляда от письма, всё же, как она сама потом загадочно выразилась, «поняла», что в комнате что-то изменилось? Всё ещё весьма смутно догадываясь, что же это может быть, но тем не менее повинуясь вдруг овладевшему ею мгновенному порыву, она встала, затем стремительно, как в балете, обернулась — и увидела, что на её кровати во весь рост растянулся мёртвый негр!

Сквозь собственный крик она почти не услышала, как, упав с её руки, брякнулся о стол незастёгнутый браслет. В какой-то момент ей почему-то пришло в голову, что это Эйб Норт. Затем, бросившись к двери, она выбежала в коридор.

Дик был занят своей одеждой. Сняв и тщательно осмотрев перчатки, он бросил их туда, где уже возвышалась куча других — все их предстояло сдать в прачечную. Затем он повесил в шифоньер жилет и пиджак. Для рубашки он взял отдельный тремпель. Это была его маленькая хитрость: «В некоторых случаях бережное обращение с одеждой может с успехом заменить стирку и глажку». Уже успевшая вернуться Николь, держа в руке газету, вытряхивала на неё из кофейной чашки оставленный Эйбом пепел.

— Дик! Дик! Ты только посмотри, что здесь делается! — закричала, ворвавшись в комнату, Розмари.

Дик тотчас бросился в её номер. Склонившись над Петерсоном и обнаружив, что тело ещё не остыло, он первым делом попытался определить, бьётся ли сердце и есть ли пульс. Лицо, измученное и льстивое при жизни, после смерти сделалось озлобленным и жестоким. Здесь же, на ковре, валялась деревянная коробка со щётками и баночкой ваксы, но, судя по болтающемуся на свисающей с кровати ноге старому изношенному ботинку, свою собственную обувь Петерсон не чистил никогда в жизни. По французским законам трогать тело Дик не имел права. Однако, пытаясь развеять возникшие у него определённого рода сомнения, он всё же решился взять мёртвого негра за правую руку и слегка приподнять. Так и есть: на светло-зелёном покрывале виднелись кровавые пятна. Что если они прошли и дальше, на одеяло?..

Закрыв дверь, Дик остановился посреди комнаты и задумался. Вдруг в коридоре послышались тихие шаги. Это была Николь. Подойдя ближе, она негромко позвала его по имени. Тогда он открыл дверь и прошептал:

— Слушай! Пойди к нам в спальню и принеси мне оттуда покрывало! И одеяло тоже… Да смотри, чтоб никто тебя не видел!

Затем, заметив, каким напряжённым стал её взгляд, он поспешил добавить:

— Да не переживай ты так! Негры есть негры… Ну, не поделили там они чего-то — так при чём здесь мы?!

— Скорее бы его отсюда унесли…

Когда Николь вышла, Дик решился поднять тело с кровати. Оно оказалось намного легче, чем он думал. Должно быть, сказалось постоянное недоедание. Стараясь держать его так, чтобы кровь стекала не на пол, а на одежду, он осторожно положил его на пол. Скатав в один рулон одеяло и покрывало, он на цыпочках подошёл к двери, и, чуть приоткрыв её, прислушался. Где-то далеко в коридоре был слышен звон посуды. Затем прозвучало громкое довольное «Merci, Madame!»³⁰⁶. Раздались чьи-то шаги, но, к счастью, они удалялись по направлению к служебной лестнице. Должно быть, официант. Как только вновь стало тихо, в дверях их номера появилась Николь и, прямо в коридоре выхватив из рук Дика окровавленный свёрток, мгновенно впихнула ему точно такой же чистый. Не теряя ни минуты, Дик вернулся в номер Розмари и аккуратно расстелил на её кровати одеяло. Прикрыв его покрывалом, он вытер со лба пот. Ему необходимо было кое-что обдумать. Отвернувшись к окну и глядя, как сгущаются сумерки, он первым делом мысленно обозначил для себя всё то, что сделалось очевидным после осмотра тела. Было совершенно ясно, что один из тех негров, которых полиция арестовала с подачи упившегося до скотского состояния Эйба, выследил объявленного предателем Петерсона и напал на него в коридоре. Спасаясь бегством, несчастный чистильщик чужих башмаков забился в незапертый номер, где и был повален на кровать и зарезан. Не вызывал сомнений и тот факт, что, если оставить всё как есть, подозрение неминуемо упадёт на Розмари, и тогда бедняжке ни за что не отмыться. Слишком свежо ещё в памяти парижан дело Арбакла³⁰⁷. А ведь незапятнанная репутация верной моральным устоям «папиной дочки» — это одно из обязательных условий её контракта!

И тогда Дик решительно засучил рукава. Признаться, рукавов-то как таковых не было, рубашку он снял ещё до прихода Николь и ходил теперь в нижней безрукавке, но была сложившаяся в былые годы привычка. Склонившись над трупом, он ухватил его за шиворот и, толкнув ногой дверь, выбросил в коридор. Затем, придав ему как можно более естественное положение, Дик вернулся в номер Розмари и тщательно пригладил на ковре ворс. Войдя к себе, он тотчас позвонил владельцу отеля:

— Алло, мистер Макбет? Говорит доктор Дайвер. Я по очень важному делу. Надеюсь, нам нет надобности опасаться посторонних ушей?

Слава богу, в своё время он постарался втереться к этому Макбету в доверие… Скольких людей он в себя влюбил — не счесть, но лишь один по-настоящему пригодился!

— Видите ли, сэр, мы с супругой только что вышли из номера и увидели в коридоре мёртвого негра… Нет-нет, в гражданском³⁰⁸… Подождите минутку… Я прекрасно понимаю, какой непоправимый ущерб это может нанести… Да-да, вашему бизнесу… Именно поэтому я и решился вас побеспокоить. Однако я должен просить вас об одолжении… Думаю, будет лучше, если вы не станете упоминать моё имя. Знаете, не хочется оказаться в цепких лапах здешних властей только потому, что мы с Николь первыми увидели труп…

Какая трогательная забота об отеле! Не убедись Макбет всего лишь пару дней тому назад, что именно таков и есть Дик Дайвер, он ни за что бы ему не поверил!

Прибыл Макбет через пять минут. Буквально вслед за ним явились жандармы, однако прежде, чем это произошло, он подошёл к Дику и прошептал:

— Умоляю вас, ни о чём не беспокойтесь! Имена всех наших гостей — это коммерческая тайна! Лишь позвольте мне поблагодарить вас за помощь…

Долговязому нахалу-сержанту он прямо в коридоре сунул такую взятку, что тому оставалось лишь отчаянно дёргать себя за усы. Жадность боролась в нём со страхом и победила. Некоторое время он ещё продолжал что-то чёркать в своём блокноте, затем позвонил в участок. Тем временем в отношении трупа были приняты срочные меры. С удивительной расторопностью, которую сам Жюль Петерсон, будь он жив, как человек деловой непременно оценил бы по достоинству, его останки были перенесены в свободный номер. Мог ли вообразить себе жалкий негр, что после смерти ему предоставят отдельные апартаменты в одном из лучших отелей мира?!

Когда всё закончилось, Дик вернулся к себе.

— Что произошло?! — закричала, увидев его, Розмари. — Неужели в этом городе американцы каждый день отправляют друг друга на тот свет?!

— Боюсь, что это только начало, — ответил он. — А где Николь?

— По-моему, в ванной.

Она подарила ему долгий, исполненный обожания взгляд: он её спас! Воображение рисовало ей страшные картины того, что неминуемо произошло бы с ней, если бы он не вмешался. Слушая его спокойный и уверенный, возвращающий ей самообладание голос, она едва не бросилась перед ним на колени! В её преданном взгляде читалось безудержное желание принадлежать ему душой и телом, однако, протянув к нему руки, она поняла, что он чем-то встревожен. Он бросился в спальню, а оттуда — в ванную. И тогда Розмари услышала доносившийся из глубины комнат крик. Просачиваясь сквозь щели в дверях и замочные скважины, он становился всё громче и громче. Вскоре она стала различать слова, и то, что ей пришлось услышать, настолько не укладывалась в рамки привычного для неё человеческого бытия, что по коже у неё поползли мурашки…

Подумав, что Николь, должно быть, поскользнулась на мокром полу и сильно ушиблась, Розмари побежала вслед за Диком. Однако прежде, чем он схватил её за плечи и, заслонив собой Николь, выставил обратно, она поняла, что всё гораздо ужаснее.

— Ах, это ты! — кричала Николь, уцепившись руками за край ванны. Стоя на коленях, она судорожно раскачивалась со стороны в сторону. — Ты пришёл, чтобы лишить меня спокойствия! Того, последнего, которое ещё оставалось… Иначе зачем ты притащил сюда эти кровавые тряпки?! Хочешь, чтобы я в них ходила? Так мне стыдиться нечего… А знаешь, когда-то в Цюрихе… Когда-то в Цюрихе на Первое апреля³⁰⁹ устроили замечательный праздник. На озере… Там были все такие как я, и я решила тоже пойти… Хотела надеть, как полагается, окровавленное покрывало, но мне не дали…

— Николь, прекрати сейчас же! Николь!

— Но мне не дали, и тогда я закрылась в ванной. А они взломали дверь и притащили мне домино³¹⁰: мол, надевай! Я и надела. А что мне было делать?..

— Да опомнись же ты наконец!

— Я знаю, что ты меня не любишь. Слишком поздно… Я только прошу тебя: не приходи в ванную! Не приноси мне сюда окровавленные одеяла и не заставляй их стирать! Ведь только здесь я могу побыть наедине с собой…

— Николь, ради бога, остановись! Прошу тебя, встань…

Не в силах унять дрожь, Розмари вернулась в гостиную. Уже оттуда она услышала, как оглушительно хлопнула дверь ванной. Теперь она поняла, что видела Вайолет Маккиско в ванной на вилле «Диана»! Зазвонил телефон, и, подняв трубку, она чуть было не разрыдалась от внезапной радости: это был Коллис Клэй! Оказывается, всё это время он дозванивался к ней в номер, но телефон упорно не отвечал, и в конце концов Коллис догадался, что она, скорее всего, у Дайверов.

Через несколько минут он уже ждал её в коридоре.

— Прошу вас, давайте сначала зайдём на минутку ко мне, — сказала она, выйдя из наполнившегося гнетущей тишиной люкса. — Я должна привести в порядок причёску…

Возвращаться в собственный номер одной ей было страшно.

Часть 2

Глава 1

Весной 1917 года, когда доктор Ричард Дайвер впервые приехал в Цюрих, ему было двадцать шесть лет — лучший возраст для мужчины, самый расцвет привольной холостяцкой жизни! Даже война, как сам он тогда считал, была ему нипочём. Он знал: его мозги представляют собой нечто вроде национального достояния, и родная страна ни за что не пустит его на пушечное мясо — по крайней мере, до тех пор, пока не окупит те сумасшедшие деньги, которые вложила в его образование! Правда, годы спустя ему всё же порой начинало казаться, что, хотя призыв и обошёл его стороной, война всё же оставила в его сердце свой губительный след. Вот только что же именно она у него отняла, он так толком и не понял. Тогда, в семнадцатом году, самая мысль о том, что она может хоть как-то его коснуться, казалась ему забавной. Вместо того чтобы рисковать жизнью на передовой, он должен был корпеть над книгами — и втайне этого стыдился. Но в полученном им от американских властей предписании было чётко указано, что он не должен отступать от намеченного плана: сперва завершить учёбу в Цюрихе, а затем вернуться домой и получить учёную степень.

В те дни Швейцария была словно остров. По одну его сторону вздымались грозовые волны, бушевавшие вокруг Гориции³¹¹, а по другую не утихали кровавые водовороты на Сомме³¹² и Эне³¹³. В кантонах³¹⁴ можно было встретить немало раненых, но ещё больше было всяких подозрительных типов, о цели появления которых здесь можно было лишь догадываться. Впрочем, не могли же все те, кто с заговорщицким видом о чём-то шептался в маленьких кафе Женевы³¹⁵ и Берна³¹⁶, поголовно быть ворами и убийцами! Наверняка среди них были и вполне добропорядочные, привыкшие честно вести свой бизнес люди — к примеру, торговцы бриллиантами или даже самые обыкновенные коммивояжеры³¹⁷… Ни для кого, однако, не было тайной, что между двумя пленяющими синевой своих вод озёрами — Боденским³¹⁸ и Невшательским³¹⁹ — день и ночь тянутся навстречу друг другу поезда, битком набитые слепыми, безногими и безрукими — обречёнными калеками, в которых трудно распознать людей! И время от времени их видя, Дик Дайвер не мог притворяться равнодушным… Во всех лавках и пивных были развешаны броские плакаты, изображавшие храбрецов-швейцарцев, защищавших свои границы в 1914 году³²⁰. На них дюжие молодцы и бравые старики свирепо взирали с гор на толпящихся внизу худосочных немцев и французов³²¹. Должно быть, целью всей этой пропаганды было поднятие в здешних краях военно-патриотического духа: дескать, и мирную Швейцарию не пощадила охватившая весь европейский континент лихорадка войны! И ей суждено теперь стяжать свою долю сомнительной славы… Пока бойня продолжалась, плакаты выцвели, и когда во всё это неожиданно вторглась Америка³²², ни одна страна в мире не была ошеломлена так, как её маленькая сестра-республика³²³.

Впрочем, к тому времени доктор Дайвер уже не понаслышке знал, что такое война. В 1914 году он, получив от штата Коннектикут³²⁴ Родсовскую стипендию³²⁵, учился в Оксфорде³²⁶. Вернувшись на родину, он завершил своё образование в университете Джона Хопкинса³²⁷. В 1916 году, опасаясь, что из-за непрекращающихся бомбардировок он может так и не увидеть живым великого Фрейда³²⁸, Дик умудрился оказаться в Вене³²⁹. Вена даже тогда казалась вымершим городом, но он привык довольствоваться малым: раздобыв на последние деньги угля и свечей, он сидел в своей крохотной комнатёнке на Даменштифф Штрассе³³⁰ и писал. Рукопись свою он впоследствии сжёг, однако, будучи восстановленной, она составила основу книги, которую он опубликовал в 1920 году в Цюрихе.

Должно быть, в биографии любого мало-мальски причастного культурных ценностей человека есть своя эпоха великих свершений. Была она и у Дика Дайвера. Не имея ни малейшего понятия о своём исключительном обаянии, он совершенно искренне полагал, что иметь в своём распоряжении целую армию почитателей — это в среде психически полноценных людей не более чем норма. Как раз в тот год, когда он уже собирался уезжать из Нью-Хейвена, кто-то дал ему прозвище: «везунчик Дик». И он это помнил.

— Ах, Дик, чёрт возьми, да ты, похоже, и в самом деле везунчик! — шептал он про себя, неторопливо расхаживая по комнате и глядя, как догорают в очаге последние поленья. — Сокровище валялось у всех под ногами, но до тебя его никто не видел! Один лишь ты догадался поднять его с земли! Молодец, малыш!

Зимой 1917 года с углём начались перебои, и тогда Дик решил предать огню свои книги. Он сжёг более сотни собранных им в годы юности учебников. Бросая в пламя очередной увесистый том, он чувствовал себя победителем. Ещё бы, ведь хранилищем содержащейся во всех этих фолиантах мудрости теперь является его собственный мозг, и если то, что написано в книге, и в самом деле достойно его гениальности, то он сможет с лёгкостью вспомнить и пересказать всё это даже спустя добрый десяток лет! Пяти сотен страниц, по его подсчётам, хватало в среднем на пару часов, но в комнате всё равно царил вечный холод. Решительно искромсав лежавший на полу ковёр, Дик ухитрился соорудить себе из него телогрейку. Надев её, он садился у очага и, углубившись в работу, чувствовал себя счастливейшим из смертных. Здесь, в промозглой комнатушке, ему суждено было познать тихую радость того каторжного, но вдохновенного труда, на который добровольно обрекают себя истинные жрецы науки — ту самую, что более всех других земных радостей сродни райскому блаженству. Тогда он ещё не знал, что до конца идиллии остаются буквально считанные недели.

Надо сказать, за то, что она всё ещё продолжалась, ему следовало благодарить своё железное здоровье. Ежедневные пробежки в Нью-Хейвене и купанье в зимнем Дунае³³¹ — вот когда всё это оправдалось! Комнату он снимал вдвоём с Эдом Элкинсом, вторым секретарём посольства³³², и к ним частенько захаживали две очень симпатичные девушки. Захаживали, но дальше разговоров о погоде дело не шло. В посольстве он тоже почти никого не знал. Собственно, именно общение с Элкинсом и заставило его однажды задуматься над тем, в чём же, если быть честным, состоит его интеллектуальное превосходство над этим умником, который мог назвать по памяти всех лучших футболистов Нью-Хейвена за последние тридцать лет.

«Везунчик Дик должен быть на голову выше этих всезнаек! — сказал он себе. — Ему не годится быть маменькиным сынком; он должен быть закалён и даже слегка потрепан жизнью! Болезнь, разбитое сердце, комплекс неполноценности… Хотя нет, не то всё это, не то! Впрочем, наверное, неплохо было бы отстроить заново какую-нибудь разрушенную житейскими невзгодами часть собственной души… Особенно если бы удалось превзойти при этом то, что было вначале…»

Он частенько посмеивался над собственной привычкой к самоанализу, считая её не более чем одной из издержек своего американского воспитания; по его мнению, всё это было не более чем банальное словоблудие. И всё же он знал, что истинная цена его кажущегося совершенства — это тщательно скрываемая от посторонних глаз ущербность!

«Бедное дитя! — сказала Фея Чёрная Палочка в «Розе и Кольце» Теккерея. — Лучшим подарком тебе будет капелька невзгод!»³³³

Порой в припадке дурного настроения он начинал перед собой оправдываться:

— Я что, виноват, что Пит Ливингстон в самый ответственный момент струсил и спрятался в раздевалке?! Май месяц, праздник, вся страна отбивает чечётку³³⁴, и только мы знай себе носимся как угорелые, ищем повсюду этого придурка, а его и след простыл! Что мне оставалось делать? В конце концов, кто-то ведь должен был получить эту стипендию, раз его не было! Он сам по дурости выпустил её из рук, а я подобрал… Не спрячься он в раздевалке — меня, наверное, в лучшем случае приютил бы старик Элайху³³⁵. Я ведь был почти без знакомств… А Ливингстон… Да что Ливингстон, с него хоть икону пиши! И в раздевалке должен был прятаться не он, а я! И если бы я тогда знал, что у меня есть хотя бы ничтожный шанс, я бы, возможно, так и сделал. А кстати, должно быть, неспроста этот Мерсер всю весну отсиживал задницу в моей комнате! Его было просто не выкурить… Да нет, везунчик Дик, хватит тебе врать! Ты уже тогда прекрасно знал, что шанс у тебя был! И всё же… И всё же зря ты тогда не спрятался, как Ливингстон! Вот если бы ты не победил, а потерпел поражение, ты бы не из учебников знал, что такое внутренний конфликт. А это повыбило бы из тебя спесь и принесло бы немалую пользу!

Однажды после лекций он решился обсудить эту тему с одним юным румынским интеллектуалом. Тот его утешил:

— Слушай, а ты уверен, что он вообще тебе нужен, этот конфликт? Скажем, у Гёте³³⁶ его вообще не было. Ну, то есть, в современном понимании… Кстати, и у Юнга³³⁷ тоже. Понимаешь, Дик, все эти романтические бредни — это не твоё! Философа из тебя не выйдет, ты — исследователь! Твои преимущества — это цепкая память, железная хватка, завидное упорство и особенно здравый смысл. А твой главный недостаток — это неверная самооценка. Знаешь, мне как-то довелось познакомиться с одним умником, который целых два года своей жизни убил на то, чтобы досконально изучить мозг армадилла³³⁸. Он воображал, что таким образом рано или поздно окажется лучшим знатоком мозга этой твари в мире! Я, конечно, предупреждал его, что от всех его изысканий человечеству ни холодно ни жарко. Кому, в конце концов, может понадобиться мозг армадилла?! А когда он, наконец, завершил свою рукопись и отправил её в какой-то научный журнал, там её отказались брать! Как выяснилось, пять лет тому назад кто-то уже успел опубликовать фундаментальное исследование на эту же тему!

В Цюрих Дик приехал с полным набором ахиллесовых пят³³⁹. Разумеется, их было поменьше, чем полагается иметь среднестатистической сороконожке, но всё же гораздо больше, чем можно было обнаружить у его коллег! К примеру, он пребывал в наивной уверенности, что вечно будет здоров и крепок, а также свято верил, что зло в человеческой душе мимолётно, а добро незыблемо. Всё это был самообман, на протяжении столетий укоренившийся в подсознании целого народа, отъявленная ложь, которую те, кому предстояло, продолжая дело своих отцов, осваивать Дикий Запад³⁴⁰, впитывали ещё с молоком матери — дескать, сидевший у двери лачуги волк умчался в чащу! Впрочем, так или иначе, после получения степени Дику Дайверу была предоставлена подобающая его квалификации должность в городе Бар-сюр-Об³⁴¹, где недавно была открыта неврологическая клиника.

Приступив к своим обязанностям, он с ужасом обнаружил, что главной из них является элементарное бумаготворчество! Почти не имея практики, он, тем не менее, всеми силами стремился восполнить этот пробел, продолжая писать — к счастью, свободного времени у него было предостаточно! Буквально в течение трёх месяцев закончив свой первый краткий учебник, он приступил к сбору материала для следующего творения. Весной 1919 года, не слишком огорчаясь по поводу своего смещения с должности, он вернулся в Цюрих.

Всё вышесказанное звучит как биография — и таковой, по сути, является. По ней нельзя определить, готов человек, подобно коротающему однообразные дни в кожевенной мастерской³⁴² в Галене³⁴³ Гранту, откликнуться на зов уготованной ему исключительной судьбы — или нет. Да и горько порой бывает наткнуться на юношескую фотографию того, с кем судьба свела тебя уже в зрелые годы — тогда, когда страстное стремление изменить этот мир к лучшему неизбежно сменяется готовностью простить ему его несовершенство! — и с крайним изумлением взирать на этого совершенно неузнаваемого, решительно чужого тебе бескомпромиссного максималиста с орлиным взором! Однако везунчик Дик и здесь смог избежать незавидной общей участи — и вскоре по возвращении в Цюрих настал его звёздный час!

Глава 2

Апрель выдался на редкость сырым. Над Альбисхорном³⁴⁴ всё тянулись наискосок продолговатые облака, а в низинах стояла вода. Цюрих не был похож ни на один американский город. Проведя здесь в праздности целых два дня, Дик наконец понял, чего ему не хватает: обилия толпящихся зданий! Во Франции все улицы и переулки застроены так густо, что увидеть в просвете между двумя домами линию горизонта можно лишь изредка. Порой, бывало, идёшь себе, идёшь — и не верится, что за серыми стенами вообще существует какая-то другая жизнь! В Цюрихе же всюду были открытые пространства. Стоило поднять взгляд к городским крышам — и где-то вдали над ними, на головокружительной высоте можно было разглядеть горные пастбища³⁴⁵ — там бродили, позвякивая колокольчиками, коровы. А ещё дальше, на фоне тусклого, как на старых рождественских открытках, неба виднелись призрачные горные вершины. Их размытые силуэты таяли, исчезая за облаками. Казалось, что всё здесь неудержимо стремится ввысь. Для Дика Альпы³⁴⁶ и Франция были как небо и земля: здесь, в этом краю замысловатых механических игрушек, фуникулёров³⁴⁷, каруселей и тихого колокольного звона, его постоянно преследовало ощущение незримого присутствия Бога; там, в стране, где виноградные лозы порой растут прямо под ногами, ни о чём подобном не могло быть и речи!

Когда-то, находясь в Зальцбурге, Дик на собственном опыте убедился в том, как сильно могут повлиять на человека вековые традиции музыкального искусства — пусть даже заимствованного или купленного за деньги! Примерно то же самое происходило с ним и здесь. С утра до ночи просиживая в лабораториях здешнего университета³⁴⁸ и закрепляя на практике свои познания в области структуры и функций человеческого мозга, он чувствовал, как постепенно становится другим. Однажды он понял, что больше уже никогда не будет тем дерзким юношей, что всего лишь два года тому назад врывался, бывало, как ураган, в немало повидавшие на своём веку стены Хопкинса и, бросив высокомерный взгляд на исполненный иронии лик стоявшей в вестибюле гигантской статуи Христа, спешил навстречу своим новым свершениям.

Здесь, в Цюрихе, он чувствовал себя скорее кропотливым часовщиком³⁴⁹. Его приоритетами стали усидчивость и точность. И, зная, что без них ему ничего не достичь, он решил остаться в этом городе ещё на два года.

Сегодня, однако, Дик Дайвер решил позволить себе отдохнуть. Он ехал в располагавшуюся неподалёку от Цюрихского озера³⁵⁰ клинику Домлера, где его ожидала встреча со старым другом — вот уже несколько лет трудившимся там в качестве штатного психиатра Францем Грегоровиусом. Франц встретил его на трамвайной остановке. Он был всего лишь на несколько лет старше Дика. Это был на редкость красивый мужчина — Калиостро³⁵¹ с глазами ангела! Родом он был из кантона Во³⁵² и являлся уже третьим представителем славной династии: ещё в те годы, когда о психиатрии как науке слышали единицы, его дед был наставником Крепелина³⁵³. По своей натуре Франц был самолюбив, вспыльчив и недалёк — считал себя великим гипнотизёром! Будь он чуточку позауряднее, из него бы вышел отменный клиницист³⁵⁴.

— Ну что, Дик, как тебе война? — уже по пути в клинику спросил он. — Должно быть, перевернула всю твою жизнь? Или тебе как с гуся вода? Понимаешь, просто я вот сейчас смотрю на твоё лицо и вижу, что оно всё такое же, как раньше — американское. Глупое и беззаботное, я бы сказал… Да только я-то знаю, приятель, что ты далеко не глуп!

— Как ты, должно быть, понял из моих писем, Франц, на фронте я не был…

— Это ещё ничего не значит! У нас здесь лечатся люди, которые просто имели несчастье слышать, как где-то вдали сбрасывают бомбы. А иные просто газет начитались…

— Но ведь это бред!

— Может быть, и бред. Да только клиника у нас престижная, и мы подобных слов избегаем. А теперь признайся, Дик, чего тебе больше хочется: поболтать со мной или увидеться, наконец, со своей знакомой?

Идя по улице, они обменялись взглядами, и Франц загадочно улыбнулся:

— Разумеется, в период обострения её болезни я считал недопустимым отправлять написанные ею письма без предварительного их просмотра, — начальственным басом объяснил он. — Однако увидев, что наметилось улучшение, я решил, что продолжать в том же духе будет бестактно. В общем, с тех пор как завязалась эта переписка, моя пациентка стала твоей!

— Так значит, она идёт на поправку? — спросил Дик.

— Она практически здорова! Видишь ли, я считаюсь её лечащим врачом… Так уж повелось, что мне вверяют всех поступающих в клинику англичан и американцев. Я для них «доктор Грегори»…

— Позволь, я тебе объясню, — сказал Дик. — По правде говоря, я и видел-то её всего один раз! Это произошло в тот день, когда я должен был ехать во Францию — ну, и решил, как ты помнишь, заглянуть к тебе, чтобы попрощаться. В тот день я впервые надел военную форму и, признаться, чувствовал себя в ней ужасно неловко… То честь отдам рядовому, то ещё чего…

— Надо было тебе и сегодня её надеть.

— Да нет уж, с меня довольно! Я уже три недели как своё отслужил. Так вот, в тот самый день… В тот самый день, выйдя от тебя, я должен был забрать свой велосипед. У вас там корпус стоит, на озере…

— «Под сенью кедров»?

— Знаешь, вечер был чудный… Вон над той горой луна светила…

— Ну да, над Кренцэгом³⁵⁵.

— Впереди меня в сопровождении сиделки шла юная девушка. Знаешь, Франц, когда я посмотрел на её лицо… Мне даже и в голову не пришло, что это пациентка! Поравнявшись с ними, я разузнал у сиделки расписание трамваев, по дороге мы разговорились — да так и познакомились! Эта девчушка… Ах, Франц, я таких красавиц в жизни не видел!

— Теперь она стала ещё лучше!

— Понимаешь, её заинтересовала моя форма. Оказывается, она никогда в жизни не видела, в чём ходят американские военные. Мы с ней просто болтали о всяких пустяках, и я даже не думал…

Дик на миг умолк, заметив, что очутился в знакомых местах. Затем, с интересом оглядевшись вокруг, он продолжал:

— Вот только, Франц… Вот только сдаётся мне, что быть врачом совсем не обязательно значит быть чёрствым… Когда я вспоминаю её красоту, у меня сердце разрывается при мысли о её страданиях… Вот, в сущности, и всё. А потом стали приходить письма…

— Поверь, ей повезло больше, чем всем другим нашим пациентам, — значительно произнёс Франц. — Произошло замещение³⁵⁶, то есть именно то, что ей было необходимо… Кстати, именно поэтому я сегодня бросил все дела и поехал тебя встречать. Я подумал, что будет лучше, если я расскажу тебе всё заранее. Разговор будет долгим. Поэтому сейчас мы с тобой пойдём в мой кабинет… и будем её ждать! Не поверишь, но сегодня с утра я отправил её по делам клиники в город! — Франц явно гордился своей пациенткой. — Я не только отпустил её одну, без сиделки, но и вверил её заботам другую, более склонную к рецидивам³⁵⁷, бедняжку. Что и говорить, Дик, эта девчонка — лучший случай из моей практики! Но без тебя я бы не справился…

Тем временем автомобиль Франца медленно обогнул Цюрихское озеро, и Дик невольно залюбовался на раскинувшийся перед ним альпийский пейзаж: густо поросшие сочной травой пастбища то здесь, то там сменялись пологими холмами, на которых виднелись маленькие крестьянские домики — шале³⁵⁸. В ярко-синем небе сияло солнце, и Дик вдруг понял, что никогда в жизни не слышал такого радостного птичьего щебета и не вдыхал такого здорового воздуха, как здесь!

В составе клиники профессора Домлера числилось пять корпусов: три старых и два новых. С одной стороны её территорию ограничивало Цюрихское озеро, с другой — длинный ряд холмов. Лет десять назад, когда клиника была только открыта, она являлась единственной психиатрической лечебницей нового типа³⁵⁹. И хотя сквозь окружавшие один из корпусов заросли винограда виднелся высокий каменный забор, никто из приезжих даже не догадывался, что здесь — приют для тех, кто, будучи сломленным и ущербным, стал социально опасен. Несколько человек с граблями ворошили блестевшую на солнце солому. Как только Дик и Франц оказались на территории клиники, им то и дело стали попадаться пациенты. Они гуляли по дорожкам в сопровождении сиделок, которые, увидев автомобиль, тут же предостерегающе взмахивали белыми флажками.

Проводив Дика в свой кабинет, Франц тотчас же извинился и ушёл, пообещав вернуться через полчаса. Оставшись в одиночестве и рассеянно меря шагами комнату, Дик скользил взглядом то по заваленному бумагами столу, то по доставшейся Францу в наследство огромной коллекции книг, некоторые из которых, кстати сказать, принадлежали перу ныне покойных представителей знаменитого семейства, то по висевшему на стене выцветшему фотопортрету Грегоровиуса Второго — нигде в мире, должно быть, не почитают родителей так, как в Швейцарии! Глядя на всё это, Дик пытался представить себе внутренний мир своего друга. Чувствуя, что в помещении стоит запах табачного дыма, он открыл балконную дверь. В комнату хлынул поток солнечного света, и мысли Дика почему-то сразу же обратились к юной пациентке.

За восемь месяцев он получил от неё более полусотни писем. В первом из них она робко и застенчиво сообщала, что не раз слышала, как многие американские девушки переписываются с незнакомыми солдатами. Его имя и адрес дал ей доктор Грегори, и она надеется, что её новый друг будет не против время от времени получать от неё весточку.

Оригинальностью всё это, по правде говоря, не отличалось. Легкомысленно-сентиментальные образцы эпистолярного жанра³⁶⁰ вроде «Длинноногого дядюшки»³⁶¹ или «Притворщицы Молли»³⁶² как раз в ту пору пользовались на североамериканском континенте бешеной популярностью. Однако сходство оказалось обманчивым.

Мысленно он делил её письма на две различные по своей сути группы. Первые, написанные ещё до перемирия³⁶³, однозначно указывали на тяжёлое психическое заболевание; вторые же, относящиеся к более позднему периоду, не только свидетельствовали о полном выздоровлении, но и с каждым разом открывали перед ним всё новые и новые сокровища её взрослеющей души. Где-то в конце зимы, изнывая от скуки в Бар-Сюр-Обе, Дик однажды заметил, что с нетерпением ждёт этих вторых писем. Однако даже и в первых он сумел угадать нечто гораздо более значительное, чем то, что удалось разглядеть Францу.

MON CAPITAINE!³⁶⁴

Когда я увидела Вас в военной форме, то сразу подумала, что она Вам очень идёт. Затем я подумала, что je m'en fiche³⁶⁵ — по-французски и по-немецки тоже. Я догадываюсь, что вы считаете меня привлекательной, но скажу Вам сразу, что это в моей жизни когда-то уже было — и хватит, натерпелась! Если Вы снова явитесь в Цюрих со своими низкими и преступными намерениями и тем самым лишите меня последних иллюзий в отношении того, как должен поступать настоящий мужчина — то берегитесь! И всё же мне кажется, что Вы добрее остальных…

(2)

и похожи на большого пушистого кота. Так уж сложилось, что мне нравятся мужчины, похожие на маленьких девочек. А вы похожи на девочку? Уж я-то знаю, что такие хоть и редко, но бывают.

Надеюсь, Вы простите меня за то, что я пишу Вам вот уже третье письмо. Я должна отправить его тотчас — иначе не отправлю вовсе! А ещё я много думала о лунном свете и о том, что будь у меня возможность отсюда вырваться — поверьте, мне не составило бы труда найти свидетелей!

(3)

Мне сказали, что Вы — психиатр, но поскольку Вы кот, то это не имеет значения. Моя голова не перестаёт болеть ни днём, ни ночью, поэтому я прошу Вас простить меня за то, что я, как нищенка, с белым котом на плече как мне кажется, всему виной. Дело в том, что я знаю три, а с английским это уже целых четыре языка, и поэтому я уверена, что могла бы работать, скажем, где-нибудь переводчицей. Я прошу Вас: подыщите мне местечко во Франции! Если Вы это сделаете, я клянусь, что буду держать себя в руках. Я свяжу свою душу ремнями наподобие тех, которыми санитары связывали в среду буйных. А сегодня суббота и…

(4)

Вы далеко, а может быть, и убиты.

Умоляю Вас: вернитесь ко мне хотя бы когда-нибудь, ведь я буду ждать Вас вечно! Одна на этом зелёном холме… Разве только доктор Грегори позволит мне, наконец, написать моему дорогому папеньке… Простите меня! Сегодня я не в себе. Пожалуй, я напишу Вам, когда мне станет лучше.

Всего хорошего!

Николь Уоррен

Простите же меня за всё!

КАПИТАН ДАЙВЕР!

Поверьте, я прекрасно понимаю, как вреден для моих расстроенных нервов самоанализ. Однако я решила, что будет лучше, если Вы узнаете, как я оказалась в клинике. В прошлом, кажется, году в Чикаго, когда это случилось со мной впервые, я не могла разговаривать со слугами и выходить на улицу я ждала, чтобы кто-то мне объяснил. Кто-то просто обязан был это сделать! Кто-то, кто понимает… Слепые нуждаются в поводырях. Но никто не рассказал мне всего; те, кто пытался со мной говорить, рассказывали лишь половину, а голова моя тогда уже работала плохо, и самостоятельно разобраться, что к чему, я не могла. Лишь один французский офицер оказался добрее других. Он всё понял. Он подарил мне розу и сказал, что она «plus petite et

(2)

moins entendue»³⁶⁶. Мы стали друзьями. А потом он её забрал. Тем временем мне становилось всё хуже и хуже и никто, никто в целом мире не удосужился объяснить мне, что происходит! Знаете, есть одна песенка — про Жанну Д'Арк³⁶⁷. Так вот, они её при мне всё пели и пели — будто нарочно! И мне от этой песенки всё время хотелось плакать, потому что умом своим я тогда ещё всё прекрасно понимала. А ещё они рекомендовали мне заняться спортом, но мне тогда уже было не до этого. И вот настал тот день, когда я оказалась на Мичиган-авеню³⁶⁸ и пошла… Милю за милей. В конце концов, они меня догнали — на машине. Садиться в неё, я, понятное дело, не

(3)

хотела, поэтому они втащили меня насильно. А внутри оказались санитары. После этого случая я уже начала понимать, что всё дело в моей голове. Мне ведь когда-то доводилось наблюдать за сумасшедшими. Ну что ж, теперь Вы знаете, почему меня здесь держат. Вот только пользы от лечения я не вижу. Все эти доктора по двадцать раз на день заводят со мной разговор о том, что сами же велят мне забыть! Они лишь бередят мне душу. Именно поэтому сегодня я всё же написала, наконец, отцу и попросила его забрать меня домой. Я рада, что

(4)

результаты проведённого Вами обследования пациентов оказались столь утешительны. А когда Вы говорите человеку, что он здоров и ему разрешается, наконец, покинуть клинику, то это, должно быть, и есть самое большое счастье!

И снова, из другого письма:

…И всё же я думаю, что Вы могли бы отложить очередное обследование и написать мне пару строк! Представляете, вчера мне притащили целую дюжину грампластинок³⁶⁹ с записями моих припадков! Ну, это чтобы я не забыла, что положено кричать сумасшедшим. Но только я их все разбила, и поэтому моя сиделка теперь на меня обиделась и не хочет со мной разговаривать. Кстати, я ведь там ору по-английски — и слава богу, что сиделки этого языка не понимают! Один доктор в Чикаго говорил, что я притворяюсь; но я-то знаю, что на самом деле он хотел сказать совсем другое: во мне живёт два разных человека! Недаром он обмолвился, что я — как двенадцатицилиндровый паккард³⁷⁰, то есть два в одном! А он о таких лишь слышал, но ни разу в жизни не видел. Вот только мне тогда было не до него: я как раз притворялась сумасшедшей! А когда я притворяюсь сумасшедшей, мне решительно наплевать на то, сколько во мне цилиндров — пусть даже миллион!

В тот вечер Вы говорили, что научите меня одной интересной игре. Знаете, я склонна думать, что главное в жизни — это

(2)

любовь. По крайней мере, так должно быть. В любом случае, я рада, что Вы так заинтересовались обследованиями. Ведь теперь Вам некогда грустить!

Tout à vous³⁷¹

Николь Уоррен

Увы, нередко среди её писем попадались и другие — в них он между строк читал отчаяние и безысходность.

ДОРОГОЙ КАПИТАН ДАЙВЕР!

Я вынуждена обратиться к Вам потому, что кроме Вас у меня никого нет. Я просто уверена, что если даже мой измученный разум в состоянии осознать всю нелепость моего нынешнего положения, то Вам она должна быть более чем очевидна. Теперь, когда рассудок мой, наконец, вернулся, и я могу отдавать себе отчёт в том, что со мной произошло, я чувствую себя совершенно раздавленной. К тому же, меня непрестанно терзает жгучее чувство стыда. Ну что ж, именно этого они, скорее всего, и добивались. Должна сказать Вам, что мои родные бессовестно меня предали; взывать к их жалости, а тем более умолять их о помощи бесполезно. Короче говоря, я пришла к выводу, что дальнейшее пребывание в клинике лишь отнимет у меня остатки здоровья и на много лет сократит мою жизнь. Неужели у них и дальше хватит бесстыдства делать вид, что случившееся со мной вообще

(2)

излечимо?! Не кажется ли Вам, что пора положить этому конец?..

На самом деле я сижу в этом сумасшедшем доме лишь потому, что никто из них так и не изволил сказать мне правду! Ведь если бы тогда я понимала случившееся так, как понимаю сейчас, я бы устояла! Уверяю Вас, я не из тех, кого легко сломить. Но мои родные, которые просто обязаны были меня просветить, почли за благо оставить меня в неведении.

(3)

И вот теперь, когда я, расплатившись за их подлость, наконец всё поняла, они сидят передо мной с наглыми рожами и твердят, что я должна верить в то, во что верила раньше! Особенно один из кожи вон лезет — но поздно!

Далеко-далеко, по другую сторону Атлантики, остались те, кто мог бы скрасить моё одиночество. Я брожу как в тумане и всё время думаю лишь о том, чтобы отсюда вырваться! Сделайте милость, помогите мне устроиться переводчицей! Французский язык для меня как родной, да и немецкий тоже. Кроме того, я довольно прилично говорю по-итальянски и немного по-испански. Протяните мне руку помощи — и я буду благодарить Вас до конца своих дней! В крайнем случае, я могла бы окончить курсы и работать медсестрой Красного Креста³⁷². Как бы то ни было, любой, даже самый каторжный труд после этого дурдома покажется мне блаженством!

И вновь:

Поскольку моя версия произошедшего для Вас, как я понимаю, неприемлема, Вы могли бы, по крайней мере, изложить мне свою собственную. У Вас лицо доброго кота, а не та идиотская гримаса, которую, как видно, здесь принято строить! Кстати, доктор Грегори подарил мне Вашу фотокарточку. На ней Вы не так красивы, как в военной форме, но зато кажетесь совсем юным…

MON CAPITAINE!

Как же я была счастлива, когда получила Вашу открытку! Вы правы, добрую половину всех этих сиделок и санитаров надо гнать взашей! Будьте уверены, всё, что Вы хотите сказать, я прекрасно поняла. Вот только в тот вечер, когда нам с Вами довелось повстречаться, мне почему-то показалось, что Вы — лучше других…

ДОРОГОЙ CAPITAINE³⁷³!

Вчера у меня на уме было одно, сегодня — другое. Должно быть, именно в этом, если не брать в расчёт моего нежелания подчиняться здешним порядкам, а также полного отсутствия чувства меры, и заключается моя болезнь. Я бы с радостью согласилась стать пациенткой любого психиатра, которого Вы порекомендуете. А здесь они только знай себе с утра до ночи валяются в ваннах и распевают «Играй в саду своём, играй в своём саду!»³⁷⁴ Когда-то был

(2)

и у меня свой сад, где я могла играть, но теперь и в прошлом и в будущем — одна лишь беспросветная тьма! Представьте, вчера в булочной они опять имели наглость завести этот свой пошленький мотивчик! Я схватила гирю и чуть было не треснула ею одного из них по башке, но санитары схватили меня и увели.

А теперь прощайте, моё состояние вновь сделалось крайне нестабильным, поэтому я больше не смогу Вам писать!

Целый месяц он не получал от неё писем. И вдруг — сюрприз!

«Я всё же медленно возвращаюсь к жизни…»

«Сегодня цветы и облака…»

«Ну что ж, вот и окончилась, наконец, война! А я даже и не заметила, что она вообще была…»

«Даже не представляю, как мне Вас благодарить! У Вас лицо белого кота, не только доброго, но и мудрого! Однако на той фотокарточке, что дал мне доктор Грегори, на кота Вы совсем не похожи…»

«Сегодня днём я ездила в Цюрих. Как же странно снова увидеть город…»

«Сегодня мы ездили в Берн. Там такие занятные часы…»

«Сегодня мы были высоко в горах, там эдельвейсы и дикие нарциссы³⁷⁵…»

После этого письма стали приходить реже, но он взял за правило отвечать на каждое из них без промедления. Вот одно:

«А знаете, мне вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь в меня влюбился — так, как когда-то давно, ещё до моей болезни, влюблялись в меня мальчишки! Однако мне кажется, что пройдут ещё годы и годы, прежде чем я стану думать об этом всерьёз…»

Случалось, что в силу своей занятости или по какой-либо иной причине Дик не мог отправить ей ответ в тот же день. Тогда вслед за первым письмом неизменно прилетало второе, встревоженное и страстное:

«По-видимому, Вы мною пресытились…»

«Боюсь, что я жестоко ошибалась, считая нашу дружбу…»

«Всю ночь я не сомкнула глаз, думая, что Вы больны…»

Так пишут влюблённые…

Однажды Дик и вправду заболел: у него был грипп. Когда же болезнь, наконец, отступила, он впал в состояние такой душевной опустошённости, что продолжал поддерживать эту странную переписку лишь по привычке — а вскоре и вовсе её забросил, неожиданно зачастив к новой телефонистке из Висконсина³⁷⁶. Их знакомство состоялось в Бар-сюр-Обе, где она работала в военном штабе³⁷⁷, и надо сказать, единственным её преимуществом перед Николь Уоррен было то, что, в отличие от последней, она имела возможность присутствовать в жизни своего нового поклонника не посредством писем, а лично. Губы у неё были пунцовые, как у модели, а в столовой ей дали говорившее само за себя прозвище — «Коммутатор».

Тем временем вернулся Франц. Он был преисполнен чувства собственной значимости, и глядя на него, Дик в очередной раз подумал, что клиницист из его друга наверняка вышел бы просто отменный. В коридорах здешних корпусов можно было часто услышать громовые раскаты его голоса. Все пациенты и сиделки перед ним трепетали, однако сам он при этом умудрялся оставаться совершенно спокойным. Вселяя в них ужас, он лишь тешил своё непомерное, но при этом вполне безобидное тщеславие. Что же касается истинных его переживаний, то они были немногочисленны, и кого-либо в них посвящать он считал излишним.

— Итак, настало время поговорить о пациентке, Дик, — сказал он. — Давненько мы с тобой не виделись, брат, и мне, конечно, хочется о многом тебя расспросить, да и самому есть что рассказать… Но давай всё-таки сперва о ней. Признаться, все эти месяцы я с нетерпением ждал того дня, когда ты, наконец, приедешь и я всё тебе расскажу…

Подойдя к шкафу, он извлёк было из него на свет божий целый ворох бумаг, но, бегло просмотрев их, решил, что толку от них будет мало, и, отодвинув их на край стола, начал свой рассказ.

Глава 3

Примерно года полтора тому назад привыкший весьма добросовестно относиться к своим служебным обязанностям доктор Домлер вынужден был ответить на довольно туманного содержания письмо, адресованное ему одним американцем — мистером Девре Уорреном. Джентльмен этот был из тех Уорренов, что проживают в Чикаго, однако сам он временно находился в Лозанне³⁷⁸. Вскоре, в назначенный доктором день, он прибыл в клинику для личной беседы. Вместе с ним прибыла и его шестнадцатилетняя дочь Николь. Девушка была больна, и сопровождавшей её сиделке было приказано увести её на прогулку.

— Уважаемый господин доктор, мне необходима ваша консультация, — сказал её отец, оставшись в кабинете наедине с Домлером.

Надо сказать, этот Уоррен был на редкость красив. На вид ему было менее сорока лет. С первого взгляда в нём можно было распознать типичного представителя наиболее родовитой части американского общества. Он был высок, широкоплеч и прекрасно сложен — словом, «un homme très chic»³⁷⁹, как выразился впоследствии, беседуя с Францем, доктор Домлер. В его больших серых глазах виднелись красноватые прожилки — такие обычно бывают у тех, кто под палящим солнцем занимается на Женевском озерегреблей³⁸⁰. Ясно было, что этот человек привык брать от жизни лучшее. Образование он, как выяснилось, получил в Гёттингене³⁸¹, поэтому и суть дела излагать ему было проще по-немецки. Он, похоже, был немало растроган сознанием своего родительского долга и заметно нервничал.

— Господин доктор, увы, моя дочь… У неё помутился рассудок. Я объездил с ней множество врачей и сменил добрый десяток сиделок, но всё бесполезно! Несколько раз она проходила лечение покоем³⁸², но болезнь лишь усугубилась, и мне настоятельно рекомендовали обратиться к вам!

— Ну что ж, прекрасно, — ответил доктор Домлер. — Однако не могли бы вы рассказать мне о том, с чего, собственно, всё это началось?

— Боюсь, что нет, доктор. Начала как такового не было. Уверяю вас, в нашем роду случаев умопомешательства не наблюдалось. Все её родственники по матери тоже, насколько мне известно, психически вполне здоровы. Видите ли, доктор Домлер, моя супруга скончалась, когда Николь было всего одиннадцать лет, и с тех пор я считаю своим долгом не только заботиться о бедняжке как отец, но и заменить ей мать. Не без помощи гувернантки, конечно… Заменить ей мать…

Последние слова прозвучали на редкость проникновенно. Посмотрев на своего собеседника, доктор Домлер заметил, что в глазах у него блестят слёзы. И увы, сей почтенный человек лишь теперь удосужился обратить внимание на то, что от Уоррена за версту несёт спиртным!

— Ах, доктор, в детстве она была просто чудо! Просто чудо… Все наши знакомые… Все до одного были от неё без ума. А уж востра — так просто слов нет! С утра до ночи, бывало, всё щебечет, как птичка. Помню, вечно у неё то музыка, то танцы, то рисование, то книги… Она всё любила, решительно всё… Жена моя когда-то мне рассказывала, что из всех наших детей она одна по ночам не плакала. Видите ли, доктор, у меня ведь ещё есть и старшая дочь, а когда-то был и маленький сынишка, которого мы потеряли, но Николь… Но Николь, доктор, Николь…

Он умолк, и доктор Домлер помог ему выразиться:

— Итак, вы хотите сказать, что в детстве Николь была вполне здорова, нормально развивалась и не имела ни малейших психических отклонений?

— Ни малейших, доктор! Ни малейших…

Домлер задумался. Уоррен покачал головой, опустив глаза, тяжело вздохнул и, бросив на доктора быстрый взгляд, вновь уставился в пол.

— Где-то месяцев восемь тому назад… хотя, может быть, и десять, а может быть, и шесть… Видите ли, я всё пытаюсь и никак не могу вспомнить, где… Где мы были, когда с ней началось неладное. Когда она стала выкидывать все эти странные штуки… Первой это заметила её сестра. Потому что для меня, — вдруг поспешно добавил он, словно оправдываясь, — для меня Николь всегда была, есть и будет всё той же, что и в детстве… Нежной маленькой девочкой… Так вот, сначала был слуга…

— О да, слуга, — важно склонив свою убелённую сединами голову, произнёс доктор Домлер. Казалось, что он, как Шерлок Холмс³⁸³, заранее знал, что на данном этапе развития сюжета в центре внимания должен оказаться слуга — только слуга и никто другой!

— Этот бедняга служил мне верой и правдой много лет. Он, кстати, был швейцарец, — пытаясь сыграть на патриотических чувствах доктора, добавил Уоррен и вновь как бы украдкой бросил на него взгляд, надеясь прочесть на его лице одобрение. — Так вот, мне пришлось его выгнать! Ей вдруг взбрело в голову, что он… Что он, короче говоря, склоняет её к сожительству. Я ведь тогда ещё не знал, что у неё не все дома, и потому ей поверил. Теперь-то я, по крайней мере, понял, что всё это бред.

— В каких именно действиях она его обвиняла?

— Боюсь, что в этом-то и вся загвоздка, доктор. Ни один врач не сумел выспросить у неё подробности. Она ведёт себя так, как будто все они сами должны знать, что он натворил. Она лишь ясно дала понять, что речь идёт о непристойном домогательстве. Здесь сомневаться не приходится…

— Прошу вас, продолжайте.

— Безусловно, мне не раз и не два приходилось читать о том, как некоторые одинокие женщины начинают воображать себе всякую ерунду — будто под кроватью у них прячется мужчина и тому подобное. Но с какой стати всё это взбрело в голову моей Николь?! Я уверен, что любой юноша почёл бы за счастье с ней встречаться! Мы как раз жили в Лейк-Форест — должен сказать вам, доктор, что это отличный курорт неподалёку от Чикаго³⁸⁴. У нас там собственный дом… Так вот, там она дни напролёт играла с парнями то в гольф, то в теннис. И некоторые из них по ней просто с ума сходили…

Тем временем воображение перенесло ни на миг не перестававшего внимательно слушать этот печальный рассказ старика Домлера в Чикаго. Когда-то в далёкой юности у него был шанс сделать там карьеру. И если бы он тогда решился, сейчас он давно уже был бы почтенным профессором Чикагского университета³⁸⁵, единоличным владельцем какой-нибудь весьма престижной клиники — и богачом! А здесь ему приходится довольствоваться жалкими крохами. Ему помешала неуверенность в собственных силах. Помнится, он представил себе Америку с её бескрайними просторами, бесконечными прериями³⁸⁶ и необозримыми пшеничными полями — и усомнился, хватит ли его более чем скромных, как он считал, познаний, чтобы совладать с этим совершенно новым для него миром. Однако в те дни он немало прочёл о Чикаго, и в его памяти по сей день хранился обширный список наиболее известных из тамошних династий: Арморы, Палмеры, Филды, Крэйны, Свифты, Маккормики… И Уоррены тоже. Потом, уже работая здесь, в швейцарской клинике, он нередко встречал людей этого круга среди своих пациентов. Некоторые из них были из Нью-Йорка, но большинство почему-то всё же из Чикаго…

— Потом ей стало хуже, — продолжал удручённый горем отец. — С ней случилось что-то вроде припадка. И вздор она при этом несла просто немыслимый — с каждой минутой всё ужаснее… Её сестра успела кое-что записать. Вот, прошу вас, — он протянул доктору тщательно сложенный листок бумаги. — Здесь почти всё о мужчинах… То какой-то знакомый собирается её изнасиловать, то прохожий на улице… Короче, бред!

В заключение своего малоутешительного рассказа он со скорбью в голосе поведал о том, сколько страданий принесла ему болезнь любимой дочери и какой тревоги преисполнено его сердце. Мимоходом заметив, что порой родным и близким пациентов приходится почти так же тяжело, как и самим этим несчастным, в конце концов Уоррен без обиняков дал понять, что, разуверившись в компетентности американских врачей и рассудив, что смена обстановки в любом случае пойдёт бедняжке на пользу, он отважился на весьма рискованное предприятие: пересечь вместе с дочерью кишащий начинёнными взрывчаткой субмаринами океан³⁸⁷ и доставить её в одну из знаменитых швейцарских лечебниц.

— На американском крейсере³⁸⁸, - уточнил он, и от Домлера не ускользнул его высокомерный тон. — Здесь мне, можно сказать, улыбнулась удача: случай свёл меня с человеком, который согласился всё устроить. И должен признать, что деньги, — добавил он не без лукавства, — деньги, как говорится, не Бог, но милуют…

— Это несомненно, — сухо ответил ему доктор.

Он смотрел на Уоррена и пытался разгадать, в чём же здесь ложь. Ложь должна быть, он это чувствовал. А иначе почему так сгущает краски, повествуя о своих душевных муках, этот развязно, как истинный прожигатель жизни, восседающий в кресле хлыщ — смазливый, натренированный, в твидовом пиджаке³⁸⁹? В какой-то момент Домлеру показалось, что весь его кабинет уже успел наполниться распространяющейся от этого человека фальшью. Где-то там, за окном, бредёт, не разбирая дороги, сквозь февральские сумерки его дочь — когда-то весёлая и беззаботная, словно птичка, а теперь со сломанными крыльями, раздавленная каким-то тайным горем. Вот где настоящая трагедия! А здесь — одно лишь сплошное притворство! Словом, всё, всё до единого слова — ложь, да к тому же ещё и шитая белыми нитками!

— Мне хотелось бы… всего лишь пару минут переговорить с вашей дочерью, — сказал доктор. Он вдруг перешёл на английский, как будто надеясь, что, говоря на родном языке Уоррена, он сможет быстрее завоевать его доверие и затем вывести его на чистую воду.

Спустя несколько дней после того как Уоррен, оставив свою дочь в клинике, вернулся в Лозанну, доктор Домлер и Франц записали в её истории болезни:

Diagnostic: Schizophrénie. Phase aiguё en décroissance. La peur des hommes est un symptôme de la maladie, et n’est point constitutionnelle… Lapronosticdoitrester réservé. ³⁹⁰

Затем они стали не без волнения ждать обещанного мистером Уорреном повторного визита.

Однако время шло, а он всё не возвращался. По прошествии двух недель доктор Домлер написал ему письмо. Затем, не дождавшись ответа, он собрался с духом и совершил нечто, считавшееся по тем временам une folie³⁹¹: собственноручно взял и набрал номер гранд-отеля в Веве³⁹². Взявший трубку слуга сообщил, что в данный момент мистер Уоррен занят: он пакует чемоданы, собираясь к отплытию в Америку! Услыхав столь потрясающую новость, доктор Домлер вдруг подумал о том, что в конце месяца за этот не принёсший никакого практического результата телефонный звонок ему придётся внести из собственного кармана целых сорок швейцарских франков — и в его старческих жилах вскипела горячая кровь его предков, тюильрийских гвардейцев³⁹³! В итоге мистеру Уоррену всё-таки пришлось держать ответ.

— Состояние здоровья вашей дочери… требует вашего безотлагательного приезда… В противном случае я снимаю с себя всякую ответственность…

— Но простите, доктор, для чего же тогда я вверил её вашим заботам?! Мне звонили из Штатов, я должен срочно возвращаться домой…

Несмотря на свои почтенные годы, с необходимостью воспользоваться междугородной телефонной связью доктор Домлер столкнулся впервые в жизни. И всё же охваченный праведным гневом старик сумел настолько жёстко продиктовать находившемуся на другом конце провода американцу свои условия, что тот, загнанный в угол, наконец сдался. А буквально через полчаса после своего вторичного прибытия на Цюрихское озеро он и вовсе раскололся. Надо было видеть, как сотрясались от рыданий его красивые, облачённые в новомодный полуприлегающий пиджак плечи, как лились горькие слёзы из красных, будто солнце над Женевским озером, глаз! То, что он сказал, было ужасно.

— Просто так получилось, — хрипло произнёс он. — Я не знаю — как… Просто… Просто после того, как её мать умерла, она ещё малышкой стала по утрам приходить и ложиться ко мне в постель. Иногда, бывало, ляжет и уснёт тотчас… А мне так её было жаль… А потом мы с ней стали путешествовать. И всякий раз, сидя в поезде или в автомобиле, держались за руки. Это вошло у нас в привычку. А ещё она мне пела… Иногда она говорила: «Слушай, а давай сегодня целый день будем играть в нашу любимую игру: как будто мы одни в целом мире, и ты мой, а я твоя!» — в голосе его послышался горький сарказм. — Все смотрели на нас и умилялись. Прямо до слёз… Вот, мол, пример для подражания! Словом, мы были как любовники — и однажды ими стали… А как только я понял, что произошло, мне захотелось застрелиться. Но подонки вроде меня, похоже, не способны даже на это!

— Что же было дальше? — спросил доктор Домлер. Воображение опять перенесло его в Чикаго, и в памяти его вдруг всплыл некий тихий и бледный джентльмен в пенсне, который лет эдак тридцать тому назад нашёл время и силы, чтобы приехать к нему с визитом оттуда в Цюрих. — Это имело продолжение?

— Нет-нет, упаси Господь! Она как-то… Вся как-то сразу окаменела. Она только говорила, мол, папочка, папочка, ничего страшного, всё обойдётся…

— Надеюсь, последствий физиологического характера это не имело?

— Нет… К счастью, нет, — судорожно всхлипнул он и несколько раз высморкался. — Вот только теперь — последствия…

Выслушав всю эту историю, Домлер откинулся на украшенную замысловатой резьбой деревянную спинку своего огромного, из тех, что можно увидеть в любой более или менее традиционно обставленной швейцарской гостиной, кресла и мысленно поставил Уоррену диагноз: «Сволочь!» Пожалуй, за последние двадцать лет он впервые позволил себе прибегнуть к столь далёкому от истинной науки термину! Вслух же он сказал следующее:

— Надеюсь, вам не составит труда снять номер в здешнем отеле? Нет? В таком случае, я настоятельно рекомендую вам завтра утром ещё раз явиться в клинику.

— Да, но что… Что будет дальше?

Доктор Домлер распростёр руки так, как будто собирался обхватить ими целого борова:

— А дальше — Чикаго! — то ли утверждая, то ли вопрошая, произнёс он.

Глава 4

— Таким образом, ситуация прояснилась, — сказал Франц. — Доктор Домлер заявил Уоррену, что выздоровление возможно лишь в случае, если тот исчезнет из жизни своей дочери как минимум на пять лет, а лучше навсегда! Опомнившись после сделанного им признания, этот мерзавец, я думаю, не на шутку испугался, что весть о его грязном поступке может просочиться в Америку. В общем, мы назначили ей курс лечения и стали ждать. Прогноз был, прямо скажем, не ахти… Ты ведь знаешь, что в столь юном возрасте вероятность выздоровления, пусть даже социального³⁹⁴, практически равна нулю.

— Должен признать, что вначале её письма вообще не предвещали ничего хорошего, — заметил Дик.

— Полностью с тобой согласен! Впрочем, случай вполне типичный… Знаешь, когда я прочёл самое первое, я вообще не знал, стоит ли допускать, чтобы оно оказалось за пределами клиники… Однако позже я подумал, что тебе, возможно, будет небезынтересно получить некоторое представление о том, чем вообще мы здесь занимаемся. Огромное спасибо тебе, дружище, за то, что ты взял на себя труд регулярно ей отвечать!

Дик вздохнул.

— Что ж, она красивая… Видел бы ты, сколько она прислала мне фотокарточек! А в Бар-сюр-Обе я всё равно целый месяц бездельничал… Да и то, что я писал ей, оригинальностью, прямо скажем, не отличалось: «Будьте благоразумны и неукоснительно выполняйте все врачебные предписания…»

— Поверь, этого оказалось довольно! Ведь в тот день, когда она впервые получила от тебя весточку, у неё появился кто-то, о ком она могла думать! Кто-то за пределами клиники… Видишь ли, с тех пор, как с ней стряслась беда, она стала чувствовать себя круглой сиротой… Конечно, кроме отца у неё есть ещё и сестра, но боюсь, что они с ней почти чужие… К тому же, читая её письма, мы могли судить о её состоянии, то есть отслеживать динамику…

— Я очень рад.

— Теперь ты понял, что её терзало? Она чувствовала себя соучастницей… По правде сказать, являлась она таковой или нет — на самом деле не важно, но проанализировав её состояние, мы сумели составить более или менее точное представление об изначальной степени уравновешенности её психики и о силе характера. Можешь себе вообразить: сначала — вся эта боль и стыд; затем — возвращение в пансион³⁹⁵… Должно быть, ты догадываешься, о чём обычно шепчутся между собой благовоспитанные девицы! И вот исключительно с целью психологической самозащиты она начинает постепенно внушать себе мысль, что соучастия не было. Ну, а отсюда уже два шага ступить в придуманный мир, где все мужчины — маньяки. Мол, стоит кого-то из них полюбить и довериться, как тобой воспользуются и выбросят…

— Она когда-либо упоминала о том, что… что этот изверг с ней сделал?

— Нет, никогда. По правде говоря, в октябре, когда она быстро пошла на поправку, мы столкнулись с непредвиденной трудностью. Будь ей за тридцать, мы могли бы рассчитывать на то, что процесс необходимой после лечения адаптации пройдёт без нашего вмешательства. Но ведь она ещё почти дитя! Слишком многие в её возрасте, излечившись, казалось бы, от болезни, так, однако, и не возвращаются к полноценной жизни — потому что где-то глубоко в душах таких пациентов всё же остаются застарелые раны… В конце концов доктор Домлер решил быть с ней откровенен. «Теперь ваше будущее — в ваших руках, — сказал он ей. — То, что с вами произошло, ни в коем случае не значит, что вы хуже других и не имеете права на счастье. Напротив, ваша жизнь ещё только начинается…» Ну, и тому подобные вещи. Видя, что она на редкость умна, он решился дать ей почитать Фрейда — не слишком много, конечно, так, самую малость, но она всерьёз заинтересовалась… Вообще, она здесь у нас на особом положении! С ней все носятся… Вот только молчит она целыми днями — молчит, и всё… Скажи, — после минутного колебания добавил Франц, — а в этих последних письмах, которые она уже лично отправляла тебе из Цюриха, — в них ничего нет относительно её нынешнего взгляда на жизнь и планов на будущее?

Дик задумался.

— В общем, кое-что есть, но… так, одни намёки. Если хочешь, я могу привезти её письма. Мне кажется, она сейчас полна надежд, и ей просто не терпится поскорее начать жить нормальной жизнью. А ещё, по-моему, ей хочется романтики… Правда, иногда она заводит речь о «прошлом»… Знаешь, примерно как те, кому довелось побывать за решёткой — никогда не угадаешь, что именно они имеют в виду: само преступление, последовавший за ним тюремный срок или всё сразу. Да и с какой стати она станет со мной откровенничать? В конце концов, кто я в её жизни? Шут гороховый!

— Разумеется, я прекрасно понимаю, в каком ты положении, и поэтому снова выражаю тебе свою благодарность. Собственно, твои с ней отношения — это и есть тот аспект, который я хотел обсудить с тобой прежде, чем ты с ней увидишься…

Дик засмеялся.

— Ты думаешь, она тотчас бросится мне на шею?

— Ну, это навряд ли. Но имей в виду, что с ней лучше держать дистанцию — ради её же блага… Ты ведь чертовски обаятелен…

— Ну что ж, придётся поднатужиться. Торжественно клянусь держать дистанцию… а заодно и чеснок во рту! Я постараюсь вызвать в ней отвращение… Я отпущу огромную бороду… И тогда в один прекрасный день она от меня сбежит!

— Нет-нет, про чеснок забудь! — приняв его слова всерьёз, поспешил возразить поднаторевший в тонком деле общения с влиятельными родственниками своих пациентов «доктор Грегори». — И про бороду тоже! Ты ведь не хочешь погубить свою карьеру? Впрочем, ты, должно быть, смеёшься…

— Кстати, я умею притворяться хромым! Показать? Ах да, совсем забыл: я недавно снял себе роскошные апартаменты — так вот, у меня там даже мыться негде!

— Ну всё, пошутили — и хватит! — умиротворённо произнёс привыкший относиться к своей работе со всей серьёзностью Грегоровиус Третий. Решив, что волновавшая его щекотливая тема наконец закрыта, он с видимым чувством облегчения откинулся на спинку стула. — Лучше давай теперь поговорим о тебе! И о твоих планах, конечно…

— Ну, план у меня, как ты знаешь, один! Я хочу стать хорошим психиатром. А если повезёт — то и величайшим в мире…

В ответ Франц весело рассмеялся, однако он чувствовал, что на сей раз Дик не шутит.

— Ну что ж, это прекрасно! И чисто по-американски, — сказал он. — Увы, у нас здесь особо не разгонишься. — Он встал и подошёл к окну. — Знаешь, я вот иногда здесь стою, и весь Цюрих передо мной как на ладони… Вон там, к примеру, видна колокольня. Это Гроссмюнстер³⁹⁶, под его сводами похоронен мой дед. Чуть поодаль оттуда, за мостом³⁹⁷, можно увидеть могилу моего предшественника Лафатера³⁹⁸. Уж его-то ни в одной церкви не похоронили бы! А рядом стоит памятник другому моему предшественнику — Генриху Песталоцци³⁹⁹… И ещё один — Альфреду Эшеру⁴⁰⁰… Но на голову выше их всех — непревзойдённый Цвингли⁴⁰¹! Как видишь, я буквально каждый день предстаю перед пантеоном402 великих!

— Я понимаю, — кивнул, вставая, Дик. — На самом деле я это лишь для красного словца сказал. Ведь всё ещё только начинается! Знаешь, во Франции сейчас столько американцев… Все они только и думают о том, как бы поскорее отплыть в Штаты⁴⁰³. Но только не я! До конца года мне будут продолжать выплачивать офицерское жалованье. Единственным условием является посещение университетских лекций! Похоже, наши власти просто нюхом чуют, кто обеспечит стране прорыв в науке! Ну, а по окончании курса я намерен съездить домой и повидаться с отцом. Затем, через месяц, я опять вернусь в Швейцарию — мне обещали должность.

— И где же?

— У ваших конкурентов! В Интерлакене⁴⁰⁴, в клинике Гислера.

— На твоём месте я бы с ними не связывался, — посоветовал ему Франц. — У них за год десятка полтора врачей сменяется — никто не выдерживает! Гислеру бы самому надо в клинику! У него маниакально-депрессивный психоз⁴⁰⁵, а делами его богадельни управляет его дражайшая супруга на пару со своим любовником! Надеюсь, ты понимаешь, что это между нами?

— Ну что ж, в таком случае придётся извлечь на свет божий нашу старую американскую идею, — беспечно ответил Дик. — Поедем в Нью-Йорк и откроем там сверхсовременную клинику для миллиардеров!

— Это всё прожектёрство…

Затем Франц, чей дом, как оказалось, был расположен совсем рядом с клиникой, пригласил Дика к себе отобедать. Сидя за столом в обществе своего закадычного приятеля, его юной невесты и их крохотной собачонки, от которой здорово несло горелой резиной, он вдруг почувствовал себя разочарованным. Но не убожество обстановки и даже не удручающая примитивность суждений будущей фрау Грегоровиус навевали на него печаль. Ему претило внезапное сужение горизонтов — то самое, с которым Франц, в отличие от него, похоже, смирился. В представлении Дика истинный аскетизм выглядел совершенно иначе: он был для него не целью, а средством. Да, он не чужд самоотречения во имя высоких идеалов, но добровольно загонять себя в тесные рамки предрассудков прошлого века, тем самым точь-в-точь повторяя судьбу своих пусть даже и знаменитых предков — это было выше его понимания. Тот затхлый мирок, в котором привыкли существовать и Франц, и его возлюбленная, вызывал в нём безотчётную тоску по совершенной иной, исполненной блеска и приключений жизни! Проведя первые послевоенные месяцы во Франции, он не мог не восхищаться тем поистине колоссальным размахом, с которым под эгидой американского правительства осуществлялось восстановление полуразрушенной страны⁴⁰⁶. Волею судьбы став свидетелем определивших дальнейший ход истории событий, он чувствовал всё возрастающую жажду свершений. Кроме того, с некоторых пор он стал замечать, что решительно все, с кем ему приходится общаться — и мужчины и женщины — в равной мере настойчиво ищут его дружбы и считают за честь находиться с ним в приятельских отношениях; и смутное сознание того, что человеку, вознамерившемуся посвятить свою жизнь вещам гораздо более серьёзным, нежели бесконечные рауты⁴⁰⁷, обеды и обмен пустопорожними комплиментами, всё это лишь во вред, заставило его вернуться в страну, где корпят над своими удивительными творениями великие кудесники-часовщики.

Уверенная, что произвела на него как минимум неизгладимое впечатление, Кете была, казалось, на седьмом небе от счастья, а он тем временем становился всё более угрюм и немногословен. Его раздражал пропитавший всё в этом доме запах капусты. Он был зол на весь мир и одновременно ненавидел самого себя — больше всего за этот невесть откуда взявшийся в нём и уже пустивший свои корни аристократизм.

— Господи, а вдруг я сделан не из того же теста, что другие? — с ужасом думал он порой, просыпаясь посреди ночи. — Что тогда, Господи?

Итогом всех его метаний стало понимание того, что хотя социалист из него и никудышный, он наверняка сможет занять своё достойное место среди тех, чей труд является редчайшим в мире. Истина заключалась в том, что вот уже несколько месяцев в его сознании шёл напряжённый процесс переоценки ценностей. Ведь не секрет, что миновав первую пору юности, мы нередко оказываемся перед выбором: стоит ли приносить себя в жертву идеалам, в которые больше не веришь? Кружа бессонными ночами по цюрихским улицам и вглядываясь при свете фонарей в чужие окна, за которыми виднелся лишь сваленный в кучу хлам, он, бывало, размышлял о том, как важно быть отзывчивым и милосердным; он повторял себе, что желает быть храбрым и мудрым, но всё это было прекрасно лишь на словах. Положа руку на сердце, более всего на свете он хотел быть любимым — но так, чтобы для этого не приходилось жертвовать своим призванием.

Глава 5

Из выходивших на террасу окон главного корпуса бил яркий свет. Лишь там, где возвышалась стена, в углах таились сумерки. На полу виднелись замысловатые, похожие на чёрное кружево узоры — это отбрасывали тень кованые стулья. Причудливый орнамент тянулся, приковывая взгляд, по каменным ступеням и, постепенно сливаясь с царящей вокруг темнотой, терялся среди сочных, лишь несколько дней тому назад взошедших на клумбе гладиолусов.

Людей на террасе толпилось немало, но он почти тотчас же различил среди них несколько раз мелькнувшую на фоне окна мисс Уоррен. Увидев Дика, она сразу же направилась к нему — и лишь тогда он смог рассмотреть её как следует! Шагнув за порог, она будто вынесла с собой на улицу отразившийся в её лице свет. В её душе звучала музыка, и она шла, повинуясь её головокружительному ритму. Вот уже целую неделю она день и ночь внимала этому невесть откуда взявшемуся, но ликующему и зовущему голосу — он пел о пылающих июльских небесах и о таинственной сени летних ночей, словом, о любви и счастье! А сегодня, когда мечта её вот-вот, казалось, готова была стать реальностью, она вдруг начала слышать этот голос так отчётливо, что ей захотелось разомкнуть свои бледные плотно сжатые уста и петь самой!

— Ну что ж, добрый вечер, капитан! — сказала она. Их взгляды будто слились воедино, и после первых слов она лишь с трудом смогла отвести от него глаза. — А давайте мы с вами посидим на воздухе! — Она стояла перед ним неподвижно, и лишь взгляд её скользил в поисках скамейки. — Ведь уже почти лето!

Вслед за ней вышла тучная, укутанная в шаль женщина, и Николь их познакомила:

— Капитан Дайвер — синьора ***.

Франц, сославшись на занятость, ушёл, и Дик принёс с террасы три стула.

— Приятный вечер, — заметила синьора.

— Muy bella⁴⁰⁸, - согласилась Николь и тотчас обернулась к Дику. — Скажите, а вы здесь надолго?

— Если вы имеете в виду моё пребывание в Цюрихе, то да.

— Вот, наконец, и пришла к нам настоящая весна, — не унималась тем временем любившая, как видно, поболтать синьора.

— Простите, а нельзя ли поточнее?

— Извольте: до конца июля.

— А мне уезжать в июне…

— В июне здесь чудесно, — снова вмешалась в разговор её назойливая спутница. — Почему бы вам не остаться на пару недель дольше? Потом, когда начнётся жара, можно и уехать…

— Куда же лежит ваш путь? — поинтересовался Дик у Николь.

— Пока не знаю. Это должна решить Бэби, моя сестра. Надеюсь, она выберет хорошее место, где мне не будет скучно. Я ведь столько упустила! Но, возможно, для начала доктора порекомендуют мне размеренный образ жизни и велят ехать туда, где тихо и спокойно — в Комо⁴⁰⁹, например… Послушайте! А что если и вы тоже приедете в Комо?..

— Ах, Комо, — вновь начала синьора.

Откуда-то из глубины корпуса вдруг донеслись звуки музыки — инструментальное трио начало исполнять «Лёгкую кавалерию» Зуппе⁴¹⁰. Николь, встрепенувшись, встала, и увидев, как она юна и прекрасна, Дик едва не задохнулся от вдруг нахлынувших чувств. Она улыбнулась, и в её трогательной детской улыбке он увидел всю искалеченную юность мира…

— Боюсь, эта музыка не даст нам поговорить. Давайте лучше пройдёмся. Buenas noches, Señora!⁴¹¹

— Доброй ночи, доброй ночи…

Спустившись по поросшему травой склону туда, где петляли между деревьев бесчисленные дорожки, они тотчас же оказались в темноте. Она взяла его за руку.

— Кстати, о музыке: сестра прислала мне из Штатов кучу пластинок. В следующий раз, когда вы приедете, мы с вами непременно должны их послушать. Здесь есть одно старое дерево… Так вот, в его дупле я надёжно припрятала свой фонограф⁴¹² — ни одна живая душа не отыщет!

— Думаю, это будет замечательно…

— А вы слышали «Индостан»⁴¹³? — задумчиво спросила она. — Я вот никогда раньше не слышала, но как-то недавно поставила пластинку — и мне понравилось. А ещё у меня есть «Так почему мы называем их «малышки»?»⁴¹⁴ и «Я рад, что твои слёзы обо мне»⁴¹⁵. Я просто уверена, что когда вы были в Париже, вам нередко доводилось танцевать под эти песни!

— Должен признаться, мисс, в Париже я не был.

Её кремовое платье в зависимости от освещения казалось то голубым, то серым, а необыкновенно светлые, буквально льняные волосы ослепляли и завораживали. Всякий раз, когда Дик поворачивался к ней лицом, он видел, что на губах её играет лёгкая полуулыбка, а когда они почти вплотную подошли к залитому светом множества фонарей шоссе, её лицо вдруг засияло, словно лик ангела! Она была бесконечно благодарна ему за подаренный праздник, и чем менее он понимал, что же значит зарождающееся в его душе чувство, тем доверчивее она делилась с ним сокровищами своей души. Он догадался, что именно такой была прежняя Николь — весёлой и беззаботной, уверенной в себе и в собственном будущем. Казалось, вся радость мира отражается теперь в её восторженном взгляде!

— В последнее время за мной здесь уже почти не смотрят, — сказала она. — И первым делом я поставлю для вас две лучшие пластинки: «Пока вернётся с луга стадо»⁴¹⁶ и «Прощай, Александр!»⁴¹⁷

Они договорились, что встретятся через неделю. С немалым опозданием прибыв в клинику, он понял, что Николь его ждала. А иначе что заставило её выбрать для прогулки именно то место, где он волей-неволей должен был оказаться, выйдя от Франца? Её откинутые назад волосы ниспадали на плечи, и всякий раз, когда он бросал на неё взгляд, ему казалось, что это удивительное лицо лишь на мгновение, словно вспышкой молнии, выхвачено из тьмы. Это было лицо юной богини, весенней ночью ступившей из чащи леса на залитую лунным светом поляну. Её породила великая тайна, и, любуясь её дивной красотой, Дик втайне мечтал о том, чтобы не было у неё ни подонка-отца, ни сестры Бэби, ни того, что в своих письмах она именовала «прошлым». Как прекрасно было бы просто случайно встретить её здесь, среди цветов и трав — никому не известную, не помнящую ни своего имени, ни своих родных девушку, единственным пристанищем которой в этом мире является сотворившая её ночь! Вместе они отыскали служившее ей тайником дерево и извлекли из сырых глубин огромного дупла фонограф. Затем, пройдя мимо мастерских⁴¹⁸, завернули за угол, взобрались на лежавшую в густых зарослях кучу брёвен и, без труда одолев невысокую стену, присели на замшелые камни. Минут пять они молча всматривались в плывущий над погружённой в кромешную тьму долиной туман.

Даже считавший Дика неисправимым ловеласом Франц в жизни не подумал бы, что они зайдут так далеко! Ибо в тот глухой, объятый тайной час они оба словно вернулись в Штаты! Им было жаль до слёз — ах, милый, жаль до слёз! И вот уже его мчит в город к ней такси — ах, нежная моя, полночное такси… Их судьбы повенчал навеки Индостан, и потому она поёт лишь для него… Затем пришла пора прощаться на века, но пламя их любви пылает в их сердцах… И вот его уж нет, а есть лишь реки слёз… И люди всё спешат, ведь им и дела нет, что значит в её жизни Индостан…

В тёплом, влажном воздухе всё плыли, сменяя друг друга, тихие мелодии. В любой из них были неразделимы тоска и надежда. Как только музыка смолкала, вступал со своей нехитрой, состоящей всего из одной ноты, партией кузнечик. Вскоре, однако, Николь выключила фонограф и стала петь ему сама:

Подброшу в небо медный грош,

Пусть решка выпадет — так что ж?

Петь она умела так, что казалось, будто у неё совершенно нет дыхания. Дик вдруг встал.

— Постойте, куда же вы?! Разве вам не нравится?..

— Что вы! Я просто очарован…

Как жаль, что лишь сказав ему «прощай»

Ты вдруг узнаешь, как тебе он дорог…

— Я счастлива, что вы неравнодушны к музыке… Это меня наша кухарка выучила. Ещё дома, в Чикаго…

Она улыбнулась ему так, будто хотела выразить в этой улыбке и подарить ему всё, решительно всё, что составляло мир её души! И словно в награду за то, что он оказался отзывчивее других и не прошёл мимо столь трепетно хранимых ею сокровищ, за то, что сердца их пускай недолго, но бились в унисон — то есть за сущий, казалось бы, пустяк! — она на полном серьёзе обещала ему всю себя! Медленно, как во сне, текли минуты, и ей казалось, что здесь, под сенью объятых полночной тьмою ив, её мятущаяся душа обрела, наконец, пристанище…

Поднявшись вслед за ним и споткнувшись о фонограф, она тотчас прижалась к его груди.

— У меня есть ещё одна пластинка, — сказала она. — Надеюсь, вам о чём-то говорит название «До свиданья, Летти!»⁴¹⁹?

— Да поймите же, честное слово… Я никогда, никогда в жизни ничего этого не слышал…

Не слышал, не знал, не вдыхал, не пробовал, мог бы добавить он. Лишь вульгарно размалёванные путаны в душной полутьме злачных мест… Те девушки, которых он знал в четырнадцатом году в Нью-Хейвене, целовались наспех, заранее упираясь руками парню в грудь, чтобы вовремя оттолкнуть его прочь! И вот теперь эта ещё не успевшая поверить в собственное спасение, лишь чудом избежавшая распада личности девчушка фактически заново открывает для него Америку!

Глава 6

Их третья встреча состоялась уже в мае. Боясь окончательно потерять голову, Дик почёл за благо пригласить Николь в ресторан. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что решиться на продолжение этого романа значит поставить крест на всех своих честолюбивых замыслах. И всё же, когда сидевший за соседним столиком незнакомец имел наглость, выкатив свои полыхающие, словно адское пламя, глаза, на неё уставиться, Дик обернулся и смерил его таким притворно-вежливым, но при этом исполненным явной угрозы взглядом, что тот просто вынужден был немедленно расплатиться и уйти.

— Обыкновенный зевака! — беззаботно пояснил Дик Николь. — Его заинтересовало ваше платье. И почему у вас такая пропасть всяких нарядов?

— Ну, сестра говорит, — не совсем уверенно начала она, — что мы очень богаты. Наша бабушка оставила нам огромное наследство…

— Так и быть, я вас прощаю!

Чувствуя себя рядом с юной и наивной Николь солидным джентльменом, Дик нередко позволял себе с определённой долей снисходительности относиться к её маленьким слабостям и ребяческому тщеславию — например, к тому, как, покидая вместе с ним ресторан, она не могла спокойно пройти мимо висевшего в вестибюле зеркала: ей хотелось, чтобы гладкая блестящая поверхность вновь и вновь возвращала ей её собственный образ, даря уверенность в красоте и успехе! Теперь, когда она словно заново осознала, что природа не обделила её внешностью, а судьба — богатством, он с явным одобрением наблюдал за тем, с каким азартом она открывает для себя всё новые и новые радости. Он честно пытался уберечь её от мысли, что всё это — его заслуга. Ему было бы гораздо приятнее считать, что эти сияющие глаза и горделивая осанка есть результат её собственной победы над болезнью. Однако толку от его стараний было мало: с каждой встречей всё более ясно понимая, как много он для неё сделал, Николь в конечном итоге всё же возвела его на пьедестал. Её чудом исцелившаяся душа жаждала кумира — того, кому можно было бы приносить жертвы и воскурять благовония. Таким кумиром должен был стать тот, кто её спас. Поэтому неудивительно, что каждую, пусть даже самую малозначительную, из открываемых ею радостей она неизменно слагала к его ногам.

Уже в самом начале лета Дик понял, что в Цюрихе ему придётся обосноваться надолго. Восстановив по памяти большую часть созданной им ещё в Вене рукописи и присовокупив к ней другие, тоже сделанные в период военной службы, наброски, он сумел разглядеть в своём детище прообраз того, что в конечном итоге должно было стать его собственной версией «Клинической психологии». Умудрившись найти издателя, он не замедлил нанять себе в помощники одного здешнего горемыку-студента, который буквально за гроши согласился очистить этот пока ещё предварительный вариант написанного по-немецки текста от орфографических ошибок. Правда, Франц почёл его решение слишком поспешным, но Дик возразил ему, подчеркнув, как обезоруживающе скромна избранная им тема.

— Просто потом всё это выветрится у меня из головы, — настаивал он. — Знаешь, мне кажется, что изложенные мною теоретические основы до сих пор не получили всеобщего признания лишь потому, что никто не взял на себя труд их систематизировать. Вообще я думаю, что нашей с тобой профессии больше всего вредит то, что люди, которые в неё приходят, зачастую и сами страдают теми или иными комплексами. Вот они и пытаются, не владея теорией, сосредоточиться исключительно на клинической стороне дела — как они сами говорят, на «практике». То есть ищут лёгких путей, чтобы самоутвердиться… Мы с тобой давние друзья, Франц, и я прекрасно знаю, что ты — не из таких! — продолжал он. — Господь предначертал твой путь задолго до того, как ты родился. И тебе следует благодарить Его за то, что Он не ниспослал тебе никакой такой «склонности»! Лично я пришёл в эту профессию лишь потому, что в Оксфорде мне нравилась одна девчонка из колледжа Святой Хильды⁴²⁰ — так вот, она ходила на лекции по психиатрии… И как ни высокопарно это звучит, я вовсе не намерен пренебрегать зовом судьбы…

— Ну что ж, удачи! — ответил Франц. — Ты ведь американец… Ты можешь решиться на это без вреда для карьеры. Лично я не сторонник столь поспешных решений… Ещё лет пять — и ты будешь строчить одну за другой книжонки вроде «Дилетанту о неврозах» — такие простенькие, что можно и мозги не напрягать! Будь мой отец жив, он бы запросто тебя выругал, Дик. Он бы взял вот так салфетку, свернул бы её да вдел в кольцо⁴²¹… Вот в это самое, — продолжил он, взяв со стола потемневшее от времени деревянное кольцо для салфетки с вырезанной на нём головой вепря, — и сказал бы: «Если вас и в самом деле интересует моё мнение…» А потом он посмотрел бы на тебя и подумал: «А что, собственно, толку?» И замолчал бы. Правда, потом он бы снова начал ругаться, но это было бы уже за десертом…

— Ну что ж, сегодня я один против всех, — запальчиво сказал Дик. — Но настанет день, когда у меня появятся последователи. И тогда уже я буду вдевать в кольцо салфетку, и ругаться, как твой отец…

Франц минуту помолчал.

— Кстати, как там твоя подопечная?

— Пока неясно.

— Но ведь ты же с ней, по-моему, не разлей вода!

— Что ж, она мне нравится. Красоту не спрячешь… По-твоему, мне следует пригласить её в горы собирать эдельвейсы…

— Нет, просто я подумал, что раз ты пишешь научные труды, то у тебя наверняка есть какие-то соображения по поводу её нынешнего состояния…

— …и затем посвятить ей всю свою жизнь?

— Du lieber Gott! — примирительным тоном прогудел Франц. — Bitte, bringe Dick noch ein Glas Bier!⁴²² — крикнул он затем возившейся на кухне Кете.

— Спасибо, но с меня, пожалуй, хватит. Нам ведь идти сегодня к Домлеру!

— Кстати, мы с ним пришли к выводу, что самое лучшее — это держать ситуацию, как и раньше, под неусыпным контролем. Ведь прошёл уже месяц, и можно не сомневаться, что бедняжка в тебя влюблена. Разумеется, не будь она пациенткой нашей клиники, мы лишь пожелали бы вам двоим счастья… Но пойми, мы поставили на карту всё, чего достигли…

— Я соглашусь с любым решением доктора Домлера, — ответил ему Дик.

Однако на самом деле он не очень-то верил в то, что Домлеру окажется под силу расставить все точки над «і». Ведь главное неизвестное в этой сложной задаче — он, Дик Дайвер! Так случилось, что помимо его собственной воли окончательный выбор остался за ним. Он вдруг вспомнил, как однажды в детстве спрятал ключ от серванта, в котором стояла серебряная посуда. Все носились по дому в напрасных поисках, а он знал, что злополучный ключ преспокойно лежит себе в верхнем ящике комода, там, где мать имеет обыкновение хранить носовые платки, — и молчал. В тот день он, должно быть, впервые в жизни почувствовал себя чуждым мирских забот философом. И вот сегодня, входя вместе с Францем в кабинет профессора Домлера, он опять был во власти этого пьянящего ощущения!

Перед Домлером он благоговел. Его обрамлённое бакенбардами⁴²³ лицо напоминало Дику заросшую виноградом террасу какого-то старого, гостеприимного дома. А ещё оно казалось ему ликом святого. Бесспорно, Дику доводилось знавать людей и более одарённых, чем Домлер, однако никто из них не производил на него такого незабываемого впечатления, как этот седовласый старик!

…Всего лишь полгода спустя Дик будет думать то же самое на его похоронах. Погаснет на террасе свет, усохнет старый виноградник… Он навсегда запомнит его виднеющиеся на белоснежном фоне накрахмаленного воротника бакенбарды. И под желтоватыми старческими веками навсегда затихнут те бури, что пронеслись когда-то перед на редкость проницательным, словно видящим человека насквозь взглядом его неизменно прищуренных глаз.

— Доброе утро, доктор! — Дик стоял перед ним навытяжку, как в армии.

Доктор Домлер неспешно сплёл свои малоподвижные пальцы. Франц принялся излагать ему ситуацию — тем самым тоном, которым говорят обычно секретари и связные офицеры. Наконец, профессор перебил его на полуслове:

— Ну что ж, похоже, что мы добились определённых успехов, — негромко сказал он. — Отныне нам остаётся полагаться на помощь доктора Дайвера…

— Простите, но я и сам, похоже… нуждаюсь в помощи! — попытался было возразить сбитый с толку Дик.

— Ваше личное отношение к данному вопросу мы в расчёт не берём, — заявил Домлер. — Однако мы не можем игнорировать тот факт, что со всем этим так называемым «замещением» (он бросил короткий, но исполненный убийственной иронии взгляд на Франца, который, впрочем, немедленно отплатил ему той же монетой) давно пора закругляться. Да, сегодня мисс Уоррен чувствует себя прекрасно, однако никто из нас не возьмёт на себя смелость судить, каким образом скажется на её психике то, что она неминуемо воспримет как трагедию.

Франц хотел было что-то возразить, но Домлер жестом велел ему молчать.

— Я прекрасно понимаю, в каком двусмысленном положении вы оказались.

— Просто в ужасном!

В ответ профессор откинулся на спинку своего знаменитого кресла и расхохотался.

— А может быть, вы и сами к ней далеко не равнодушны? — всё ещё смеясь, спросил он.

Видя, как поблескивают его маленькие хитрые глазки, Дик понял, что Домлер загоняет его на скользкое, и почёл за благо сделать вид, что разделяет его веселье.

— Надо быть слепым, чтобы не заметить её красоты. Однако я не имею ни малейшего намерения…

Франц вновь попытался вмешаться, однако Домлер остановил его и в этот раз, задав, наконец, Дику прямой вопрос:

— А вам не кажется, что сейчас для вас лучший выход — это уехать?

— Но в данное время мой отъезд невозможен…

Доктор Домлер обернулся к Францу:

— В таком случае, нам остаётся лишь ускорить отъезд мисс Уоррен.

— Как вам будет угодно, профессор, — склонил голову Дик. — Ситуация ведь далеко не простая…

Домлер тяжело, словно безногий калека на костылях, поднялся со своего кресла.

— Но вы-то, светила великие, должны были знать, что этим кончится!

По-видимому, ему казалось, что он кричит, но в действительности голос его был тих и печален.

С трудом опустившись обратно в кресло, он молча ждал, когда затихнут первые раскаты ниспосланного им на своих нерадивых коллег грома. Ему необходимо было отдышаться. Дик прекрасно видел, что Домлер на пределе — да и о самом себе он сейчас мог сказать почти то же самое! Когда же гром начал стихать, Франц всё же умудрился, наконец, замолвить словечко:

— Доктор Дайвер — человек большого ума и редкого таланта, — начал он. — Я просто уверен, что стоит ему правильно оценить ситуацию — и он тотчас же примет лучшее из возможных решений! Боюсь, что отъезд его или мисс Уоррен будет малоэффективен. Не лучше ли нам, заручившись поддержкой доктора Дайвера, выработать единую стратегию и просто действовать сообща — здесь и сейчас?..

— Итак, доктор Дайвер, что вы на это скажете? — спросил Домлер.

У Дика всё это вызывало как минимум омерзение. Однако, вспомнив, каким тягостным оказалось для него воцарившееся после вынесенного Домлером приговора молчание, он решил, что дальше сидеть сложа руки нельзя. И тогда его прорвало:

— Прежде всего прошу вас принять во внимание тот факт, что чувство мисс Уоррен не является безответным. Сказать по правде, я уже не раз и не два задумывался о том, чтобы сделать ей предложение.

— Боже правый, Дик! Что ты несёшь?! — испугался Франц.

— Минуточку! — попытался унять его Домлер, но безуспешно. Франца было уже не остановить:

— Сделать ей предложение! — воскликнул он. — Да ты хоть понимаешь, что это значит?! Это значит полжизни отдать на то, чтобы быть ей врачом, сиделкой и ещё чёрт знает кем! Думаешь, до тебя таких героев не было? В одном случае из двадцати люди разводятся после первого же рецидива! Нет уж! В таком деле лучше сразу обрубать все концы!

— Ну, что вы думаете? — спросил у Дика Домлер.

— Ясное дело, что Франц прав.

Глава 7

Малоприятный разговор о том, как Дику следует поступить с мисс Уоррен, продолжался почти до вечера. В итоге сошлись на том, что доктор Дайвер должен, оставаясь для неё воплощением идеала, тем не менее постепенно исчезнуть из её жизни. Когда же сей странный консилиум был, наконец, завершён, и Дик, поднявшись со стула и бросив взгляд в окно, увидел, что на улице идёт дождь, ему вдруг пришло в голову, что где-то за нескончаемыми серебристыми струями льющейся с неба воды о нём, должно быть, думает, грустя и любя, Николь. И надо же было такому случиться: как только он, застегнув на все пуговицы свой пиджак и нахлобучив шляпу, вышел на улицу, судьба подарила им случайную встречу! Николь пережидала дождь под навесом парадного входа.

— А знаете, я уже придумала, куда нам с вами сегодня можно будет пойти, — сказала она. — Видите ли, раньше, когда мой рассудок был помутнён, мне казалось естественным просиживать все вечера в палате, вместе с другими пациентами… И то, что я была вынуждена там выслушивать, совсем не казалось мне странным. Но теперь-то я совершенно здорова и отлично понимаю, что за бред они несут! Должна вам сказать, порой это просто… просто…

— Но ведь вы скоро уезжаете, не так ли?

— О да, очень скоро! Всего через пару недель за мной приедет сестра. Её зовут Бэт, но мы всегда называем её Бэби. Мы с ней будем путешествовать. Ну, а затем я вернусь сюда… ещё на месяц. В последний раз.

— Сестра, как я понимаю, старше вас?

— О да, у нас с ней изрядная разница в годах: ей сейчас двадцать четыре. Знаете, наша Бэби — настоящая англичанка! Она живёт в Лондоне, у нашей тёти… У папиной сестры… Она даже замуж собиралась за британского офицера, но он был убит на войне… Я его так ни разу и не видела.

За пеленой дождя бледным пятном виднелось клонящееся к закату солнце, и в его тусклом свете матовая кожа её лица отливала золотом. Никогда прежде не доводилось Дику любоваться столь совершенной красотой! Высокие скулы, не слишком яркий, но ровный, здоровый румянец — всё это волей-неволей наталкивало на мысль, что именно так выделяется среди своих не столь породистых собратьев многообещающий жеребец — существо, которому предначертано судьбой не только превзойти собственных родителей, но и совершить определённого рода прорыв! Это лицо будет прекрасно и в зрелые годы; не изуродует его и старость! Ибо заложенные в нём природой пропорции неподвластны времени…

— Простите, что-то не так? — встревожено спросила Николь, заметив его взгляд.

— Ах нет, что вы! Просто я подумал о том, что вы созданы для счастья…

— В самом деле? — встрепенулась она. — Впрочем, думаю, вы правы: хуже, чем было, уже не будет…

На этот раз местом свидания был избран дровяной сарай. Скрестив обутые в туфли для гольфа⁴²⁴ ноги и плотно закутавшись в «бёрберри»⁴²⁵, раскрасневшаяся от сырого ветра Николь одарила своего избранника долгим пытливым взглядом. Дик стоял, прислонившись к потемневшей от времени деревянной стене. Даже здесь, среди чурбанов и опилок, в его манере держаться сквозило горделивое превосходство! Незаметно наблюдая за его лицом, она всё чаще замечала, как сквозь обычное для него серьёзное и внимательное выражение проглядывает то мальчишеская насмешка, то искренняя, делавшая его особенно притягательным радость. Более всего её интересовала и одновременно отпугивала та грань его характера, на существование которой однозначно указывала его ирландская внешность⁴²⁶. Эту часть его души она представляла себе крайне смутно, но именно поэтому она и будоражила её воображение. Николь догадывалась, что там, на тёмной, неисследованной стороне, скрывается его типично мужская несгибаемость. Что же касается другой его грани — той, которая, сформировавшись в результате воспитания, сообщала ему ставшую основой его «успеха» приятность в общении, то здесь Николь сразу же чисто по-женски почувствовала себя полноправной хозяйкой.

— Ну что ж, зато это ужасное заведение сделало из меня настоящего полиглота! — сказала она. — Со здешними докторами мне приходилось общаться на французском, с сиделками — на немецком, с несколькими уборщицами и с одной пациенткой — на ломаном итальянском, а ещё благодаря одной даме из соседней палаты я изрядно усовершенствовала свой испанский…

— По-моему, это прекрасно…

Он пытался придать разговору ни к чему не обязывающий светский тон, однако нужные слова отказывались приходить ему на ум!

— …Впрочем, музыку я тоже не забросила. Надеюсь, вы не подумали, что меня интересует один рэгтайм⁴²⁷? Буквально каждый божий день я по нескольку часов кряду упражняюсь на пианино! К тому же, вот уже несколько месяцев я исправно езжу в Цюрих и слушаю там курс по истории музыкального искусства. Честно говоря, именно музыка меня чаще всего и спасала… Музыка и ещё живопись. — Сидя на бревне, она вдруг наклонилась, оторвала от своей видавшей виды туфли державшийся на честном слове клочок нашивкии, вновь взглянув на Дика, добавила: — А знаете, я сейчас подумала… Как здорово было бы написать ваш портрет! Вот так, как вы сейчас стоите…

Видя, как бесхитростно она выставляет перед ним напоказ свои таланты, будто ища его одобрения, он почувствовал безотчётную грусть.

— Честно говоря, я вам завидую, — вздохнул он. — Лично у меня теперь все силы и время отнимает работа.

— Ах, ну что вы! Я считаю, что мужчина и должен посвятить свою жизнь пусть нелёгкой, но важной и почётной профессии! — тотчас же подхватила она. — А вот девушка, как мне кажется, должна уметь целую кучу всякой всячины. Ведь потом, выйдя замуж, она должна будет учить всему этому своих детей…

— Возможно, вы правы, — с нарочитой небрежностью бросил он.

Николь не отвечала. Дику хотелось, чтобы она открыла ему свою душу, хотелось как можно скорее раз и навсегда растоптать её надежду! Но она упорно продолжала молчать…

— Ну что ж, я рад, что вижу вас в полном здравии, — произнёс он. — Постарайтесь вычеркнуть из жизни всё то, что с вами случилось. Разумеется, первое время вам придётся избегать слишком сильных эмоций. Однако уверяю вас, что менее чем через год, вернувшись в Штаты и с головой окунувшись в тамошнюю светскую жизнь, вы встретите свою любовь. И будете счастливы!

— Какую такую любовь? — мрачно спросила Николь, сковырнув носком своей искалеченной туфли прилипший к дощатому полу ком грязи.

— Самую что ни на есть настоящую и взаимную! — продолжал стоять на своём Дик. — Пускай не через год, но рано или поздно… Поймите же, у вас нет причин отказываться от личного счастья! — без зазрения совести добавил он. — Представьте: полный дом прелестных малюток… Разве тот факт, что вы, несмотря на столь юный возраст, сумели одержать над постигшим вас было несчастьем поистине блестящую победу, не является прямым доказательством способности вашей психики восстанавливаться в ускоренном темпе? То есть ваши душевные силы практически неисчерпаемы! Я просто уверен, что, обзаведясь семьёй, вы будете продолжать нести возложенное на вас бремя забот и через десятки лет после того, как многие из ваших подруг разочаруются в жизни и…

Он посмотрел ей в глаза — в них была боль! Это из его рук она приняла горькую пилюлю! Это он напомнил ей всё, что лучше было бы забыть…

— Решиться на замужество я не смогу ещё очень долго, — чуть слышно пробормотала она.

Дик был слишком расстроен, чтобы продолжать. Отвернувшись к окну, за которым простиралось зеленеющее поле, он тщетно пытался вернуть себе прежний циничный настрой.

— В любом случае, уверяю вас, что всё сложится просто отлично. Все врачи клиники во главе с профессором Домлером пророчат вам счастливую будущность. А доктор Грегори так вами гордится, что, по всей видимости…

— Не говорите мне о докторе Грегори! Я его ненавижу.

— А вот это, поверьте, напрасно…

И мир Николь разлетелся на куски… Правда, он и до этого был хрупок, её едва устоявшийся, от начала до конца придуманный ею самой мир. А под его развалинами всё ещё продолжалась борьба раздиравших её страстей. Неужели всего лишь час назад она, стоя у парадного входа и думая о предстоящей встрече, трепетно, словно приколотый к платью букет, хранила свою надежду?..

Она вдруг вспомнила, как, затаив дыхание, застёгивала пуговицы и поправляла кружева — для него! Первое дуновение весны и кружащий голову запах нарциссов — всё, решительно всё было для него…

— Разумеется, мне будет приятно вернуться к прежним развлечениям, — неуверенно проговорила она. Ей вдруг пришла в голову отчаянная мысль: взять и рассказать ему о том, как она богата! Пусть узнает, в каких огромных и роскошных домах ей доводилось жить, пусть поймёт, что уже сама по себе она — драгоценность! Должно быть, в неё вселился дух её покойного деда — оборотистого торговца лошадьми Сида Уоррена. Но это длилось лишь мгновение. Сумев преодолеть соблазн, она решительно отмежевала любовь от денег. Капитал, инвестиции, проценты… Нет уж, пусть лучше вся эта чушь навсегда останется там, где ей положено быть — а именно в душных и сумрачных кабинетах того громадного, обставленного в строгом викторианском стиле⁴²⁸ особняка, где миновала большая часть её детства. И что за нужда, если теперь у неё и вовсе не будет в этом мире пристанища, а будут лишь пустота и боль?..

— Пожалуй, мне пора возвращаться в корпус. Глядите: уже звёзды…

Идя с ней рядом, Дик чувствовал, как она несчастна. На лице у неё блестели капли дождя, и ему вдруг захотелось собрать их губами…

— Кстати, на днях сестра опять прислала мне новые пластинки, — сказала она. — Просто не терпится их послушать. Возможно, вы знакомы с творчеством…

Оставшись один, Дик твёрдо решил со всем этим покончить — сегодня же, после ужина! А ещё ему очень хотелось врезать по физиономии Францу — ведь это по его милости он умудрился влипнуть в столь отвратительную историю! Он решил подождать Николь в вестибюле. Вскоре в дальнем углу замаячил чей-то берет, но, приглядевшись, Дик понял, что это не она. Её берет был мокрым от дождя, а этот… Этот прикрывал послеоперационный шов. Спустя минуту из-под берета выглянули любопытные человечьи глаза, и пожелавший побеседовать с Диком пациент подошёл ближе:

«Bonjour, Docteur.»

«Bonjour, Monsieur.»

«Il fait beau temps.»

«Oui, merveilleux.»

«Vous étes ici maintenant?»

«Non, pour la journée seulement.»

«Ah, bon. Alors — au revoir, Monsieur.»⁴²⁹

После этого короткого диалога бедняга в берете удалился. Он, по-видимому, был счастлив, что в очередной раз доказал свою способность общаться с себе подобными. Дик продолжал ждать. Через некоторое время со второго этажа спустилась сиделка. Ей было приказано кое-что ему передать.

— Доктор Дайвер, мисс Уоррен приносит вам свои извинения. Ей слегка нездоровится, и она велела сообщить вам, что решила сегодня лечь пораньше. Ужинать она будет у себя наверху…

Сказав это, сиделка бросила на него выжидающий взгляд. Она, похоже, думала, что доктор усмотрит в поведении мисс Уоррен начало рецидива болезни.

— Ну что ж, — судорожно глотая слюну и пытаясь унять сердцебиение, проговорил он. — Надеюсь, вскоре ей будет лучше. Благодарю вас.

Он был зол и озадачен. По всей видимости, она сама решила его отпустить!

В коротенькой записке извинившись перед Францем за то, что не сможет сегодня вечером с ним увидеться, Дик решил прогуляться по окрестностям. Однако стоило ему дойти до ближайшей трамвайной остановки⁴³⁰, где последние отблески весеннего заката золотили рельсы и стёкла билетных автоматов, как ему вдруг почудилось, будто виднеющиеся в сумерках очертания двух зданий — небольшого здешнего отеля и одного из корпусов клиники — вдруг взмыли ввысь и, повиснув над землёй, накренились: сперва друг к другу, а затем в противоположные стороны. Его объял безотчётный ужас. Лишь услышав под ногами скрип увесистых булыжников, которыми была вымощена следующая улица, он, наконец, успокоился.

Дик считал, что не пройдёт и суток как Николь пришлёт ему весточку. Но от неё не было ни слуху ни духу. Подумав, что она, возможно, и вправду больна, Дик решил позвонить в клинику Францу.

— Вчера и сегодня я видел её внизу за завтраком, — сообщил тот. — По правде сказать, она была немного задумчива. На своей волне, что ли… Кстати, какова была её реакция?

Её реакция! Да легче перешагнуть с одной альпийской вершины на другую, чем одолеть ту бездонную пропасть, что лежит между мужчиной и женщиной!

— Реакции как таковой не было. По крайней мере, мне так показалось. Разумеется, я приложил все усилия, чтобы продемонстрировать своё равнодушие, однако не думаю, что моё поведение каким-либо заметным образом задело её чувства. Если они, эти чувства, вообще были…

Другими словами, необходимости в coup de grâce не возникло, и теперь в нём говорило уязвлённое самолюбие.

— Судя по тому, что сообщила мне сиделка, она, кажется, тем не менее всё поняла, — сказал Франц.

— Тем лучше.

— Как видишь, вопрос решился сам собой. К счастью, она не приняла это близко к сердцу. Она чувствует лишь лёгкую грусть…

— Ну что ж, значит, всё в порядке.

— Послушай, Дик, приходи к нам в гости…

Глава 8

В последующие недели Дик чувствовал себя глубоко подавленным. Болезненный зачин и несуразная развязка их романа оставили в его душе горький осадок. Над чувствами Николь жестоко посмеялись — но что, если при этом оскорбили и его чувства? Нет, говорил он себе, со всей этой сентиментальной блажью явно пора кончать! Но каждую ночь ему снился один и тот же сон: по одной из аллей клиники идёт, размахивая своей широкополой соломенной шляпой, Николь…

А однажды ему довелось увидеть её и наяву. Проходя мимо отеля «Палас»⁴³¹, он заметил, как к выстроенному в виде полумесяца парадному входу подъехал шикарный роллс-ройс⁴³². В нём Дик разглядел Николь и сидевшую рядом с ней молодую женщину — очевидно, сестру. Скрывавший в своём железном чреве добрую сотню лошадиных сил автомобиль был настолько огромен, что их едва различимые за его стёклами лица казались кукольными! Увидев, как испуганно дрогнули полураскрытые губы Николь, он

понял, что она его узнала. Надвинув на лоб шляпу, Дик решительно прошагал мимо, но после этого в ушах у него ещё целую минуту стоял такой шум, как будто все чудовища Гроссмюнстера⁴³³ вдруг разом ожили и на сотни голосов завопили о его растоптанной любви! Пытаясь избавиться от этого странного наваждения, он решился написать весьма пространную статью, в которой подробно изложил этиологию⁴³⁴ и симптомы постигшего Николь психического расстройства, аргументировал необходимость строжайшего соблюдения предписанного пациентке щадящего режима и, отметив, что за пределами клиники душевные потрясения того или иного рода просто неизбежны, подчеркнул, как важно всегда помнить об опасности рецидива. Словом, опус этот мог убедить кого угодно, но только не автора!

Тем не менее, реальным результатом его усилий стало то, что он осознал, наконец, глубину своего чувства. Догадываясь, что без противоядия тут не обойтись, он назначил их себе целых три! Первым стала всё та же пышногрудая телефонистка из Бар-сюр-Оба (теперь она путешествовала по Европе, отчаянно пытаясь отыскать на пути от Ниццы до Кобленца⁴³⁵ всех тех мужчин, с которыми крутила любовь в незабвенные годы своей первой молодости). Вторым были хлопоты, связанные с запланированным на август визитом в родные места — Дик хотел отправиться туда на американском транспортном судне⁴³⁶. Третьим сделалась закономерным образом вытекающая из этого активизация работы над корректурой⁴³⁷ книги — последняя, по его замыслу, должна была предстать перед судом своих изрядно поднаторевших в нелёгком деле врачевания человеческих душ и к тому же гораздо лучше него владеющих немецким языком читателей не далее как осенью.

Однако книга уже наводила на него тоску; ощутив вкус к исследовательской работе, он мечтал получить по обмену должность научного сотрудника и с головой окунуться в трудовые будни.

А тем временем в голове у него созрел новый замысел: «Опыт последовательной практической классификации неврозов и психозов, основанный на анализе полутора тысяч клинических случаев, имевших место в период как до, так и после Крепелина, и диагностированных в соответствии с терминологией различных современных школ». Плюс столь же многообещающий подзаголовок: «В сочетании с хронологическим обзором отдельных независимых мнений».

Надо сказать, на немецком всё это звучало вообще потрясающе: «Ein Versuch die Neurosen und Psychosen gleichmäßig und pragmatisch zu klassifizieren auf Grund der Untersuchung von fünfzehn hundert pre-Kraepelin und post-Kraepelin Fällen wie sie diagnostiziert sein würden in der Terminologie von den verschiedenen Schulen der Gegenwart». И в придачу: «Zusammen mit einer Chronologie solcher Subdivisionen der Meinung welche unabhängig entstanden sind».

Дик неспешно крутил педали, направляясь в Монтрё⁴³⁸. Всякий раз, когда он, остановившись передохнуть, поворачивался лицом к пленившему его своей красотой Югенхорну⁴³⁹, его ослеплял блеск виднеющегося за длинным рядом утопающих в зелени прибрежных отелей озера⁴⁴⁰. Теперь здесь нередко можно было встретить приехавших, наконец, впервые за четыре года англичан⁴⁴¹. Сбиваясь в стаи и с подозрительным видом кружа по окрестностям, сии горе-последователи персонажей Конан Дойла⁴⁴², казалось, постоянно опасались, что на них вот-вот нападут из-за угла вышколенные в соседней Германии головорезы — а чего ещё можно ждать в этой сомнительной стране?! Не так давно в этих краях случился оползень⁴⁴³, и теперь здесь всюду кипела работа: разбирая завалы, люди спешили построить на их месте новое жильё, и поэтому в воздухе, казалось, витал дух обновления. По мере своего продвижения на юг, сначала в Берне, а затем и в Лозанне Дик всё чаще слышал один и тот же вопрос: а будут ли в этом году американцы?⁴⁴⁴ «Если не в июне, то, возможно, хотя бы к августу?» — то и дело озабоченно вопрошали его случайные попутчики.

Путешествовал Дик в кожаных бриджах⁴⁴⁵, военного образца рубахе и добротных, уже не раз выручавших его здесь, среди гор, ботинках. В рюкзак он предусмотрительно положил хлопчатобумажный костюм и смену белья. Добравшись до Глиона⁴⁴⁶, он сдал в камеру хранения тамошней станции свой велосипед и, взяв себе в буфете маленький стаканчик пива, присел на террасу отдохнуть. Отсюда было отлично видно, как вдали по склону холма под углом в восемьдесят градусов ползёт, словно крохотный жучок, вагон фуникулёра. На ухе у Дика виднелась запёкшаяся кровь: что поделаешь, в Ла-Тур-де-Пельц⁴⁴⁷ ему вдруг захотелось почувствовать себя знаменитым велогонщиком, и он, не справившись со своим железным конём, упал и получил травму! Попросив в буфете немного спирту, он смочил в нём носовой платок и тщательно удалил все следы своего недавнего безрассудства. Тем временем фуникулёр плавно спустился вниз, и Дик, не забыв проследить за погрузкой своего велосипеда, беззаботно швырнул внутрь вагона рюкзак, а затем, войдя следом, вальяжно расположился у окна.

Вагоны горной дороги всегда построены с уклоном, напоминающим тот, который порой, желая оставаться инкогнито, иные из нас придают полям своих шляп. Услышав, как где-то далеко внизу под деревянным сиденьем из бака хлынула вода⁴⁴⁸, Дик задумался о том, какое это всё-таки гениальное изобретение — фуникулёр! Сейчас отпустят тормоза — и другой, стоящий наверху и являющийся частью того же механизма вагон, вес которого за счёт поступившей в его бак воды изрядно увеличится, заскользит вниз и таким образом потянет за собой вверх по склону горы, используя силу притяжения, первый. Даже не верится, что далёкий от совершенства человеческий разум мог породить столь блестящую идею!⁴⁴⁹ Однако двое сидевших напротив Дика англичан находили гораздо более занимательным вопрос о качестве троса:

— Английский трос исправно служит пять, а то и шесть лет. В позапрошлом году немцы вздумали нас перещеголять и начали по дешёвке продавать трос собственного производства. И сколько, по-вашему, он оказался способен служить?

— Сколько же?

— Год и десять месяцев! Вот тогда-то, поняв, что их надули, хитроумные швейцарцы и стали сбывать это добро в Италию⁴⁵⁰. Там ведь тросы почти не проверяют!

— Разумеется, в Швейцарии разрыв троса обернулся бы трагедией…

Тем временем кондуктор закрыл входную дверь и при помощи телефонной связи подал сигнал своему находящемуся в заоблачных высотах напарнику. Последовал резкий толчок — и вагон устремился ввысь, к остроконечной вершине изумрудного холма. Где-то далеко внизу растаяли крыши приземистых построек, и перед восторженными взорами очарованных восхитительным зрелищем пассажиров начали поочерёдно проноситься лучезарные небеса, пламенеющие над Во, Вале⁴⁵¹, Швейцарской Савойей⁴⁵² и Женевой⁴⁵³.

Где-то здесь, посреди непрестанно остужаемого ледяными струями протекающей через него Роны⁴⁵⁴ озера, скрывался центр западного мира⁴⁵⁵. Скользящие по зеркальной поверхности лодки издалека напоминали лебедей, но и лебеди тоже были похожи на лодки, и всё это, сливаясь в ослепительную панораму совершенной, но при этом ни капли не согревающей душу красоты, таяло и превращалось в ничто. День выдался ясный, и внизу, на земле, всё было залито солнцем. Видневшиеся на поросших травой пляжах и на примыкающих к курзалу456 теннисных кортах человеческие фигуры даже не отбрасывали теней!

Когда вдали показались Шильонский замок⁴⁵⁷ и Саланьон⁴⁵⁸, Дик, наконец, оторвал взгляд от проплывавших перед ним волшебных картин и обратил внимание на то, что непосредственно его окружало. Фуникулёр теперь был так высоко, что даже многоэтажные отели на берегу озера казались игрушечными. По обе стороны пути то и дело мелькали зелёные островки, где среди сочных листьев всё чаще виднелись яркие, пленяющие своей роскошной красотой цветы. Тянущийся вдоль дороги сад местами подступал к самым рельсам, и потому на стене вагона висела табличка с надписью: Défense de cueillir les fleurs⁴⁵⁹.

Однако цветы, которые никто здесь даже не думал рвать, и без того умудрялись проникать внутрь движущегося фуникулёра! Их тяжёлые гроздья часто свешивались прямо в окна, отрывались и падали на пол. Раскачивающиеся в такт движению вагона розы Дороти Перкинс⁴⁶⁰ словно считали своим долгом заглянуть в глаза каждому из пассажиров и возвращались на место лишь тогда, когда вместо череды человеческих лиц перед ними оказывались наглухо закрытые двери! Цветов было несметное количество, поэтому сыплющиеся через окно лепестки считались здесь вполне обыденной вещью.

Неподалёку от Дика расположилась группа англичан. Постоянно вскакивая со своих мест и обмениваясь восклицаниями, они мешали ему спокойно любоваться синим небом. Но вот в их компании поднялась какая-то странная суматоха: им пришлось расступиться, чтобы дать возможность пройти к последнему сиденью, где находился Дик, со множеством извинений пробивавшуюся сквозь толпу пассажиров пару: юного итальянца с красивыми, подёрнутыми влажным блеском, но при этом до неприличия глупыми глазами — и Николь!

С весёлым смехом оттеснив слегка шокированных их поведением англичан, двое запыхавшихся беглецов наконец-то уселись рядом с Диком.

— Bonjour, docteur!⁴⁶¹ — выдохнула, обращаясь к нему, Николь.

Всё в ней радовало взгляд. Посмотрев на неё, Дик сразу понял, что в её внешности что-то изменилось — но что? Секунду спустя его осенило: всё дело в причёске! Её мягкие струящиеся волосы были подстрижены и распадались на множество маленьких пушистых локонов — как у Ирен Кастл⁴⁶²! Одета она была в бледно-голубой свитер и белую теннисную юбку. Николь была свежа, словно первое майское утро — даже не верилось, что не так давно эта прелестная озорная девушка была пациенткой психиатрической клиники!

— Уф-ф! — заговорила она, наконец отдышавшись. — Ну, как вам кондуктор? Сущий зверь! Считайте, что мы с вами уже арестованы! Да, кстати, знакомьтесь: доктор Дайвер — граф де Мармора. Ах, чёрт бы их всех побрал! — всё ещё взволнованно продолжала она, проведя рукой по своим непривычно коротким волосам. — Видите ли, доктор, всё дело в том, что моя сестра чисто из принципа купила для нас с графом билеты первого класса — мол, покупать любые другие ниже её достоинства! В общем, купить-то она купила, — звонко щебетала дальше Николь, переглянувшись с Марморой, — но оказалось, что этот их первый класс хуже третьего! Представьте, вы едете в вагоне, а перед вами — машинист, который мало того что сидит к вам спиной, так ещё и окна велит держать зашторенными — как бы чего не вышло! Из-за него мы пропустили все здешние достопримечательности! Но Бэби есть Бэби…

И двое юных заговорщиков весело рассмеялись.

— Куда путь держите? — осведомился Дик.

— Мы едем в Ко⁴⁶³. Должно быть, вы тоже? — спросила Николь, украдкой бросив взгляд на его костюм. — Кстати, это ваш велосипед в первом вагоне?

— Мой. В понедельник я намерен одолеть на нём спуск к озеру.

— Ух ты! А можно я подсяду к вам на раму? Нет, я вполне серьёзно — можно? Я уверена, что это будет самое незабываемое путешествие в моей жизни!

— Что вы! Я готов снести вас вниз на руках! — горячо запротестовал Мармора. — Я встану на ролики⁴⁶⁴ и, заключив вас в объятия, плавно спущусь с горы… Или лучше… Лучше я вас уроню, и вы сами слетите на воду, как пёрышко!

Её лицо вдруг озарилось восторгом: порхать как пёрышко и не быть никому обузой! От неё вообще невозможно было отвести глаз: надо было видеть всю эту уморительную смену гримас и жестов, всё это жеманное позёрство и притворную чопорность! Лишь порой на её лицо ложилась тень, и по тому, с каким зрелым, лишённым всякой ребячливости достоинством она складывала на коленях руки, можно было догадаться, что память о пережитом в ней всё ещё жива. Опасаясь, что это он, волей случая возникнув вновь в её жизни, нечаянно открыл перед ней ту дверь, которую лучше было бы держать закрытой, Дик решил, что в дальнейшем постарается не огорчать её своим присутствием. Он сказал себе, что они с Николь должны поселиться в разных отелях.

Когда, находясь на полпути с одной головокружительной высоты на другую, фуникулёр вдруг остановился, те, кому он был в новинку, застыли в напряжённом ожидании. Однако, увидев, что единственной целью остановки была краткая, хотя и таинственная, беседа между кондукторами двух вагонов — того, что поднимался вверх и того, что опускался вниз, все они облегчённо вздохнули. Спустя минуту фуникулёр уже снова поднимался всё выше и выше в небо. Вот внизу показалась лесная тропинка, затем ущелье, затем холм, всю растительность на котором от подножия до вершины составляли одни лишь цветущие нарциссы; в Монтрё, на берегу озера, тоже виднелись теннисные корты — но теперь фуникулёр находился так высоко, что различить их можно было лишь с большим трудом, а игравшие на них люди и вовсе казались размером с булавочную головку! Но вот в воздухе возникло что-то новое. Свежесть — свежесть, воплощённая в музыке! По мере того как фуникулёр приближался к Глиону, в открытые окна вагонов всё отчётливее доносились звуки игравшего в саду одного из тамошних отелей оркестра.

Во время пересадки на поезд музыку заглушил шум вновь хлынувшей из бака воды. Выйдя из вагона и бросив взгляд в небо, Дик на миг залюбовался виднеющимся почти у него над головой Ко — там, вдали, пылающий в полнеба закат золотил бесчисленные окна отеля.

Последний подъём, однако, ещё предстояло преодолеть. Извергая из своих кожаных лёгких сажу и копоть, видавший виды локомотив толкал битком набитые пассажирами вагоны по спирали, как в штопоре, всё выше и выше. Вот он, пыхтя, прорвался сквозь нижний слой облаков, и Дик увидел, как на мгновение лицо Николь исчезло за пеленой вырвавшегося из трубы вместе с фейерверком искр дыма. С каждым витком в открытые окна врывался ветер, а отель становился всё ближе и ближе. И вдруг — сюрприз! Они — в Ко, на залитой солнцем вершине!

Когда Дик, закинув на плечо рюкзак, вышел на платформу и отправился за своим велосипедом, в вокзальной толчее рядом с ним вновь оказалась Николь.

— Похоже, мы с вами будем жить в одном отеле?⁴⁶⁵

— Увы, мисс, мне приходится быть бережливым…

— Тогда почему бы вам с нами не отобедать? — На миг её лицо растворилось в толпе громко споривших из-за путаницы с багажом пассажиров. — Ах да, знакомьтесь: моя сестра — доктор Дайвер из Цюриха.

Он отвесил поклон. Стоявшей перед ним элегантной леди на вид было лет двадцать пять, не больше. Высокая и стройная, она излучала уверенность в себе. Впрочем, Дик решил, что обратной стороной её надменности наверняка является ранимость: ему ведь и прежде доводилось встречать таких женщин — с нежными, словно лепестки роз, но при этом искусанными до крови губами!

— Я зайду чуть попозже, — пообещал он. — Мне необходимо освоиться.

Крутя педали своего велосипеда, он чувствовал, что Николь смотрит ему вслед, чувствовал, как бьётся в нём, борясь за право на существование, её беспомощная первая любовь. Преодолев по крутому подъёму расстояние в триста ярдов⁴⁶⁶,сняв себе номер в другом отеле и стоя под душем, он вдруг понял, что события последних десяти минут не оставили в его памяти ни малейших следов — кроме, разве что, какого-то сладостного, лихорадочного опьянения да ещё нескончаемого гула голосов, безучастных голосов чужих, равнодушных людей, не имеющих ни малейшего понятия о том, как трепетно он любим!

Глава 9

Придя, он понял, что они его и вправду ждали. Должно быть, ему снова суждено было сыграть роль главного неизвестного. Во всяком случае, чувство, что все в сборе, возникло у них лишь после его появления. Во взглядах Бэби и юного итальянца читалось то же нетерпение, что и на сияющем личике Николь. Однако, познакомившись с ним всего лишь несколько часов назад, они, в отличие от неё, до последнего сомневались, придёт он, как обещал, или нет. Славящийся своей необыкновенной акустикой⁴⁶⁷ банкетный зал отеля был почти пуст: на вечер были запланированы танцы, поэтому большую часть мебели решили заблаговременно убрать. Лишь у дальней стены виднелся ряд столиков, за которыми чинно восседали главным образом дамы — бальзаковского возраста⁴⁶⁸ американки и англичанки: первые — в чёрных платьях, белоснежных париках и с алыми, словно вишни, губами; у вторых были крашеные волосы, бархотки⁴⁶⁹ на шеях и розово-серые от избытка пудры лица. Во главе их «пандемониума»470  находились Бэби и Мармора. На расстоянии сорока ярдов⁴⁷¹ от них, в противоположном углу, стояла Николь. Открыв дверь, Дик сразу же услышал её голос:

— Бэби! Тино! Вы меня слышите?

— Слышим, слышим! Отлично слышим!

— Заметьте, я не кричу. Ах, доктор Дайвер! Как я рада вас снова видеть!

— Чем это вы здесь заняты?

— Просто поразительно! Вы меня слышите, а те, кто стоит в самом центре зала — нет!

— Нам рассказал об этом официант, — объяснила Бэби. — Из угла в угол — вроде радио.

Само сознание того, что их отель находится в поднебесье, приводило их в восторг. Казалось, будто это и не отель вовсе, а бороздящий бескрайние морские просторы галеон⁴⁷²! Вскоре к ним присоединились отец и мать Марморы. Они относились к Николь и Бэби с определённой долей робкого почтения — как следовало из общего разговора, их благосостояние каким-то не совсем понятным Дику образом зависело от одного из миланских банков, дела которого, в свою очередь, находились в столь же таинственной зависимости от благосостояния Уорренов. Однако Бэби не терпелось поговорить с Диком. Влекомая инстинктом, она тянулась к нему так же, как и ко всем остальным попадавшимся на её пути мужчинам. Связанная по рукам и по ногам светскими условностями, она, казалось, лишь ищет повода, чтобы раз и навсегда разорвать свои невидимые путы. Как все худосочные перезрелые девы, она то и дело беспокойно ёрзала на стуле.

— Сестра рассказывала мне о том, что вы, косвенным образом принимая участие в её лечении, своей добротой и отзывчивостью в немалой степени способствовали её выздоровлению. Единственное, что, по правде говоря, вызывает у меня сомнения, — это наши дальнейшие действия. В чём теперь состоит наш долг? Видите ли, в клинике при её выписке ограничились лишь общими рекомендациями. Как сказал доктор Домлер, моя задача — всячески способствовать тому, чтобы Николь имела возможность предаваться естественному в её возрасте веселью. Узнав, что всё семейство Мармора теперь находится в Швейцарии, я попросила Тино сопровождать нас во время поездки на фуникулёре — и что же я вижу? Не успела эта махина тронуться, как моя сестрёнка всеми правдами и неправдами подбивает бедного парнишку на очередную идиотскую выходку — и вот уже они оба лезут, как ненормальные, через весь вагон…

— Но ведь это вполне естественно! — рассмеялся Дик. — Я бы даже сказал, что это явный признак отличного душевного здоровья. Просто им захотелось друг перед другом порисоваться…

— Возможно, но откуда мне знать? Представьте, в Цюрихе не успела я опомниться, как она взяла и чуть ли не у меня на глазах остриглась. И всё из-за какой-то дурацкой картинки в «Ярмарке тщеславия»⁴⁷³…

— Уверяю вас, все опасения совершенно напрасны! Просто ваша сестра принадлежит к так называемому шизоидному типу личности⁴⁷⁴. Вам придётся смириться с тем, что она всегда будет совершать более или менее эксцентричные поступки. Здесь медицина бессильна…

— Простите, что всё это значит?

— Всего лишь то, что я уже сказал — эпизодические проявления эксцентричности.

— И как же понять, где грань между этой самой эксцентричностью и сумасшествием?

— Забудьте о сумасшествии! Ваша сестра совершенно здорова и полна сил. Поверьте, у вас нет причин для беспокойства…

Бэби вновь заёрзала на стуле. Она, похоже, представляла собой классический вариант неудовлетворённой женщины — из тех, что ещё сто лет назад боготворили Байрона⁴⁷⁵. И всё же, несмотря на имевший столь трагическую развязку роман с гвардейским офицером, ей явно недоставало девичьей грациозности…

— Меня страшит не ответственность, а неопределённость, — заявила она. — Поймите, ведь в нашем роду никогда прежде не было случаев психического расстройства! С Николь это случилось в результате сильного душевного потрясения. Мне кажется, что виной всему несчастная любовь, но это лишь предположения. Папа сказал, что если бы знал, кто этот подонок, то застрелил бы его на месте!

Оркестр исполнял «Бедняжку бабочку»⁴⁷⁶. Юный Тино пригласил на танец свою мать. Похоже, их всех пленила новая мелодия. Наслаждаясь музыкой и одновременно любуясь силуэтом затеявшей светскую беседу со старшим Марморой Николь, Дик думал о том, что заметно тронутые сединой волосы пожилого итальянца напоминают клавиши пианино: одна прядь ещё черна как смоль, но следующая уже бела как снег. А плечи его юной собеседницы изящны, словно скрипка… Он вдруг вспомнил о её тайном бесчестии. Бедняжка бабочка, лети, под стать векам твои мгновенья…

— Собственно, у меня есть на этот счёт определённые соображения, — как бы между прочим, но при этом весьма решительно продолжала тем временем Бэби. — Возможно, вы сочтёте мой замысел трудноосуществимым, но мне сказали, что Николь ещё в течение нескольких лет будет нуждаться в наблюдении специалиста. Скажите, вы знаете Чикаго?

— Увы, нет.

— Должна сказать вам, что этот город состоит из двух совершенно несходных между собой частей — Северной и Южной⁴⁷⁷. Север — это сплошной блеск и суета, и мы всегда, ну, то есть в течение многих лет… В общем, всегда там жили. Однако подавляющее большинство старых семей — старых, с хорошей родословной, словом, настоящих чикагских семей… Надеюсь, вам ясно, о чём я говорю? Так вот, все они до сих пор живут на юге. Там находится университет. Конечно, многие считают, что там скучновато, но, в любом случае… В любом случае, разница между этими двумя частями просто огромна… Не знаю, поняли вы меня или нет…

Дик кивнул. Мало-помалу он начинал догадываться, куда она клонит.

— Ну, и разумеется, что у нас там целая куча самых разнообразных связей. Папа финансирует научно-исследовательскую деятельность некоторых кафедр⁴⁷⁸ университета, учредил целый ряд стипендий и так далее… Так вот, я подумала, что когда мы с Николь вернёмся домой, то будет неплохо, если она окунётся в тамошнюю светскую жизнь — вы же знаете, она очень музыкальна и говорит на нескольких языках — и в результате познакомится с каким-нибудь хорошим молодым доктором… Согласитесь, ничто не сможет воздействовать на её психику более благотворно, чем искренняя, взаимная любовь!

Дик чуть было не рассмеялся вслух. Ай да Уоррены, ай да молодцы! Решили прикупить своей Николь личного психиатра. В самом деле, почему бы и нет? Зачем день и ночь трястись в ожидании рецидива, если можно просто-напросто взять да и сделать очередное выгодное капиталовложение? Приобрести новенького, в хрустящей упаковке специалиста! Кстати, доктор Дайвер, вы не могли бы порекомендовать нам какого-нибудь славного и безотказного парня?

— А если он не захочет? — вырвалось у Дика.

— Ах, ну что вы, желающих будет хоть пруд пруди! Кстати, вот он, очередной пример! — торопливым шёпотом добавила Бэби, слыша, что оркестр уже доигрывает последние аккорды. — Скажите на милость, где она теперь? Её нет! Может быть, она наверху в своём номере? Что прикажете делать? Ведь никогда не угадаешь, пустяк это или надо бежать её искать!

— Возможно, ей просто захотелось побыть одной. Ведь проведя много дней вдали от общества, человек в конце концов к этому привыкает, и… Впрочем, позвольте, я пойду узнаю, где она, — остановился он на полуслове, видя, что Бэби его уже не слушает.

На улице стоял густой туман. В первое мгновение Дику показалось, будто весна, расщедрившись было на тепло и ароматы цветов, вдруг вздумала всё бросить и, зашторив этой непроглядной пеленой свои окна, навек уйти. Всё вокруг словно вымерло, и лишь в одном из запотевших окон полуподвального этажа он увидел разместившуюся на деревянных скамейках компанию безусых ещё официантов — потягивая испанское вино, они играли в карты. Шагая по аллее, Дик заметил, что над белыми, уходящими под самое небо гребнями Альп уже начали появляться первые звёзды. Дойдя до того места, где дорога, выгибаясь наподобие подковы, окаймляла озеро, он разглядел в полутьме неподвижную фигуру: между двумя фонарными столбами стояла Николь. Неслышно ступая по траве, он подошёл к ней ближе. «Ах, это вы!» — прочёл он на её разочарованном лице, когда она обернулась, и тотчас пожалел, что вообще пришёл.

— Простите, мисс, но ваша сестра очень волнуется…

— А, ну да.

Похоже, слежка ей была не в новинку. Сделав над собой усилие, она начала сбивчиво объяснять свой поступок:

— Просто иногда мне немного… Иногда я немного устаю. Я ведь жила так тихо… А сегодня эта музыка… Мне вдруг стало грустно. И захотелось плакать…

— Поверьте, я прекрасно вас понимаю.

— Согласитесь, денёк выдался не из лёгких.

— Вы совершенно правы.

— Надеюсь, вы понимаете, что я не собиралась делать ничего дурного. Я ведь и так причинила всем довольно хлопот. Просто сегодня мне захотелось сменить обстановку…

Внезапно, как вспоминает умирающий, что он забыл сообщить своим близким, где находится его завещание, Дик вспомнил, что Домлер в соавторстве с целым сонмом своих пусть и покойных, но от этого ничуть не менее влиятельных предшественников фактически создал её заново! Выходит, ей многое придётся начинать с нуля. Однако, почтя за благо оставить все эти мысли при себе, он решил принять её оправдания за чистую монету и сказал лишь то, что должен был сказать:

— Природа наделила вас незаурядным умом и редким обаянием. Вам лишь нужно учиться больше себе доверять…

— Так значит, я вам нравлюсь?

— Очень!

— Скажите, а вам никогда не приходило в голову, что…

Взявшись за руки, они направлялись туда, где на расстоянии примерно двухсот ярдов⁴⁷⁹ изогнутый в форме подковы берег кончался едва заметным в сгущающихся сумерках обрывом.

— …что не попади я в сумасшедший дом, мы с вами… ну, то есть, я… могла бы стать той девушкой, которую вы… Короче, хватит играть в кошки-мышки! Вы и так всё поняли.

Внезапно нахлынувшая волна чувств накрыла его с головой. Николь была так близко, что у него участилось дыхание. В эту минуту он был готов на всё, но — вот они, издержки его безупречного воспитания! — в ответ на её слова он лишь смущённо улыбнулся и пролепетал очередную банальность:

— Милая девочка, не усложняйте себе жизнь! Однажды мне довелось иметь дело с пациентом, который влюбился в свою сиделку…

И в такт их шагам покатились избитые фразы так некстати вспомнившейся Дику истории.

— Заткнитесь! — вдруг перебила его Николь.

Вот так, не в бровь, а в глаз. Чисто по-чикагски.

— Не думаю, что девушке вашего круга позволительно употреблять столь грубые выражения…

— А что здесь такого?! — вдруг вспылила она. — Вы, должно быть, считаете, что я вообще без мозгов? Что ж, ещё год назад их у меня и вправду не было… Но горя хлебнёшь — поумнеешь! Вы полагаете, я не вижу, что из всех моих знакомых мужчин вы самый… вам просто нет равных! По-моему, это настолько очевидно, что если бы я этого не понимала, вы бы, наверное, первый сказали, что у меня по-прежнему не все дома! Не думайте, что мне от этого много радости, но вы ведь и сами знаете, что я вижу вас насквозь. Признайтесь, зачем вы лжёте?

Дик почувствовал, что стоит на краю пропасти. Однако, вспомнив циничное высказывание её сестры относительно того, как широк на именуемом Чикагским университетом скотном дворе ассортимент молодых, новейшей мясной породы психиатров, он твёрдо решил не сдаваться.

— Николь, вы прелестное дитя, но любовь — это не для меня.

— Дайте мне один шанс.

— Что?!

Он был потрясён её дерзостью. В конце концов, какое она имеет право вторгаться в его жизнь?! И хотя мысли его путались, одну вещь он знал наверняка: никакого шанса, пусть даже малейшего, Николь Уоррен не заслуживает!

— Дайте мне шанс. Сегодня.

Теперь, когда они стояли лицом к лицу, её голос вдруг сделался необыкновенно тих. Казалось, он шёл из самых глубин её естества и, заставляя вздыматься её грудь, грозил порвать изнутри её тесное платье — там, где билось сердце… Губы её источали невинность. Коснувшись их, он тотчас почувствовал, каким податливым стало, оказавшись в сильных мужских руках, её юное тело. Все его планы рассеялись как дым! В какой-то момент ему показалось, что он случайно, сам того не желая, изобрёл некую нерастворимую смесь. Проще взять и выбросить её в окно, чем пытаться втиснуть обратно в кристаллические решётки её ставшие неразделимыми атомы⁴⁸⁰! Заключив Николь в свои объятия и непрестанно вкушая ни с чем не сравнимую сладость её губ, чувствуя, как она, поражаясь самой себе, но уже упиваясь своим триумфом и предвкушая дарованный, наконец, её измученной душе долгожданный отдых, становится к нему всё ближе и ближе и при этом тонет, захлёбываясь, в охватившей её страсти, он был благодарен судьбе за то, что вообще родился на свет — пусть даже лишь затем, чтобы видеть своё отражение в её блестящих от слёз глазах…

— Боже мой! — прошептал он, задыхаясь. — От ваших губ просто невозможно оторваться!

«Ладно, — думала в это время Николь. — Пусть теперь говорит, что хочет. Ведь всё равно он мой, и я ни за что его не отпущу!» Вдруг вспомнив, что девушка должна быть загадочной, она выскользнула из его объятий и, отступив всего на несколько шагов, тут же скрылась в ночи. Оставшись без её губ, он вновь почувствовал себя между небом и землёй — точь-в-точь как сегодня днём во внезапно остановившемся фуникулёре! «И поделом ему! — думала, стоя одна среди обступившей её со всех сторон тьмы, Николь. — Так со мной поступить! Да как он мог?! Что ж, в дальнейшем он не будет столь заносчив. О, как же манят его губы! Отныне, в награду за всё, он, наконец, мой!» Теперь, когда он познал незабвенный вкус её поцелуев, по всем законам жанра ей полагалось, разыграв смущение, убежать и где-нибудь спрятаться — пусть, блуждая в напрасных поисках, поймёт, как много она для него значит! Однако, находясь во власти неизведанного и оттого ещё более пьянящего чувства, она не торопилась: судьба даровала ей блаженство, и отказать себе в том, чтобы испить его до дна, было просто свыше её сил.

И вдруг волшебство кончилось. Далеко внизу, на расстоянии двух тысяч футов⁴⁸¹, мерцали огни. Вот, словно усыпанное алмазами ожерелье, сверкает Монтрё. Будто драгоценный браслет, сияет рядом с ним Веве. За ними — напоминающая потускневший кулон Лозанна. И плывут сквозь туман едва доносящиеся оттуда звуки музыки… Мало-помалу справившись с наплывом эмоций, вернувшаяся к реальности Николь с нарочитостью пустившегося после кровопролитной битвы во все тяжкие солдата перебирала в памяти наиболее трогательные сцены своего детства. Присутствие Дика по-прежнему вызывало у неё противоречивые чувства. Однако, видя, в какой растерянности стоит он у разделяющей тёмную гладь озера и каменистый берег ограды, она решилась подойти и признаться:

— А знаете, я сейчас вспомнила, как стояла и мечтала о вас — там, у входа, под навесом… Я хотела подарить вам себя — как драгоценное сокровище! По крайней мере, таковым я тогда себе казалась…

Шагнув к Николь, Дик решительно развернул её к себе. Почувствовав у себя на шее его горячее дыхание, она положила руки ему на плечи и вновь прильнула к нему губами. С каждым поцелуем её приближающееся лицо вновь и вновь расплывалось у него перед глазами…

И вдруг:

— Ливень!

По другую сторону озера, где скрывались во тьме поросшие виноградниками склоны, вовсю палили из пушек — таким образом предполагалось разогнать градовые тучи. Все огни на аллее разом погасли, но тут же вновь зажглись. Мгновенно поднялся ветер, и сперва с небес, а через минуту и с гор хлынули неудержимые потоки. Вдоль дорог и каменных рвов с бешеной скоростью неслась вода. В почерневшее небо страшно было смотреть: там поминутно вспыхивали молнии, и казалось, что очередной раскат грома вот-вот расколет мир на части. Сея на своём пути всеобщий хаос, над поверженной в ужас землёй проносились рваные облака. Ни гор, ни озера более не существовало — лишь за тёмной стеной дождя сиротливо жалось к скале едва различимое здание отеля.

Однако в эти минуты Дик и Николь уже ворвались на первый этаж. Там, в обществе безуспешно пытающихся развеять её тревоги двух графов и одной графини Мармора, их ждала не на шутку встревоженная Бэби. Как же упоительно было, хлопнув дверью, влететь вместе с неудержимым потоком прохлады и свежести в залитый светом вестибюль, и, промокнув до нитки, слыша, как в ушах всё ещё свистит ветер, будучи решительно не в силах скрывать нахлынувших чувств, смеяться, смеяться до слёз… А когда в банкетном зале отеля вдруг грянул вальс Штрауса⁴⁸², им вдруг показалось, что высокие и пронзительные звуки вот-вот выдадут всем их тайну!

«Что, доктор Дайвер женился на душевнобольной пациентке? На бывшей сумасшедшей?! Да как он мог дойти до такой жизни?!»

— Может быть, вы переоденетесь и вернётесь? — смерив его пристальным взглядом, спросила Бэби Уоррен.

— Увы, мисс, мой гардероб остался в Цюрихе! Разве что бриджи надеть…

Потом, в не блещущем новизной, с чужого плеча плаще взбираясь по крутому склону туда, где на другом конце Ко располагался его отель, он не без сарказма вспоминал свой с ней разговор: «Ах, ну что вы, желающих будет хоть пруд пруди!» Да уж, кто бы сомневался! Вот только… Вот только пусть бы они лучше поскорее катили к себе в Чикаго да там и смотрели, так сказать, товар лицом!» И вдруг, устыдившись собственной чёрствости, он вспомнил, что в жизни не встречал таких нежных и невинных губ, как у Николь, вспомнил матовое сияние её кожи и сверкавшие у неё на щеках дождинки — словно пролитые о нём слёзы… Разве она виновата в том, что с неё случилось?.. Проснувшись в четвёртом часу и подойдя к окну, он понял, что его разбудила тишина. Разыгравшаяся было стихия, наконец, улеглась. И тогда, поднявшись по склону горы и, словно призрак, всколыхнув занавески, к нему в комнату вошла красота Николь…

… Когда рассвело, Дик отправился покорять вершину Роше-де-Нэ⁴⁸³. Взобравшись на высоту в две тысячи метров, он не без удивления обнаружил там кондуктора вчерашнего фуникулёра. Как выяснилось, его новый знакомый тоже решил посвятить воскресный день активному отдыху.

Спустившись по узкой горной тропинке до самого Монтрё и вдоволь наплававшись в озере, ближе к обеду Дик вернулся в свой отель. Там его поджидали две записки.

Первая была от Николь:

MON CAPITAINE!

Скажу вам честно, я совсем не стыжусь того, чему суждено было случиться вчера вечером. Никогда прежде я не была так счастлива. И даже если я больше никогда вас не увижу, я буду до конца своих дней благодарить судьбу за то, что это было.

Невольно растрогавшись от этих бесхитростных строк, Дик вдруг понял, что зловещий призрак старика Домлера над ним больше не властен. Но вот он открыл второй конверт:

ДОРОГОЙ ДОКТОР ДАЙВЕР!

Всё утро я пыталась к вам дозвониться, но, увы, безуспешно. Дело в том, что я вынуждена просить вас об огромном одолжении. Срочные дела зовут меня обратно в Париж, и вполне очевидно, что выиграть необходимое время я смогу лишь избрав путь через Лозанну. Не могли бы вы, возвращаясь в понедельник в Цюрих, взять с собой заодно и Николь, а затем, по прибытии, проводить её до клиники? Надеюсь, это не причинит вам неудобств.

С уважением

Бэт Эван Уоррен

Прочтя это послание, Дик пришёл в бешенство. Чертовка знала, что у него велосипед! И всё же она умудрилась придать своему письму такой любезный тон, что отказать ей было просто невозможно. Жалкая сводня! Изо всех сил делая вид, будто заботится о счастье своей сестрёнки, на самом деле она лишь жаждет поскорее отхватить себе как можно более крупный кусок уорреновских капиталов!

Дик был прав, но не во всём: Бэби Уоррен не делала на него ставку. Тщательно присмотревшись к нему и увидев, что втиснуть в однобокие стандарты англофильства⁴⁸⁴ его практически невозможно, сия считавшая себя искушённой в житейских делах леди решила, что он хоть и красавчик, но ущербен. А поскольку всё то, что питало его интеллект, было ей недоступно, она тут же отнесла его к некоему сорту облачённых в потёртые костюмы снобов⁴⁸⁵, с которыми ей в своё время пришлось иметь дело в Лондоне и которых с тех пор она привыкла называть не иначе как «голь-моль». «Нет! — решительно сказала она самой себе. — Будь он что-то стоящее, он бы так не умничал!» Словом, Бэби определённо не представляла себе, каким образом из этого чурбана можно вытесать нечто такое, что соответствовало бы её понятиям об аристократизме.

Вдобавок ко всему, он явно не поддавался перевоспитанию. С начала их знакомства она уже далеко не в первый раз замечала его странную манеру уходить от разговора. Встречаются, к сожалению, такие беспардонные люди: делают вид, что слушают тебя, а сами в облаках витают! Ещё в детстве она заметила ту же склонность у раздражавшей её своей непосредственностью Николь; теперь же, когда дело дошло до психиатрической клиники, она и вовсе поставила на ней крест. В любом случае, доктор Дайвер был совсем не из тех, кто мог рассчитывать на честь быть принятым в их семью.

О нет! Она всего лишь решила воспользоваться удобным случаем.

И тем не менее, вздумай Бэби и вправду сыграть в их отношениях роль сводни, её можно было бы поздравить с успехом! Бесспорно, многочасовая совместная поездка может оказаться весьма утомительной или даже оставить в душе неприятный осадок; однако не менее верно и то, что она способна подарить множество приятных, а порой и незабываемых мгновений! По сути, это проверка чувств на прочность, и тот, кто выдержит её с честью, в дальнейшем сможет, вероятно, отважиться и на другое, гораздо более длительное, совместное путешествие, сокращённым вариантом которого и является день, проведённый вдвоём в поезде. В самом деле, когда, ещё не успев отойти от поспешных утренних сборов, мы наконец садимся в поезд и вспоминаем, что забыли позавтракать, нам становится ясно, что ничто не сближает так, как общий быт. Но едва утолив голод, мы начинаем изнывать от скуки. После полудня время тянется так медленно, что кажется, будто поезд стоит на месте. Но наступает вечер — и вот уже нам жаль, что отсрочить прибытие на конечную станцию, увы, не в нашей власти!

Николь, похоже, была, наконец, по-настоящему счастлива. Во всяком случае, она от души радовалась предстоящему возвращению в Цюрих. Однако, глядя на неё, Дик с горечью думал о том, как вынуждена её радость: ведь единственным её домом в этом городе, как, впрочем, и во всём мире, является клиника Домлера! В тот день ни времени, ни возможности для поцелуев и объятий у них не было, однако когда он проводил её до Цюрихского озера и она, встав в преддверии юдоли страданий, обернулась и бросила на него прощальный взгляд, он точно знал, что отныне ей больше никогда не придётся бороться со своим недугом в одиночку!

Глава 10

Вернувшись в сентябре из Штатов в Цюрих и пригласив вновь находившуюся там в это время Бэби разделить с ним на террасе отеля трапезу, Дик объявил ей о своих намерениях.

— Честно говоря, я от этого не в восторге, — заявила она. — К тому же, мне не совсем ясны ваши мотивы.

— А давайте всё же будем взаимно вежливы…

— Прошу вас не забывать, что я её сестра.

— Это ещё не повод, чтобы говорить гадости. — Дика бесило, что он, прекрасно зная, какая мерзость скрывается за показным блеском Уорренов, тем не менее был не вправе выпалить ей в глаза всю правду. — Да, Николь — девушка весьма обеспеченная. Но из этого вовсе не следует, что я — проходимец!

— Вот именно, — упрямо надула она губы. — Николь — девушка весьма обеспеченная…

— А кстати, на сколько я могу рассчитывать? — осведомился Дик.

У Бэби глаза на лоб полезли.

— Вот видите, как это глупо! — с трудом подавив приступ смеха, добавил он. — По правде говоря, мне было бы гораздо проще найти общий язык с мужчиной. Может быть, среди ваших родственников всё-таки найдётся какой-нибудь кузен или дядя, наделённый правом представлять её интересы?

— Заботиться о Николь поручено мне, — стояла на своём Бэби. — Мы вовсе не думаем, что вы проходимец. Просто мы вас почти не знаем…

— Извольте, мне нечего скрывать. Я — доктор медицины. Мой отец много лет был священником, но преклонный возраст и целый ряд недугов вынудили его, наконец, оставить служение… Я родился в Буффало, но затем переехал жить в Нью-Хейвен. Получил стипендию Родса… Должен сказать вам, что мой прадед в своё время был губернатором штата Северная Каролина⁴⁸⁶. К тому же, я являюсь прямым потомком Безумного Энтони Уэйна⁴⁸⁷.

— Это ещё кто такой? — подозрительно спросила Бэби.

— Безумный Энтони Уэйн?

— Вам не кажется, что двое безумных — это уже перебор?

Он безнадёжно махнул рукой. В этот момент на террасу вышла, оглядываясь в поисках их столика, Николь.

— Всё безумие моего предка состояло лишь в том, что он не оставил своим наследникам столько же миллионов, сколько Маршалл Филд⁴⁸⁸, - сказал Дик.

— Конечно, всё это звучит весьма убедительно, однако…

Бэби наверняка знала, что права. В самом деле, что такое какой-то там священник по сравнению с её отцом?! Ведь как бы ни кичилась Америка отсутствием сословных предрассудков, фактически семья Уоррен была в этой стране на положении герцогов — пусть даже и не титулованных! Сама их фамилия, красующаяся в регистрационной книге отеля или в конце рекомендательного письма, способна была творить чудеса. А будучи произнесённой вслух, она вообще открывала любые двери! Однако весь парадокс заключался в том, что её магическое воздействие не пощадило и саму Бэби: в её сознании прочно укоренилось чувство собственной исключительности. Более того, в последние годы оно изрядно подогревалось тем подобострастным отношением, которое она наблюдала к себе и к своей семье со стороны англичан. А уж они-то общались с Уорренами по меньшей мере лет двести! Словом, единственное, чего Бэби не знала, — это то, что за время их разговора Дик дважды был на грани срыва. Однако в тот самый момент, когда он готов был отказаться от своей затеи и, нагрубив не в меру заносчивой «сводне», в расстроенный чувствах уйти, неминуемый, казалось бы, конфликт предотвратило появление Николь. Сияя в золотых лучах неяркого сентябрьского солнца юной красотой своей белоснежной кожи, она подошла и присела к ним за столик.

Ах, да, добрый день, господин адвокат… Добрый день. Дело в том, что завтра мы с Диком на неделю уезжаем в Комо. Потом возвращаемся в Цюрих… Поэтому я и попросила вас как можно скорее встретиться с моей сестрой и всё уладить. А на какой суммы вы сойдётесь — мне наплевать! В течение первых двух лет нашей семейной жизни мы с Диком будем снимать жильё в Цюрихе… Разумеется, поначалу сводить концы с концами нам будет не просто. Но всё же я думаю, что получаемого Диком жалованья на двоих нам пока хватит. Нет, Бэби, я совсем не такая дурочка, как ты думаешь! Я возьму лишь самую малость, чтобы купить то, без чего нельзя обойтись: постельное бельё и тому подобное… Чёрт возьми, да ведь это больше, чем… Неужели доходы нашей семьи и в самом деле так огромны? Как, на них это даже не отразится? Что вы говорите?! Да мне этого на пять жизней хватит! Надеюсь, Бэби, тебе выдадут не меньше? Даже больше? Как больше? Почему больше? Ах, ну ясно, я же ненормальная… Ну ничего, зато у меня будут отличные проценты. О нет, Дик сказал, что всё это его не касается! Что ж, придётся мне ворочать миллионами в одиночку… Послушай, Бэби, какое ты вообще имеешь право… о нём судить?! Простите, где я должна подписать? А, ну да, здесь.

… Всегда быть вместе — это очень необычно и порой даже слегка скучновато, скажи, Дик? И друг от друга нам уже никуда не деться… Можно лишь с каждым днём становиться всё ближе и ближе. Всё любить и любить, верно, милый? Вот только любить больше, чем я, уже невозможно. И стоит тебе хотя бы на минуту задуматься о своём, как я тотчас же это чувствую… До чего же, оказывается, здорово быть как все: проснёшься посреди ночи, протянешь руку и сразу же чувствуешь рядом родное тепло…

… Мне жаль, месье, но в настоящий момент доктора Дайвера нет дома. Думаю, вам будет лучше позвонить ему в клинику. Вы имеете в виду ту маленькую книжицу? О да, успех превзошёл все ожидания… Её намерены переиздавать на шести языках. Вообще-то считается, что я работаю над её французским переводом, но в последнее время я стала слишком быстро уставать. Всё боюсь упасть… Просто не верится, до чего я сделалась толстой и неуклюжей! Точь-в-точь как сломанная неваляшка: как ни поставь — всё опрокидывается! Щемящий холод стетоскопа⁴⁸⁹ — в самое сердце; и одно-единственное, но всеобъемлющее чувство: «Je m’en fiche de tout»⁴⁹⁰. До сих пор никак не могу позабыть ту бедную девчонку, у которой ребёночек появился на свет с пороком сердца! Честное слово, лучше бы он родился мёртвым… Ах, Дик, разве не славно, что нас теперь трое?..

Боюсь, Дик, что на этот раз ты неправ. По-моему, теперь оснований для расширения жилплощади у нас более чем достаточно! Неужели наша семья должна страдать лишь оттого, что когда-то давным-давно Уоррены скопили на пару миллионов больше, чем Дайверы?! Нет, благодарю вас, cameriere⁴⁹¹, но мы с Диком придумали кое-что получше. Один знакомый английский священник рассказывал нам, что здесь у вас в Орвието⁴⁹² делают отличное вино. Как, его больше нигде не продают?! Что вы говорите… Тогда понятно, почему мы с Диком никогда о нём раньше не слышали. А ведь вино — наша слабость…

Озёра здесь утопают в тёмных глинистых берегах, а склоны сплошь испещрены складками — похоже на громадное обвисшее брюхо! Когда мы покидали Капри⁴⁹³, фотограф сделал мою карточку: я сижу в лодке, и мои мокрые волосы свешиваются прямо в море! «Лазоревый грот, навеки прощай!»⁴⁹⁴ — пел лодочник. Наш путь лежал вдоль палимого безжалостным солнцем голенища знаменитого итальянского сапога — всё на юг и на юг! А вверху, где чернели зловещие силуэты замков, бесновался ветер, и казалось, что восставшие из могил мертвецы блуждают среди холмов и провожают взглядами нашу лодку.

… От корабля я просто в восторге. Прогуливаясь по палубе, мы с Диком нарочно стараемся идти в ногу. Нам нравится, когда наши каблуки стучат по деревянному настилу одновременно. В этой части судна день и ночь гуляет ветер. Всякий раз, когда мы поворачиваем обратно, я втягиваю голову в плечи и, на ходу запахивая полы пальто, стараюсь поспеть за Диком. Взявшись за руки, мы распеваем какую-то ерунду:

Ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля…

Другие фламинго —

Отчего же не я?..

Жизнь с Диком — это сплошной праздник! Отдыхающие в шезлонгах⁴⁹⁵ люди смотрят на нас, как на идиотов; а одна тётенька всё тщится взять в толк, о чём это мы поём. Надо же, кажется, Дику, наконец, всё это надоело, и он о чём-то задумался. Ну что ж, так и быть, Дик, иди дальше один. Однако идя один, мой милый, ты вспомнишь, что в жизни, кроме праздников, есть и будни! От шезлонгов падают чёрные тени, и ты должен будешь среди них пробираться. Из трубы вперемешку вырываются пар и дым, и настанет миг, когда даже здесь, над палубой, воздух вдруг станет густым и тягучим. А люди будут смотреть тебе вслед, и однажды тебе покажется, что ты — это не более чем скользящее в их глазах отражение! Выбрав любовь, ты навеки лишился самодостаточности. Однако мне всё же кажется, что нельзя воспарить к вершинам, не познав глубин!

То, что для многих — просто пароход, для меня — спасательная шлюпка. Присев у пиллерса⁴⁹⁶, я обращаю взгляд к морю и чувствую, как сияют на солнце и развеваются на ветру мои волосы. А корабль всё несёт и несёт мой застывший на фоне неба силуэт в синюю даль — туда, где в таинственных потёмках скрывается Будущее! Что ж, в конце концов, именно для этого люди и придумали мореплавание… Я — Афина Паллада⁴⁹⁷, с благоговейным трепетом вырезанная рукой мастера на носу галеры⁴⁹⁸. Слышно, как в уборных льётся вода, а за кормой всё жалобно стонут волны, и в раскалённое солнцем небо то и дело взлетают фейерверки изумрудных брызг!

… В тот год мы с Диком изъездили чуть ли не полмира: от Бискры⁴⁹⁹ до залива Вулумулу⁵⁰⁰. На краю Сахары⁵⁰¹ нам повстречался целый рой каких-то странных насекомых. Сперва мы подумали, что это саранча⁵⁰², но шофёр успокоил нас, сказав, что это всего-навсего шмели. А по ночам небо было низкое-низкое, и порой мне казалось, что прямо из него на нас глядит всевидящий, но всё равно безнадёжно далёкий Бог. Ах, Улед Наиль⁵⁰³! Наивные, нагие, несчастные! И тьма всё оглашалась боем сенегальских барабанов, рыдали флейты⁵⁰⁴, тревожно кричали верблюды и повсюду сновали эти бедняги. В ужасных шлёпанцах, вырезанных из старых автопокрышек — Улед Наиль…

Впрочем, к тому времени у меня уже опять поехала крыша, и всё превратилось в одну бесконечную череду поездов и пляжей. Собственно, именно из-за обострения моей болезни мы с Диком и отправились путешествовать, но после того, как я снова родила, катастрофы было уже не избежать. Ах, Топси, моя маленькая бедная девочка!..

… Моё единственное желание — это добиться, наконец, встречи с мужем и, посмотрев ему в глаза, спросить, как он посмел отдать меня на издевательство этим, с позволения сказать, психиатрам! Они имеют наглость заявлять, будто я произвела на свет негритёнка — что за бред! Должно быть, это всё, на что у них хватает фантазии. Да, мы ездили в Африку, чтобы увидеть Тимгад⁵⁰⁵ — но и только! Я ведь в душе археолог! А они лишь бессовестно пользуются тем, что я ничего не знаю. И круглосуточно об этом твердят. Но с меня довольно…

… Как только мне станет лучше, Дик, я начну брать с тебя пример. Знаешь, мне хочется быть достойной тебя — и твоей доброты… Не будь слишком поздно, я бы принялась изучать медицину. Послушай, а давай возьмём мои деньги и купим себе дом! Я безумно устала скитаться по съёмным квартирам… И каждый день тебя ждать… Я знаю, в Цюрихе тебе скучно. К тому же, здесь у тебя нет времени писать, а ты ведь сам говорил мне, что учёный, который не пишет — не учёный! А я… Я начну читать книги и, вспомнив то, чему меня учили в детстве, тоже выберу себе какую-нибудь интересную науку. И может, если я достигну в ней хоть каких-то успехов, это даст мне сил избежать очередного рецидива… Ты ведь поможешь мне, правда, Дик? Я хочу избавиться от этого чувства вины… Поселимся где-нибудь у тёплого моря, неподалёку от пляжа, чтобы можно было каждый день загорать и оставаться вечно молодыми…

… А вот в этом чудесном домике Дик будет работать. Подумать только, мы с ним решили это не сговариваясь! Наши мысли просто совпали… Собственно, мимо Тармса мы проезжали уже раз десять, но лишь совсем недавно как-то раз вздумали свернуть с дороги и расспросить у прохожих, нет ли в этих краях выставленного на продажу дома. Как знать, думали мы, а вдруг нам улыбнётся удача? Однако результат превзошёл все наши ожидания: оказалось, что почти вся деревня практически необитаема! Единственное исключение — две конюшни! Вскоре нашёлся и француз, через которого нам удалось заключить договор купли-продажи. Казалось бы, всё законно, однако как только здешнее военно-морское ведомство пронюхало, что американцы выкупили почти половину горной деревни, к нам тотчас же явился целый сонм соглядатаев. Шныряя среди завезённых для стройки брёвен, они тщетно пытались отыскать там пушки! В конце концов, мне всё это надоело, и, написав в Париж Бэби, я попросила её замолвить за нас словечко в Affaires Etrangères⁵⁰⁶.

Летом на Ривьере почти никто не отдыхает, поэтому мы надеемся, что гостей у нас будет мало и мы сможем работать. В основном здесь бывают лишь французы. На прошлой неделе, к примеру, приехала Мистангет507 — и каково же было её удивление, когда она узнала, что в этом году отель решили оставить на лето открытым! А ещё, говорят, здесь бывают Пикассо⁵⁰⁸ и тот человек, который написал «Pas sur la Bouche»⁵⁰⁹.

… Дик, а почему ты велел записать в регистрационной книге отеля не «доктор Дайвер с супругой», а просто «мистер Дайвер с супругой»? Нет, я, конечно, понимаю, что это мелочи. Но мне вдруг пришло в голову… Ещё совсем недавно ты учил меня, что жизнь — это труд. И я тебе верила. Ты говорил, что талант даётся лишь на время, и если до того, как он иссякнет, человек не успеет занять в этом мире достойное место, то дальше — только серые будни… Если теперь ты намерен от всего этого отречься — твоё право, но скажи мне, милый: неужели твоя Николь тоже должна теперь стать безмозглой куклой?..

… Томми сетует, что я слишком молчалива. В те дни, когда меня впервые выписали из клиники, мы с Диком, бывало, болтали ночи напролёт! Сидим на кровати и курим, курим… А потом, как только забрезжит рассвет, ложимся и, зарывшись поглубже в подушки, воображаем, что ночь продлится вечно… Иногда я пою, играю с животными… У меня здесь даже подруги есть — Мэри, например. Когда мы с ней видимся, каждая говорит о своём. А слушать мы не умеем… Вообще мне кажется, что не женское это дело — разговор. Когда мне приходится тратить слишком много слов, у меня возникает такое чувство, как будто я превратилась в Дика. Я и в своего сынишку иногда превращаюсь. Пытаюсь подражать его спокойной рассудительности. Бывает, что я ощущаю себя доктором Домлером, а однажды, может быть, я посчитаю нужным заимствовать и некоторые ваши черты, Томми Барбан! Похоже, что Томми в меня влюблён, но его чувство — это лишь тихая, ничего не требующая взамен нежность. Хотя и этого оказалось достаточно, чтобы Дик начал ревновать… Словом, если отбросить все эти мелочи, можно считать, что жизнь прекрасна! Никогда прежде я не бывала так счастлива. Меня окружают любящие друзья. И здесь, на этом тихом пляже, со мной мой муж и дети. Всё чудесно! Вот только я никак не могу перевести на французский этот чёртов рецепт… Цыплёнок Мэриленд! А ноги утопают в тёплом песке…

— Да-да, я посмотрю. Как, разве опять кто-то приехал? Ах да, эта девушка! Да… На кого, вы сказали, она похожа?.. Боюсь, что нет. Дело в том, что современные фильмы в здешних краях большая редкость. Тем более американские. Кстати, вам не кажется странным, что в самый разгар лета сюда вдруг понаехала такая тьма народу? О да, она просто прелесть, но боюсь, что скоро здесь яблоку негде будет упасть…

Глава 11

… А ближе к концу августа, когда жизнь Дайверов на Ривьере снова вошла, казалось бы, в привычное русло, Дик решился приехать в Café des Alliès, чтобы в последний раз увидеться с миссис Элси Спирз. Где-то высоко над ними шелестела всё ещё по-летнему пыльная листва, но в воздухе уже тянуло осенней свежестью. На выжженной солнцем земле тускло поблескивали искорки слюды⁵¹⁰. В гавани стояли, упираясь мачтами в бесцветное небо, рыбацкие лодки, и всякий раз, когда между скал Эстереля⁵¹¹ на почти уже пустынное теперь побережье пробивался мистраль⁵¹², они начинали мерно раскачиваться.

— Несколько дней назад я получила письмо, — начала миссис Спирз. — Все эти негры… Воображаю, что вам довелось из-за них пережить! Но Розмари пишет, что по отношению к ней вы проявили редкое благородство…

— Что ж, ваша дочь и сама держалась молодцом. Мы попали в жуткую передрягу… Пожалуй, единственный, кому удалось выйти сухим из воды, — это Эйб Норт. Он укатил в Гавр⁵¹³ и, по всей вероятности, до сих пор в счастливом неведении…

— Мне жаль, что ваша супруга так расстроилась, — осторожно заметила его умудрённая жизнью собеседница.

«Похоже, что у этой Николь не все дома, — написала ей Розмари. — У Дика с ней забот полон рот. В общем, я решила, что лучше не буду усложнять ему жизнь и поеду на юг одна».

— Не беспокойтесь, она в полном порядке, — с нарочитой небрежностью ответил Дик. — Так значит, вы уезжаете уже завтра… И сразу же в Штаты?

— Сразу же.

— Поверьте, мне бесконечно жаль с вами расставаться…

— Мы рады, что здесь побывали. Мы прекрасно провели время — благодаря вам! Вы — первый мужчина, к которому у Розмари возникло серьёзное чувство…

Минута — и вновь налетевший ветер принялся неистово раскачивать сплошь покрывающие холмы Ля Напуль⁵¹⁴ багряные заросли. Решительно всё предвещало скорую перемену погоды; то щедрое, роскошное лето, когда кажется, что время стоит на месте, было уже позади.

— Сказать по правде, романы у неё случались и прежде, но всякий раз она рано или поздно сдавала своего не оправдавшего надежды воздыхателя мне, — миссис Спирз засмеялась, — на вскрытие!

— Выходит, я первый избежал общей участи?

— В этот раз пытаться её образумить было бессмысленно. Она потеряла голову прежде, чем я узнала, кто вы! Одним словом, мне пришлось закрыть на всё глаза и…

Он понял, что на его чувства, а тем более на чувства Николь этой леди с самого начала было глубоко наплевать. К счастью, не менее очевидным было для него и то, что её цинизм есть не более чем закономерный результат всей её исполненной самопожертвования жизни. Что ж, думал он, быть может, годы да череда житейских драм и в самом деле дают ей право не быть сентиментальной. Когда женщина вынуждена бороться за выживание, она нередко становится способной практически на всё, и тогда такое чисто мужское определение, как «безнравственность» к её поступкам просто-напросто неприменимо. Убедившись, что метания дочери между счастьем и болью не выходят за рамки дозволенного, миссис Спирз почла за благо относиться к ним с юмором. Бесстрастно, словно евнух, наблюдая за стремительным развитием их романа, она, похоже, даже не задумывалась о том, что всё это может оставить в душе её девочки неизгладимый след — или была уверена, что не может?

— Ну что ж, будем надеяться, что всё обошлось. — Он упрямо продолжал делать вид, что способен думать о Розмари без восхищения. — Я для неё уже прошлое. Однако согласитесь, что нередко какой-нибудь малозначительный, казалось бы, эпизод служит преддверием целого ряда судьбоносных событий…

— Не думаю, что она когда-либо станет считать эту встречу малозначительным эпизодом, — поспешно возразила миссис Спирз. — Ведь именно благодаря вам моя дочь впервые узнала, что такое любовь! В каждом письме она твердит мне, что вы — её идеал…

— Это говорит о том, что вы сумели дать ей безупречное воспитание.

— Да уж, здесь вы, пожалуй, правы. Более воспитанных людей, чем вы и Розмари, я, кажись, не встречала. Но вы ведь прекрасно понимаете, что дело не в этом…

— Моё воспитание — всего лишь маска…

Надо сказать, отчасти так оно и было. В ранней юности Дик воспринял от отца ту считавшуюся шестьдесят лет тому назад хорошим тоном застенчивость, которая была свойственна переезжавшим после Гражданской войны⁵¹⁵ жить на Север молодым южанам. Это и была та маска, о которой он говорил. Надевать её ему, к сожалению, приходилось нередко, и всякий раз, когда те или иные обстоятельства вынуждали его это делать, он чувствовал отвращение, потому что знал, что придать человеческому эгоизму благопристойные черты — это совсем не то, что его искоренить!

— Представьте себе, я тоже далеко не равнодушен к вашей дочери, — сказал он вдруг. — Пусть даже с моей стороны и глупо вам в этом признаваться…

Как же мало общего имела эта сухая фраза с тем, что на самом деле творилось у него в душе! В первое мгновение ему показалось, будто это сказал кто-то другой. Сказал, обращаясь к стоящим в кафе столам и стульям. Будь спокоен, Дик Дайвер, уж они-то никогда не выдадут твою тайну! Сразу же по возвращении он понял, что забыть Розмари — это свыше его сил: стоило ему выйти на пляж — и перед его мысленным взором тотчас же возникало её обгоревшее плечо; в Тармсе он искал на дорожках сада её следы; вот и теперь, услышав первые аккорды уже успевшего стать символом незатейливых радостей уходящего лета «Карнавала на Лазурном Берегу», он вспомнил, как она умела распространять вокруг себя беззаботную атмосферу танца. Ах, как же мало дней понадобилось этой юной волшебнице, чтобы сполна испытать на нём действие лучших из приворотных снадобий! Она ослепила его белладонной⁵¹⁶, она опоила его отнимающим силы и разжигающим страсть кофеином⁵¹⁷, она, сжалившись, наконец, при виде его страданий, подарила ему умиротворяющую мандрагору⁵¹⁸.

— Кстати, вы с ней совсем не похожи, — добавил он, в который раз тщетно пытаясь заставить себя поверить в то, что пройдёт ещё совсем немного времени — и он будет, подобно миссис Спирз, считать произошедшее чуть ли не забавным. — Безусловно, у неё ваша интуиция, однако согласитесь, что употребляет она её исключительно на формирование собственного образа. Более всего её волнует то, какое впечатление она производит на окружающих. Увы, казаться ей интереснее, чем быть! Я думаю, в ней много ирландского. В этой жизни она ищет романтики. Её глубинная сущность — это не разум, а совершенно глухая к любым логическим доводам, живущая одними лишь стихийными порывами душа…

Миссис Спирз улыбнулась. Ей ли не знать, что при всей своей кажущейся беззащитности её дочь — это сущий мустанг⁵¹⁹! По мере взросления в ней всё больше проявлялись черты отца, доблестного капитана американских вооружённых сил доктора Хойта. И уж если рассуждать о том, что скрывается под этой красивой обёрткой, то в первую очередь следует отметить удивительно крепкие, рассчитанные на двести лет безотказной службы внутренности, главное место среди которых принадлежит огромному, неустрашимому сердцу, и лишь затем, возможно, чудом втиснувшуюся среди всего этого душу!

Прощаясь с Элси Спирз, Дик на собственном опыте убедился в том, как легко оказаться во власти её неотразимого обаяния. Он понял, что она для него — нечто большее, чем просто последнее печальное напоминание о Розмари. Вполне возможно, что Розмари он был склонен идеализировать, но ему в жизни не пришло бы в голову идеализировать её мать! И пусть даже романтический ореол, без которого он не мог представить себе ту, с которой должен был расстаться, и в самом деле был не более чем плод его фантазии, ему доставляло удовольствие сознавать, что прирождённое благородство её матери — это уж наверняка не вымысел! Её лицо выражало ожидание — спокойное и терпеливое ожидание женщины, понимающей, что мужчина занят и ему нельзя мешать; женщины, прекрасно знающей, что от того, каков будет исход его свершений, будь то битва или операция, зависит чья-то жизнь, и потому готовой оставаться в одиночестве до тех пор, пока он, покончив, наконец, со всеми делами, не почувствует потребность поделиться с ней своими чаяниями и сомнениями.

— Прощайте же, и я надеюсь, что Розмари и вы всегда будете помнить, как сильно мы с Николь вас полюбили…

Вернувшись на виллу «Диана», Дик сразу же отправился в свой кабинет. Он распахнул служившие защитой от полуденного зноя ставни — и в комнату хлынул поток яркого света. На первый взгляд казалось, что здесь царит полный хаос. Однако в действительности возвышающиеся на обоих стоящих у дальней стены столах горы бумаги представляли собой не что иное как расположенные в строгом логическом порядке материалы его книги. Том первый, посвящённый классификации, однажды уже выходил в свет. Из собственного кармана оплатив его первое, сокращённое издание, Дик убедился, что его старания не напрасны. Теперь решался вопрос об издании его в полном объёме. Том второй был задуман как значительно расширенная версия его первой, не отличавшейся монументальностью работы — «Клинической психологии». Увы, как и подавляющее большинство пишущей братии, он рано понял одну горькую истину: всё то, что он имеет сказать человечеству, может с лёгкостью уместиться на двух-трёх страницах. Созданный им когда-то ещё в Вене сборник статей на одном лишь немецком языке издавался уже, кажется, раз пятьдесят, и если быть до конца откровенным, то всё, что ему удалось написать впоследствии — это лишь не более чем многократное повторение давно пройденного!

В общем, сегодня он был явно не в духе. Причин для этого было более чем достаточно. Он всё никак не мог простить себе потерянные годы в Нью-Хейвене, но ещё больше ему было не по себе оттого, что окружавшая их с Николь роскошь всё менее и менее соответствовала той реальной пользе, которую приносила его профессиональная деятельность. Ему вдруг вспомнился тот юный румынский философ, который когда-то поведал ему историю о незадачливом парне, изучавшем мозг армадилла. Ему казалось, что где-то в библиотеках Берлина и Вены дотошные немцы уже дописывают, обрекая его на безвестность, последние листы! Предаваясь этим безрадостным размышлениям, Дик всё более склонялся к тому, чтобы, отказавшись от подробной разработки понятийного аппарата, сократить то, что уже создано, приблизительно до ста тысяч слов и опубликовать свой труд как введение к последующим, гораздо более объёмным томам.

Расхаживая из угла в угол и щурясь от яркого предвечернего солнца, он всё более утверждался в этой мысли. При таком подходе его книга будет готова уже к весне. В конце концов, если человека с его энергией вот уже год преследуют сомнения, то изъян, скорее всего, кроется в самом замысле.

Затем, собрав свои разрозненные черновые наброски и прижав их к столу служившим ему в качестве пресс-папье⁵²⁰ позолоченным слитком металла, Дик окинул взглядом свой кабинет и подумал, что не мешало бы прибраться. Поскольку прислуге входить сюда не разрешалось, он сам взял стоявший за дверью веник и старательно вымел пол. Войдя в ванную, он обмакнул край полотенца в банку Bon Ami⁵²¹ и кое-как протёр умывальник. Потом на скорую руку починил ширму, написал заявку в цюрихское издательство и, выпив три унции⁵²² разбавленного джину, вышел в сад.

Там ему предстояло увидеться с Николь. Стоит ли говорить, с каким тягостным чувством ожидал он этой встречи?.. Отныне в её присутствии он всю жизнь должен будет делать вид, будто ничего не произошло. В Париже, приняв люминал⁵²³, она ещё засветло забылась сном, а он всю ночь провалялся рядом с ней на кровати, так и не сомкнув глаз; рано утром с помощью одних лишь заверений в вечной любви ему удалось убедить её, что она находится в полной безопасности, и тем самым предотвратить новый приступ. Тогда, прижавшись к его груди, она опять уснула, а он ещё целый час лежал, вдыхая аромат её тёплых волос… Но затем он неслышно встал и на цыпочках прокрался в гостиную, где стоял телефон. Ему необходимо было переговорить с владельцем отеля. Покончить со всем этим немедленно, пока она спит! Да, мистер Макбет лично позаботится о том, чтобы мисс Хойт получила один из лучших люксов. Да, в другом отеле… Нет-нет, никакого прощального вечера! «Папина дочка» должна беречь свою безупречную репутацию… К счастью, пускаться в долгие объяснения ему не пришлось. Имея дело с клиентами, мистер Макбет предпочитал руководствоваться принципом трёх китайских обезьян⁵²⁴. А уже в полдень, наспех побросав в чемоданы бесчисленные коробки и свёртки с покупками, они с Николь отправились поездом на Ривьеру.

И вот оно, горькое похмелье! Как только они оказались в спальном вагоне, Дика тут же охватила невыносимая тоска. Взглянув в глаза Николь, он понял, что она это предвидела. Наблюдая, как одно за другим мелькают в окне парижские предместья, Дик испытывал одно-единственное желание: сейчас же, пока поезд ещё не набрал скорость, выйти в тамбур и, спрыгнув на платформу, поскорее вернуться в город! А ведь этот пройдоха Макбет наверняка в курсе, где теперь Розмари! Бежать к ней, узнать, что с ней стало… Отлично понимая, что из дальнего угла купе за ним следит, положив голову на подушку, Николь, он нацепил пенсне и открыл было книгу. Однако уже через минуту, поняв, что сосредоточиться на чтении он не в силах, Дик закрыл глаза и лёг: пусть Николь думает, что он устал. Но и притворяясь спящим, он продолжал чувствовать на себе её всё ещё слегка затуманенный от выпитого лекарства, но при этом умиротворённый и почти счастливый взгляд. Казалось, она радуется, что отныне ей не придётся ни с кем его делить.

С закрытыми глазами было ещё хуже. «Предал, подлец, предал, подлец!» — чудилось ему в непрестанном грохоте колёс. И всё же, боясь, что Николь может заметить его смятение, он пролежал так до самого ланча. За трапезой ему стало легче. Боже, сколько же раз за все годы совместной жизни им приходилось есть в дороге! Должно быть, тысячи. Кафе, деревенские харчевни, буфеты, вагоны-рестораны, самолёты — порой всё это казалось им вторым домом. Неудивительно, что само слово «ланч» постепенно стало для него синонимом простых житейских радостей! Привычная беготня официантов, крошечные сверкающие бутылочки с вином и минеральной водой, прекрасная, как всегда на линии Париж — Лион — Средиземноморье⁵²⁵, кухня — всё это заставило его на миг поверить, что их жизнь потечёт по-старому. Однако сегодня едва ли не впервые в жизни они с Николь вместо того, чтобы стремиться навстречу будущему, спасались бегством от прошлого. Почти всё поданное вино он выпил сам; Николь достался лишь один бокал. Они говорили о детях и о предстоящей перепланировке дома, однако стоило им вернуться к себе — и они вновь, точь-в-точь как в кафе напротив Люксембургского сада, умолкли. Что ж, если ты загнан в тупик, особо теоретизировать по поводу возможных вариантов решения проблемы не приходится! Дику вдруг захотелось взять и немедленно разрушить выросшую между ними стену. Но первой нарушила молчание всё же Николь:

— Послушай, а тебе не кажется, что мы напрасно бросили её одну?

— Кого?

— Розмари. Ты уверен, что с ней всё будет в порядке?

— Конечно! Такие девушки, как она, ни в чьей помощи не нуждаются. — И, боясь, как бы Николь не усмотрела в этих его словах намёк на её собственную ущербность, он поспешил добавить: — В конце концов, будучи актрисой, она просто обязана разбираться в жизни! Мать, понятное дело, её опекает, но мне кажется, скорее по привычке.

— А правда, она красивая?

— Да ведь у неё ещё молоко на губах не обсохло!

— Что ж, одно другому не мешает.

Трудно было сказать, в чём вообще был смысл этого разговора. Каждый из них говорил лишь то, что другой хотел услышать.

— Боюсь, её ум оставляет желать лучшего, — добросовестно поддерживал беседу Дик.

— У неё природное чутьё.

— Честно говоря, мне так не показалось. Хотя, если учитывать её нежный возраст…

— А я считаю, что её внешние данные просто великолепны, — сухо, с расстановкой произнесла Николь. — Кстати, если говорить о фильме, то там она само совершенство.

— Да уж, режиссёр постарался на славу. Но если хорошо подумать, она лишь повторяет то, что до неё создали другие…

— Вовсе нет. И у неё наверняка много поклонников.

От этих слов у Дика перехватило дыхание. Сколько — много? Каких поклонников?

«Вы не против, если я опущу штору?»

«Нет-нет, что вы! Жара нестерпимая…»

Розмари, где ты теперь? И с кем?..

— Пройдёт ещё пять лет — и рядом с тобой она будет казаться старухой.

— Не скажи. Однажды в театре я набросала на программке её портрет. Такие, как она, умеют казаться молодыми всю жизнь…

Ночью их обоих одолевала бессонница. О да, безусловно, ещё пару дней — и Дик, собравшись с силами, сумеет сделать так, что призрак Розмари навеки забудет дорогу в их дом. Прежде, нежели он разлучит его с Николь — но не сегодня… Что поделаешь, порой бывает легче проститься со счастьем, чем с болью! Придётся ждать, пока его рана хотя бы немного затянется. А пока этого не произошло, единственный возможный для него выход — притворство. Но и оно давалось ему с большим трудом. Признаться, он был зол на Николь. Неужто по прошествии стольких лет она так и не поняла, что чувство растущего внутреннего напряжения — это верный признак приближающегося приступа, и значит, необходимо срочно принимать меры! За последние две недели она умудрилась сорваться дважды. Сначала это случилось на вилле «Диана», когда в самый разгар праздника он вдруг застал её в спальне с истерическим хохотом рассказывающей этой дуре Маккиско о том, что в ванную и в туалет вход, дескать, воспрещён, а все ключи она не далее как сегодня утром предусмотрительно собрала и выбросила в колодец. Маккиско сначала не поняла, а поняв, оскорбилась. И всё же, как бы ни была она взбешена, в глазах у неё читался испуг. Через несколько дней, окончательно придя в себя, Николь специально явилась в отель Госса, чтобы принести Вайолет свои извинения, но там ей сообщили, что мистер и миссис Маккиско уже уехали.

Тогда, видя её стремление как можно скорее загладить последствия случившегося, он решил, что не стоит делать из мухи слона. Но когда за первым пустяковым приступом последовал гораздо более серьёзный второй, это заставило его посмотреть на вещи иначе. Что, если его безответственное поведение спровоцировало новый виток болезни? Её дремлющий, казалось бы, недуг даст новые ростки, и тогда… Он отлично помнил, что с ней творилось после рождения Топси! То, что ему довелось тогда пережить, не снилось ни одному психиатру, но похоже, что долгие месяцы безысходного отчаяния не прошли для него даром: инстинктивно пытаясь уберечь свой собственный рассудок, он научился проводить чёткую грань между двумя разными Николь — той, которая в своём уме и той, которая не в своём. Должно быть, именно поэтому он теперь и не мог понять, что изменилось в его к ней отношении: была ли это профессиональная деформация привыкшего сталкиваться с человеческим горем врача или — или же он просто сделался к ней равнодушен? А равнодушие, независимо от того, взрастили ли его с умыслом или, позволив закрасться в душу, пустили на самотёк, рано или поздно оборачивается пустотой. Что ж, похоже, именно этого он и добился. Там, где прежде в его сердце жила любовь, теперь ничего не было. Адаптировавшись к её недугу, он вопреки собственной воле оказался не в состоянии предложить ей что-либо кроме ничего не значащих, не подкреплённых чувствами слов. Это лишь в книгах пишут, что душевную рану можно исцелить. Как будто она ушиб или царапина! Да, рана может затянуться, в какой-то момент может даже показаться пустяковым порезом, но исчезнуть полностью — никогда! И уж если быть предельно искренним, то, пожалуй, итогом наших душевных страданий становятся и не раны вовсе, а непоправимые увечья. Человек может целый год не вспоминать, что у него нет пальца или глаза, однако это совсем не значит, что наступило исцеление!

Глава 12

Посреди сада, обхватив руками плечи, стояла Николь. Услышав его шаги, она тотчас же подняла на него по-детски пытливый взгляд своих лучистых серых глаз.

— Знаешь, я был в Каннах, — сказал он ей, — и встретил там миссис Спирз. Она завтра уезжает. Кстати, она порывалась нанести тебе прощальный визит, но я дал ей понять, что не стоит.

— Напрасно. Я была бы ей рада. По-моему, миссис Спирз — замечательная женщина.

— Ладно, угадай, кого я ещё видел. Бартоломью Тейлор!

— Не ври.

— А я и не вру. Хитрющая старая крыса… Мне кажется, я его и в аду узнаю! Как я понял, он здесь по поручению синьора Чиро. Подыскивает участок для постройки дома… Вот увидишь, скоро презренный итальяшка нагрянет сюда со всем своим зверинцем! Кстати, теперь ты догадываешься, почему здесь целых два месяца торчала миссис Абрамс? Она занималась реконгсцировкой местности! Ну что ж, будем надеяться, что весной, когда все будут в сборе, в награду за старания этой карге выделят одну из лучших клеток! Класса люкс…

— Ну вот, а Бэби ещё в первый год казалось, что здесь столпотворение…

— Самое обидное то, что им ведь на самом деле до лампочки, куда ехать — лишь бы не сидеть на месте! Не понимаю, чем их не устраивает Довиль? Ах, ну да, там слишком зябко…

— Послушай, а давай пустим слух, что здесь холера!

— Как врач я был просто обязан предупредить Тейлора о том, что некоторые разновидности homo sapiens⁵²⁶ в средиземноморском климате мрут как мухи. А ещё я сказал ему, что жизнь таких ослов, как он, здесь вообще короче комариного писка…

— Дик, хватит заливать!

— Ладно, так и быть. На самом деле мы с ним встретились как старые друзья. Представь, картина маслом: Уорд Макаллистер⁵²⁷ и Зигмунд Фрейд на бульваре жмут друг другу руки!

Сказать по правде, Дику вовсе не хотелось казаться остроумным. Хотелось побыть наедине с собой и, погрузившись в размышления о будущем, перестать думать о настоящем. С головой уйдя в работу, предать забвению любовь… Николь, разумеется, об этом догадывалась, но крайне смутно, как догадываются о тщательно скрываемой трагедии, и в глубине души его за это ненавидела — но тихо, по-кошачьи, одновременно испытывая желание к нему приласкаться.

— Радость моя, — небрежно чмокнув её в щёчку, пробормотал Дик.

Дойдя до дома, он позабыл, что ему там нужно. Ах да, рояль! Он сел и начал, насвистывая, подбирать на слух:

Давай сегодня, мой родной,

За чаем встретимся с тобой!

Я лишь твоя, ты только мой —

А что для счастья надо?!

Нас манит вечер тишиной

И дарит нам прохладу.

Закат погаснет — и с тобой

Я рядышком присяду.

Я лишь твоя, ты только мой —

А что для счастья надо?!

Пару минут он задумчиво вслушивался в собственную игру; затем ему вдруг пришло в голову, что Николь, услышав эту мелодию, наверняка догадается, как он тоскует по Парижу. Тогда, резко проведя рукой по клавишам, он захлопнул крышку рояля и встал.

На всей огромной вилле ему негде было отдохнуть душой. Всё, на что ни натыкался его взгляд, было куплено Николь на деньги её деда. Лишь пядь земли, на которой был расположен флигель, принадлежала Дику. Получая три тысячи в год плюс жалкие гроши за свои книги, он умудрялся не только полностью себя содержать и прилично одеваться, но и арендовать винный погреб. Расходы по образованию Ланье, единственной статьёй которых до поры до времени было, к счастью, лишь жалованье гувернантке, тоже должен был оплачивать он. Будучи вынужденным участвовать во многочисленных затеях Николь, он всякий раз чётко определял ту сумму, которую был в состоянии вложить в осуществление очередного её замысла. Всегда, за исключением тех случаев, когда она была рядом, он заказывал самое дешёвое вино и ездил третьим классом. Костюмы и рубашки служили ему по два срока. Таким образом, порой отказывая себе в самом необходимом и терзаясь угрызениями совести после каждой непредвиденной покупки, он ухитрялся никому не быть должным. Однако на каком-то этапе эта независимость стала даваться ему с трудом. Всё чаще и чаще им с Николь приходилось в очередной раз принимать совместное решение по одному и тому же вопросу: как лучше всего истратить её деньги. Она же, естественно, стремясь как можно крепче привязать его к себе и получить над ним безраздельную власть, с готовностью потакала каждой его слабости, в результате чего на него чуть ли не ежедневно обрушивались неостановимые потоки вещей и денег. Теперь даже не верилось, что когда-то в Цюрихе они могли довольствоваться столь малым. Типичным примером этого могла служить сама вилла. Когда-то всё это было их несбыточной мечтой: скалы, обрыв, где-то далеко внизу плещутся волны… Однако прошло всего лишь несколько лет — и её «Представь, как было бы здорово, если бы…» плавно перешло в «Представь, как будет здорово, когда…»

На самом деле всё было не так уж и здорово. Её нелады со здоровьем мешали ему полноценно работать, а вдобавок ко всему в последнее время неуклонный рост её и без того баснословных доходов, казалось, ставил под сомнение саму необходимость это делать. Но и это было не главное. В своё время, желая оградить Николь от любых волнений и тем самым способствовать её наиболее полному и скорейшему выздоровлению, он добровольно надел на себя совершенно не совместимую с его деятельной натурой маску закоренелого домоседа. В результате теперь, когда их быт окончательно устоялся, а окружавший их со всех сторон комфорт стал всё более располагать к праздности, и он, практически по двадцать четыре часа в сутки находясь на глазах у Николь, был напрочь лишён возможности хотя бы изредка бывать самим собой, эта маска сделалась ему ненавистна. В конце концов, если человек не имеет права играть на рояле то, что ему вздумается, то можно с уверенностью сказать, что он дошёл до ручки! Прекратив игру, он потом ещё целый час сидел в гостиной. Слушал, как тикают электрические часы⁵²⁸ на стене и думал о том, как безвозвратно уходит время…

В ноябре море потемнело, и бушующие на нём волны стали вздыматься так высоко, что не ведающая преград вода нередко заливала тянущуюся вдоль берега дорогу. От весёлой летней суеты не осталось и следа; на унылых пустынных пляжах царили лишь мистраль и дождь. Когда все отдыхающие разъехались, месье Госс, понимая, что отель пора расширять, закрыл его на реконструкцию. Строящееся в Жуан-ле-Пене здание летнего казино тем временем с каждым днём приобретало всё более внушительные размеры. Бывая в Каннах и Ницце, Дик и Николь завели себе множество новых друзей. Среди них были и музыканты, и владельцы ресторанов, и любители садоводства, и судостроители (Дик купил себе небольшую, видавшую виды яхту), и сотрудники Syndicat d'Initiative⁵²⁹. Возвращаясь домой, они нередко беседовали со слугами, расспрашивая их о простой деревенской жизни, а также на полном серьёзе занимались воспитанием своих детей. В декабре Николь стала чувствовать себя гораздо лучше. На протяжении всего месяца внимательно наблюдавший за ней Дик ни разу не заметил на её лице напряжённого или бессмысленного выражения. Загадочные, брошенные как бы невзначай намёки, болезненная усмешка, кривившая прежде её губы — всё это осталось в прошлом. И тогда, видя, что она совершенно здорова, он предложил ей отпраздновать Рождество в Швейцарских Альпах.

Глава 13

Прежде чем войти, Дик снял с головы шапку и отряхнул ею со своего синего лыжного костюма снег. В огромном зале, где по случаю запланированных после чаепития танцев сдвинули всю мебель, на дощатом полу, на котором до них выбивали чечётку как минимум три поколения юных прожигателей жизни, под новомодные ритмы шедевров вроде «На вечеринке обойдёмся мы без Лулы!» ⁵³⁰ выплясывали около сотни прибывших сюда грызть гранит науки американцев. А когда начинали играть чарльстон⁵³¹, они и вовсе принимались извиваться как ужаленные! Те, кто здесь собрался, при всём своём блеске на самом деле были всего лишь жалким подобием настоящей золотой молодёжи, авангард которой дислоцировался в Санкт-Морице⁵³². Наблюдая за здешним обществом, Бэби Уоррен с досадой размышляла о том, что, пойдя на поводу у Дайверов и явившись вместе с ними в этот вертеп, она как минимум попрала собственные ценности.

Оказавшись внутри, Дик сразу же различил среди слегка обалдевшей от непрерывной смены мелодий и мерно раскачивающейся в едином ритме толпы Николь и Бэби. В своих ярких лыжных костюмах — первая в бирюзовом, вторая в кирпично-красном — они были как ожившая картинка мод. Всюду неотступно следовавший за Бэби молодой англичанин тщетно пытался увлечь их светской беседой; очарованные искромётными танцевальными ритмами, они обе словно вернулись в собственную юность и лишь машинально следили за его движущимися губами, делая вид, что слушают.

При виде Дика уже успевшее зарумяниться от здешних морозов лицо Николь оживилось:

— Ну, и где же Франц?

— Должно быть, опоздал на поезд. Ну да ладно, приедет следующим. — Он сел, закинув ногу на ногу, и, покачивая тяжёлым ботинком, добавил: — Кстати, вы с Бэби в этих костюмах просто загляденье! Смотрю на вас и не верю, что мне выпала честь вывозить в свет таких красавиц… Так и хочется подойти познакомиться!

Бэби была видная, отнюдь не лишённая привлекательности женщина, но, похоже, приближающееся тридцатилетие заранее повергало её в тоску. Неспроста она притащила с собой из Лондона сразу двух мужчин! Один из них был тот самый ни на шаг не отходивший от неё юноша, должно быть, только после Кембриджа⁵³³, а другой — убелённый сединами и безнадёжно погрязший в трясине викторианских предрассудков сластолюбец. Вообще, в последнее время у Бэби стали проявляться некоторые черты старой девы. Заметнее всего было то, что её тело перестало отзываться на ласку. Если кто-либо касался её случайно, она вздрагивала, а такие длительные соприкосновения, как объятия и поцелуи, с некоторых пор перестали быть для неё источником ощущений и имели значение лишь как факты. Когда её окликали, она не оборачивалась. Зато вскидывать голову и выставлять при этом вперёд ногу она научилась точь-в-точь как в позапрошлом веке⁵³⁴! А ещё у неё развился нездоровый интерес к смерти. Став невольной свидетельницей трагических судеб пары-тройки своих друзей, она не без удовольствия предвосхищала и собственную кончину, однако истинное блаженство ей доставляли раздумья о незавидной участи сестры.

Младший из англичан неизменно сопровождал Николь и Бэби на лыжных спусках и не давал им скучать во время катания на санях. Допустив на крутом вираже роковую оплошность и в результате растянув на ноге связку, Дик с радостью позволял ему их опекать. Сам же он целыми днями либо пил в отеле с русским доктором квас, либо слонялся, наблюдая за весёлой беготнёй раскрасневшихся ребятишек, около «детского» склона.

— Послушай, Дик, ну что ты хоронишь себя заживо? — всё никак не могла успокоиться Николь. — Смотри, сколько вокруг красивых девушек! Почему бы тебе не пригласить одну из них на танец?

— И что мне ей сказать? — устало поинтересовался Дик.

— Скажи: «Ах, детка, детка, детка, ты сладкая конфетка!» — ради шутки превратив свой красивый грудной голос в писклявый фальцет, ответила она. — Кстати, как там дальше?

— Ах, Николь, ну не нравятся мне все эти детки! — кисло улыбнулся Дик. — Они не в моём вкусе. Знаешь, стоит мне к ним приблизиться — и меня потом сутки преследует запах мятных пастилок и кастильского мыла⁵³⁵! А когда я с ними танцую, то мне и вовсе начинает казаться, что я превратился в старуху-няньку!

Он прекрасно видел, что Николь его испытывает, и поэтому постоянно был начеку. Дошло до того, что, завидев юную девушку, он нарочно старался смотреть поверх её головы куда-то вдаль, чтобы не встретиться с ней взглядом!

— Вам не кажется, что пора поговорить о делах? — начала Бэби. — Во-первых, я получила письмо из дому. Оказывается, та самая компания, которая выкупила в прошлом году часть маминой земли — ну, той, которая возле железнодорожной станции, — теперь решила выкупить и остальное. Эту землю мама завещала нам. Мы должны решить, как выгодно вложить деньги!

Юный англичанин, притворяясь, что он поражён её меркантильностью, демонстративно встал и направился к ожидавшим приглашения на танец девушкам.

— А деньги это, уверяю вас, немалые, — проводив его растерянным взглядом с детства страдающей неизлечимой англофилией⁵³⁶ американки, тем не менее вполне бойко продолжала Бэби. — Мы с Николь получим по триста тысяч. Я-то за своими инвестициями слежу, но для неё ценные бумаги — это тёмный лес! Боюсь, что и для вас тоже…

— Думаю, мне пора идти встречать поезд, — уклончиво пробормотал Дик.

Он открыл дверь — и разгулявшийся на улице ветер тотчас же бросил ему в лицо горсть белых хлопьев. Подняв глаза, Дик увидел, что с тёмного, почти уже чёрного неба вовсю валит крупный снег. Вот, прокричав ему на местном наречии⁵³⁷ «Посторонись!», мимо него промчались в санях трое мальчишек. Через несколько секунд он услышал их восторженный вопль — сани, едва не опрокинувшись, на полном ходу завернули за угол! Ещё минута — и по донёсшемуся издалека звону бубенцов он понял, что вырвавшиеся из-под родительской опеки сорванцы уже взбираются на гору. На сверкающей множеством огней станции царила атмосфера праздничного ожидания. Сотни парней и девушек толпились на платформе, горя желанием поскорее увидеть своих любимых. До прихода поезда Дик успел так проникнуться всем этим весельем, что, не будь появившийся в дверях вагона Франц Грегоровиус настолько поглощён собственными мыслями, он наверняка решил бы, что его давнишний приятель развлекается здесь на полную катушку и лишь с большим трудом сумел выкроить полчаса, чтобы его встретить. Тогда Дик ещё не знал, что Франц был слишком озабочен целью своего приезда, чтобы обращать внимание на то, какую личину его другу вздумается на себя напялить по случаю его прибытия. «Возможно, у меня выдастся свободный денёк, и я смогу выбраться в Цюрих, — писал Дик Францу. — Если же нет, то, быть может, тебе удастся навестить меня в Лозанне». Но Франц решил не надеяться на авось и примчался в Гштад⁵³⁸.

Ему теперь было сорок лет. Пышущая здоровьем зрелость как нельзя лучше сочеталась в нём с несколько чопорными, но в общем вполне приятными манерами, однако похоже, что по-настоящему в своей тарелке он мог чувствовать себя лишь не выходя за рамки того затхлого, созданного им самим мирка, находясь в котором он имел возможность, не тревожась о собственном благополучии, откровенно презирать всех тех свихнувшихся миллионеров, чьи души он обязан был исцелять. Разумеется, при столь именитых предках Франц мог бы с лёгкостью вознестись к вершинам, однако, по-видимому, он видел гораздо больше проку в том, чтобы твёрдо стоять на земле. Увы, наиболее красноречивым доказательством сознательности его выбора была святая простота фрау Грегоровиус! Когда в отеле Дик представил своего друга Бэби, та вмиг метнула на него свой надменный взгляд и, не разглядев в нём ни врождённого изящества манер, ни каких-либо исключительных достоинств, которые заслуживали бы её уважения и по которым представители высшего класса безошибочно узнают друг друга при любых обстоятельствах, решила, что тратить на него время нет смысла. Николь всегда его немного побаивалась, а Дик относился к нему, как и ко всем своим друзьям, с неизменной и безусловной симпатией.

После танцев решено было отведать местного колорита. Сев в лёгкие сани, которые, похоже, служили здесь той же цели, что в Венеции гондолы⁵³⁹, они всю дорогу скользили с горы. Наконец, сани остановились у затерянной среди снегов деревенской гостиницы. Там, в похожем на музей, оформленном в традиционном швейцарском стиле обеденном зале, где в деревянных стенах катилось гулкое эхо, где на одной стене висели старинные, с кукушкой, часы, а на другой — оленьи рога, где пиво наливали в глиняные кружки прямо из бочек, бесчисленные посетители, позабыв, кто с кем пришёл, сидели за одним огромным столом и все до единого, время от времени потягивая горячее, приправленное специями вино, давились совершенно несъедобной разновидностью валлийских гренок с сыром, называемой фондю⁵⁴⁰.

— Знатная пьянка! — заметил, оглядевшись вокруг, младший англичанин, и Дик вынужден был признать, что точнее не скажешь. От крепкого, тотчас же ударившего ему в голову вина его развезло, и, вслушиваясь в заунывные напевы сидевшего за роялем седовласого старца, чья молодость пришлась на «золотые девяностые»⁵⁴¹, время от времени присоединяя ко множеству вторящих печальному барду молодых и не очень голосов свой собственный, глядя, как метельшат за клубами дыма яркие разноцветные костюмы, мало-помалу он пришёл к выводу, что жизнь удалась. В какой-то момент ему показалось, что все они плывут на корабле, и впереди уже показалась земля. На лицах девушек было написано одно и то же простодушное ожидание утех предстоящей ночи. Но где же та, которую он заприметил? А, ну да, вот она. Сидит неподалёку и ждёт. Но уже в следующее мгновение, напрочь о ней забыв, он начал рассказывать своим спутникам какой-то анекдот. Пусть же все эти забулдыги завидуют его развесёлой компании!

— Мне нужно срочно с тобой поговорить, — сказал по-английски Франц. — Через двадцать четыре часа я должен быть в Цюрихе.

— Ну что ж, я знал, что ты приехал по делу…

— Да ещё по какому! — понизив голос и положив руку ему на колено, заговорщицким тоном произнёс «доктор Грегори». — По делу, которое станет нашим общим.

— Ну и в чём его суть?

— А суть в том, что мы с тобой можем купить клинику! На Цугском озере⁵⁴² есть старая лечебница Брауна. Но ты не думай — там почти всё новое! Сам Браун безнадёжно болен. Он собирается в Австрию — лечиться, как говорят, но я думаю, скорее умирать. Такой шанс бывает только раз в жизни. Представь — ты и я, идеальный союз теории и практики! А теперь будь любезен, помолчи и выслушай подробности!

Увидев, как всколыхнулся в красивых глазах Бэби Уоррен жёлтый огонь, Дик понял, что она вся внимание.

— Мы должны решиться на это вместе. Надеюсь, ты не думаешь, что всё ляжет на твои плечи? Зато у тебя будет собственная база, лаборатория, настоящий исследовательский центр! Ты можешь жить при клинике, скажем, шесть месяцев в году, когда тепло, а с наступлением холодов уезжать к себе на Ривьеру или в Штаты и там, привезя с собой массу первосортного клинического материала, писать на его основе свои труды! К тому же, — понизив голос, добавил он, — проживание неподалёку от клиники будет как нельзя кстати и Николь. Стопроцентная гарантия защиты от стресса и тот особый режим, обеспечить который возможно лишь в стационаре…

Но, к счастью, заметив, как Дик изменился в лице, Франц сразу же понял, что заехал не в ту степь, и прикусил язык.

— Одним словом, мы можем стать партнерами, — с минуту помолчав, подытожил он. — Я с радостью возьму на себя всю рутинную работу, а ты… Я знаю, ты прежде всего теоретик, и блестящий! Из тебя выйдет отличный консультант, и не только… Я ведь знаю, у меня нет таланта. Зато у тебя — есть! Впрочем, считается, что и я тоже по-своему не глуп. В частности, я неплохо ориентируюсь в новейших клинических методах. В нашей лечебнице мне иногда приходилось много месяцев подряд быть за старшего… Кстати, профессор говорит, мол, дерзай. Дескать, план отменный. А ещё он сказал, что ради такого случая категорически отказывается отдавать богу душу и обещает до последней минуты оставаться на боевом посту!

Прежде, чем принимать какое-либо решение, Дик попытался представить, как всё это будет выглядеть на практике.

— Однако, я полагаю, заведение Брауна стоит немало денег?

Франц понял, что наступил его звёздный час. Он вскинул подбородок, нахмурил брови, на его гладком, как у юноши, лбу вдруг залегли глубокие морщины. Сперва напряглись его пальцы, затем — локти, и наконец — плечи. Мышцы ног его вздулись так, что, казалось, брюки вот-вот лопнут по швам.

— Деньги! — едва справившись с охватившим его волнением и как следует откашлявшись, возопил он. — Везде деньги! Всегда деньги! На каждом шагу деньги!!!

Затем, помолчав и окончательно успокоившись, он добавил:

— Если честно, то их у меня почти нет. В пересчёте на доллары цена клиники составляет двести тысяч. А совершенно неизбежные расходы по… (он запнулся, на секунду задумавшись, как бы помягче, чтобы не охладить увиденный им в глазах Дика энтузиазм, назвать капитальный ремонт и полную перепланировку) по мо-дер-ни-за-ции — это ещё двадцать тысяч! Но зато это же просто… Просто золотая жила! К сожалению, я пока ещё не ознакомился с их финансовой документацией, но я и так знаю, что, инвестировав двести двадцать тысяч долларов, мы сможем с уверенностью рассчитывать на ежегодную прибыль в размере…

Тем временем в глазах Бэби уже полыхало такое пламя, что Дик решил, наконец, предоставить ей слово.

— Скажите, Бэби, — обратился он к ней, — вам когда-нибудь приходилось видеть, чтобы европеец и американец обсуждали ОЧЧЧЕНЬ ВАЖЖЖНОЕ дело и чтобы это дело не касалось денег?

— А почему это вас интересует? — изобразив на лице простодушие, спросила Бэби.

— Да вот, видите ли… Один подающий надежды приват-доцент⁵⁴³, похоже, пребывает в глубокой уверенности, что мы с ним должны заделаться барыгами и добровольно взять на себя заботу о душевном здоровье американской нации.

Окончательно сбитый с толку Франц уставился на Бэби, а Дик тем временем продолжал:

— Но ведь мы по сути дела никто! Ты унаследовал знаменитую фамилию, я написал пару книг… Неужели ты думаешь, что кто-то станет принимать нас всерьёз? А главное, у меня тоже нет таких денег. Честное слово, нет! — заметив на лице Франца ехидную усмешку, добавил он. — У меня и двух тысяч не найдётся… Да, конечно, Николь и Бэби не бедствуют, но пока что мне не удалось выманить у них ни единого цента…

Теперь разговор сделался общим. Интересно, та симпатичная девчушка за соседним столиком тоже всё слышит? По правде говоря, идея ему понравилась, но он решил, что пусть лучше за него говорит Бэби. Пускай женщина судачит — она ведь всё равно ничего не решает! А в Бэби вдруг проснулся дух её расчётливого и предприимчивого деда.

— Я полагаю, здесь есть над чем подумать, — глубокомысленно произнесла она. — Я не слышала, что говорил доктор Грегори, но мне кажется, что…

Скучавшая за соседним столиком девушка вдруг встала и, продолжая держать в левой руке дымящуюся сигарету, наклонилась, чтобы поднять упавшую на пол помаду. Отведя от неё взгляд, Дик оказался лицом к лицу с сидевшей напротив него Николь. В который раз, поразившись её хрупкой, трогательной и неуловимой красоте, он понял, что будет любить и спасать её вечно!

— Пойми же, Дик, — горячо убеждал его между тем Франц, — если ты намерен и дальше писать свои книги, то без регулярной практики тебе просто не обойтись! Юнг, Блейлер⁵⁴⁴, Фрейд, Форель⁵⁴⁵, Адлер⁵⁴⁶ — все они великие теоретики, однако разве хотя бы один из них когда-либо пренебрегал возможностью лишний раз проверить достоверность собственных изысканий на практике?!

— Не забывайте, что у Дика есть я! — засмеялась Николь. — А я, по-моему, стою целой клиники…

— Уверяю вас, это далеко не одно и то же, — сдержанно отозвался Франц.

Между тем внимавшая их разговору Бэби вдруг живо представила себе, как было бы здорово, если бы её бедняжка-сестрёнка и в самом деле обрела себе пристанище где-нибудь в непосредственной близости от психиатрической клиники. Вот когда можно было бы, наконец, жить без забот!

— Мы должны очень тщательно это обдумать, — медленно произнесла она.

Мысленно восхитившись её прытью, Дик тем не менее решил, что пора поставить её на место.

— Разумеется, мне приятно осознавать, что вы готовы преподнести мне в подарок клинику, — мягко сказал он, — однако я смею думать, что окончательное решение принимать всё же мне.

— Что вы, конечно же, последнее слово за вами! — тотчас поняв, что перегнула палку, поспешила стушеваться Бэби.

— Вопросы такого масштаба в одночасье не решаются. Если честно, я вообще не представляю, как мы с Николь будем по полгода безвылазно жить в Цюрихе. Нет, я знаю, — обернулся он к Францу, предвидя его возражения, — Цюрих — не деревня. Там есть и электричество, и водопровод… Очень скоро, как я слышал, будет и центральное отопление.⁵⁴⁷ Я прожил там три года. И всё же…

— Что ж, я не стану тебя торопить, — ответил ему Франц. — Однако я более чем уверен…

Услышав оглушительный топот доброй сотни пар разом ринувшихся к выходу пудовых башмаков, Дик и его спутники последовали общему примеру. Протиснувшись сквозь толпу и вдохнув, наконец, свежий, морозный воздух, он вновь увидел при лунном свете ту девушку. Стоя рядом с огромными санями, она старательно привязывала к ним свои крохотные лёгкие санки. Отыскав среди множества саней свои и не без труда в них уместившись, они направились в отель. Взбодрённые ударом кнута лошади, не ведая страха, неслись во тьму. На обочине дороги всё не стихала весёлая возня: там, непрестанно бегая взад-вперёд и барахтаясь в снегу, резвились подвыпившие деревенские парни и их дородные, краснощёкие невесты. Заливаясь безудержным хохотом, они сталкивали друг друга с саней и полозьев в пушистый, рыхлый снег; те, кто имел несчастье оказаться внизу, тотчас же вскакивали и, пробежав сколько хватало сил, либо запрыгивали обратно на мчащиеся во весь опор сани и валились замертво, либо, обессилев в первые же минуты, падали у дороги и звали на помощь. В бескрайних полях стояла торжественная тишина. Казалось, что всматриваясь в высокое, усеянное звёздами небо, неподвижно сидящие в санях люди стремятся постичь бесконечность. Каким же дивным по сравнению с привычным городским шумом показалось ему это безмолвие! В такую ночь оказавшийся в пути человек, повинуясь заложенному в нём с древнейших времён инстинкту, волей-неволей замирает и прислушивается: не воют ли в подступивших к самой дороге зарослях волки?

В Занене⁵⁴⁸ они бог весть какими судьбами попали на городской бал. Здесь толпилось множество самого разнообразного люда: пастухи, официанты и горничные, лавочники, инструктора по лыжам, гиды, туристы, крестьяне… После того языческого, сродни звериному, чувства, которое охватило его в дороге, здешняя стоголосая толчея показалась ему мелкой и пошлой. Разыгрывавшееся перед его глазами действо было столь же нелепо, сколь и охватившая в последнее время всё и вся мода на пришедшие к нам из седой старины помпезные дворянские титулы — громогласные, как внезапно раздавшийся в студенческой раздевалке топот футбольных бутсов, и никчемные, как на солдатских сапогах шпоры. Послышался традиционный йодль⁵⁴⁹, и его монотонные, изрядно поднадоевшие им всем звуки окончательно вернули Дика к реальности. Сперва ему показалось, что его иллюзии сокрушила мимолётная встреча с пленившей его незнакомкой: не успев узнать её имя, он уже должен был навеки вычеркнуть её из своей жизни! Однако затем он понял, что горький осадок в его душе на самом деле оставили слова Бэби: «Мы должны очень тщательно это обдумать». Он прекрасно знал, что это значит: «Тот, кто продался в рабство Уорренам, обсуждать их приказы не вправе! Что толку пыжиться, если вы всё равно рано или поздно будете вынуждены это признать?»

Едва ли не впервые в жизни Дик Дайвер затаил в своей душе настоящую злобу. В прошлый раз это было ещё в Нью-Хейвене, в первый год учёбы, когда кто-то из сокурсников подсунул ему популярную в те дни статейку о «психогигиене»⁵⁵⁰. Теперь же его бесила эта «пигалица». Бесили её цинизм и расчётливость, бесила любовно выпестованная на унаследованных миллионах спесь! Тщетно пытаясь унять разбушевавшуюся в его душе бурю, он с горечью размышлял о том, сколько же столетий должно ещё пройти прежде чем грядущие поколения таких, как она, амазонок⁵⁵¹, станут, наконец, по-настоящему понимать, что общая ахиллесова пята всего так называемого сильного пола — это чувство собственного достоинства. Стоит его задеть — и цветущий, полный сил и рвущийся к новым свершениям мужчина превращается в беспомощного младенца! Увы, сегодня лишь немногие решаются говорить об этом вслух… Должно быть, оттого, что по роду своей деятельности доктор Дайвер вынужден был едва ли не каждый день иметь дело с искалеченными человеческими душами, щадить чужие чувства вошло у него в привычку. Но сегодня он решил ей изменить.

— Уж больно все стали воспитанные, — мрачно заметил он, когда их сани плавно заскользили по дороге обратно в Гштад.

— Что же в этом плохого? — пожав плечами, поинтересовалась Бэби.

— А что хорошего? — живо возразил Дик, пытаясь разглядеть в глубинах огромного, из черно-бурой лисы, воротника её лицо. — Ведь это всё от избалованности! Просто люди сделались чересчур обидчивыми, понимаете? Иных так и пальцем не тронь… Простое человеческое уважение… Нет, конечно, походя обозвать человека лжецом или трусом — это перебор, но всегда и во всём ему потакать — это значит лишь тешить его тщеславие. Так по какому же тогда, позвольте спросить, принципу мы вообще выбираем себе друзей?

— А мне кажется, что более воспитанной нации, чем американцы, не сыскать во всём мире, — заметил старший из англичан.

— Очень может быть, — согласился Дик. — Лично для меня самый воспитанный человек на свете — это мой отец. Знаете, в его времена сперва стреляли, а потом уж извинялись… Обычай носить оружие… Насколько мне известно, вы, европейцы, вот уж лет двести как о нём не вспоминаете… Разве только когда начинается война…

— Боюсь, что это не совсем так…

— Или чтоб порисоваться!

— Ах, Дик, вы для меня всегда были эталоном воспитанности! — примирительным тоном проворковала Бэби.

Разодетые в меха женщины стали бросать на него встревоженные взгляды. Младший англичанин, к счастью, ровным счётом ничего не понял. Он был из тех отчаянных парней, что вечно прыгают с карнизов и балконов, воображая их оснасткой корабля, а себя — храбрыми матросами. До самого отеля этот юнец продолжал нести полную околесицу о том, как некоторое время тому назад они с приятелем вздумали затеять боксёрский поединок. Дескать, продолжая испытывать при этом самые что ни на есть тёплые дружеские чувства и стараясь не наносить серьёзных повреждений, они тем не менее целый час завзято колошматили друг друга кулаками. Дику это показалось забавным.

— Что же вы должны были чувствовать, избивая своего лучшего друга!

— Я чувствовал к нему лишь всё возрастающее уважение.

— Простите, но я такой дружбы не понимаю. Повздорив из-за какого-то пустяка…

— В таком случае, я не вижу смысла продолжать этот разговор, — отрезал, обидевшись, англичанин.

«Ну вот, пожалуйста! — подумал Дик. — Стоит лишь начать говорить людям правду…»

На самом деле ему было стыдно. Что за нужда была связываться с наивным мальчишкой? Он понял, что вся несуразность услышанного им рассказа заключалась в контрасте между естественной для безусого юнца незрелостью суждений и заимствованным, должно быть, этим беднягой из книг чересчур витиеватым стилем изложения, и теперь молчал, не зная, как загладить свою вину.

Однако расставаться с беззаботным весельем было жаль, и они, смешавшись с нарядной толпой, совершенно незаметно для самих себя очутились в гриль-баре⁵⁵². Здесь всюду царил полумрак, и лишь у стойки сонный тунисец-бармен настраивал праздничную иллюминацию. Время от времени вспыхивая множеством алых, золотых и изумрудных искр, она успевала на миг затмить сияние плывущей в чёрном окне луны, в отражённом мерцающим зеркалом льда свете которой он снова увидел ту девушку. Но вот она обернулась, и какая-то случайная тень, исказив её миловидные черты, вдруг сделала её похожей на призрак. Поняв, что совершенно к ней равнодушен, он отвёл глаза, чтобы вновь и вновь любоваться пылающей диадемой из сотен разноцветных огней. А над стойкой теперь то и дело загорались рубиновые россыпи, отчего тлеющие в потёмках сигареты непрестанно вспыхивали то изумрудным, то серебристым пламенем. Входная дверь поминутно распахивалась, и проникающий извне луч света выхватывал из тьмы кружащиеся пары.

— А теперь скажи мне, друг мой Франц, — с напускной суровостью начал Дик, — неужто ты и вправду наивно полагаешь, что посвятив ночь возлияниям и ослабив свой организм неумеренным употреблением спиртного, завтра по возвращении в Цюрих ты сможешь произвести на своих пациентов впечатление благоразумного человека? Не скажут ли они тебе, что ты сам нуждаешься в срочной госпитализации?..

— Мне, пожалуй, пора ложиться, — сказала, поднимаясь из-за стола, Николь.

Дик проводил её до лифта.

— Я бы с радостью последовал твоему примеру, но мне ещё предстоит как следует втолковать этому прожектёру, что как клиницист я полный ноль.

— Наша Бэби всегда говорит дело, — войдя в лифт, задумчиво произнесла она.

— Прости, но лично я смею думать, что ваша Бэби…

К счастью, в этот момент лифт захлопнулся. «…ваша Бэби — просто-напросто самовлюблённая дура!» — мысленно закончил он, когда грохочущая махина с лязгом и жужжанием устремилась ввысь.

Однако уже через два дня, сидя с Францем в мчащихся к станции санях, Дик признался, что идея приобретения клиники ему по душе.

— Мы с Николь попали в какой-то замкнутый круг, — сказал он. — Знаешь, вся эта суета… Все эти люди, среди которых мы вынуждены вращаться… В общем, это ей не на пользу. Постоянный стресс, которого она не выдерживает… Нам казалось, что летом можно тихо и спокойно жить на Ривьере, но увы! Уже в этом году туда повалят толпы отдыхающих…

Проезжая мимо городских катков, они услышали плывущие над сверкающим зеленоватым льдом звуки венского вальса. Там, на фоне бледно-голубого неба, пестрели разноцветные флаги множества туристических клубов.

— В общем, Франц, я надеюсь… Надеюсь, что у нас с тобой всё получится. Ни с кем другим я бы на это не решился…

Итак, прощай, Гштад! Прощайте, вьющиеся во тьме снежинки, серебристые узоры на стёклах, свежие, разрумянившиеся от мороза лица! Прощай, Гштад, прощай!

Глава 14

Проснувшись ни свет ни заря, Дик встал и подошёл к окну. Глядя на простирающееся далеко внизу Цугское озеро, он вспомнил, что ему снилась война. Начало сна было суровым и торжественным: под громовые раскаты исполнявшего вступление ко второму действию прокофьевской «Любви к трём апельсинам»⁵⁵³ оркестра на объятой сумраком площади шёл военный парад. Но вот бесконечные ряды облачённых в тёмно-синюю форму солдат исчезли, а вместо них предвестниками беды явились пожарные машины. По окрестным улицам тотчас же прокатилась страшная весть: на ближайшем перевязочном пункте толпы изуродованных калек подняли мятеж…

Сев за стол, он взял карандаш и при тусклом свете ночника подробно, стараясь ничего не пропустить, изложил всё на бумаге. «Военный невроз, — не без самоиронии приписал он в конце. — Лёгкая форма, не связанная с непосредственным участием в боевых действиях».

Однако уже через минуту, лёжа на кровати и пытаясь заставить себя вновь уснуть, он вдруг остро ощутил, как пуста сделалась в последнее время его жизнь. Пуста ночь, пуста комната, пуст весь дом! За стенкой, ворочаясь с боку на бок, что-то говорила во сне Николь, и слыша, как безутешен её голос, он волей-неволей чувствовал к ней обжигающую сердце жалость: как же она, должно быть, в эту минуту одинока! Для него время почти всегда стоит на месте и лишь изредка, порой раз в несколько лет, совершает мгновенный — будто ускоренная перемотка фильма! — рывок. Для неё же оно идёт совсем иначе: минуты медленно, но верно складываются в часы, часы — в дни, которые, накапливаясь, превращаются в месяцы, и отмечая очередной день рождения, она всякий раз вынуждена с болью признавать, что прошедший год вновь безжалостно отобрал у неё пусть на первый взгляд и незаметную, но всё же казавшуюся ей до этого неотъемлемой часть её тленной красоты.

Даже эти последние полтора года на Цугском озере оказались для неё истраченными попусту. Зима, лето, снова зима, снова лето — изо дня в день одно и то же, и лишь согбенные спины без конца ремонтирующих дорогу рабочих в мае покрываются лёгким загаром, в июле становятся коричневыми, в сентябре — чёрными, а по весне вновь оказываются белыми. Каких надежд она была исполнена в пору первого своего выздоровления! Однако в действительности единственным человеком, готовым оказать ей необходимую моральную поддержку, является он сам, а дети, в отношении которых она пытается играть роль заботливой и любящей матери, на самом деле всегда были и по сей день остаются не более чем находящимися на её попечении сиротами. Люди, к которым она тянулась, чаще всего были отъявленными бунтарями; бередя её раны, они отнюдь не делали её счастливее. Её притягивала их несокрушимая воля к жизни, дававшая им силы быть самодостаточными, идти против тех или иных общественных устоев и творить. Однако все её попытки стать причастной их богатой внутренней жизни разбивались о глухую стену непонимания, ибо истоки того, что способствовало их самореализации, следовало искать в потаённых глубинах их душ, в навсегда позабытых ими трагедиях раннего детства. Их же привлекала в ней главным образом лишь та кажущаяся гармония и чисто внешнее обаяние, за которыми она скрывала свой недуг. В общем, безраздельно владея своим пусть и трепетно любимым, но томящимся в золотой клетке избранником, по сути дела она влачила жалкое, исполненное тягостной безысходности существование.

Сколько раз он безуспешно пытался приучить её к мысли, что духовные силы человек должен черпать в самом себе! Белые ночи, нежность и страсть, затем — нескончаемые разговоры и признания, признания… Сколько же всего этого было в их жизни!.. Но каждый раз, стоило ему хотя бы на минуту уйти в себя, она оставалась ни с чем. И нарекая воцарившуюся в её душе тоску тысячами самых разнообразных имён, на самом деле она жила лишь теплящейся в её растерянных глазах надеждой на то, что вскоре череда ежеминутно множащихся мыслей опять приведёт его к ней.

Подложив под голову, как делают, чтобы замедлить мозговое кровообращение, мудрые японцы, согнутую в три погибели подушку⁵⁵⁴, он снова на пару часов забылся сном. Вскоре, однако, настало время вставать, и пока Дик брился, успевшая к этому времени проснуться Николь, переходя из комнаты в комнату, раздавала детям и прислуге свои короткие, отрывистые распоряжения. Вот вошёл неравнодушный к процессу бриться Ланье. С тех пор как они стали жить при клинике, отец сделался его кумиром. Обычно не удостаивающий взрослых своим вниманием мальчуган питал к нему самое трогательное восхищение и безграничное доверие. Ничего удивительного в этом, впрочем, не было: ведь здесь, среди безликих, то терзаемых очередным приступом своего недуга, то обессиленных и заторможенных пациентов клиники, с которыми обоим юным Дайверам, увы, так часто приходилось общаться, любой мало-мальски нормальный человек с лёгкостью произвёл бы на незрелую детскую душу впечатление существа исключительного! Ланье был симпатичный, смекалистый ребёнок, и Дик привык уделять ему немало времени. Их дружба напоминала отношения доброжелательного, но требовательного офицера с почтительным новобранцем.

— Скажи мне, — с минуту понаблюдав за отцом, начал мальчишка, — а почему каждый раз, когда ты бреешься, у тебя на макушке оказываются клочья пены?

— Понятия не имею, — осторожно разлепив мыльные губы, признался Дик. — Я бы и сам не прочь узнать. Конечно, когда я подбриваю виски, большой палец у меня в мыле, но как это мыло попадает на макушку, остаётся лишь догадываться.

— А я завтра приду пораньше и посмотрю всё с самого начала.

— Имей в виду, что следующий вопрос — только после завтрака!

— Но, пап, я думал, это не считается…

— Ещё как считается…

Через полчаса он уже торопился в административный корпус. Теперь Дику Дайверу было тридцать восемь лет. И хотя бороду отпускать он по-прежнему отказывался, здесь, при клинике, весь его облик гораздо больше, чем на Ривьере, стал соответствовать общепринятому представлению о том, как должен выглядеть врач. Вот уже полтора года как они с Францем руководят приобретённой ими лечебницей. Их клиника, безусловно, одна из лучших в Европе. Подобно заведению Домлера, она оборудована по последнему слову. Если в прежние годы учреждение подобного типа традиционно представляли как одно огромное, похожее на тюрьму здание, то их лечебница скорее напоминала маленький городок, где в кажущемся беспорядке были разбросаны небольшие, оформленные наподобие жилых домов корпуса. Дик и Николь старались обустроить её по собственному вкусу, поэтому неудивительно, что клиника фактически стала чем-то вроде местной достопримечательности. Буквально каждый бывавший в Цюрихе психиатр считал своим долгом её посетить. По сути дела, она больше походила на развлекательный комплекс, чем на лечебницу — только теннисных кортов не хватало!

В некотором отдалении от главного входа за зелёной изгородью скрывались две неприступные твердыни — корпуса «Под сенью буков» и «В долине диких роз», предназначавшиеся для тех, чей объятый сумраком разум спасти было уже невозможно. В двух шагах оттуда находилась овощеводческая ферма, на которой трудились главным образом сами душевнобольные. Неподалёку от неё под одной крышей располагались три мастерские, в которых пациентам опять же предоставлялась возможность испытать на себе благотворное воздействие трудотерапии. Именно отсюда доктор Дайвер решил начать сегодня свой утренний обход.

В залитой светом столярной мастерской стоял упоительный, воскрешающий в памяти позабытый деревянный век аромат свежих опилок. Здесь всегда можно было застать около десятка человек. В полном молчании передвигаясь по просторному помещению, они распиливали и обстругивали доски, а затем сколачивали из них незатейливую, но крепкую мебель. При появлении доктора все как один подняли на него исполненные тихой печали глаза. Когда-то в юности учившийся столярному делу Дик, искренне заинтересовавшись их трудом и напрочь позабыв, что он — врач, а все эти люди — его пациенты, должно быть, минут двадцать проболтал с ними о том, чем хороши и чем плохи различные пилы и рубанки.

Во второй мастерской переплетали книги. Здесь трудились те, чьё самочувствие не было помехой постоянному движению. Но увы, несмотря на прекрасное физическое здоровье, лишь очень немногие из этих несчастных могли рассчитывать на полное восстановление психики и возвращение к нормальной жизни вне клиники!

Наконец, в третьей мастерской занимались ткачеством, а также делали бусы и разные медные побрякушки. Здесь на лицах всех пациентов можно было прочесть одно и то же горестное выражение. Казалось, что каждый из них только что с глубоким вздохом, будучи вынужденным признать, что проиграл, отпустил от себя что-то неразрешимое. Увы, Дик прекрасно знал, что в действительности все эти вздохи знаменуют собой лишь начало нового мучительного витка раздумий, ибо в отличие от тех, чей разум не поражён недугом, душевнобольные всегда превращают цепь созданных ими логических построений в замкнутый круг, чем, собственно, и обрекают себя на безысходность. Так потом и бегут по нему — по вечному, постылому кругу, до изнеможения! Однако при виде разложенных на столах мотков разноцветной пряжи и ярких, блестящих бус неискушённый посетитель наверняка решил бы, что здесь царит полнейшее благополучие — детский сад, да и только! Увидев доктора Дайвера, пациенты оживились. Многие из них находили его гораздо более приятным, чем доктор Грегоровиус. Те из них, которым в своё время доводилось вращаться в высшем свете, неизменно проникались к нему симпатией. Лишь считанные единицы порой возводили на него обвинения в лицемерии, заносчивости или легкомысленном отношении к своим обязанностям. Всё это, впрочем, не слишком отличалось от того, что он привык наблюдать в мире так называемых нормальных людей — просто здесь многое было искажено и доведено до абсурда.

Одна недавно прибывшая с туманного Альбиона леди каждое утро считала своим долгом поговорить с ним на одну и ту же особо небезразличную ей тему:

— Скажите, доктор Дайвер, а у нас сегодня будет концерт?

— Увы, мадам, это мне неизвестно, — ответил ей Дик. — Думаю, вам лучше спросить у доктора Ладислау. Кстати, вам не кажется, что вчера Миссис Закс и Мистер Лонгстрит были просто великолепны?

— Нет, не кажется.

— Лично я считаю, что они играли блестяще — особенно Шопена⁵⁵⁵.

— Я так не считаю.

— Все надеются, что вскоре вы сами согласитесь принять участие в концерте и позволите собравшимся слушателям насладиться вашей игрой.

Она пожала плечами. Вот уже несколько лет как подобные разговоры неизменно приводили её в восторг.

— Что ж, когда-нибудь я обязательно это сделаю. Вот только играю я довольно неважно…

Вся клиника знала, что она не играет вообще. Обе её сестры добились в музыкальном искусстве блестящих успехов, а ей довелось стать досадным исключением. В детстве обделённая природой бедняжка не смогла даже выучить ноты!

После мастерских Дик решил посетить корпуса для тех, кто вследствие своего недуга был социально опасен — «Под сенью буков» и «В долине диких роз». Снаружи эти постройки выглядели ничуть не менее живописно, чем все остальные. Взяв за основу сверхпрочную, оснащённую совершенно необходимыми в подобных случаях железными заграждениями, решётками и намертво приколоченной к полу мебелью конструкцию, умница Николь сумела настолько удачно продумать всю внутреннюю отделку, что на первый взгляд расположенные здесь палаты ничем не отличались от номеров фешенебельного отеля. Оказавшись лицом к лицу с поставленной перед ней непростой задачей, она смогла так мобилизовать свою изобретательность и воображение, что результат превзошёл все ожидания! Никто из многочисленных посетителей клиники даже не догадывался, что, к примеру, тончайшая филигранная работа⁵⁵⁶ на окнах в действительности представляет собой не что иное как жёсткое, практически нерушимое крепление искусно спрятанных в таящихся между рамами нишах цепей, к свободному концу каждой из которых привинчены наручники, а почти сплошь состоящие из хрупкого, как паутинка, орнамента и тем самым отразившие стиль эпохи⁵⁵⁷ тумбочки, кушетки и кресла на самом деле в десятки раз прочнее, чем массивные творения эдвардианцев⁵⁵⁸. Даже вазоны для цветов закреплены здесь в металлических кольцах! Любое на первый взгляд кажущееся безобидным украшение, любая мелочь была неотъемлемой частью единого сложного механизма. Поистине безустальные глаза Николь повсюду, в каждой палате искали и находили всё новые и новые способы рационального использования пространства. Выслушивая в свой адрес многочисленные комплименты, она со свойственной ей мрачноватой иронией именовала себя «суровой музой Цугского острога».

Для тех, чей разум не утратил ориентиров, эти стены таили в себе немало странного. К примеру, в предназначенном для мужчин корпусе «Под сенью буков» обитал некий щуплый, невзрачный эксгибиционист⁵⁵⁹, который был искренне убеждён, что беспрепятственно проследовав в чём мать родила от Площади Звезды⁵⁶⁰ до Площади Согласия, он как минимум наверняка войдёт в историю. Скрывая при виде его усмешку, доктор Дайвер не раз и не два ловил себя на мысли, что, возможно, этот чудак близок к истине.

Однако всё это было ничто по сравнению с тем, что ожидало его в главном корпусе, где в одной из палат вот уже более полугода претерпевала невыносимые муки тридцатилетняя американская художница. Эта несчастная женщина представляла собой самый необычайный из всех вверенных Дику случаев. Никаких более или менее точных сведений о том, что стало первопричиной её болезни, у них не было. Просто однажды в Париже, где до этого она проживала много лет, случайно зашедший к ней родственник застал её в совершенно невменяемом состоянии. После нескольких безуспешных попыток лечения в одном из расположенных на окраине города шарлатанских заведений, куда в основном свозили окончательно спившихся или свихнувшихся на почве наркомании туристов, этот же принимавший участие в её судьбе человек нашёл возможность отправить её в Швейцарию. И если в первые недели после помещения в клинику она всё ещё выделялась среди других пациенток своей поразительной красотой, то теперь всё её тело представляло собой одну огромную непрестанно кровоточащую рану. Поскольку многочисленные анализы никаких определённых результатов не дали, при постановке диагноза Дику пришлось удовлетвориться туманной формулировкой «невротическая экзема». В итоге вот уже два месяца как она, вся покрытая сплошным слоем при малейшем движении причинявших ей невыносимую боль струпьев, была прикована к постели. При этом она прекрасно ориентировалась в действительности и всегда, если дело не касалось населённого уродливыми чудищами мира её кошмарных фантазий, демонстрировала незаурядный ум и поистине выдающуюся эрудицию.

Эта женщина считалась личной пациенткой доктора Дайвера. Всякий раз, когда её охватывало неодолимое нервное возбуждение, он оказывался единственным человеком, который мог «хоть как-то ей помочь». Пару недель тому назад, в одну из её многих бессонных, исполненных нечеловеческого страдания ночей Франц сумел с помощью гипноза на несколько часов погрузить её в столь необходимый её измождённому организму сон. Но увы, сделать это ему удалось лишь раз! Надо сказать, сам Дик относился к гипнозу как методу лечения с известной долей скептицизма и поэтому прибегал к нему лишь в самых исключительных случаях. Он считал, что эффективный гипноз возможен только при наличии соответствующего душевного настроя у самого врача, а это, к сожалению, далеко не всегда возможно. К тому же, однажды он попытался применить этот метод к Николь, но она лишь подняла его на смех.

Когда он открыл дверь двадцатой палаты, неподвижно лежащая на кровати женщина не произнесла ни слова. Её веки так распухли, что она почти перестала видеть. Лишь когда он подошёл ближе и заглянул ей в лицо, она заговорила. Голос у неё был низкий, глубокий и пронзительный.

— Скажите, до каких пор… До каких пор всё это будет продолжаться? Должно быть, до самой смерти?..

— Как сообщил мне доктор Ладислау, в последнее время ваше состояние значительно улучшилось. Отмечается полное очищение ряда обширных участков кожи…

— Знать бы, за что мне это… Я бы тогда смирилась…

— Лично я не склонен усматривать в вашем недуге вмешательство потусторонних сил. Все наши специалисты сходятся на том, что первопричину постигшего вас несчастья следует искать в пережитых вами ранее стрессах. Это связано с тем, что испытывая определённые чувства, например, стыд, человек, как вам известно, имеет свойство краснеть… Должно быть, в юности вам нередко приходилось чего-то стыдиться…

— За всю свою сознательную жизнь я не совершила ни единого постыдного поступка, — по-прежнему глядя в потолок, произнесла она.

— Но никто и не думает ставить под сомнение вашу порядочность! Речь совсем не об этом. Согласитесь, что все мы время от времени совершаем какие-то мелкие ошибки, оплошности…

— Повторяю, моя совесть абсолютно чиста!

— В таком случае я должен признать, что вам чертовски повезло!

— Мой удел — искупить роковую вину всех женщин моего поколения. Всех тех, которые, возгордившись, посмели бросить вызов мужчинам, — с минуту подумав, сурово изрекла она, и при звуке её глухого, доносящегося, словно из преисподней, из-под груды бинтов голоса Дик невольно содрогнулся.

— И те, в свою очередь, презрев вековые устои, были вынуждены этот вызов принять, — тем не менее словно бы в шутку пытаясь подражать её патетическому тону, продолжил он.

— Да, презрев вековые устои…

Она вновь задумалась.

— И тогда… И тогда нам всем пришлось научиться ходить строем. Вернуться с боя с пирровой победой⁵⁶¹, остаться гнить на выжженной земле… Став инвалидом, приползти домой — и превратиться в призрачное эхо, живущее во тьме среди руин…

— Насколько я понимаю, вы гнить на выжженной земле не остались, — заметил он. — Да и инвалидом вас, несмотря на нынешнее состояние вашего здоровья, назвать сложно. Вы вообще уверены, что всё это так или иначе вас коснулось?

— Вы что, не видите?! — в бешенстве воскликнула она.

— Безусловно, на вашу долю выпало немало страданий, но ведь вы не единственная! Ещё в те времена, когда люди и слыхом не слыхивали о феминизме, точно так же, как вы, страдали тысячи женщин! Как бы то ни было, я думаю, вам не стоит раздувать одну-единственную досадную неприятность до размеров тотального краха, — видя, что их беседа мало-помалу превращается в спор, примирительно добавил он.

— Красивые слова! — презрительно усмехнулась она, и эта прорвавшаяся сквозь нерушимую стену боли фраза заставила его смиренно склонить голову.

— Думаю, нам с вами лучше всё же сосредоточиться на истинных причинах вашей болезни, — начал он. — Скажите…

— Моя болезнь — символ! — тотчас же перебив его, заявила она. — А уж в чём его суть — разбираться вам…

— Просто вы нездоровы, — привычно бросил он.

— Ах, вот как! Тогда откуда же, по-вашему, взялся в моей жизни этот кошмар?

— Он — лишь прямое следствие вашего нездоровья…

— И всё?

— И всё!

Собственная ложь вызвала у него омерзение, но в данной ситуации иначе было нельзя: слишком много подводных камней пришлось бы задеть, начав говорить правду.

— Поверьте же, за гранью повседневности вас ждёт лишь мрак и хаос! Ваша боль настолько возвысила вас над окружающими, что поучать вас никто не вправе. И всё же, как бы скучно это ни звучало, лишь оказавшись лицом к лицу с теми порой далёкими от тонких философских материй житейскими трудностями, с которыми ежедневно сталкивается огромное большинство людей, вы сумеете преодолеть воцарившееся в вашей душе смятение. И, вероятно, тогда, возобновив свои искания, вы сможете, наконец, постичь…

«Постичь пределы человеческого сознания», — хотел было сказать он, но в последний момент решил, что не стоит. Ибо постижение с помощью искусства пределов — это в любом случае не её стихия. Слишком много в ней утончённого, изнеженного аристократизма, слишком любит она сухую, бесплодную теорию! Есть смысл надеяться, что в конце концов её тихой гаванью станет какая-нибудь утешительная мистическая вера, но постигать пределы испокон веков было положено тем, в чьих жилах течёт батрачья кровь, тем, кого природа наделила широкой костью и крупными, не ведающими усталости конечностями, тем, чей дух и плоть с одинаковым равнодушием принимают и кнут и пряник.

«Нет, — чуть было не сказал он вслух. — Для вас эта игра слишком жестока».

И всё же при виде того, с каким достоинством несёт она свой крест, он испытывал к ней непреодолимое, почти любовное влечение. Ему хотелось подарить ей ту же нежность, которую он так часто дарил Николь, и, заключив её в свои объятия, сказать ей, что восхищается даже её заблуждениями, ведь они — естественное порождение потаённых глубин её души! Желтоватый свет сквозь щель между шторами, неподвижная, как надгробное изваяние, фигура лежащей на кровати женщины, крохотное пятнышко почти неразличимого под плотным слоем бинтов лица и тщетно взывающий из тьмы беспощадного недуга голос… А в ответ на её зов о помощи — лишь пустые, ничего не значащие фразы!

Когда он встал, сквозь её повязки вдруг проступили хлынувшие ручьём слёзы.

— Это неспроста, — прошептала она. — Наверняка что-то случится…

Дик наклонился и поцеловал её в лоб.

— В любом случае, наш с вами долг — это избегать греха и стремиться к добродетели, — сказал он ей, уходя.

Отослав к ней сиделку, Дик заторопился к прочим пациентам. Прежде всего — к не так давно прибывшей сюда из Штатов пятнадцатилетней девочке, чьё воспитание чуть ли не с самого рождения шло по принципу «чем бы дитя ни тешилось — лишь бы не плакало». Поводом для его визита послужил тот факт, что не далее как сегодня утром она стащила в мастерской ножницы и решительно обкорнала ими все свои волосы. Эта бедняжка представляла собой совершенно безнадёжный случай: невроз был наследственный, а никаких более или менее вразумительных сведений относительно произошедших в её раннем детстве конфликтов ни она сама, ни её родственники предоставить были не в состоянии. Её отец, человек более чем уравновешенный и искренне радеющий о благе своих чад, на протяжении ряда лет всеми силами стремился уберечь их всего того, что, по его мнению, могло спровоцировать первый приступ дремлющего в их юных душах недуга. Увы, именно это и стало его фатальной ошибкой: не имея возможности соприкасаться с реальной жизнью, его дети выросли лишёнными элементарной способности адаптироваться к её превратностям.

— Итак, Элен, давайте мы с вами сегодня установим одно золотое правило: всякий раз, когда у вас возникают сомнения, правильно ли вы поступаете, вы должны посоветоваться с кем-то из персонала. Таким образом вы научитесь прислушиваться к мнению окружающих. Ну что, договорились?

Все знают, что договариваться с душевнобольным человеком — дело в высшей степени неблагодарное, но что ещё ему оставалось делать?.. Оставив юную пациентку на попечение сиделки, он поспешил к знаменитому на всю клинику ссыльному кавказцу. Уложив этого немощного и худосочного старца в некое подобие гамака и затянув на его бескровном теле ремни, двое санитаров каждые несколько минут погружали его в тёплую лечебную ванну. Затем, после краткого визита к страдающим от незаметно подкравшегося к ним пареза⁵⁶² дочерям португальского генерала, он открыл дверь соседней палаты и в очередной раз поведал обитавшему там бывшему психиатру, что в его состоянии наметились положительные сдвиги. Буквально пожирая Дика глазами, свихнувшийся врачеватель человеческих душ всё силился прочесть его мысли. Увы, от того, уверенно лжёт доктор Дайвер или нет, зависела связь этого несчастного с внешним миром! Затем, распорядившись по поводу увольнения нерадивого санитара, Дик вспомнил о ланче.

Глава 15

Сложившаяся в клинике традиция, согласно которой весь персонал должен был вкушать пищу совместно с пациентами, никогда не бывала ему в радость. Поскольку тех, чьим пристанищем были корпуса «Под сенью буков» и «В долине роз», к общей трапезе, разумеется, не допускали, всё, как правило, обходилось без происшествий и внешне выглядело вполне благопристойно, но изо дня в день царившая в огромной столовой атмосфера глубокой скорби неизменно производила на него гнетущее впечатление. Присутствующие здесь доктора пытались, ясное дело, болтать о разного рода небезынтересных, по их мнению, для всех собравшихся пустяках и даже шутить, однако составляющие в этих стенах большинство пациенты, то ли чувствуя себя опустошёнными в результате всё тех же почти непрерывных и неизменно идущих по замкнутому кругу размышлений, то ли тоскуя по привычному для них уединению, как правило сидели не поднимая глаз и с отрешённым видом молчали.

После ланча Дик вернулся домой. Поджидавшая его за пианино Николь была явно не в духе.

— Прочти, — сказала она, протянув ему вскрытый конверт.

Развернув письмо, он сразу догадался, кто их общая «благодетельница». Это была одна из бывших пациенток клиники. Многие из коллег Дика в своё время считали её выписку преждевременной — как теперь выяснилось, неспроста! Эта женщина совершенно однозначно обвиняла его в совращении её дочери. Дескать, в дни, когда боготворимая бедняжкой родительница находилась между жизнью и смертью, несчастная девушка не решалась покинуть её ни днём, ни ночью, и этот презревший нравственные устои человек, воспользовавшись беспомощным состоянием обеих женщин… И так далее, и тому подобное. В заключение сия ревностная поборница морали выражала надежду, что миссис Дайвер не станет пренебрегать столь бескорыстно предоставленной ей ценнейшей информацией и продолжать тешить себя иллюзиями относительно того, что «на самом деле» представляет собой её супруг.

Дик вновь пробежал глазами исписанный с обеих сторон листок. Составленный на безупречном литературном английском, этот пасквиль тем не менее явно принадлежал перу человека как минимум психически неуравновешенного. Всего лишь один- единственный раз в жизни, уступив бесконечным просьбам этой смазливой черноглазой девчонки, он согласился свозить её на своём автомобиле в Цюрих. Вечером, на обратном пути, он то ли от скуки, то ли попросту устав постоянно держать себя в ежовых рукавицах, имел глупость пару раз её поцеловать. Буквально на следующий день она явилась к нему в надежде довести начатое до логического завершения, однако при виде его полного равнодушия пришла в ярость и, с тех пор его возненавидев, вскоре забрала из клиники свою мать и куда-то вместе с ней уехала.

— По-твоему, это писал нормальный человек? — спросил Дик. — Ни о какой связи между мной и дочерью полоумной старухи не могло быть даже речи! Я их обеих терпеть не мог, и они меня, кстати, тоже!

— Именно в этом я вот уже час как пытаюсь себя убедить, — процедила сквозь зубы Николь.

— Неужели тебя угораздило ей поверить?!

— Я ждала тебя, чтобы…

— Но пойми, Николь, ведь это же абсурд, — сев с ней рядом и обняв её за плечи, тихо, с лёгкой укоризной начал Дик. — Неужели какой-то бред, чистой воды клевета, выдуманная к тому же психически нездоровым человеком…

— Ну да, вроде меня, верно?

Тогда, видя, что уговоры здесь бесполезны, он встал и заговорил с ней другим, гораздо более решительным тоном:

— Слушай, прекращай нести чушь! Через пять минут я жду тебя с детьми в машине.

Вскоре их «Рено»⁵⁶³ уже пробирался вдоль извилистой береговой линии. Свою собственную машину Дик неизменно предпочитал водить сам. В глаза ему били отблески игравшего на серебристой водной глади солнца, а по обе стороны дороги чуть ли не до самой земли свисали пышные вечнозелёные ветви. Автомобиль был настолько мал, что, похоже, по-настоящему комфортно в нём чувствовали себя лишь дети, а сам Дик, Николь и чинно восседавшая позади в обществе своих присмиревших воспитанников гувернантка лишь мучились, не зная, куда девать затёкшие ноги. Каждый километр этой сотни раз изъезженной ими дороги они знали как свои пять пальцев: вот здесь, за поворотом, в открытые окна пахнёт свежей хвоей, потом там, вдали, будет огромная печная труба, из которой день и ночь валит чёрный дым… А обезумевшее июльское солнце, жёлтым диском катясь по синему, без единого облачка, небу, всё безжалостнее раскаляло соломенные шляпы томящихся от скуки детей.

Николь молчала; Дику было не по себе под её тяжёлым взглядом. Сколько же раз в те дни, когда она, горя желанием излить ему и только ему свою душу, обрушивала на него всё новые потоки своих прерывистых, полных недомолвок признаний — «Представь, мне постоянно кажется то» и «Да нет, скорее я ощущаю это», а он, давным-давно зная наизусть всё, что она скажет, силился и не мог заставить себя делать вид, что ему всё это до сих пор интересно, они испытывали пресловутое одиночество вдвоём! Сегодня, увы, всё было в сотни раз хуже: ни на секунду не отрывая взгляда от дороги, он чуть было не молился, чтобы она, наконец, открыла рот и, пусть даже затараторив, как трещотка, хотя бы намёком, хотя бы одним-единственным словом дала ему понять, что у неё на уме! Печальный опыт её предыдущих рецидивов подсказывал ему, что именно в тех случаях, когда она, никому ничего не объясняя, замыкалась в себе, как раз и следовало ждать беды.

В Цуге⁵⁶⁴ гувернантка вышла, а Дик и Николь с детьми отправились дальше. Сегодня они планировали посетить Агирскую ярмарку⁵⁶⁵, но прежде, чем они там оказались, им пришлось ещё минут десять ждать, пока разъедется целая армада огромных, оглушительно ревущих дорожных катков. Наконец припарковав в стороне от оживлённой трассы свой автомобиль, Дик обернулся к неподвижно сидящей Николь.

— Ну что, понеслась? — нарочно делая вид, что не замечает её потерянного взгляда, беззаботно спросил он.

И вдруг её лицо изуродовала уже знакомая ему злобная усмешка. Внутри у него всё похолодело, но он, собравшись с духом, продолжал притворяться, будто ничего не происходит.

— Давай не мешкай, Николь, — добавил он, — ты ведь видишь, в машине детям душно…

— О, на сей раз ваша Николь мешкать не станет, — заговорила, наконец, она, по-видимому, заимствовав эту фразу из какой-то никому, кроме неё, не известной драмы, которая разыгрывалась в её сознании настолько молниеносно, что постичь её смысл было свыше его сил. — Можете не беспокоиться… Николь не подкачает…

— Ну, тогда вперёд…

Идя вместе с ним и детьми по улице, она старалась на него не смотреть, однако он чувствовал, что на губах у неё по-прежнему играет та самая презрительная и загадочная полуулыбка. Лишь однажды, будучи вынужденной ответить на адресованный ей вопрос почемучки Ланье, она смогла сосредоточить своё внимание на заинтересовавшем ничего не подозревающего мальчугана представлении кукольного театра. По-видимому, именно это и было той последней нитью, которая всё ещё связывала её с действительностью.

Тем временем Дик лихорадочно соображал, что предпринять. Та и раньше не единожды терзавшая его сердце двойственность, которая всё чаще давала о себе знать в его отношении к ней как врача и как мужчины, при подобных обстоятельствах напрочь парализовала его способность действовать обдуманно и хладнокровно! За последние шесть лет Николь уже не раз удавалось с помощью хитрости увлечь его за собой в мир леденящих душу фантазий! Она обезоруживала его то без зазрения совести играя на его сострадании, то сбивая его с толку неудержимым потоком бессвязного, но искромётного остроумия. Лишь потом, когда очередной её приступ был уже в прошлом, вместе с чувством облегчения к нему приходило понимание того, что её безумие вновь одержало победу над его здравым смыслом.

Пока он размышлял, закапризничала крошка Топси:

— Пап, а почему здесь показывают такого некрасивого Пульчинеллу⁵⁶⁶? Тот, которого мы видели в прошлом году в Каннах, был получше…

Кое-как её успокоив, они продолжили свой путь среди теснящихся на залитой солнцем площади палаток. Кокетливые чепцы, бархатные корсажи⁵⁶⁷ и пышные разноцветные юбки представительниц целого ряда кантонов⁵⁶⁸ мелькали, сливаясь в пёструю кутерьму, на фоне выкрашенных в голубой и оранжевый цвета витрин. Сквозь гул множества голосов можно было различить нестройные звуки уличного представления.

И вдруг Николь бросилась бежать. Это произошло так неожиданно, что в первое мгновение он даже не понял, в чём дело. Лишь через несколько секунд, увидев, как, словно слабая, едва ощутимая надежда на то, что всё ещё поправимо, жёлтым пятном мелькает вдали среди толпы её платье, охваченный ужасом Дик ринулся за ней. Она пробиралась сквозь толчею, стараясь не привлекать ничьего внимания, и точно так же, без лишнего шума, неуклонно следовал за ней он. Но через минуту Дик остановился: в тот миг, когда Николь рванулась, очертя голову, прочь, до этого мало чем отличавшийся от множества других знойный день вдруг разом превратился для него в один сплошной пронзительный кошмар, и у него совершенно вылетело из головы, что с ним остались дети! Похолодев от страха, он тотчас бросился обратно и, почти сразу же отыскав среди множества спешащих навстречу веселью людей своих растерянных, чуть было не брошенных на произвол судьбы сына и дочь, схватил их за руки. Затем, с минуту пометавшись вместе с ними по уставленной ларьками площади, он наконец остановился у палатки, где продавались лотерейные билеты.

— Madame, — закричал он, обращаясь к сидевшей за белым барабаном молодой женщине. — Est-ce que je peux laisser ces petits avec vous deux minutes? C’est très urgent — je vous donnerai dix francs.⁵⁶⁹

— Mais oui.⁵⁷⁰

Он подтолкнул детей к палатке.

— Alors — restez avec cette gentille dame.⁵⁷¹

— Oui, Dick.⁵⁷²

Увы, лишь бросившись обратно, он понял, что Николь давно скрылась из виду! Ещё несколько драгоценных минут он потерял у карусели: пытаясь её обогнуть, он бежал вокруг неё до тех пор, пока не заметил, что перед глазами у него постоянно одно и то же сиденье! Протискиваясь сквозь собравшуюся у буфета толпу и заметив среди прочих палаток шатёр прорицательницы, он вдруг вспомнил, как небезразличен таящий в себе сумрачные бездны разум Николь ко всякого рода мистике. Подняв служившую здесь вместо двери занавеску, Дик заглянул внутрь.

— La septième fille d’une septième fille née sur les rives du Nil, — монотонно вещала, склонившись над книгой, гадалка, — entrez, Monsieur —⁵⁷³

Убедившись, что Николь в этом притоне мракобесия нет, он молча опустил край занавески и помчался дальше — туда, где в самом конце растянувшейся на несколько километров череды ларьков и аттракционов, почти над самой водой на фоне неба медленно вращалось чёртово колесо. Именно там он и увидел, наконец, Николь.

В тот миг, когда он, запыхавшись, подбежал ближе, она находилась на самом верху. Через минуту, однако, занятая ею кабина начала мало-помалу опускаться, и вскоре он понял, что Николь, в гордом одиночестве восседая на одном из лучших мест, заразительно хохочет! Опасаясь, как бы она не заметила его раньше времени, он предпочёл пока затеряться среди наблюдавших за её истерикой зевак.

— Regardez-moi ça!⁵⁷⁴

— Regarde donc cette Anglaise!⁵⁷⁵

Но вот колесо совершило ещё один полный оборот, и её кабина вновь направилась вниз. На этот раз по резко замедлившемуся ходу всего хитроумного механизма и по стихающей музыке Дик понял, что пришло время действовать. Надо сказать, среди тех, чьё внимание привлёк её смех, нашлось около десятка самых что ни на есть отборных идиотов, которые, столпившись под колесом, с лучезарными улыбками ожидали финала этой феерии. Однако, заметив в нескольких шагах от их развесёлого сборища Дика, Николь тотчас умолкла. Ступив на землю, она попыталась было метнуться прочь, но в этот момент он крепко схватил её за руку и увлёк за собой в одно из бесчисленных летних кафе.

— Николь! Что заставило тебя так сорваться?!

— А ты не догадываешься?

— Нет!

— Но ведь это же просто дешёвый фарс, Дик… Всё, хватит, отпусти меня! Неужели ты и в самом деле считаешь меня круглой дурой?! Думаешь, я не видела, как она на тебя смотрела?! Эта маленькая глазастая цыганочка… Совсем ещё ребёнок, лет пятнадцать, не больше… Ах, Дик, как тебе не стыдно! Неужто ты думаешь, что твоя Николь слепая?!

— А теперь давай мы с тобой присядем и спокойно поговорим.

Сев напротив неё за столик, он тотчас наткнулся на её настороженный, затравленный взгляд. То и дело нетерпеливо взмахивая рукой, она словно пыталась отогнать какое-то назойливое, мешающее ей видеть облако.

— Мне хочется пить. Давай закажем бренди.

— Ты прекрасно знаешь, что бренди тебе нельзя.

— Это ещё почему?

— Потому. Если хочешь, можешь взять немного пива. А теперь слушай меня внимательно: мои отношения с той девицей — это плод твоего больного воображения!

— Ну вот, старо как мир: каждый раз, когда мне удаётся пронюхать об очередном твоём загуле, ты заявляешь, что это плод моего больного воображения…

При этих её словах Дика вдруг охватило необъяснимое чувство вины. Так бывает, когда в кошмарном сне человеку грезится, что он совершил какое-то страшное преступление — и пробудившись, он всё ещё продолжает мучиться угрызениями совести!

— По твоей милости, — сказал он ей, отводя глаза, — мне пришлось бросить в первом попавшемся ларьке наших детей. Надеюсь, ты заметила, что площадь буквально кишит цыганами? Мы должны немедленно пойти и…

— Эх, ты! — торжествуя, принялась стыдить его Николь. — Тоже мне, Свенгали⁵⁷⁶!

Всего лишь четверть часа тому назад они были семьёй. Теперь же, будучи вынужденным чуть ли не силой тащить её прочь из кафе, он думал о том, что и сами они, и их дети — всего лишь достойные сожаления жертвы какого-то рокового стечения обстоятельств.

— А потом мы поедем домой…

— Домой! — воскликнула она таким опустошённым голосом, что где-то в верхнем регистре он срывался и становился сиплым. — Сидеть и чувствовать, как заживо гниют наши кости?! Вскрывать сундуки и видеть в них изъеденные крысами мощи наших детей?! Никогда, слышишь, никогда Николь не переступит порог твоего мерзкого дома! Пусть лучше сам дьявол разрушит адским огнём его смердящие мертвечиной стены!

Почти с облегчением увидев, что этим душераздирающим монологом она исчерпала, наконец, свой порыв, он смягчился. Она же, в свою очередь, заметив, как изменилось выражение его лица, вдруг стала слабой и ранимой и, будучи не в силах более выносить напряжение собственных обнажённых нервов, подняла на него всё ещё растерянный, но уже прояснившийся взгляд.

— Помоги же мне, Дик! — чуть слышно прошептала она.

Невыносимая боль вдруг захлестнула его с головой. Почему, Господи, наделив её неземной красотой, Ты не дал ей сил твёрдо стоять на собственных ногах?.. Почему он должен всю жизнь служить для неё опорой? Когда-то ему казалось, что именно такой и должна быть настоящая семья: мужчина в ней — начало начал, главная объединяющая сила, источник судьбоносных решений. Но вышло так, что вместо того чтобы оставаться гармонично дополняющими друг друга противоположностями, Дик и Николь постепенно превратились в две равные половины единого целого. Войдя в его плоть и кровь и по сути дела став его неотъемлемой частью, она иссушала его изнутри. Стоит ли удивляться, что всякий раз, когда с ней начинало твориться неладное, он рассматривал это как своё собственное поражение? И хотя интуиция подсказывала ему, что лучшими лекарствами для Николь станут нарождающиеся в нём нежность и сострадание, он твёрдо знал, что в этот раз пустить процесс на самотёк было бы преступлением. Его долг — использовать всё, что предлагает современная психиатрия. Сразу же по возвращении домой он вызовет для неё из Цюриха сиделку. Судя по её состоянию, присмотр за ней будет требоваться денно и нощно…

— Я верю, что ты меня не оставишь…

И вновь её страстная мольба одним махом разрушила все его планы!

— Ты ведь спасал меня прежде, Дик… Прошу тебя, спаси меня снова!

— Я могу сделать для тебя лишь то, что уже делал…

— Неужели никто не может меня спасти?!

— Почему же? В первую очередь это можешь сделать ты сама… А сейчас пойдем отыщем детей.

Совершенно одинаковых палаток с белыми лотерейными барабанами на площади оказалось не менее десятка. Войдя в ближайшую из них и услышав в ответ на свой вопрос, что никаких детей здесь никто не оставлял, Дик не на шутку испугался. Николь, тихо злорадствуя, стояла поодаль. Сейчас дети были для неё лишь одним из символов того постылого, сплошь наполненного запретами мира, который жаждал её поработить. Впрочем, очень скоро Дику удалось их отыскать. Они стояли, окружённые толпой одобрительно кивающих, как при виде племенных телят, крестьянок и их с любопытством поглядывающей на «барчат» малышни.

— Merci, Monsieur, ah Monsieur est trop généreux. C’était un plaisir, M’sieur, Madame. Au revoir, mes petits.⁵⁷⁷

Стоит ли говорить, что творилось в их измученных душах по дороге домой? Казалось, от взаимной неловкости и всё ещё кипящей обиды воздух в и без того душном салоне сгустился, и даже дети, чувствуя себя глубоко разочарованными несостоявшимся праздником, сидели хмурые и молчаливые. Уже знакомое, но от этого ничуть не менее ужасное горе в который раз застало их всех врасплох и теперь представлялось им неотвратимо надвигающейся чёрной громадой! Когда подъезжали к Цугу, Николь судорожным усилием заставила себя озвучить то, что всегда приходило ей в голову на этом участке дороги: дескать, вон там, вдали, среди густых зарослей, виднеется крохотный, будто игрушечный, домик, и от выступившей на его светло-жёлтых стенах росы он так блестит, что кажется свежей, ещё не успевшей высохнуть акварелью. Однако и Дик, и сама она отлично понимали, что это была лишь жалкая попытка замедлить неуклонно набирающий обороты процесс.

Сидя за рулём, Дик пытался восстановить силы. Он был почти уверен, что как только они вернутся домой, Николь вновь станет хуже, и ему, скорее всего, придётся ночь напролёт сидеть вместе с ней в гостиной и, держа её в объятиях, заново возводить из руин её разрушенный до основания мир. Да уж, недаром сам термин «шизофрения» по-гречески значит «расщепление сознания»⁵⁷⁸! Просто не верится, как внутри одного и того же человека могут уживаться две разные, в сущности диаметрально противоположные натуры: милая умница, которой нет надобности что-либо объяснять, и злобная фурия, которой что-либо объяснять совершенно бесполезно! Ну что ж, теперь ему придётся проявить в отношении неё твёрдость и, запасшись терпением, взять за правило снова и снова противопоставлять её больным фантазиям свой собственный оптимизм и здравый смысл. На этот раз он отрежет ей все пути к отступлению, и рано или поздно она сама, осознав всю безысходность своих метаний, решительно распахнёт свою душу навстречу отвергаемой ею сегодня действительности. Бесспорно, гибкость и блеск поражённого недугом ума можно сравнить лишь с всепроникающей силой атакующей дамбу воды — в обоих случаях противостоять в одиночку практически невозможно. И всё же он склонялся к мысли, что они должны попытаться обойтись без госпитализации. Он верил, что Николь справится сама: в конце концов, должна же она приобрести тот опыт, который необходим, чтобы держать себя в руках! Пройдёт совсем немного времени, и она, припомнив все прелести пребывания в клинике, наверняка сумеет заставить свой разум сделать правильный выбор. Уж лучше, устало думал он, пока что ограничиться возобновлением отменённого ещё в прошлом году режима.

Повернув к холму, по которому пролегала кратчайшая дорога к клинике, и нажав на ускоритель, чтобы подняться по прямой к виднеющейся вдали вершине, Дик вдруг почувствовал, что машина резко рванулась влево, затем вправо, после чего её передняя часть взвилась в воздух, и в тот момент, когда он, едва не оглохнув от истошного крика Николь, сдавил до боли её мёртвой хваткой вцепившуюся в руль руку, вновь опустилась. Опять ринувшись в сторону, автомобиль кубарем полетел на обочину; заскользив по низкорослому кустарнику, он опрокинулся на бок и, почти под прямым углом врезавшись в дерево, наконец, заглох.

На заднем сиденье испуганно вопили дети, а Николь, тоже вопя и похабно ругаясь, норовила вцепиться Дику в волосы. Первое, о чём он подумал, был угол наклона машины. Однако находясь внутри салона определить его было сложно, и он, с силой отбросив остервенело хлеставшую его по щекам руку, выбрался через оказавшуюся вверху дверь наружу и вытащил детей. Бросив беглый взгляд на машину и убедившись, что дальше она падать не станет, он с ненавистью взглянул на продолжавшую сидеть внутри Николь. Прежде, чем предпринять что-либо ещё, он целую минуту стоял, не находя слов.

— Ах ты …! — дрожа и задыхаясь от злости, крикнул он наконец.

В ответ она весело, с неподражаемой дерзостью расхохоталась. Надо было видеть это бесстыжее, бесстрашное, беззаботное лицо! Никто, глядя со стороны, не догадался бы, что это по её вине произошла авария. Она смеялась, как расшалившийся ребёнок.

— Ой-ой, смотрите, как мы испугались! — дразнила она его. — Как же нам не хочется расставаться с нашей драгоценной шкурой!

Её слова звучали так убедительно, что в какой-то момент Дик, находясь в состоянии шока, и вправду усомнился в чистоте собственных помыслов. Но при виде охваченных ужасом и лишь робко, без слов поглядывающих то на отца, то на мать детей он вдруг почувствовал, как в нём поднимается желание взять и одним ударом превратить эту ухмыляющуюся рожу в кровавое месиво!

Прямо над ними, на самой вершине холма, сквозь густые заросли виднелись белые кирпичные стены деревенской гостиницы. Петляющая вдоль склона дорога к ней была длиной в полкилометра, однако взбираясь по прямой расстояние можно было сократить до сотни ярдов⁵⁷⁹.

— Бери Топси за руку, — сказал он, обращаясь к Ланье, — вот так, крепко-крепко, и иди с ней по этой тропинке вверх. Когда доберётесь до гостиницы, войдите и скажите: «La voiture Divare est cassée»⁵⁸⁰. Нам немедленно нужна помощь…

— А ты, Дик? Что ты будешь делать? — не совсем понимая, что случилось, но подозревая что-то мрачное и неизведанное, спросил мальчишка.

— А я… Мы с Николь останемся здесь стеречь нашего железного коня…

Уходя, они даже не оглянулись на мать.

— Стойте! — крикнул им вдогонку Дик. — Совсем забыл… Там, вверху, вам придётся переходить дорогу. Будь осторожен, Ланье! Смотреть надо и налево, и направо, понял? Теперь идите.

Когда они отправились в путь, Дик и Николь обменялись испепеляющими взглядами. Их глаза были словно пылающие ослепительным светом окна двух стоящих друг напротив друга домов. Затем она вынула из сумочки пудреницу, посмотрелась в зеркало и поправила на виске волосы. Дик с минуту смотрел туда, где всё ещё мелькали среди сосен крохотные фигурки детей, а затем, когда они скрылись из виду, осмотрел машину. Размышляя о том, как вытащить её обратно на дорогу и какие детали придётся заменить, он уныло смотрел на оставленный ею в траве зигзагообразный след, длина которого составляла около сотни футов⁵⁸¹. Злости больше не было; вместо неё осталось лишь омерзение.

Через несколько минут они увидели бегущего вниз по тропе владельца гостиницы.

— Ах, боже правый! — воскликнул он, подбежав к машине. — Да как же такое могло случиться?! Вы, должно быть, превысили скорость? Если бы не дерево, вы бы просто скатились с холма!

Какое же облегчение чувствовал Дик, слушая отрывистые фразы этого целиком поглощённого житейскими заботами, совершенно чуждого каких-либо фантазий человека! При виде его обветренного лица, по которому градом катился пот, и широкого чёрного фартука он интуитивно понял, что сегодняшним его злоключениям пришёл конец.

— Ну что, приехали? — самым будничным тоном обратился он к Николь, подавая ей руку и надеясь, что в присутствии постороннего человека она будет вести себя прилично.

Выбравшись наружу и спрыгнув со смятого капота в траву, на скользком склоне она потеряла равновесие и упала, но тотчас же вскочила на ноги и, отряхнувшись, принялась с откровенной насмешкой смотреть, как Дик и владелец гостиницы тщетно пытаются сдвинуть с места машину.

— Иди в гостиницу, Николь, — радуясь даже этому проявлению характерных для здоровой психики эмоций, сказал ей Дик. — Иди, там ведь дети…

Лишь после её ухода ему вдруг пришло в голову, что в гостинице она с лёгкостью достанет столь желанное спиртное.

— Боюсь, Эмиль, что все наши с вами усилия совершенно напрасны, — сказал он своему добровольному помощнику. — Давайте лучше вызовем грузовик и попросим шофёра вытащить мою искалеченную клячу на буксире.

И они вместе поспешили вслед за Николь.

Глава 16

— Я буду отсутствовать, — сказал он Францу. — Примерно месяц, а может, и больше. Словом, столько, сколько вы здесь сможете без меня обойтись.

— О чём речь, Дик! Разве не таковы были первоначальные условия нашего сотрудничества? Ты ведь сам потом захотел остаться… Ну, а раз вы с Николь, как я вижу, наконец решили…

— В том-то и дело, что Николь останется здесь. Я отправляюсь в путь один. Последние события окончательно выбили меня из колеи. Если в течение суток мне удаётся на пару часов забыться сном, я считаю это величайшим благом — вроде чудес Цвингли⁵⁸²!

— Выходит, ты решил дать себе возможность переключиться?

— Скорее отключиться! Послушай: я улетаю в Берлин на международный съезд психиатров⁵⁸³. Ты ведь сможешь без меня продержаться, верно? И ещё: я хотел бы поручить твоим заботам Николь. Вот уже более трёх месяцев её состояние остаётся вполне стабильным, а с сиделкой они теперь буквально не разлей вода… Боже мой, Франц, выходит, что во всём мире ты единственный человек, с которым я могу об этом говорить!

В ответ Франц неопределённо хмыкнул. «Как знать, — думал, казалось, он, — быть может, настанет однажды день, когда и мне надоест постоянно чем-то жертвовать ради интересов партнера».

Спустя неделю, приехав на своём недавно отремонтированном автомобиле в Цюрих, Дик сразу же отправился в аэропорт. Через несколько часов гигантский лайнер уже мчал его к Мюнхену. Лишь оказавшись в небе он понял, как смертельно устал. Овладевшее им в самом начале полёта оцепенение мало-помалу сменилось медленно разливающимся по телу спокойствием. Пусть же ревут, вознося его ввысь, моторы, пусть пилот ломает голову над тем, куда поворачивать штурвал, и пусть все уповающие на него пациенты впервые за много месяцев наберутся терпения и подождут, пока доктор Дайвер отдохнёт! Ибо сидеть с умным видом на заседаниях этого идиотского конгресса он не намерен! Он и так прекрасно знает, что там будет. Сначала старик Форель⁵⁸⁴ и Блейлер ознакомят собравшихся со своими новыми творениями, которые он с таким же успехом может прочесть, лёжа на диване в отеле; затем какой-нибудь самоучка-американец, выйдя на трибуну, поведает присутствующим о своём якобы успешном опыте лечения dementia praecox⁵⁸⁵ путём удаления зубов и прижигания миндалин, и все, решительно все, пряча улыбки, будут стоя ему аплодировать — лишь потому, что нет на свете страны богаче и могущественнее Соединённых Штатов! Не преминут явиться и другие его соотечественники, прежде всего рыжеволосый Шварц с ликом святого и неистощимым терпением, вот уже много лет употребляемым им преимущественно на то, чтобы вновь и вновь колесить из Старого света в Новый и обратно. Ну, а уж вслед за ним потянутся стаи частных аналитиков — алчных, с бандитскими рожами, прибывших на это разношёрстное сборище лишь затем, чтобы набить себе цену в глазах клиентов и таким образом добиться сомнительной чести быть допущенными к тому корыту, которое представляет собой судебно-психиатрическая экспертиза. Нахватавшись новомодных словечек и теорий, по возвращении домой сии торговцы от психиатрии будут лишь ещё более бесстыдно, чем прежде мешать дар божий с яичницей и пускать пыль в глаза своим толстосумам-пациентам! Составить им компанию явится свора циников-итальянцев, а из Вены непременно пожалует какой-нибудь бывший ученик Фрейда. Пожалуй, единственный, кого стоит послушать — это великий Юнг. Этому неизменно спокойному и полному энтузиазма человеку, кажется, подвластно всё: от таинственных дебрей антропологии до подростковых неврозов.

Поначалу тон на конгрессе станут задавать американцы. Затем, когда по их милости высокочтимое собрание окончательно превратится в форменное подобие Ротари-клуба⁵⁸⁶, делегаты из европейских стран вспомнят, наконец, что они ничем не хуже, и, объединившись, некоторое время будут играть первую скрипку. Ближе к закрытию, однако, американцам это надоест, и они выложат свой последний, главный козырь: будет объявлено о колоссальных дарах и пожертвованиях, а также об открытии целого ряда сверхсовременных клиник и центров подготовки персонала, после чего ошеломлённые невиданным размахом всех этих начинаний европейцы сникнут и, понурив головы, в расстроенных чувствах разъедутся по домам. Но только он, к счастью, всего этого не увидит!

Тем временем самолёт огибал Форарльбергские Альпы⁵⁸⁷, и Дик с восторгом созерцал простирающуюся внизу сельскую идиллию. В поле его зрения постоянно попадали не менее четырёх деревень, и в центре каждой из них была церковь. Каким же безмятежным может казаться этот мир, если смотреть на него с головокружительной высоты! Точь-в-точь как в детстве, когда, заставляя своих крошечных деревянных человечков «понарошку» переживать всевозможные житейские драмы, он был ещё слишком мал, чтобы принимать разыгрываемые им сюжеты близко к сердцу! Должно быть, именно так смотрели когда-то на жизнь вершители человеческих судеб — снискавшие славу в веках самодержцы и полководцы. Впрочем, то же самое можно сказать и об обычных, но в силу тех или иных причин отошедших от дел людях. Как бы то ни было, чувство это помогало ему отвлечься от обременявших его забот, и он от души наслаждался бегущим внизу пейзажем.

Некий сидевший в противоположном ряду выходец из туманного Альбиона вдруг вздумал затеять с ним беседу. Надо сказать, в последнее время Дик стал чувствовать к англичанам неприязнь. Сама Англия напоминала ему едва проспавшегося после мерзкой оргии богача, который, по отдельности вымаливая прощение у каждого из своих домочадцев, надеется таким образом вернуть себе самоуважение и вновь захватить принадлежавшую ему прежде власть.⁵⁸⁸

Перед полётом Дик запасся целой пачкой журналов. Он купил «The Century»⁵⁸⁹, «The Motion Picture»⁵⁹⁰, «L’Illustration»⁵⁹¹, «Fliegende Blätter»⁵⁹² — словом, всё, что можно было достать в теснившихся неподалёку от аэродрома киосках. Однако, оказавшись на борту самолёта, он тут же понял, что чтение не даст ему и сотой доли тех эмоций, которые воскресила в его измученной душе незамысловатая деревенская панорама. Воображение манило его вниз, туда, где, пройдя по сельским улицам и обменявшись рукопожатиями с добрым десятком встречных крестьян, он мог бы войти в полную торжественного шороха накрахмаленных воскресных рубах церковь и точь-в-точь как в далёкой, проведённой в родном Буффало юности, затаив дыхание, слушать речи пришедших с загадочного Востока волхвов, и, испустив дух на кресте, быть погребённым в праздничном отцовском храме⁵⁹³, а затем, увидев перед собой деревянную тарелку для сбора пожертвований и зная, что та самая, сидящая позади него девчонка, как обычно, не сводит с него глаз, спрятать обратно в карман заранее приготовленную пятипенсовую монету и вынуть другую, десятипенсовую.

Тем временем его собеседник-англичанин перестал, наконец, нести ерунду и попросил у него почитать журнал. С радостью отдав ему их все, Дик погрузился в исполненные давно позабытой им сладости мечты обо всех тех романтических приключениях, которые, как ему хотелось верить, ожидали его по окончании полёта. Завернувшись в уютный пиджак из мягкой и ворсистой австралийской шерсти, он, словно волк в овечьей шкуре, предвкушал уготованные ему соблазны: неподвластное времени Средиземноморье, где, сидя под сенью оливковых деревьев, он будет вдыхать ни с чем не сравнимый аромат воскресшей после дождя земли, и юную крестьяночку из-под Савоны⁵⁹⁴ с ярко-розовым, будто в потрёпанном, прошлого века, раскрашенном требнике, лицом. Он схватит её за руку и уговорит бежать за границу…

… и там, соблазнив, бросит. Ибо теперь его манит Греция: её плывущие в дымке острова, тёмные воды незнакомых портов, луна, как в тех модных песенках, что звучат во всех отелях и ресторанах, и уже другая, некогда оставленная им и с тех пор одиноко бродящая по пустынному берегу дева. В потаённых, никому не ведомых глубинах своей души доктор Дайвер по-прежнему трепетно берёг всё то, что досталось ему в наследство от беззаботного мальчишки Дика. Оставалось лишь удивляться, как весь этот грошовый хлам столько лет мог пролежать в непосредственной близости к порой колеблющемуся и заставляющему его страдать, но всё же неугасимому и свято хранимому им пламени научной мысли.

Глава 17

Томми Барбан чувствовал себя героем и, по-видимому, считал, что ему нет равных. Дик совершенно случайно обнаружил его в Мюнхене, на Мариенплац⁵⁹⁵, в одной из тех кафешек, где прямо на полу, сидя на расшитых «под гобелен» подушках, по мелочи играет в кости самая разношёрстная публика. В напоённом алкогольными парами воздухе витал дух политики и азарта.

— Ум-бу-ха-ха! Ум-бу-ха-ха! — браво хохотал, сидя за столиком, Томми. Пил он, как правило, мало; главным его хобби было рисковать собственной жизнью, поэтому неудивительно, что потенциальные собутыльники обычно смотрели на него с опаской. Впрочем, как выяснилось в ходе разговора, совсем недавно в Варшаве хирург удалил ему восьмую часть черепной коробки, и теперь, когда скрывающаяся у него под волосами рана ещё не затянулась, самый тщедушный человек в этом кафе мог бы с лёгкостью прикончить его, скажем, завязанной в узел салфеткой.

— Знакомься, Дик, это князь Челищев, — сказал он, указывая на седовласого, лет пятидесяти, и, по всей вероятности, немало повидавшего на своём веку русского. — Это мистер Маккиббен… А это — мистер Ханнан.

Мистер Ханнан был обрюзгший брюнет с курчавыми волосами и жгучим взглядом. Он, похоже, претендовал здесь на роль остроумца.

— Что ж, очень рад знакомству, но прежде, нежели я подам вам руку, — без обиняков начал он, обращаясь к Дику, — будьте-ка любезны объяснить: кто вам дал право похитить мою бабку?

— Простите, я не…

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Кстати, что привело вас в Мюнхен?

— Ум-бу-ха-ха! — расхохотался Томми.

— У вас ведь есть своя бабка, верно? Вот и не трогайте того, что не ваше!

Увидев, что Дик смеётся, мистер Ханнан решил сменить тактику:

— Ну, да бог с ними, с бабками! Давайте поговорим о чём-нибудь другом. К примеру, почём мне знать, что в ваших словах нет лжи? С какой стати я должен верить совершенно чужому, невесть откуда взявшемуся в здешних краях человеку, который, не успев завязать со мной шапочное знакомство, имеет наглость морочить мне голову какими-то бреднями о своей бабке? Мне ведь, видите ли, неизвестно, кто вы вообще такой и каковы ваши намерения!..

Томми вновь расхохотался, однако затем вежливо, но твёрдо сказал:

— Ну всё, Карли, хватит! Садись, Дик, рассказывай: как твои дела? Как Николь?

Никто из этих людей не вызывал у него ни особого интереса, ни дружеских чувств. Сказать по правде, ему было решительно всё равно, с кем коротать время. Он ни на минуту не забывал, что приехал сюда чтобы насладиться давно позабытым покоем. По сути дела, он был подобен первоклассному спортсмену, который, принимая участие в игре, но при этом в силу тех или иных причин будучи вынужденным уступить право влиять на её исход другим, на самом деле большую часть времени отдыхает, в то время как менее опытные игроки, будучи не в состоянии справиться с лишающим их сил непрерывным стрессом, лишь тщетно пытаются ему подражать.

Ханнан, нимало не огорчившись, пересел за стоящее в углу пианино и, всё ещё бросая на Дика косые взгляды, принялся беспорядочно брать аккорды.

— Мою бабку, — бормотал он время от времени, — мою бабку… А я и не сказал «бабку», — спел он вдруг по нисходящей гамме, — я сказал «шапку»…

— Ну, как ты поживаешь? — не унимался Томми. — По-моему, ты стал… каким-то другим, что ли… Раньше ты был таким, — он задумался, подыскивая нужное слово, — таким щеголем, помню, весь, как говорится, с иголочки… В общем, ты понял…

Усмотрев в этих словах очередной уже не раз слышанный им от других людей намёк на то, что лучшие годы его позади и ничего выдающегося он больше не совершит, раздражённый Дик собрался было отплатить ему той же монетой, отпустив пару колкостей по поводу их с Челищевым диковинных костюмов. Надо сказать, покрой и расцветка последних настолько слабо вязались с общепринятыми понятиями о приличии и хорошем вкусе, что, по мнению Дика, выходить в этих несуразных балахонах можно было разве что по воскресеньям на Бийл-стрит⁵⁹⁶.

— Кстати, как вам наши наряды? — будто угадав его мысли, спросил князь и тут же разрешил его сомнения: — Видите ли, мы только недавно из России…

— А эти костюмы сшил для нас в Польше придворный портной, — подхватил Томми. — Чистая правда, личный портной Пилсудского⁵⁹⁷!

— Выходит, вы там отдыхали? — осведомился Дик.

В ответ его собеседники разразились гомерическим хохотом.

— Вот именно, отдыхали! — воскликнул князь и запанибрата похлопал Томми по спине. — Точнее не скажешь! Кстати, за казённый счёт! Изъездили Великороссию и Малороссию…

На лице Дика отразилось недоумение.

— Они совершили побег, — кратко объяснил мистер Маккиббен.

— Из российской тюрьмы?

— В тюрьме был я, — сказал Челищев, подняв на Дика свои пустые старческие глаза. — Собственно, я там скрывался.

— Побег — дело нелёгкое, — заметил Дик.

— Да уж! — согласился князь. — На границе нам пришлось уложить троих красногвардейцев. Томми отправил на тот свет двоих, — и он, как француз, поднял два пальца, — ну, а я одного…

— Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — оживился Маккиббен. — Им что, был небезразличен ваш отъезд?

— Бедняга Мак считает, что марксисты — это выпускники школы Святого Марка⁵⁹⁸! — обернувшись и подмигнув всем остальным, сказал по-прежнему сидевший за пианино Ханнан.

Словом, то, что Дику довелось услышать, можно было по праву назвать классикой жанра: не поладивший с новой властью аристократ в течение девяти лет скрывался от преследований в доме своего бывшего лакея; затем, смирив гордыню, работал на одном из недавно построенных большевиками хлебозаводов; и вот однажды его восемнадцатилетняя дочь, живя в Париже и будучи знакомой Томми Барбана… Внимая их рассказу и глядя на пергаментное лицо сидящего перед ним согбенного старика, Дик думал о том, что вряд ли успех сомнительной авантюры по извлечению из советской тюрьмы этого ископаемого экземпляра стоил того, чтобы лишать жизни троих цветущих, полных сил парней. Тем временем речь зашла о том, было ли Томми и Челищеву страшно.

— Лично мне внушают ужас российские морозы, — признался Томми. — Собственно, мне и на войне по-настоящему страшно бывало лишь в холода…

Маккиббен встал.

— Ну что ж, господа, мне пора. Завтра утром мы с супругой и детьми отправляемся на автомобиле в Иннсбрук⁵⁹⁹. Ну, и гувернантка, разумеется, тоже едет с нами…

— Я тоже завтра в Иннсбрук, — обронил Дик.

— Что вы говорите! — воскликнул Маккиббен. — В таком случае, мы можем составить вам компанию! У меня огромный паккард, в котором будет полно свободного места! Поедем вшестером: жена, пара ребятишек, мы с вами — и гувернантка!

— Боюсь, что я…

— Если честно, она не совсем гувернантка, — добавил Маккиббен и бросил на Дика многозначительный взгляд. — Кстати, моя жена знакома с вашей свояченицей, Бэби Уоррен.

Однако Дика было не провести.

— Благодарю вас, но я уже договорился ехать с двумя приятелями.

— Ах, вот как! — на лице Маккиббена отразилось явное разочарование. — Ну, тогда всего хорошего…

С этими словами он отвязал от стоявшего поблизости металлического стула двух свирепых жёсткошёрстных терьеров и с ними удалился, а Дик, глядя ему вслед, тотчас живо представил себе, как гигантский перегруженный паккард, в котором — штук пять тяжеленных чемоданов, болтливая супруга, орущие дети, визжащие собаки и обалдевший от всего этого мистер Маккиббен, с оглушительным грохотом катится по дороге в Иннсбрук. И для полного счастья — гувернантка!

— В газетах пишут, что убийца найден, — говорил тем временем Томми, — но родственники убитого предпочитают, чтобы имя этого мерзавца осталось в тайне. Дело ведь было в подпольном кабаке⁶⁰⁰! Что вы об этом думаете?

— Думаю, что они пытаются спасти честь семьи…

Ханнан, желая привлечь к своей особе всеобщее внимание, провёл рукой по клавишам.

— Лично я не считаю, что эти его юношеские опусы вообще чего-то стоят, — заявил он. — Даже если не брать в расчёт европейцев, в одной Америке найдётся добрый десяток точно таких же непризнанных гениев, как этот Норт!

Услышав его слова, Дик начал догадываться, о ком они говорят.

— Да, отличие лишь в том, что он был первым! — парировал Томми.

— Я не согласен, — продолжал стоять на своём Ханнан. — Репутацию выдающегося композитора ему создали его друзья, пытаясь таким образом оправдать его беспробудное пьянство!

— Постойте, но что же случилось с Эйбом Нортом? Должно быть, он в беде?

— Разве вы не читали сегодня утром The Herald⁶⁰¹?

— Нет, а что?

— Эйб Норт мёртв. Его забили до смерти в одном из питейных притонов Нью-Йорка. Добравшись в полубессознательном состоянии к себе в Теннисный клуб⁶⁰², он скончался…

— Эйб Норт?

— Ну да, и там, в клубе, понятное дело…

— Эйб Норт? — переспросил, поднявшись со стула, потрясённый Дик. — Вы уверены, что это не ошибка?

— Ошибка в том, что он никогда не состоял в числе членов Теннисного клуба, — заявил, обернувшись, Ханнан. — Его клубом был Гарвард⁶⁰³. Я в этом абсолютно уверен.

— Но так написано в газете, — настаивал Маккиббен.

— Значит, ваша газета лжёт! А я всё знаю точно…

— «Забит до смерти в питейном притоне»…

— Так уж вышло, что почти все члены Теннисного клуба — мои друзья, — не унимался Ханнан. — Нет уж, это наверняка был Гарвард…

Дик направился к выходу, Томми последовал его примеру. Князь Челищев очнулся от бессмысленного созерцания пустеющего кафе и, с трудом оборвав вереницу мыслей о том, удастся ли ему когда-либо уехать из России — мыслей, с которыми он за все эти годы настолько свыкся, что теперь ему было жаль с ними расставаться, присоединился к своим спутникам.

— Эйб Норт забит до смерти!

Как он возвращался в отель, ошеломлённый страшной новостью Дик почти не помнил.

— Оказавшись в Мюнхене, мы первым делом решили по-человечески одеться, — рассказывал, идя с ним и Челищевым по улице, Томми. — Как только портной закончит наши новые костюмы, мы отправимся в Париж! Видишь ли, я собираюсь играть на бирже, но в таком виде… Представляешь, за кого меня примут? У вас в Штатах развелось столько миллионеров… Скажи, а ты правда завтра уезжаешь? И мы не сможем даже вместе отобедать? Здесь, в Мюнхене, у князя когда-то, кажется, была зазноба. Он навёл справки, но выяснилось, что его краля вот уже лет пять как преставилась. Так вот, завтра мы обедаем с её двумя дочерьми.

Князь важно кивнул.

— О, я уверен, что для них будет большой честь видеть доктор Дайвер!

— Нет-нет, ради бога, не надо! — поспешно отказался Дик.

Всю ночь он спал как убитый, а проснувшись, услышал за окном звуки траурного марша. По улице медленно шествовала колонна одетых в военную форму людей. На многих из них были до сих пор памятные каски образца четырнадцатого года. За ними тянулись толстяки во фраках и шёлковых цилиндрах, бюргеры⁶⁰⁴, аристократы, простолюдины. Это были представители общества ветеранов, направляющиеся возложить венки на могилы павших солдат. Вся процессия двигалась степенно и неторопливо, а на многих лицах можно было увидеть следы былой славы, былого героизма, былой скорби. И хотя он прекрасно знал, что их горестный вид есть лишь дань приличию, в груди у него заболело: ему было невыносимо думать, что нет больше на свете Эйба, и бесконечно жаль собственной миновавшей десять лет тому назад молодости.

Глава 18

Прибыв ближе к вечеру в Иннсбрук и оставив в отеле свой багаж, Дик решил прогуляться по городу. В алых лучах заката сиял, преклонив в молитве колени, окружённый изображающими скорбящих о нём подданных фигурами бронзовый император Максимилиан⁶⁰⁵; четверо юных иезуитов⁶⁰⁶, прогуливаясь по университетскому саду, по очереди читали вслух сделанные на лекциях записи. Однако вскоре на город начали спускаться сумерки, и когда древний мрамор, видавший на своём веку нескончаемую череду междоусобных войн, монарших свадеб, похорон и всякого рода годовщин, растворился в ночи, Дик вернулся в отель. Ужин его состоял из тарелки Erbsen-Suppe⁶⁰⁷ с нарезанной в него Würstchen⁶⁰⁸ и четырёх кружек пильзенского пива⁶⁰⁹. От громадного десерта, который значился в меню под названием «Kaiserschmarren»⁶¹⁰, он почёл за благо отказаться.

Вдоль горизонта тянулись призрачные горы, но Швейцария была далеко, а Николь… Николь, казалось, была на краю света! Возможно, именно поэтому теперь, в одиночестве бродя по ночным улицам, он едва ли не впервые за много месяцев наконец-то мог думать о ней спокойно, вновь всем сердцем любя её лучшие, наиболее достойные восхищения черты. Ему вдруг вспомнилось, как однажды после ливня она прибежала по мокрой траве к нему в сад и, на бегу сбросив свои насквозь промокшие босоножки, бросилась в его объятия. Её босые ноги стояли на его туфлях, а её лицо было перед ним как открытая книга.

— Запомни, Дик, как сильно ты меня любишь! — прошептала тогда она. — Нет, я не прошу тебя так любить меня всю жизнь… Но я прошу тебя всегда помнить… Потому что где-то глубоко внутри я всегда буду оставаться такой, как сегодня…

Но он уехал… Он уехал от неё, чтобы исцелить свою душу, и теперь, пожалуй, пора было об этом поразмыслить. Когда, в каком году, в какой день и час он себя потерял? Куда девалось то время, когда для него не было ничего невозможного? Жизнь не раз ставила перед ним сложные задачи, но он решал их с той же лёгкостью, с какой теперь разгадывает ребусы, которые ежедневно подбрасывает ему поражённое недугом сознание его пациентов. Однако где-то на отрезке между тем днём, когда у Цюрихского озера он обнаружил среди камней дивный эдельвейс по имени Николь, и другим, когда на Ривьере прямо посреди песчаного пляжа ему вдруг повстречалась едва раскрывшаяся роза по имени Розмари, до этого всегда жившая в нём жажда свершений резко пошла на убыль.

Видя, как, скитаясь по бедным приходам, едва сводит концы с концами отец, он отравил свою от природы чуждую стяжательства душу алчностью. Увы, эта его черта имела мало общего с естественным для любого человека стремлением ощущать уверенность в завтрашнем дне; никогда прежде и никогда в дальнейшем он не чувствовал такого прилива душевных сил и такой всепобеждающей веры в себя, как во время их стремительного романа с Николь. Теперь же ему оставалось лишь недоумевать, каким образом Уорренам удалось обвести его, как мальчишку, вокруг пальца и поставить на колени, а всё то лучшее, что способна была породить в будущем его мысль, обречь заживо истлевать на дне своих набитых золотом сундуков.

«Надо было заключать брачный контракт по континентальному образцу⁶¹¹, - думал Дик. — Но моя песня ещё не спета. Долгих восемь лет я утирал сопли свихнувшимся нуворишам! Эти годы я истратил попусту, но поставить на себе крест я ещё успею. У меня на руках ещё много отличных козырей».

Октябрь выдался на редкость тёплым, но в этот поздний час на улице было уже довольно свежо, и, собираясь на прогулку, Дик решил, что твидовое пальто с плотно прилегающим, застёгивающимся под самым подбородком на незаметную эластичную петельку воротником — это как раз то, что ему нужно. Бродя среди поблекших розовых кустов и источающего едва различимый аромат, сверкающего каплями недавнего дождя папоротника, который сплошным изумрудным ковром устилал окружавшие отель клумбы, он вдруг заметил, как от чёрной громады дерева отделилась чья-то тень. Присмотревшись, он узнал ту самую девушку, с которой встретился взглядами сегодня в вестибюле. Теперь, находясь вдали от Николь, он стал влюбляться в тени и отражения решительно всех встречавшихся ему красивых женщин!

Стоя к нему спиной, она смотрела в сторону сверкающего множеством разноцветных огней города. Пытаясь привлечь её внимание, он чиркнул спичкой и закурил, но она даже не обернулась.

Зовёт ли она его таким образом или, наоборот, даёт понять, что отношения между ними невозможны, он не знал. Он так долго жил за пределами того мира, где возникают и сбываются простые и естественные человеческие желания, что напрочь позабыл его язык и теперь никак не мог избавиться от оставшегося, казалось бы, в далёкой юности ощущения скованности и неловкости. А ведь где-то он слышал, что среди тех, кто странствует в поисках приключений по таким, как этот, забытым богом курортам, употребляется особый код, по которому они безошибочно друг друга находят…

… А вдруг она просто думает, что следующий шаг должен сделать он? Так отчего же им, словно двоим случайно встретившимся в полном превратностей взрослом мире детям, сейчас не посмотреть друг другу в глаза и, обменявшись счастливыми улыбками, не согласиться играть вместе?

Он подошёл ближе, но тень скользнула в сторону. А что, если его сейчас отошьют, как незадачливого ловеласа-барабанщика из полузабытого, слышанного им много лет назад анекдота? «Вот оно, непостижимое, неодолимое, не ведающее границ и правил!» — думал он, тщетно пытаясь унять бешеное биение своего сердца. И вдруг, отвернувшись, зашагал прочь. Поняв по звуку удаляющихся шагов, что он уходит, девушка тоже раздвинула руками скрывавшую её силуэт чёрную бахрому листвы и, неторопливым, но решительным шагом обогнув скамейку, вернулась по петлявшей среди голых кустов дорожке в отель.

На следующее утро Дик вместе с проводником и двумя другими такими же, как он сам, любителями, отправился покорять вершину Бирккаршпитце⁶¹². До чего же здорово было подняться в заоблачную высь и, стоя среди покрытых мхом камней, слушать, как на оказавшихся теперь далеко внизу горных пастбищах звенят-заливаются бубенчики бродящих там, в высокой траве, коров! Он радовался и собственной усталости, и уверенным распоряжениям проводника, но более всего прочего его приводил в восторг тот факт, что ни одна живая душа в этих краях даже не догадывается, кто такой Дик Дайвер! Он надеялся, что предстоящую ночь они проведут в палатке, а наутро, продолжив восхождение, доберутся, вероятно, до самой вершины, но ближе к полудню небо покрылось серыми тучами, вслед за мокрым снегом повалил град, и где-то далеко в горах послышались раскаты грома. Дик и один из его компаньонов хотели было идти дальше, но умудрённый опытом проводник заявил, что об этом не может быть даже речи, и тогда они вчетвером, договорившись не далее как завтра утром начать всё сначала, принялись с немалым трудом спускаться обратно в Иннсбрук.

Пообедав и выпив бутылку здешнего крепкого вина, он сидел на полупустой веранде и пытался понять, в чём причина вдруг охватившего его волнения — безуспешно, пока не заметил, как колышутся на ветру мокрые после очередного ливня розы и не вспомнил вчерашнюю сцену. Идя ужинать, он снова столкнулся в вестибюле с той девушкой, и на этот раз в её взгляде сквозила самая искренняя симпатия, но его вдруг захлестнули сомнения. «Зачем? — думал он. — Было время, когда я мог запросто переспать с любой, пусть даже самой смазливой кокеткой — ну, и что дальше? Что толку затевать всё это сейчас, когда все мои прежние мечты канули в Лету?»

И хотя неуёмное воображение рисовало ему множество заманчивых картин, давно укоренившаяся и к тому же помноженная на страх перед неизвестностью привычка во всём себя обуздывать в итоге восторжествовала: «Раз уж на то пошло, чёрт побери, я мог бы махнуть сейчас на Ривьеру и переспать, скажем, с Джанис Карикаменто или с малолеткой Вилбурхэйзи. Но стоит ли весь этот блуд того, чтобы перечеркнуть ради него своё прошлое?»

Всё ещё не в силах унять волнение, он встал из-за стола и поднялся к себе в номер. Он чувствовал, что ему необходимо побыть наедине с собой. Одиночество — оно ведь как замкнутый круг: чем далее ты находишься душой и телом от себе подобных, тем менее испытываешь потребность в их обществе.

Раскладывая по остывающим батареям свою насквозь промокшую после несостоявшегося восхождения одежду и всё ещё продолжая размышлять о том, что по-прежнему его волновало, он случайно наткнулся взглядом на полученную накануне из Цюриха телеграмму. Привыкнув, что с тех пор как он уехал его повсюду ежедневно настигают короткие, ничего не значащие послания от Николь, он до сих пор не удосужился её прочесть. Собственно, получив эту телеграмму только вчера перед ужином и находясь под впечатлением той странной полночной встречи, он попросту не смог заставить себя это сделать. Однако, как оказалось, это была каблограмма⁶¹³ из Буффало, которую Николь лишь переадресовала ему в Иннсбрук.

«Нынче вечером мирно скончался ваш отец. Холмс».

Сердце его мгновенно сжалось от внезапной боли. В первые минуты, когда психика его, казалось, мобилизовала все силы, чтобы противостоять этому сокрушительному удару, он почувствовал, как боль эта прокатилась волной по всему его телу и, остановившись где-то в груди, затем встала в горле комом.

Бессмысленно скользя взглядом по ровному ряду букв, он сел на кровать. Тяжело дыша и глядя прямо перед собой, он думал то же самое, что испокон веков в подобных случаях думают, исходя из свойственного им эгоизма, дети: что станет со мной теперь, когда я буду лишён наиболее надёжного, знакомого с самого рождения тыла?..

Вскоре, однако, этот коренящийся в глубинах подсознания страх сошёл на нет, уступив место бесконечной череде воспоминаний. Неслышными шагами меря комнату и время от времени останавливаясь, чтобы вновь перечесть телеграмму, он думал о том, что Холмс, формально считаясь лишь диаконом⁶¹⁴, на самом деле в течение последних десяти лет исполняет все обязанности пастора. Что же стало причиной ухода отца из жизни? Должно быть, старость. Ему было уже семьдесят пять лет. Выходит, Господь даровал ему долгую жизнь.

Грустнее всего было то, что отец умер в полном одиночестве, пережив и жену, и братьев, и сестёр… Где-то в Вирджинии⁶¹⁵ живут его родственники, но они слишком бедны, чтобы приехать на Север. Вот Холмсу и пришлось подписать телеграмму своим именем… Дик любил отца. Как часто, будучи не в силах самостоятельно разрешить ту или иную проблему, он спрашивал себя, что сказал или сделал бы в данной ситуации его родитель! Господь ниспослал священнику и его супруге долгожданного сына всего лишь через несколько месяцев после того, как они потеряли сразу двух крохотных дочурок, и отец, предвидя, каким пагубным образом может сказаться случившееся горе на отношении к оказавшемуся теперь единственным ребёнку со стороны матери и опасаясь, что мальчишка может вырасти избалованным, по сути дела стал его духовным наставником. Хлопот у него, надо сказать, и без того было невпроворот, но воспитание ребёнка было одним из его приоритетов.

Летом они всегда вдвоём ходили в город чистить башмаки: мальчишка Дик в полосатом, как морская тельняшка, накрахмаленном детском костюмчике с вышитым на груди утёнком и отец в безупречно сидевшем на его ладной фигуре пасторском одеянии. Как же он, должно быть, гордился своим симпатичным сынишкой! О том мире, который Дику довелось открывать для себя после того как он покинул родной дом, отец знал немного, но из того, что было ему доступно, ничего от него не скрывал. В основном это были простые истины, почерпнутые им из собственного пасторского опыта. «Однажды, когда я был ещё совсем молод, вскоре после рукоположения⁶¹⁶, я был приглашён на один приём и, войдя, тут же растерялся! В зале было столько народу, что я решительно не мог понять, которая из присутствующих дам является пригласившей меня сюда хозяйкой! Ко мне тотчас же подошли несколько знакомых, но я не стал затевать с ними слишком долгую беседу и подошёл к одиноко сидевшей у дальнего окна седовласой леди. Назвав своё имя, я присел рядом с ней поговорить. Знал бы ты, Дик, сколько друзей появилось у меня в тех краях после этого случая!»

Дик чувствовал, что всё это идёт от чистого сердца. Обладая удивительной цельностью характера, отец, должно быть, ни разу в жизни не позволил себе усомниться в правильности избранного пути. Воспитанный в строгости двумя суровыми вдовами, он сквозь всю свою жизнь пронёс воспринятые от них ценности. Он был глубоко убеждён, что ни одно из призрачных благ этого бренного мира не стоит того, чтобы хотя бы на шаг отступать ради него от «трёх китов добродетели», которыми он почитал воспитанность, честь и отвагу.

Отец всегда считал, что крохотное состояние его жены принадлежит сыну. В те годы, когда Дик учился в Нью-Хейвене, в затем и в Оксфорде, он ежеквартально присылал ему для ознакомления отчёт, в котором были отражены все доходы и расходы. Словом, он был из тех, в отношении кого нынешний позолоченный век⁶¹⁷ давно вынес свой окончательный приговор. «Ах, он, конечно, настоящий джентльмен, но в нём нет ни капли шарма!» — говорили о людях его склада типичные представители следующего, гораздо более утончённого и избалованного поколения.

Немного оправившись от шока, Дик велел принести себе газету. Всё ещё ежеминутно возвращаясь к лежащей на комоде телеграмме, он просмотрел список трансатлантических рейсов. Затем, заказав телефонные переговоры с Николь, в их ожидании он вспомнил из своей жизни немало такого, что с принципами его отца вязалось, прямо скажем, слабо и от души раскаялся, что не всегда бывал так безупречен, как обещал себе в юности.

Глава 19

Когда на горизонте стала видна Нью-Йоркская бухта⁶¹⁸, потрясённому кончиной отца Дику она показалась исполненной величия и потому созвучной его собственной скорби, но уже через час, когда пришло время сходить на берег, охватившая было его печаль растворилась в самой что ни на есть будничной суете. Он ждал, что то патетическое ощущение, которое обычно охватывает людей, когда они возвращаются к собственным истокам, вновь появится позже, но увы, ни знакомые с юных лет улицы, ни отели, с которыми были связаны те или иные события, ни поезда, на которых он добирался сперва в Буффало, а затем, сопровождая тело отца, в Вирджинию, так и не воскресили в нём былых чувств. Лишь однажды, когда исключительно благодаря везению попавшийся Дику и троим его случайным попутчикам в этих забытых богом краях старикан-автомобиль принялся, пыхтя и кряхтя, одолевать поросшие кустарником уэстморлендские⁶¹⁹ глинозёмы, в душе его что-то, наконец, откликнулось. Решив пройти пешком остаток пути до крохотной железнодорожной станции, он бросил взгляд в ночное небо и узнал знакомую с детства звезду; ещё на миг он залюбовался холодным сиянием плывущей над Чесапикским заливом⁶²⁰ луны; он слышал скрип деревянных колёс и видел, как неспешно катятся по пыльным дорогам старые телеги; до него доносились, теша его истосковавшуюся по житейским радостям душу, голоса простых, занятых заботами о хлебе насущном людей; а где-то вдали ни днём, ни ночью не стихал плеск широких и полноводных, словно сам океан, древних рек — тех самых, которым ещё индейцы подарили когда-то дивные, дышащие легендами позабытых веков имена.

…Но вот забрезжил день, и его отец, отправившись в последний путь, обрёл, наконец, предназначенный ему приют на кладбище, где уже покоились сотни других Дайверов, Дорсеев, Хантеров… Было что-то утешительное в том, что теперь рядом с ним всегда будут его родные. На бурой рушеной земле повсюду виднелись островки полевых цветов. Больше ничто не связывало Дика с краем его предков. Зная, что навряд ли когда-либо сюда вернётся, он опустился, преклонив колени, на придорожные камни. Всех тех, кто похоронен здесь, он знал поимённо. Помнил их обветренные лица, сверкающие синие глаза, мускулистые, натренированные непрестанной борьбой за выживание руки и порождённые в далёком семнадцатом веке⁶²¹ непроглядной тьмой, что царила в девственных лесах этой тогда ещё неизведанной земли, души.

— Прощай, отец, — прошептал, глядя куда-то поверх зелёных крон, Дик. — И вы, соплеменники, прощайте…

На далеко выдающихся в море крытых пароходных пирсах особенно остро чувствуешь, что ты — одновременно во власти двух стихий⁶²². С трудом различимый за клубами сигаретного дыма зеленовато-жёлтый свод полон отзывающихся в нём стоголосым эхо звуков. Сквозь визг непрестанно разъезжающих взад-вперёд грузовиков и лязг то открывающихся, то закрывающихся чемоданов прорывается густой бас подъёмного крана, а в воздухе уже стоит солёный аромат далёких странствий. До отплытия ещё уйма времени, но все почему-то носятся как угорелые. Там, позади, на материке, осталось их прошлое, в неведомых глубинах разверстой пасти готового поглотить их чудища-парохода — их будущее, а ни на миг не прекращающаяся здесь, под навесом пирса, суета — их зыбкое и достойное, по сути дела, сожаления настоящее.

Но стоит взойти на сходни — и пошатнувшийся было мир возвращает себе привычное равновесие. Вот только берег теперь — всего лишь тонкая линия, и сам ты отныне — не более чем безвестный обитатель затерянного в океане, подвластного всем ветрам и течениям крохотного острова; и стало быть, твоя жизнь отныне — сплошной риск. Собственная каюта начинает казаться тебе тюремной камерой, а слоняющиеся по задней палубе матросы — не ведающими жалости надсмотрщиками. Задумчивы лица пассажиров, невеселы лица провожающих… Ещё минута — и возвещающий расставание свисток разом кладёт конец всем поцелуям и объятиям. Корабль, это детище человеческого разума, после нескольких устрашающих рывков начинает, наконец, плавно двигаться, и глядя, как исчезают одно за другим лица тех, кто остался на пирсе, чувствуешь себя и впрямь будто на случайно оторвавшемся от материка острове; но вот пароход отплывает всё дальше, неразличимы становятся родные голоса, а вскоре пирс и вовсе превращается в одно из множества виднеющихся на горизонте тёмных пятен, и воды гавани неудержимо несут судно в открытое море.

Среди прочих вместе с супругой решился довериться волнам и Альберт Маккиско. Вездесущие остряки-газетчики уже окрестили его в своих опусах «сверхценным грузом». Маккиско дождался, наконец, своего звёздного часа. Его романы представляли собой весьма искусное и, следует сказать к его чести, стоившее ему немало дней упорного труда подражание стилю лучших произведений современности, а поскольку природа кроме таланта заимствовать наделила его также даром делать возвышенное низменным, а шероховатое гладким, то совсем не удивительно, что большинство его читателей были просто в восторге от того, с какой лёгкостью им удаётся воспринимать его творения. Пришедшая наконец слава не только его облагородила, но и помогла ему выработать адекватную самооценку. Все его иллюзии по поводу собственной «гениальности» остались в прошлом. Теперь он понимал, что главное его достоинство — не талант, а целеустремлённость, и вместо того, чтобы тосковать о несбыточном, предпочитал наслаждаться той мерой успеха, которая была ему доступна. «Поверьте, все мои книги есть не более чем жалкое ученичество, — любил повторять он. — Я вовсе не считаю себя великим. Но кто знает, быть может, если я буду и далее продолжать свои попытки, то однажды мне всё же удастся создать нечто действительно стоящее». Что ж, как говорится, терпение и труд всё перетрут.

В общем, Дик пришёл к выводу, что знаменитое маккисковское самомнение — удел прошлого. С точки зрения психологии он объяснял эту разительную перемену дуэлью с Томми Барбаном, которая, заставив тогдашнего горе-писаку коренным образом переосмыслить отношение к самому себе, в конечном итоге и подвигла его на то, чтобы, начав с нуля, сделаться новым, достойным собственного уважения человеком.

Заприметив на второй день плавания среди прочих пассажиров Дика Дайвера, его старый знакомый сперва бросил на него нерешительный взгляд, а затем, любезно поздоровавшись, присел рядом. Дик отложил газету и спустя несколько минут, которые потребовались ему, чтобы понять, что от прежнего Маккиско, в манерах которого постоянно сквозило отталкивающее чувство собственной ущемлённости, не осталось и следа, пришёл к выводу, что общаться с этим человеком — одно удовольствие! Отличаясь удивительной способностью судить обо всём и вся, а также невероятной, под стать самому Гёте, с позволения сказать, «эрудицией», он умел увлечь собеседника пёстрой смесью поверхностных, взятых из второсортных книг сентенций, которые он, разумеется, выдавал за свои собственные. Словом, они в одночасье стали приятелями, и пару раз Дику даже довелось разделить с четой Маккиско трапезу. Собственно, знаменитый писатель и его супруга относились к числу тех избранных, кого приглашал к себе обедать капитан, но, как объяснили Дику наши новообращённые снобы, весь собирающийся в кают-компании ⁶²³ «сброд» вызывал у них, по выражению Вайолет, «непреодолимое отвращение».

Она, похоже, вовсю наслаждалась своим новым амплуа. Взяв за правило заказывать наряды исключительно у знаменитых кутюрье, в том блистательном спектакле, который с некоторых пор стала представлять собой её жизнь, она с удовольствием играла роль великосветской дамы. Все те восхитительные мелочи, которые девочки из приличных семей открывают для себя лет этак в пятнадцать, приводили её теперь, казалось, в непрерывный восторг. Конечно, в своё время в Бойсе⁶²⁴ она могла бы с лёгкостью усвоить всё это от матери, но в том-то и дело, что мучительное рождение её души происходило в крохотных кинотеатрах Айдахо⁶²⁵, и на то, чтобы общаться со «стариками», у неё попросту не было времени. Теперь же Вайолет, подобно нескольким миллионам других «избранных», принадлежала, наконец, к «высшему обществу», а следовательно, хотя муж и шикал на неё всякий раз, когда она позорила его отсутствием светского такта, была совершенно счастлива.

В Гибралтаре⁶²⁶ Маккиско сошли на берег. На следующий день в Неаполе⁶²⁷, добираясь автобусом из отеля на станцию, Дик завёл знакомство с довольно странным семейством, состоявшим из полунищей, опустившейся на дно жизни женщины и двух её юных дочерей. Он заприметил этих несчастных ещё на пароходе и теперь, когда судьба свела его с ними повторно, вдруг загорелся желанием их облагодетельствовать — а может быть, ему просто хотелось, чтобы кто-то им восхищался… Сумев увлечь мать и дочерей приятной беседой, он как бы между прочим угостил их вином и затем с плохо скрываемым восторгом наблюдал, как эти измученные нищетой, боящиеся всего на свете люди буквально на глазах вновь обретают чувство собственного достоинства. Наговорив им кучу комплиментов и боясь разрушить созданную им самим же иллюзию, он выпил лишнего, а все три бедные женщины, будучи не в силах оторвать от него исполненных наивного обожания взглядов, всё это время думали, что он — как минимум сошедший к ним с неба ангел! Перед самым рассветом, когда поезд, с грохотом рассекая синеватую мглу, миновал Кассино⁶²⁸, а затем Фрозиноне⁶²⁹, Дик почёл за благо незаметно исчезнуть. По прибытии в Рим он снова встретил их на станции и, пытаясь скрыть за чисто американской бравурой свою неловкость, обменялся с ними на ходу парой фраз. Затем, едва держась на ногах от усталости, он взял такси и отправился в отель «Квиринал»⁶³⁰.

У стойки портье Дик вдруг вздрогнул и застыл как вкопанный. Точь-в-точь словно выпитое вино, которое, разлившись в груди горячей волной, ударяет в голову, его вдруг пронзило ясное понимание того, что за неизбывной тоскою он был гоним, когда решился плыть через всё Средиземное море в Неаполь.

Они с Розмари увидели друг друга одновременно. Похоже, она обрадовалась ему прежде, чем вспомнила, кто он. Растерянно оглядевшись вокруг и что-то сказав на прощанье своей юной собеседнице, она заспешила ему навстречу. Затаив дыхание, но не забыв приосаниться, Дик обернулся к ней. Идя через вестибюль, сияющая своей ухоженной красотой Розмари и впрямь походила на молодого, с лоснящимися боками и до блеска отполированной сбруей мустанга. Созерцание её неотразимости подействовало на него отрезвляюще, но всё произошло так быстро, что в голове у него успела мелькнуть всего лишь одна-единственная мысль — о том, как обидно, что ему довелось предстать перед ней в столь жалком виде! Какое же, должно быть, убожество представляла собой по сравнению со светящимся от счастья взглядом её прекрасных, словно звёзды, глаз специально состроенная им, чтобы скрыть смущение, мина. «Как, и вы здесь?! — говорила эта вмиг напяленная им пошлая маска. — Признаться, я ожидал встретить здесь кого угодно, но только не вас!»

— Дик! — воскликнула она, и её тонкая, затянутая в перчатку рука, опустившись на конторку, тотчас оказалась в его ладони. — В общем, мы здесь снимаем фильм… «Былая слава Рима». Хотя, если честно, мы все здесь больше делаем вид, что работаем, потому что… Потому что всё это в любой момент может лопнуть!

Он старался смотреть на неё в упор, надеясь вогнать её в краску. Авось тогда она не заметит, что на щеках у него трёхдневная щетина, а воротник рубашки измят, потому что в дни одиноких скитаний он спит в поездах и отелях не раздеваясь. К счастью, она торопилась.

— Мы начинаем рано, потому что в одиннадцать уже встаёт туман. Позвоните мне около двух.

Оказавшись в номере, Дик понял, что настала пора встряхнуться. Велев портье разбудить его в полдень, он едва ли не впервые за несколько недель содрал с себя костюм, прилёг на кровать и уже через минуту забылся тяжёлым, без сновидений, сном.

Звонка портье он не слышал, а проснувшись, увидел, что уже два часа. Чувствуя себя отдохнувшим и помолодевшим, он принялся разбирать свой чемодан. Отослав в чистку пару удручающего вида костюмов и приготовив для прачечной груду грязного белья, Дик побрился, полчаса пролежал в тёплой ванне и перекусил. Тем временем Виа Национале⁶³¹ вдруг залило своим светом уже начинавшее клониться к закату солнце, и он, звякнув скользнувшими по карнизу старинными медными кольцами, отдёрнул штору. Дожидаясь, пока горничная отутюжит ему костюм, он развернул Corrieredella Sera⁶³² и не без удивления узнал, что «una novella di Sinclair Lewis «Wall Street» nella quale autore analizza la vita sociale di una piccola citta Americana»⁶³³. Затем он решил, что настало время подумать о Розмари.

Но что о ней думать, он сперва не знал. Розмари завораживает своей юной красотой — ну и что? То же самое, чёрт возьми, он мог сказать и о своей малышке-дочке! Разумеется, что в течение последних четырёх лет Розмари наверняка встречалась с мужчинами и, возможно, кого-то из них даже любила. В конце концов, никогда ведь точно не знаешь, сколько места тот или иной человек отводит тебе в своём сердце! Однако, углубляясь всё далее в эту неразбериху, он вдруг почувствовал вновь нарождающуюся привязанность. Должно быть, так уж заведено на этом свете, что самые яркие, запоминающиеся на всю жизнь связи выпадают на нашу долю именно тогда, когда, заранее зная о стоящих на нашем пути препятствиях, мы во что бы то ни стало стремимся остаться с теми, кто запал нам в душу! Память с готовностью воскресила для него то, что давно, казалось бы, поросло быльём, и он вдруг понял, что всё это время жил лишь надеждой однажды вновь сжать в объятиях её восхитительное, горящее желанием отдаться тело и на этот раз уже не отпускать её до тех пор, пока они не станут единым целым. Да, но чем он может её покорить? Увы, всё то, чего ему довелось за эти годы хлебнуть, отнюдь не сделало его моложе! Стремящиеся любой ценой сотворить себе кумира восемнадцать ещё могут смотреть на мятущиеся в напрасных поисках своей ушедшей молодости тридцать четыре сквозь туман юношеского максимализма, но двадцать два на тридцать восемь взирают уже оценивающе и, что всего печальнее, без малейших иллюзий! Кроме того, золотые деньки их прежних встреч совпали в его жизни с периодом небывалого душевного подъёма, в то время как теперь, когда судьба решила дать им, наконец, второй шанс, его когда-то всепобеждающая жажда свершений неуклонно шла на убыль.

Когда костюм был готов, Дик надел белоснежную рубашку и, поправив перед зеркалом её накрахмаленный воротник, повязал чёрный, с крупной жемчужиной галстук. Другая такая же жемчужина украшала, небрежно свисая на шнурке, его пенсне. Посмотревшись в зеркало и с удовольствием отметив про себя, что его в последние годы бледное от привычной усталости лицо после сна вновь приобрело некогда ставший свойственным ему в результате многолетнего пребывания под жарким солнцем Ривьеры смуглый румянец, Дик решил слегка размяться и, сделав стойку на руках, продолжал стоять на стуле в этой идиотской позе до тех пор, пока из кармана у него не вывалилась авторучка и не посыпалась мелочь. В три он позвонил Розмари и услышав, что она готова его принять, в тот же миг почувствовал головокружение. Приписав этот нежелательный симптом слишком интенсивным физическим нагрузкам, он зашёл по пути в бар выпить джин-тонику⁶³⁴.

— Здорово, доктор Дайвер!

Надо же, Коллис Клэй! Сказать по правде, Дик и узнал-то его лишь потому, что утром встретил здесь Розмари! Впрочем, такие, как этот тип, не меняются: всё та же бесцеремонная манера общаться, всё те же нахальные пухлые щёки. В общем, цветёт и пахнет.

— А вы знаете, здесь Розмари!

— Да, я её видел.

— Я был во Флоренции⁶³⁵, но когда на прошлой неделе мне сказали, что она здесь, сразу бросил всё и примчался! Я вам скажу, мамину дочку теперь просто не узнать! В тихом омуте черти водятся! — выпалил он и, тотчас осёкшись, начал оправдываться: — Ну, то есть, я хочу сказать, что мать воспитала её в такой строгости, а теперь… Теперь, если вы понимаете, что я имею в виду, она превратилась в светскую львицу! Здешние парни валятся к её ногам штабелями, и вы даже не представляете, как она крутит им головы!..

— Я полагаю, во Флоренцию вас привела тяга к знаниям?

— Кого, меня? А, ну да… Я там изучаю архитектуру. Здесь я до воскресенья. Только одним глазом взгляну на скачки⁶³⁶ — и мигом обратно…

Стремясь выслужиться, он предложил Дику включить джин-тоник в свой огромный, словно отчёт о сделках на фондовой бирже, и так же пестрящий цифрами список уже выпитого им здесь в долг спиртного. Наотрез отказавшись участвовать в подобных махинациях и с немалым трудом от него отделавшись, Дик поспешил осушить свой стакан и, оплатив выписанный ему скромный счёт, отправился к Розмари.

Глава 20

Выйдя из лифта и едва не заблудившись в извилистом коридоре, он поспешил туда, где из открытой двери лился свет и был слышен точь-в-точь как когда-то вмиг наполнивший его сердце трепетом тихий девичий голос. Когда Дик вошёл, в комнате всё ещё стоял не убранный после ланча столик. Розмари в чёрной пижаме пила кофе.

— Вы по-прежнему прекрасны, — сказал он. — Даже, пожалуй, чуточку прекраснее, чем раньше!

— Присаживайтесь, молодой человек… Хотите кофе?

— Простите, что нынче утром я так разочаровал вас своим неприглядным видом…

— Да, вид у вас был, прямо скажем, не очень. Но теперь, как я вижу, всё в порядке. Скажите, вы будете кофе?

— Нет, спасибо.

— Да, сейчас вы выглядите гораздо лучше… Признаться, я за вас испугалась. Должна вам сказать, что примерно через месяц, если, конечно, вся эта затея с фильмом в один прекрасный день не затрещит по швам, ко мне приедет мама. Представьте себе, она чуть ли не в каждом письме спрашивает, не видела ли я здесь доктора Дайвера! Как будто вы мой сосед, что ли… Мама всегда была о вас самого высокого мнения. Она считает, что наше с вами знакомство способствовало моему взрослению…

— Я рад, что она всё ещё меня помнит.

— Поверьте, она будет помнить вас всегда! Всю жизнь…

— А я несколько раз видел вас в картинах, — сказал Дик. — Однажды я специально пошёл в кино и попросил устроить мне индивидуальный просмотр «Папиной дочки»!

— В том фильме, который мы сейчас снимаем, у меня неплохая роль. Ну, то есть, конечно, если в ходе монтажа⁶³⁷ половину сцен с моим участием не вырежут…

Встав со стула, она подошла к Дику сзади и положила руки ему на плечи. Затем, позвонив, чтобы убрали столик, удобно устроилась в большом мягком кресле.

— Когда мы с вами познакомились, Дик, я была ребёнком. Теперь я стала женщиной…

— Расскажите мне о себе всё…

— Да, кстати, как Николь? Как Ланье и Топси?

— Спасибо, у них всё замечательно. Они часто говорят о вас…

Их беседу прервал телефонный звонок. Пока Розмари на него отвечала, Дик взял с полки два романа. Автором первого была Эдна Фарбер⁶³⁸, а второго — Альберт Маккиско. Когда явившийся через минуту официант увёз прочь столик, комната вдруг показалась Дику полупустой, а стоявшая у телефона в чёрной пижаме Розмари — печальной и одинокой.

— Нет, я не одна… Нет, не очень… Да, но мне ещё надо встретиться с костюмером… Да, сразу несколько примерок… Нет, не сегодня.

Казалось, исчезновение словно символизировавшего какую-то стоявшую между ними невидимую преграду столика дало ей возможность почувствовать себя, наконец, по-настоящему свободной. «Отныне в целом мире существуем лишь вы и я! — как будто говорила подаренная ею Дику улыбка. — Теперь, когда нам с вами удалось избавиться ото всех этих докучавших нам своими глупыми проблемами людей, мы можем позабыть о них и, уединившись, позволить себе хотя бы парочку часов рая…»

— Ну всё, с делами покончено! — сказала она, повесив трубку. — Я думаю, вы догадываетесь, что всё оставшееся у меня после возвращения со съёмок время я целиком и полностью посвятила приготовлениям к нашей встрече…

Но в этот момент вновь зазвонил телефон. Дик встал, чтобы повесить на вешалку брошенную им на кровати шляпу.

— Ради бога, не уходите! — шепнула ему, прикрыв ладонью трубку, встревоженная Розмари.

— Нет-нет, что вы!..

Минут через десять она всё же решилась оборвать раздражавший, по-видимому, её разговор на полуслове.

— Надеюсь, хотя бы теперь нас с вами оставят в покое, — заметил тогда не имевший ни малейшего желания останавливаться на достигнутом Дик.

— Я тоже! — с готовностью откликнулась она. — Кстати, вы знаете, чего хотел только что звонивший мне тип? Оказывается, он когда-то был тайно влюблён в мою троюродную сестру! Тоже мне, повод для знакомства…

Затем Розмари подошла к окну и задёрнула шторы. Дик усмотрел в этом благоприятный знак: для чего же иначе, если не для взаимных ласк, стала бы она скрывать от него в полутьме свою красоту?

— Если бы вы знали, — начал, собравшись с духом, он, и ему показалось, что произносимые им слова достигают её ушей не тотчас, а, подобно письмам, спустя какое-то время, — если бы вы знали, как трудно, снова видя вблизи ваши губы, устоять перед соблазном и не ощутить их сладость…

После этих его слов они, стоя посреди комнаты, долго и страстно целовались. Затем, ещё раз прижавшись к его груди и с явным сожалением от него отстранившись, она сделала шаг назад и опустилась в кресло.

Дик чувствовал, что настало время сделать окончательный выбор: либо очертя голову вперёд, либо, уступив доводам благоразумия, раз и навсегда назад! В самом деле, не могут же они, будучи предоставленными самим себе, до бесконечности лишь обмениваться любезностями! Когда телефон зазвонил в третий раз, Дик встал и, прихватив с собой роман Маккиско, прошёл из гостиной в спальню. Лёжа с закрытыми глазами на кровати, он вдруг почувствовал, как Розмари коснулась губами его век.

— Я ресниц таких роскошных не видела, — страстно прошептала она, — как у тебя…

— Итак, господа, мы с вами вновь возвращаемся на студенческий бал! Среди присутствующих — почитательница длинных ресниц мисс Розмари Хойт…

Их губы снова встретились, и он, протянув ей навстречу руки, привлёк её к себе. Она легла с ним рядом, и они целовались до тех пор, пока оба не оказались во власти желания. Дыхание её было прерывистым; сердце её бешено колотилось, а прекрасное юное тело жаждало ему отдаться. Губы её были слегка шероховаты, но уголки их оказались удивительно нежными.

— Нет, Дик, не сейчас, — прошептала, когда их полуобнажённые тела уже сплелись, захваченные потоком безудержных ласк, Розмари. — Знаешь, есть дни, когда лучше переждать…

Отрезвлённый её словами, он молча подавил в себе страсть и уже через секунду, ни жестом, ни взглядом не дав ей понять, как ему больно, бережно взял её на руки и поднял высоко над головой.

— Поверь, милая, это совсем не важно! — сам не зная, откуда в его голосе взялось столько нежности, ответил он ей. — Это пустяки…

Подняв на неё глаза, он заметил, что лицо её стало другим. В озарённых всплывающей ввысь луной сумерках её красота на миг показалась ему нетленной.

— Возможно, ты прав, но все эти годы я молила судьбу о том, чтобы моим первым мужчиной стал именно ты, — чуть слышно сказала она. — И если этому в самом деле суждено сбыться, то придётся признать, что здесь не иначе как божий промысел…

Высвободившись из его объятий, она подошла к зеркалу и яростно взбила руками растрепавшиеся волосы. Затем, придвинув себе стул, села рядом с Диком и провела ладонью по его щеке.

— А теперь расскажи мне о себе, наконец, всю правду! — не выдержал он.

— Но Дик, разве я тебе когда-нибудь лгала?..

— Собственно, нет, вот только… Короче говоря, для воссоздания целостной картины предоставленные сведения слишком обрывочны…

Оба рассмеялись, но Дик продолжал стоять на своём:

— Скажи, а ты вправду всё ещё девственница?

— О нет, что-о-о вы! — томно закатив глаза, протянула Розмари. — В течение последних четырёх лет я успела отдаться… позвольте-ка… ах, ну да — ровно шестистам сорока мужчинам! Это ты хотел услышать?

— Я не прошу передо мной отчитываться…

— Надеюсь, ты не станешь подвергать меня психоанализу, как своих пациентов?

— Думаю, в этом нет необходимости. Однако я уверен, что любая отличающаяся, подобно вам, прекрасным физическим и психическим здоровьем двадцатидвухлетняя девушка, живя в наш эмансипированный век, просто не может не иметь определённого опыта отношений с мужчинами…

— Ну да, было, — нехотя призналась она. — Но всё это не увенчалось успехом…

Дик не знал, верить ей или нет. Он не мог понять, действительно ли она хочет отгородиться от него стеной или попросту кокетничает, чтобы набить себе цену.

— Давай прогуляемся по Пинчо⁶³⁹, - предложил он.

Поднявшись с кровати, Дик поправил одежду и пригладил волосы. Случайно подаренная судьбой встреча, от которой они столь многое ожидали, в конечном итоге не принесла им ничего, кроме разочарования. На протяжении трёх лет он оставался для Розмари недосягаемым идеалом. Невольно сравнивая с ним всех других мужчин, она просто не могла не возвести его на пьедестал. Теперь же, видя, что за его неуёмным любопытством скрываются те же собственнические инстинкты, которые так настораживали её в других, она пребывала в нерешительности. Ей казалось, что он хочет ради забавы отнять у неё и навсегда унести с собой что-то такое, без чего её жизнь станет пуста.

Ступая среди фонтанов, мраморных фавнов, мыслителей, полководцев, художников и поэтов⁶⁴⁰ по мягкой, поросшей шелковистой травой земле, она подошла ближе и, прижавшись к нему всем телом, коснулась губами его щеки. Затем, обняв его за плечи и раз десять сменив в поисках наибольшего удобства — как будто это на всю жизнь! — положение своей руки, она сорвала с попавшегося ей на пути дерева тонкую безлистую ветку, но тут же, попытавшись её согнуть и увидев, что ветка эта, оказавшись сухой, сломалась, с разочарованным видом выбросила её в траву. И вдруг, разглядев где-то в глубине его глаз то, чего ждала все эти годы, принялась покрывать всё его лицо поцелуями! После этого в ней проснулась такая уморительная воображуля-девчонка, что глядя на неё, Дик просто не мог не разделить её детского веселья. Заметив, что он улыбается, она засмеялась, и всё, словно по волшебству, мгновенно встало на свои места.

— Как жаль, что сегодня вечером мы с тобой никуда не сможем пойти… Видишь ли, я уже очень давно всё обещаю одним знакомым с ними отужинать… Но завтра, если ты не против встать пораньше, я возьму тебя с собой на съёмки!

Поужинав у себя в номере и как следует выспавшись, в половине седьмого Дик уже ждал её в вестибюле. Сидя рядом с ней в машине, он любовался её свежей, сияющей в лучах утреннего солнца красотой. Выехав через ворота святого Себастьяна⁶⁴¹ на Аппиеву дорогу⁶⁴², они отправились туда, где на необозримой съёмочной площадке возвышался огромный, больше, наверное, чем был в своё время его реальный прототип, картонный Колизей⁶⁴³. Оставив Дика в обществе двоих итальянцев, которые тут же чуть было не насильно потащили его смотреть величественные, будто выстроенные на века, декорации, среди которых ему более всего запомнились бесчисленные арки и окружённая многими ярусами амфитеатра⁶⁴⁴ песчаная арена, Розмари заторопилась в гримёрку. Павильон, в котором ей сегодня предстояло сниматься, должен был представлять собой узилище для преследуемых императорской властью христиан. Наспех осмотрев съёмочную площадку, Дик поспешил туда, надеясь вновь её увидеть. Со слов по-прежнему сопровождавших его итальянцев ему удалось понять, что не без жеманства расхаживающий перед добрым десятком выстроенных в ряд и уныло взирающих на него из-под огромных наклеенных ресниц «пленных христианок» юноша есть не кто иной как синьор Никотера, талантливый начинающий актёр, один из наиболее вероятных претендентов на роль Валентино.

Через пару минут к Дику подбежала уже успевшая переодеться в короткую тунику⁶⁴⁵ Розмари.

— Ну, как я тебе? — прошептала она ему на ухо. — Я полагаюсь на твоё чутьё. Все, кто видел вчерашние потоки, в один голос твердят…

— Постой, какие такие потоки?

— Ах, Дик, ну потоки — это то, что только вчера сняли⁶⁴⁶! Так вот, все говорят, что этот костюм… В общем, благодаря этому костюму в моей игре впервые присутствуют элементы эротики!

— Честно говоря, я ничего такого не вижу…

— Чтобы это увидеть, нужен опыт. Но я и сама прекрасно знаю, что это чистая правда!

Ещё через минуту к ним присоединился облачённый в леопардовую шкуру Никотера. Закончив очередной эпизод, он вздумал затеять с Розмари обстоятельную беседу. Тем временем о чём-то весьма оживлённо споривший с режиссёром и при этом опиравшийся рукой на его плечо осветитель позволил себе, должно быть, какую-то из ряда вон выходящую дерзость, после которой его собеседник, потеряв терпение, решительно сбросил с себя его наглую, бесцеремонную руку и, отирая со лба пот, отвернулся.

— Опять этот пропойца лыка не вяжет, чёрт бы его побрал! — заметил, обращаясь к Дику, кто-то из оказавшихся поблизости американцев.

— Простите, вы о ком? — смущённо спросил его озадаченный Дик, но прежде, чем тот успел объяснить, перед ними как из-под земли вырос разъярённый режиссёр.

— Ну, кто здесь пропойца? Кто лыка не вяжет? — строго спросил он, обращаясь к незадачливому «янки»⁶⁴⁷. — Этот дурень когда напьётся, так у него везде, куда ни плюнь, одни алкоголики, чёрт бы его побрал! — запальчиво добавил сей горе-слуга Мельпомены⁶⁴⁸, обернувшись к Дику и взглядом словно призывая его их рассудить. — А теперь все в павильон, и живо! — метнув на своего недруга ещё один презрительный взгляд и хлопнув в ладоши, воскликнул он напоследок.

Вся эта пёстрая компания напоминала Дику огромную, раздираемую множеством противоречий семью. Во время съёмок к нему подошла одна актриса и, приняв его за какого-то с минуты на минуту ожидаемого всеми из Лондона актёра, чуть ли не до конца снимаемой сцены пыталась толковать с ним о тонкостях их общего, как ей казалось, ремесла, после чего, поняв, наконец, свою ошибку, зарделась и, торопливо извинившись, засеменила прочь. Обычными, не хуже и не лучше всех тех, кто взирал на мир кинематографа извне, людьми здесь считали себя лишь очень немногие. Подавляющее большинство участников этого захватывающего действа либо на полном серьёзе мнили себя как минимум полубогами, либо, что, к счастью, встречалось гораздо реже, страдали комплексом неполноценности. Тем не менее, все они отличались честолюбием и настойчивостью, поэтому навряд ли стоило удивляться, что в стране, где на протяжении последних десяти лет безоглядно променивали хлеб на зрелища⁶⁵¹, они и им подобные сумели быстро выбиться в люди.

Когда в прозрачном утреннем воздухе начала появляться едва заметная дымка, съёмки закончились. Здешние туманы, будучи настоящей находкой для живописца, для кинооператора служили лишь постоянным источником горьких разочарований. То ли дело солнечная Калифорния, где можно снимать фильмы с утра до вечера! Никотера проводил Розмари до машины и что-то прошептал ей на ухо, но она, не удостоив его даже улыбки, холодно попрощалась и без промедления уехала.

Отлично пообедав в блистательном, обустроенном наподобие старинного особняка ресторане Castellidei Caesari⁶⁴⁹, где с высокой террасы открывался восхитительный вид на руины относящегося к неведомо какому периоду упадка Римской империи форума⁶⁵⁰, раскрасневшиеся от выпитого вина и охваченные сладостным ощущением так неожиданно ниспосланного им небом тихого счастья Дик и Розмари отправились в отель. Она выпила, если не считать коктейля, всего один бокал. Он же принял на грудь достаточно, чтобы, выбросив из головы все терзавшие его доселе сомнения, вновь почувствовать себя юным. Когда он проводил её до номера, она совершенно недвусмысленно дала ему понять, что готова отдаться, и то, что четыре года тому назад на Ривьере казалось ничего не значащей детской влюблённостью, обрело, наконец, своё естественное воплощение в пароксизме страсти.

Глава 21

Утром Розмари сообщила ему, что после съёмок будет опять занята, так как у кого-то из членов её труппы сегодня день рождения. В вестибюле за Диком увязался Коллис Клэй, и он, предпочитая обедать в одиночестве, решил сделать вид, что спешит в «Эксцельсиор»⁶⁵² на встречу с кем-то из своих знаменитых коллег. Выпив с Коллисом по коктейлю, он вдруг понял, что за охватившим его смутным беспокойством скрывается нетерпение. Оправдывать его отсутствие в клинике было больше нечем. То, что ещё вчера казалось ему восхитительным и долгожданным, сегодня уже превратилось в не более чем случайный, давно принадлежащий прошлому романтический эпизод. Он понял, что никогда не сможет разлюбить Николь. Как часто, вместе с ней пережив очередной приступ её недуга, он сам чувствовал себя больным и опустошённым! И всё-таки она и только она — его судьба! Тратить время на Розмари — это значит быть рабом собственных желаний. А уж тратить его на такое ничтожество, как Коллис Клэй — это и вовсе поставить на себе крест…

В дверях «Эксцельсиора» Дик столкнулся с Бэби Уоррен. В её больших и красивых, но при этом неизменно напоминавших ему так часто виденные им у Ланье и Топси игрушечные стеклянные шарики глазах он прочёл изумление и любопытство.

— Дик! Сказать по правде, я была уверена, что вы сейчас в Штатах… Николь, я полагаю, с вами?

— Мой пароход пристал к берегу в Неаполе…

— Примите мои соболезнования, — спохватилась она, заметив у него на руке траурную повязку.

Что ж, похоже, сегодня ему на роду написано поддерживать застольную беседу!

— Надеюсь, вы понимаете, что я имею право знать о жизни своей сестры всю правду? — приступив к трапезе, сурово осведомилась Бэби.

Когда Дик изложил ей свою версию произошедшего, она нахмурилась. Увы, с тех пор как в жизни Николь случилось несчастье, искать виноватых на стороне стало для её чикагской родни чем-то вроде семейной традиции!

— А вам не приходило в голову, что избранная доктором Домлером стратегия изначально была ошибочной?

— Должен вам сказать, что применяемые в подобных случаях методы лечения не так уж многочисленны. По большому счёту, решающую роль здесь играет не метод, а личные качества врача и те отношения, которые сложатся у него с пациентом…

— Мне, скажем прямо, далеко до ваших познаний, и я не вправе давать вам советы, но мне кажется, что Николь надо сменить обстановку. Согласитесь, что в любой, пусть даже самой современной, клинике неизбежно царит гнетущая атмосфера страдания… Почему бы вам двоим не разорвать этот замкнутый круг и не жить как люди?

— Простите, Бэби, но разве не вы в своё время настояли на приобретении клиники? — напомнил он ей. — Вы утверждали, что будете считать свой долг в отношении Николь исполненным лишь тогда…

— Это было в те времена, когда вы с ней, укрывшись ото всех, словно отшельники, среди гор, вели затворническую жизнь у себя на Ривьере. Кстати, я отнюдь не предлагаю вам туда возвращаться. Чем вас не устраивает, к примеру, Лондон? Англичане — самая психически здоровая нация в мире!

— Поверьте, это не более чем вымысел…

— Ничего подобного! Я их изучила вдоль и поперёк. В общем, давайте ближе к делу: я уверена, что будет просто здорово, если с наступлением весны вы всей семьёй отправитесь в Лондон. Думаю, вам не повредит снять там приличный дом… Я знаю один меблированный особняк на Талбот-Сквер⁶⁵³ — просто сказка! Вот увидите, живя среди респектабельных, уравновешенных людей, Николь…

Словом, будь он готов её слушать, она, наверное, пустила бы в ход все пропагандистские уловки четырнадцатого года⁶⁵⁴, но он рассмеялся и сказал:

— Знаете, мне здесь недавно попалась на глаза одна книжица… Майкл Арлен⁶⁵⁵…

— К чёрту Арлена! — решительно треснув по хрустальному блюду серебряной ложкой, отрезала Бэби. — Он пишет обо всякого рода извращенцах. А я говорю вам о нормальных, солидных, заслуживающих уважения англичанах…

Таким образом она, по-видимому, хотела дать ему понять, что её друзья, которых воображение тотчас же нарисовало Дику в виде серой, безликой массы круглый год кочующих по забытых богом европейским отелям иностранцев, обсуждению не подлежат.

— Я, конечно, не вправе давать вам советы, — повторила Бэби, явно готовясь к новой атаке, — но, знаете ли, бросить её одну в этом аду…

— Надеюсь, вы не думаете, что в Штатах я главным образом развлекался?

— Нет-нет, что вы! Я уже выразила вам свои соболезнования и вполне разделяю вашу скорбь, — пошла на попятную она, нервно теребя пальцами своё состоящее из крупных стеклянных виноградин ожерелье. — Просто, видите ли, в последнее время прибыль от наших инвестиций достигла таких невиданных размеров, что если здоровье в равной степени дорогого нам с вами человека требует тех или иных расходов, то мы не вправе ограничивать себя в средствах…

— Боюсь, что я не смогу жить в Англии, Бэби.

— Это почему же? Я думаю, ваши знания и опыт будут востребованы там ничуть не менее, чем в любой другой стране.

Отложив вилку, он откинулся на спинку стула и посмотрел ей прямо в глаза. Неужели она так до сих пор и не знает, что послужило толчком к разразившейся в её семье трагедии? Чудовищная, поросшая быльём тайна, о которой она, вероятно, всё же догадывается, но при этом не смеет даже думать, предпочитая хранить её, словно купленную по цене оригинала и теперь пылящуюся во мраке кладовой поддельную картину, где-то далеко на задворках своей тёмной, терзаемой множеством тайных внутренних раздоров души…

Продолжить разговор они отправились в «Ульпию»⁶⁵⁶, где к их столику не преминул подсесть вездесущий Коллис Клэй и где из уставленного бочками с вином погребка доносился заливистый гитарный перезвон, под который чей-то бархатный голос с молодецким задором исполнял «Suona Fanfara Mia»⁶⁵⁷.

— Вполне возможно, что связав свою судьбу со мной, Николь допустила ошибку, — сказал Дик. — Однако уверяю вас, что не выйди она за меня, ей всё равно повстречался бы другой, скорее всего, такой же, как я, по душевному складу человек, на которого, по её собственному убеждению, она могла бы всегда и во всём полагаться…

— То есть, вы хотите сказать, с кем-то другим она была бы счастливее? — неожиданно подумала вслух Бэби. — Что ж, это не вопрос…

Увидев, что Дик, закрыв лицо рукой, давится от смеха, она поняла, что сморозила глупость.

— Ах, прошу вас, не поймите меня превратно! — залепетала она, покраснев. — Все мы прекрасно понимаем, столь многим вам обязаны… Более того, мы знаем, чего это вам стоило…

— Ради бога, оставьте! — запротестовал он. — О каких-то моих заслугах можно было бы говорить, если бы Николь была мне безразлична…

— Но ведь она вам не безразлична, правда? — настороженно спросила Бэби.

Видя, как развесил уши Коллис Клэй, Дик поспешил сменить тему.

— Послушайте, давайте поговорим о чём-нибудь другом. Например, о вас. Скажите, почему вы до сих пор не замужем? Насколько мне известно, вы помолвлены с лордом Пэйли, который, если я не ошибаюсь, приходится двоюродным братом…

— О нет! — и он увидел, как эта высокомерная светская львица вдруг застенчиво опустила глаза. — Вот уже почти год как нет…

— И всё-таки почему вы ни за кого не выходите? — настойчиво продолжал добиваться от неё ответа Дик.

— Честно говоря, я не знаю. Первый мой возлюбленный погиб на войне, а второй… Со вторым я рассталась.

— Может быть, вы расскажете мне, как это случилось? Вообще, чем наполнена ваша собственная жизнь, Бэби? В чём суть тех принципов, которыми вы руководствуетесь? Каждый раз, когда у нас с вами появляется возможность пообщаться, мы говорим только о Николь. И я, признаться, почти ничего о вас не знаю…

— Оба моих друга были англичанами. Я вообще считаю, что в мире не существует более достойной разновидности человека, чем настоящий, знающий себе цену британец. Даже если и существует, то мне она неизвестна. Как вы полагаете? Так вот, этот джентльмен… Впрочем, это длинная история. А длинные истории я ненавижу… Думаю, вы тоже их не любите, верно?

— Терпеть не могу, чёрт бы их все побрал! — согласился Коллис.

— Вот как! А я, напротив, их люблю, — возразил Дик. — Особенно если они увлекательные…

— Это потому, что природа наделила вас редким талантом. Вы умеете бросить слово здесь, два слова там — и вот уже все ваши гости в восторге, а веселье в разгаре… Я считаю, здесь вам просто нет равных!

— Ах, ну что вы! Никакого такого таланта здесь не требуется, — скромно потупив взор, ответил он. — Просто иногда я бываю дьявольски хитёр…

Таким образом, он уже трижды осмелился ей перечить!

— Прежде всего, я не выношу панибратства. Мне нравятся солидные, серьёзные люди, у которых всё — понимаете, всё! — по высшему классу. Я, конечно, знаю, что многих моих взглядов вы не разделяете, но вы должны согласиться, что в моём случае они являются признаком породы.

Опыт подсказывал Дику, что если речь зашла о породе, то спорить с Бэби бесполезно.

— Вы думаете, мне не известно, что обо мне говорят? Дескать, Бэби Уоррен носится как угорелая по всей Европе в погоне за всякой новомодной ерундой, упуская при этом главное. Но я, в отличие от своих недоброжелателей, абсолютно уверена, что имею честь принадлежать к избранному кругу тех людей, которые действительно берут от жизни всё. Среди моих знакомых — множество знаменитостей! В своей жизни я допустила лишь несколько, — войдя в раж, перекрикивала она резкий металлический звон исполнявших уже совсем другую мелодию гитарных струн, — лишь несколько по-настоящему крупных просчётов…

— Да уж, мелочиться — это не в вашем стиле, Бэби…

Уловив в его взгляде насмешку, она завела разговор о другом. Исповедуя диаметрально противоположные ценности, они в принципе не могли иметь ни общих интересов, ни общих тем. Однако что-то в ней его восхищало — должно быть, именно поэтому, провожая её до «Эксцельсиора», он наговорил ей такую кучу комплиментов, что она вся зарделась от смущения и удовольствия!

На следующий день Розмари заявила, что теперь её очередь угощать его обедом. Она потащила его в крохотную тратторию⁶⁵⁸, где прежде работавший в Штатах итальянец-хозяин собственноручно приготовил для них яичницу с беконом и вафли. По возвращении в отель Дик понял, что отсутствие между ними любви не только не охладило его желаний, а, наоборот, лишь разожгло в нём новую, гораздо более неудержимую страсть. Теперь, когда он знал, что все его попытки занять в её жизни хоть какое-то место обречены заранее, он больше не мог относиться к ней так же трепетно, как прежде. Что ж, должно быть, именно это лишённое всякой духовной основы вожделение и есть то чувство, которое имеют в виду большинство мужчин, когда говорят, что они влюблены! Как же мало общего имело это слепое, насквозь пропитанное животным эгоизмом влечение с тем необъяснимым, застилающим непроглядной тьмой всё многообразие красок мира саморастворением души, которое представляла собой его любовь к Николь! При мысли о том, что Николь может умереть, навсегда утратить рассудок или полюбить другого мужчину, у него кружилась голова и отнимались ноги.

В гостиной у Розмари сидел Никотера. Когда она, обсудив с ним последние съёмки, дала ему понять, что аудиенция окончена, он, шутки ради немного поломавшись и напоследок дерзко подмигнув всеми силами пытавшемуся изобразить равнодушие Дику, наконец ушёл. Однако как только за ним закрылась дверь, на стене в очередной раз начал надрываться злополучный телефон, и, прождав минут десять, пока Розмари поговорит, Дик понял, что начинает терять терпение.

— Идём сегодня ко мне в номер, — предложил он, и она согласилась.

Там, на просторном мягком диване, когда она, положив голову ему на колени и закрыв глаза, думала о чём-то своём, он провёл рукой по её роскошным локонам и спросил:

— А можно, я опять буду любопытен, как старая сплетница?

— Что именно тебя интересует?

— Меня интересуют твои бывшие. И не просто интересуют, а бесят!

— То есть, ты хочешь знать, как долго я была одна после тебя?

— И после, и до!

— Дик, как ты можешь?! — в ужасе прошептала она. — Пойми, «до» ничего не было! Ты стал моей первой и до сих пор остаёшься единственной любовью! А снова завести роман после нашего расставания я решилась примерно, — она призадумалась, — примерно спустя год…

— Вот как? И кто же это был?

— Да так, один юноша…

Не удовлетворившись её расплывчатым ответом, жаждавший во что бы то ни стало окончательно разрешить свои сомнения Дик перешёл в наступление.

— Ну что ж, дальше ты можешь мне ничего не рассказывать, я и так всё знаю, — начал он. — Первый твой роман закончился плачевно, и после этого был долгий перерыв. Второй оказался намного лучше, но с твоей стороны изначально отсутствовала взаимность. Третий был почти совершенство…

Начав терзать себя, он уже не мог остановиться.

— Так вот, потом у тебя случился очень долгий, серьёзный роман, который, однако, как-то сам по себе сошёл на нет. К этому времени ты уже начала опасаться, что, встретив наконец того, кто окажется действительно достоин твоей любви, ты не сможешь дать ему ничего, кроме поселившейся в твоём сердце пустоты. — На миг ему показалось, что он перенёсся в викторианскую эпоху⁶⁵⁹. — А после этого… После этого было ещё с полдюжины всяких мимолётных, мелких интрижек, которые с завидным постоянством продолжают возникать в твоей жизни и по сей день. Ну что, скажи теперь, что я ошибаюсь!

Розмари смеялась и плакала одновременно.

— Да, Дик, ты ошибаешься, — ответила она, и на лице его отразилось облегчение. — Но однажды я встречу того, кто предназначен мне судьбой. И уж его-то я сумею полюбить так сильно, что он станет моим навеки!

В этот момент раздался телефонный звонок. Услышав в ответ на своё отрывистое «Да?» голос желавшего поговорить с Розмари Никотеры и протягивая ей трубку, он закрыл ладонью микрофон и с нескрываемым раздражением спросил:

— Послушай, а ты уверена, что этот… Валентино тебе вообще сейчас нужен?

Бросив в ответ на приветствия своего коллеги пару ничего не значащих замечаний, Розмари вдруг затараторила по-итальянски так быстро, что Дик не смог разобрать ни слова.

— Все эти телефонные звонки отнимают кучу времени, — заметил он. — Уже четыре часа, а в пять я буду занят. Пусть лучше с тобой понянчится ещё синьор Никотера!

— Боже мой, Дик, что ты несёшь?!

— Неужели нельзя было ради нашего спокойствия его куда-нибудь сплавить?

— На самом деле всё гораздо сложнее, чем ты думаешь, — начала она и вдруг залилась слезами. — Ах, Дик, никогда в жизни я не любила никого так, как тебя!.. Но чего мне от тебя ждать?..

— Ты думаешь, есть смысл чего-то ждать от Никотеры?

— Это нельзя сравнивать.

«Юные ищут юных», — промелькнуло в голове у Дика.

— С какой помойки родом эта обезьяна?! — вскричал он вне себя от ревности. Менее всего на свете ему сейчас хотелось отпускать так нежданно обретённое им, наконец, счастье.

— Никотера — пока ещё мальчишка, — ответила, всхлипнув, Розмари. — Ах, Дик, тебе ли не знать, что первым мужчиной, которому я решилась отдаться, стал, как мне и хотелось, именно ты!

В ответ он протянул было к ней руки, но она, устало отстранившись, сделала шаг назад и на миг, точь-в-точь как в конце балетного адажио⁶⁶⁰, застыла, будто обессилев, в его объятиях. Глаза её были закрыты, а длинные прямые волосы свисали, как часто бывает в фильмах у юных утопленниц, почти до самого пола.

— Дик, позволь мне уйти… Знаешь, мне в жизни не было так плохо, как сегодня…

В эту минуту он казался ей голодной хищной птицей, от которой теперь, когда неоправданная ревность оказалась в нём сильнее, чем столь ценимые ею такт и понимание, ей инстинктивно хотелось спрятаться.

— Я должен знать всю правду, — сказал он.

— Хорошо, я скажу. В общем, мы с ним… Мы с ним видимся почти каждый день, и все считают нас женихом и невестой, но я… Я за него не пойду. Вот и всё… Послушай, Дик, а чего ты хотел? Разве ты намерен вести меня под венец? Или ты думаешь, что мой удел — всю жизнь отшивать таких придурков, как Коллис Клэй?

— Прошлой ночью ты была с Никотерой?

— А вот это уже не твоё дело! — воскликнула она, захлёбываясь от рыданий. — Прости, Дик, это твоё дело… Во всём мире мне по-настоящему дороги всего лишь два человека — мама и ты…

— А Никотера?

— Как знать…

Она умела говорить так загадочно, что даже самые малозначительные фразы приобретали в её устах тайный смысл.

— Ты чувствуешь ко мне то же самое, что и в Париже?

— Когда я с тобой, мне легко и спокойно. В Париже было иначе. Но разве можно передать словами то, что осталось в прошлом?..

Открыв дверцу шкафа, он достал оттуда свой выходной костюм. Зачем любить, если вся ненависть и горечь мира — теперь в его сердце?..

— Честно говоря, на Никотеру мне наплевать, — объявила вдруг Розмари, — но дело в том, что… Дело в том, что завтра утром я уезжаю со всей нашей труппой в Ливорно⁶⁶¹. Скажи мне, Дик, скажи, зачем всё это произошло? — даже не пытаясь сдерживать вновь подступивших слёз, спросила она. — Зачем мы снова встретились? Зачем то, что было лишь памятью, теперь ожило и стало болью?.. Понимаешь, у меня сейчас такое невыносимое чувство, как будто… Как будто я поссорилась с мамой!..

Когда он начал одеваться, она встала и шагнула к двери.

— А что если… А что если я сегодня никуда не пойду и останусь с тобой? Всё равно, после всего — какое уж тут веселье?..

Это была последняя попытка всё вернуть, но он, с трудом уняв своё встрепенувшееся было сердце, всё же сумел устоять.

— Я буду у себя в номере, — сказала она. — Прощай, Дик!

— Прощай…

— Не знаю, можешь ли ты себе представить, как мне тяжело… Что же, в конце концов, творится?

— Я и сам давно хочу понять…

— Но почему, почему я должна за это расплачиваться?!

— Должно быть, я — Чёрная Смерть⁶⁶², - медленно произнёс он в ответ. — С некоторых пор я приношу людям лишь страдания…

Глава 22

После обеда в баре отеля «Квиринал» было всего пять человек: разодетая в пух и прах красавица-итальянка (сидя около стойки на табурете, она настойчиво пыталась завязать разговор со скучающим барменом, который, однако, на всё её замечания устало отвечал лишь «Si… Si… Si…»⁶⁶³), худощавый сноб-египтянин, предпочитавший, несмотря на явственно читавшееся в его глазах одиночество, держаться от своей смуглолицей дамы на весьма почтительном расстоянии, и двое американцев.

В отличие от Дика, который с детства привык живо реагировать на всё, что его окружает, Коллис Клэй вот уже на протяжении целого ряда лет жил как в тумане. Мозг его, рано атрофировавшись от бездействия, утратил способность хранить в себе какие бы то ни было, даже самые яркие, впечатления. Именно поэтому первый говорил, а второй из вежливости, вполуха слушал.

После разговора с Розмари настроение у Дика было не из лучших, и он рассказывал Коллису о том, как ненавидит итальянцев. Обводя глазами зал, он, казалось, надеялся, что вот-вот кто-нибудь из местных, разобрав, о чём он толкует, вздумает затеять с ним ссору.

— Сегодня одна из ближайших родственниц моей супруги пригласила меня к себе в «Эксцельсиор» на чаепитие. В общем, приходим мы с ней и видим, что народу хоть пруд пруди, садимся за последний свободный столик, и тут, представьте себе, являются двое, смотрят, что мест больше нет, и вот один из них подходит к нам и говорит: «Господа, боюсь, что этот столик зарезервирован для княгини Орсини⁶⁶⁴». Я говорю, мол, таблички на нём не было, а он своё: я, дескать, больше чем уверен, что этот столик зарезервирован для княгини Орсини! Я даже не знал, что ему ответить!

— И что же он стал делать?

— Смылся. Честно говоря, эти итальяшки… Я их недолюбливаю! — с вызывающим видом оглядевшись вокруг, заявил Дик. — А несколько дней тому назад я всего лишь на пару минут отлучился, оставив Розмари поглядеть на выставленные в витрине модной лавки платья, а потом возвращаюсь — и что я вижу! Прямо на глазах у прохожих к моей крале пристаёт какой-то плюгавый офицерик! Расхаживает перед ней взад и вперёд, и крутит ус, и заламывает эту свою… фуражку…

— Не знаю, что вам сказать, — с минуту поразмыслив, ответил Коллис. — Мне здесь, по правде говоря, куда лучше, чем в Париже. Там ведь того и гляди какой-нибудь хлыщ норовит увести у тебя кошелёк…

Привыкнув считать жизнь источником удовольствий, он интуитивно старался избегать всего, что может эти удовольствия омрачить.

— В общем, не знаю, — повторил он. — По-моему, здесь неплохо.

Дик воскресил в своей памяти картину трёхдневной давности: вот, минуя одну за другой крошечные кондитерские и с наслаждением вдыхая аромат выставленных в витринах сладостей, они с Розмари спешат вдоль Виа Национале; вот замусоренный зловонный туннель ведёт их к знаменитым Испанским ступеням⁶⁶⁵, где у цветочных киосков можно, наконец, вдохнуть полной грудью и где стоит дом, в котором умер Китс⁶⁶⁶. А вот, наконец, и Амэрикан Экспресс⁶⁶⁷. Везде, где бы он ни бывал, в первую очередь его интересовали люди. Музеи, памятники, дворцы — всё это он запоминал с трудом, а мороз и зной, ливни и снегопады имели для него значение лишь тогда, когда на их фоне происходили те или иные события. К примеру, здесь, в Риме, дождливым октябрём он навеки распростился со своей мечтой о Розмари…

Подошедший парнишка-коридорный вручил ему сложенный вчетверо листок бумаги.

«Я окончательно решила никуда сегодня не ехать, — писала Дику та, которую он безжалостно вырвал из своего сердца. — Я у себя в номере. Завтра на рассвете мы отправляемся в Ливорно.»

— Скажите мисс Хойт, что вам не удалось меня разыскать, — сунув записку обескураженному юнцу обратно и не забыв присовокупить к ней солидную купюру, шепнул Дик и, обернувшись к Коллису, предложил ему продолжить общение в «Бонбоньери»⁶⁶⁸.

Тем временем в бар вошла, откровенно разглядывая всех присутствующих мужчин, проститутка, и они, уделив ей, как, по здешним неписаным законам, к тому обязывала их её «пикантная» профессия, малую толику внимания, удостоились её благосклонной улыбки; пройдя через опустевший вестибюль, где в складках тяжёлых тёмных штор ещё хранилась, должно быть, поныне навевающая тоску пыль викторианской эпохи, они кивнули приветствовавшему их со свойственным всем ночным слугам отчаянным подобострастием консьержу; затем, выйдя на улицу и вдохнув сырую свежесть осенней ночи, взяли такси и отправились в путь.

На тёмных улицах не было видно женщин; лишь бледные, в застёгнутых доверху чёрных пальто мужчины по двое-трое теснились у каменных стен на обочинах.

— Ах ты, Господи! — вздохнул, глядя в окно, Дик.

— Это вы о чём? — осведомился Коллис.

— Да так, вспомнил сегодняшнего проходимца… «Столик зарезервирован для княгини Орсини»! Все эти так называемые знатные римские семьи — знаете, что они на самом деле такое? Это бандиты, предки которых, захватив в эпоху упадка дворцы и храмы, сделали своим ремеслом грабёж и убийство…

— А мне здесь нравится, — по-прежнему стоял на своём Коллис. — Кстати, почему бы вам не поехать вместе со мной на скачки?

— Я не люблю скачки.

— Вообразите, все женщины там…

— Я знаю заранее, что ни одно из здешних развлечений меня не обрадует. Я люблю Францию, потому что там каждый считает себя Наполеоном. А здесь каждый считает себя Иисусом Христом…

Приехав в «Бонбоньери», они спустились в казавшееся безнадёжно хрупким по сравнению с успевшими примелькаться им дворцами и базиликами⁶⁶⁹ обитое потемневшим деревом кабаре⁶⁷⁰. Музыканты с сонными, равнодушными лицами играли танго, и по просторному залу порхали, в точности воспроизводя столь нелюбимые американцами изящные, замысловатые фигуры, около десятка пар. Официантов здесь сновало такое множество, что об обычной ресторанной суете, которой редко удаётся избежать даже если посетителей совсем мало, не было и речи. Надо всем этим действом витал, не давая его участникам погрузиться в сон, дух какого-то неопределённого, но тревожного ожидания. Казалось, вот-вот чему-то настанет конец — то ли танцам, то ли ночи, то ли вообще всему привычному миропорядку. Одним словом, каждый мало-мальски чувствительный к окружающей обстановке посетитель, переступив порог, сразу же понимал, что того, за чем он пришёл, в этих стенах ему не найти.

Не хуже прочих видел всё это и Дик. Оглядываясь по сторонам, он пытался отыскать взглядом что-нибудь такое, что дало бы возможность его уже слегка затуманенному винными парами разуму продержаться в реальном, не искажённом игрой отравленного алкоголем воображения мире ещё хотя бы час. Вскоре, однако, убедившись, что ничего подобного поблизости нет, он опять обернулся к Коллису. Поделившись с ним некоторыми из своих наблюдений и к собственному разочарованию убедившись, что попавшийся ему собеседник не только обладает короткой памятью, но и вследствие своей феноменальной тупости практически неспособен поддерживать беседу, примерно через полчаса Дик почувствовал, что ещё немного этого Коллиса — и его без того исстрадавшаяся за день душа навеки погрузится во мрак dementia praecox!

Выпив на двоих с «этим шутом» бутылку игристого итальянского вина, Дик сделался бледен и раздражителен. Подозвав к себе дирижёра оркестра, который оказался склочным и чванливым багамским негром, он буквально через пару минут затеял с ним ссору.

— Сами просили составить вам компанию…

— Скажите ещё, что я не давал вам полсотни лир⁶⁷¹!

— Давали, давали… Угомонитесь вы, наконец!

— Это вы угомонитесь! Выходит, вы получили от меня полсотни лир… А потом вы опять приходите и имеете наглость требовать, чтобы я пожаловал вам на бедность ещё…

— Но ведь вы же просили меня составить вам компанию, верно? Верно?

— Верно, но при этом я уже дал вам полсотни лир!..

— Всё, хватит с вас, успокойтесь!

В конце концов негр встал и с кислой миной отправился прочь, оставив его в ещё более мрачном, чем прежде, расположении духа. Однако уже через минуту Дик заметил, что в противоположном конце зала стоит, нежно улыбаясь ему, прекрасная девушка. Мгновение — и назойливо метельшащие в полутьме аферисты-итальянцы показались ему приветливыми, очень даже симпатичными и вполне добропорядочными жителями одной из красивейших европейских столиц! Девушка была совсем ещё юная англичанка, с золотистыми волосами, правильными чертами лица и розовым, свидетельствовавшим об отменном здоровье румянцем. Вся невинная прелесть её призывного взгляда указывала на то, что даже предаваясь плотским утехам она не позабудет главного: любовь — это прежде всего единение душ…

— Ух ты, доктор Дайвер! — оживился, тоже заметив её улыбку, Коллис. — Или я ничего не смыслю в бабах, или вам сегодня чертовски повезло!

Поднявшись со своего места, Дик через весь зал заторопился к ней.

— Добрый вечер, мисс! Позвольте пригласить вас на танец…

Являвшийся её спутником седовласый англичанин робко пробормотал, что в скором времени намерен ехать к себе в отель, и он, моментально отрезвев от волнения, повёл красавицу танцевать. Казалось, в ней воплотилось всё лучшее, чем славится Англия. Вслушиваясь в её чистый, звонкий голосок, Дик думал о спокойствии со всех сторон окружённых морем лесов и полей, а в ту минуту, когда он, желая насладиться зрелищем её дивной красоты, слегка отстранился и принялся нести обычную в подобных случаях чушь, его же собственные слова так его растрогали, что он чуть было не разрыдался! Она обещала пересесть за их столик как только дядя Роберт уедет. Тем временем танец подошёл к концу, и англичанин, видя, что они возвращаются к его столику, встретил их сдержанной, но одобрительной улыбкой.

Вновь присоединившись к Коллису, Дик велел принести ещё одну бутылку игристого.

— Она напоминает мне какую-то актрису, — сказал он, наполняя бокалы. — Никак не вспомню, что это был за фильм… И чего она там мешкает? — добавил он, бросив через плечо нетерпеливый взгляд.

— Сниматься в фильмах — это, должно быть, здорово, — мечтательным голосом ответил ему Коллис. — У меня вот, к примеру, батя занимается в Бирмингеме672 бизнесом, и все хотят, чтобы я, как говорится, пошёл по его стопам… Но меня это, знаете ли, не прельщает. Он сам лет двадцать протирал штаны в конторе…

В его словах Дик усмотрел протест против калечащего судьбы материализма.

— Считаете себя для этого слишком утончённой натурой? — осведомился он.

— Да нет, что вы, не в этом дело!..

— А вы не врите, ладно?

— Послушайте, с какой стати вы смеете утверждать, что я вру?! Вы-то сами, кажется, доктор, верно? Вот и открывайте практику, раз вы так обожаете трудиться! Больных всюду, что ли, мало…

Одним словом, между ними чуть было не вспыхнула ссора, но, поскольку оба к этому времени были уже беспросветно пьяны, через минуту всё само собой забылось. Когда Коллис засобирался в отель, они обменялись рукопожатиями, как лучшие друзья.

— И всё же настоятельно рекомендую вам ещё раз всё хорошенько обдумать, — с видом мудрого наставника сказал на прощанье Дик.

— Обдумать — что? — озадаченно спросил Коллис.

— Уж мы с вами знаем — что…

Вне всякого сомнения, немало успевший повидать на своём веку доктор Дайвер имел в виду тот добрый дружеский совет, который он, как ему представлялось, дал Коллису относительно наиболее выгодного размещения отцовских акций.

Как только приземистую фигуру Коллиса Клэя поглотила непроглядная тьма, Дик в гордом одиночестве прикончил бутылку и снова пригласил на танец столь любезную его сердцу юную англичанку. Грациозно, как ему казалось, импровизируя под непрерывно сменяющие друг друга мотивы, он с огромным трудом принуждал свои онемевшие руки и ноги выделывать невиданные, одно замысловатее другого, па. Но увы, в самый разгар веселья произошло нечто непредвиденное! Музыка ни с того ни с сего вдруг смолкла, а его партнерша загадочным образом испарилась.

— Простите, вы случайно её не видели?

— Кого?

— Её. Ту девушку, с которой я танцевал. По-о-нимаете, она… Она и-и-ис-счезла… Но я чувствую, что она где-то здесь!

— Вы что, рехнулись? Это женский туалет!!!

В раздумье Дик облокотился на стойку. Заметив около себя парочку респектабельного вида джентльменов, он хотел было, завязав с ними приятное знакомство, в непринуждённой дружеской беседе как бы между прочим открыть им глаза на кровавое прошлое Рима вообще и считающихся здесь почтенными семейств Колонна⁶⁷³ и Гаэтани⁶⁷⁴ в частности, но с чего начать, он не знал, а потому, усомнившись, готовы ли они выслушать горькую правду, передумал. Когда же выстроенные в ряд на табачном прилавке причудливые фарфоровые статуэтки вдруг с оглушительным звоном посыпались на пол, и окружающие, сбежавшись, подняли, крик, он, догадавшись, что виной всему его собственная неосторожность, отправился обратно в кабаре и заказал там себе чашку крепкого кофе. Теперь, когда Коллис уехал, а прекрасная англичанка куда-то запропастилась, единственное, что ему оставалось — это вернуться к себе в отель и с тяжёлым сердцем завалиться спать. Оплатив счёт, он надёл пальто, шляпу и вышел на улицу.

Грязная дождевая вода сочилась между камнями булыжной мостовой и, переполняя бесчисленные лужи, неудержимым потоком неслась по канавам. С Кампаньи⁶⁷⁵ тянуло доставшимися здешним жителям в наследство от великих цивилизаций прошлого и теперь почти каждое утро отравлявшими воздух зловонными болотистыми испарениями. Не успел он закрыть за собой дверь, как его тут же окружила четвёрка черномазых, с алчно бегающими маленькими глазками таксистов. Один из них нагло лез Дику в лицо, и тот вынужден был с силой его оттолкнуть.

— Quanto⁶⁷⁶ до отеля «Квиринал»?

— Cento lire⁶⁷⁷.

Шесть долларов. Покачав головой, он сказал, что готов заплатить тридцать лир, то есть в два раза больше, чем составляет обычная дневная плата, но они лишь все как один пожали плечами и отвернулись.

— Trente-cinque lire e mancie⁶⁷⁸, - тоном, не допускающим возражений, заявил Дик.

— Cento lire.

— Послушайте, неужели я должен платить вам cento lire, чтобы проехать каких-то несчастных полмили⁶⁷⁹?! — в сердцах перейдя на родной язык, поразился Дик. — В общем, всё, сорока с вас хватит!

— О нет!

Валясь с ног от усталости, он открыл дверцу одного из такси и решительно уселся на переднее сиденье.

— Отель «Квиринал»! — сказал он упрямо не желавшему приступать к своим обязанностям таксисту. — Ну давай, приятель, не ломайся! Сделай лицо попроще — и в добрый путь!

— Ах, нет!

Поняв, что все уговоры бесполезны и выйдя из машины, Дик заметил, что совсем неподалёку зарвавшихся таксистов отчаянно пытается вразумить другой, почти сразу же после него покинувший «Бонбоньери» посетитель. Поругавшись с ними, этот бедняга подошёл к Дику и принялся на свой лад втолковывать ему, почему «эти жлобы» заломили такую непомерно высокую цену. Увы, последствия его легкомысленного поведения были плачевны! Буквально спустя минуту один из расслышавших его оскорбительные слова таксистов, подбежав и начав размахивать руками прямо у Дика перед носом, рухнул, сражённый его мастерским ударом, наземь.

— Я должен срочно ехать в отель «Квиринал»!..

— Они хотеть сто лир, — перевёл его товарищ по несчастью.

— Это я уже понял. Так и быть, соглашусь на пятьдесят. Да отвяжись ты, скотина! — последнее восклицание было адресовано в третий раз умудрившемуся вывести Дика из себя назойливому таксисту. В ответ наглец смерил его презрительным взглядом и, недолго думая, плюнул ему в лицо.

Не в силах более сдерживать накопившуюся в течение последних дней злобу, Дик предпочёл выплеснуть её именно так, как велел многовековой обычай его родной земли. Он сделал шаг вперёд и молча влепил этому нахалу пощёчину!

Сбежавшиеся таксисты начали, размахивая руками, наперебой выкрикивать угрозы. Однако, подступиться к Дику им удалось не сразу: стоя спиной к стене и с презрительной ухмылкой на мертвенно-бледном лице пусть и неуклюже, но всякий раз успешно отражая удары, он сумел некоторое время продержаться. Минут пять продолжалась под окнами «Бонбоньери» эта странная, состоявшая из потешных, как в театре, наскоков и лишь кажущихся сокрушительными ударов потасовка. Затем Дик пошатнулся и упал. Чувствуя, что не обошлось без травмы, он тем не менее смог встать. Настойчиво вырываясь из чьих-то цепких рук, он продолжал барахтаться. И вдруг его отпустили; стоя в полуобморочном состоянии у стены, он услышал около себя какой-то новый, совершенно незнакомый, чем-то возмущавшийся и что-то кому-то доказывавший голос. Дрожа и задыхаясь от бешенства и унижения, прекрасно зная, что преимущество отнюдь не на его стороне, он тем не менее даже на миг не позволил себе усомниться в собственной правоте.

Уладить спор все вместе отправились в полицейский участок. Один сердобольный прохожий поднял с земли и вручил Дику его шляпу, другой платком отёр с его лица кровь, третий взял его под руку, и в сопровождении целого сонма участников и зрителей разыгравшейся драмы он поковылял, держась за плечо презренного итальяшки и прихрамывая, на соседнюю улицу — туда, где в нетопленом полупустом флигеле при тусклом свете одной-единственной лампочки скучали, слоняясь из угла в угол, хмурые carabinieri⁶⁸⁰.

За уставленным пепельницами дощатым столом на перевёрнутом табурете восседал, как на троне, капитан. Тот самый, добровольно взявший на себя роль поборника справедливости и оттащивший от Дика разъярённых таксистов человек принялся обстоятельно излагать этому чванливому стражу порядка суть дела. Говорил он долго и в основном по- итальянски, время от времени указывая то на «потерпевшего», то на ежеминутно прерывавших его речь потоком площадной брани таксистов. Спустя полчаса капитан начал нетерпеливо кивать. Вот он поднял руку, и многоглавое, словно гидра, «обвинение»⁶⁸¹, выбросив напоследок ещё одну порцию яда, наконец, утихло. Тогда он обернулся к Дику:

— Гавариш Italiano⁶⁸²? — спросил он у него.

— Нет.

— Гавариш Français⁶⁸³?

— Oui⁶⁸⁴, - вмиг повеселев, ответил он.

— Alors. Ecoute. Va au Quirinal. Espèce d’endormi. Ecoute: vous êtes saoûl. Payez ce que le chauffeur demande. Comprenez-vous?⁶⁸⁵

Дик покачал головой.

— Non, je ne veux pas.⁶⁸⁶

— Чаво?

— Je paierai quarante lires. C’est bien assez.⁶⁸⁷

— Ecoute! — в бешенстве закричал тогда, вскочив с места, капитан. — Vous êtes saoûl. Vous avez battu le chauffeur. Comme ci, comme ça. — В подтверждение своих слов он возбуждённо размахивал то правой, то левой рукой. — C’est bon que je vous donne la liberté. Payez ce qu’il a dit — cento lire. Va au Quirinal.⁶⁸⁸

Вместо ответа Дик лишь заскрежетал зубами.

— Хорошо, я пойду, — чуть слышно прохрипел он через минуту и с видом оскорблённого достоинства сделал шаг к двери. Но вдруг на глаза ему попалась хитрая ухмыляющаяся рожа того типа, который его сюда привёл. — Да, я пойду, — выкрикнул он, — но прежде… Но прежде я должен проучить вот этого молокососа!

С этими словами он, не обращая внимания на открывших от изумления рты carabinieri, бросился к своему дерзкому недругу и нанёс ему левой рукой сокрушительный удар в челюсть. Тот сперва стал медленно оседать, а потом вдруг разом свалился на пол.

Ещё мгновение Дик стоял над ним, упиваясь своей кровавой победой. Но прежде, чем в его сердце успели закрасться первые сомнения, мир рухнул: поваленный на пол безжалостными ударами дубинок, теперь он мог лишь стонать и корчиться под ни на секунду не прекращавшимся градом колотивших его кулаков и сапог. Через несколько секунд он почувствовал, как сломался, будто деревянная щепка, его нос и на мгновение выпрыгнули из орбит, а затем встали на место, словно закреплённые на пружинах, глаза. Вот под ударом чьего-то пудового ботинка треснуло ребро. В тот же миг он потерял сознание, а очнувшись, понял, что сидит в наручниках на стуле. Машинально пытаясь освободиться, он заметил около себя всё того же попавшегося ему было под горячую руку переодетого в штатское лейтенанта: то и дело промокая платком свою сломанную челюсть, паршивец поминутно подносил его к глазам и проверял, есть ли на нём кровь. Подойдя к Дику, он встал поудобнее, занёс руку и одним ударом повалил его на снова на пол.

Затем неподвижно лежащего доктора Дайвера окатили из ведра холодной водой. Чувствуя, что теперь мерзавцы волокут его куда-то за ноги по вымощенному каменными плитами коридору, он осторожно открыл один глаз и, разглядев сквозь застивший ему мир кровавый туман на бледном от ужаса лице одного из таксистов что-то похожее на жалость, чуть слышно простонал:

— Умоляю вас, поезжайте… Поезжайте в отель «Эксцельсиор» и найдите там… найдите там мисс Уоррен! Две сотни лир… Мисс Уоррен… Duo centi lire!⁶⁸⁹ Ах вы, Господи, сволочи…

Тем временем бравые блюстители порядка, не обращая внимания на эти слова, тащили его, задыхающегося и всхлипывающего, дальше. Плывшие перед его глазами багровые круги как-то разом вдруг превратились в одну сплошную чёрную пелену, и сквозь неё он с трудом различал выложенные бесформенными серыми камнями стены. Наконец, carabinieri втащили его в крохотную камеру, швырнули на пол и, лязгнув тяжёлым замком, ушли. Прислушавшись, Дик понял, что находится здесь совершенно один.

Глава 23

Тем временем в «Эксцельсиоре» Бэби Уоррен до часу ночи читала, лёжа в постели, один из «римских» романов Мэриона Кроуфорда⁶⁹⁰. Творение это имело столь же мало общего с прошлым, сколь и с настоящим, поэтому в пять минут второго она, явно пресытившись чтением, решительно захлопнула лежавший у неё на подушке увесистый том и, подойдя к окну, выглянула на улицу. Напротив отеля вальяжно расхаживали взад-вперёд двое выряженных в нелепые широченные плащи, которые всякий раз на поворотах раздувались, словно паруса, от ветра, и уморительные, как у цирковых арлекинов, треуголки carabinieri. Глядя на них, она вспомнила не сводившего с неё глаз сегодня за ланчем гвардейского офицера. В нем чувствовалось ленивое высокомерие живущего среди пигмеев великана — высокомерие, проистекающее исключительно из непоколебимой уверенности в том, что обладая своим единственным достоинством — исполинским ростом, он будет оставаться в их презренной стране повелителем столько, сколько захочет! Подойди этот красавец к ней и скажи «Идёмте ко мне в номер», она, скорее всего, с готовностью и не задавая вопросов за ним бы последовала. Во всяком случае, так ей здесь, вдали от привычного круга лондонских друзей и знакомых, казалось.

От офицера её мысли вернулись вновь к мерившим шагами безлюдную улицу carabinieri, затем она, уже поминутно зевая, почему-то вспомнила Дика и, погасив свет, легла.

Ближе к четырём её разбудил настойчивый стук в дверь.

— Да… Кто там?

— Это консьерж, мадам.

Набросив халат, заспанная Бэби нехотя открыла.

— Мадам, ваш друг по фамилии Дивьер попал в беду! У него вышли неприятности с полицией, и его… В общем, его посадили в тюрьму. Он поручил разыскать вас одному таксисту, который, кстати, утверждает, что вы должны заплатить ему по просьбе вашего друга двести лир…

После этих слов он, не зная, как Бэби будет реагировать, бросил на неё вопросительный взгляд и, переведя дух, добавил:

— Этот человек говорит, что состояние месье Дивьера внушает серьёзные опасения… В полиции он был жестоко избит, и у него целый ряд серьёзных травм…

— Я сейчас же бегу!

Под оглушительный аккомпанемент ударов собственного почуявшего беду сердца Бэби наскоро оделась и уже через десять минут спустилась лифтом в тёмный вестибюль. Сообщивший о случившемся таксист по получении двухсот лир счёл за благо молча удалиться, и консьерж по просьбе исполненной решимости ехать в участок мисс Уоррен срочно вызвал другого. Глядя, как рассеивается за окнами автомобиля ночная тьма, привыкшая вставать ближе к полудню Бэби вскоре поняла, что это новое, странное ощущение, как будто она застряла на полпути между днём и ночью, действует ей на нервы. Ей вдруг захотелось, чтобы поскорее наступил день, и порой, когда впереди белела полоса пустынного шоссе, ей казалось, что он вот-вот настанет; но всякий раз, когда таксисту приходилось тормозить, у неё возникало такое чувство, как будто время вообще остановилось. И лишь беснующийся в переулках ветер разделял, должно быть, её нетерпение… Но вот за окном промелькнула тень огромного, выбрасывающего высоко в воздух мощные струи воды фонтана, и машина свернула в узкую, сплошь состоящую из причудливых зигзагов аллею. Теперь они мчались так быстро, что проносившиеся мимо дома и деревья на бесчисленных поворотах превращались в один сплошной поток разноцветных пятен. Наконец, с грохотом и тряской проехав по булыжной мостовой, автомобиль резко затормозил у входа в весьма мрачное на вид здание, по обе стороны которого на фоне поросших ярко-зелёным мхом и блестящих от дождя стен издалека были заметны две тёмно-серые, заметно обветшалые караульные будки. Вдруг откуда-то изнутри, из тёмных, на миг показавшихся ей зловонными внутренностями разъярённого чудовища коридоров в открытую дверь донёсся истошный, надрывный крик:

— Кто-нибудь здесь говорит по-английски?! Кто-нибудь здесь говорит по-английски?! Кто-нибудь здесь… Ах ты, Господи, вшивые вы неучи!..

Это был голос Дика. Когда он стих, она услышала отчаянный стук в стену. Затем крик повторился:

— Кто-нибудь здесь говорит по-английски?! Кто-нибудь здесь…

Спеша на его голос, Бэби ворвалась в здание и оттуда через чёрный ход выскочила на внутренний двор. Метнувшись сначала в одну, затем в другую сторону, она поняла, что источником звука является небольшой флигель. Двое сидевших внутри него carabinieri при виде её вскочили, но она, решительно оттолкнув их прочь, бросилась туда, где в потёмках виднелась дверь камеры.

— Боже мой, Дик! — в ужасе завопила она. — Что с вами стряслось?!

— Эти сволочи, Бэби! — прокричал он в ответ. — Они выбили мне глаз… Они надели на меня наручники и били, проклятые подонки…

Бросившись к неподвижно стоявшим carabinieri, Бэби метнула на них испепеляющий взгляд.

— Вы что с ним сделали?! — прорычала она так свирепо, что при виде её перекошенного лица они испуганно отшатнулись.

— Non capisco inglese⁶⁹¹.

Тогда она высказала им всё по-французски. Её дикая, не ведающая преград ярость, казалось, закрыла от них, словно грозовая туча, весь мир и вот-вот готова была обрушить на их головы громы и молнии!

— Вы просто обязаны немедленно принять меры! — сурово произнесла в заключение своей речи Бэби.

— Но мадам, мы не можем принять никаких мер не получив приказа, — втянув голову в плечи и стуча зубами от бившей его мелкой дрожи, слабо возразил один из них.

— Bene. Be-e-ne! Bene!⁶⁹²

И взбешённая Бэби обрушила на них ещё один поток отборной брани. В конце концов она довела их до такого состояния, что они, вытирая платками лившийся с них градом пот и переглядываясь между собой с таким видом, как будто заподозрили во всём этом деле некую чудовищную ошибку, чуть было не на коленях вымаливали у неё прощение за то, что не могут ей помочь! Вновь подойдя к двери камеры, охваченная инстинктивным стремлением быть поближе к Дику и передать ему часть своей несгибаемой воли к победе Бэби вцепилась обеими руками в холодный, словно глыба льда, ржавый замок и прокричала:

— Дик! Я еду в посольство! Я скоро вернусь!

И, бросив на по-прежнему стоявших в полном замешательстве carabinieri последний исполненный пламенного гнева взгляд, она выбежала прочь.

Когда, разглядев, наконец, у себя над головой заветные пурпурные полосы⁶⁹³и отпустив по его собственной просьбе измученного всей этой бешеной гонкой таксиста, Бэби взбежала по ступенькам и принялась жать на кнопку звонка, было ещё темно. Прежде, чем дверь, наконец, открылась, считавшей себя всемогущей представительнице рода Уорренов пришлось позвонить трижды! На пороге выросла грузная фигура сонного швейцара.

— Мне необходимо срочно переговорить с кем-нибудь из сотрудников, — в тот же миг не без тайной радости разглядев в нём англичанина, сказала она. — С кем угодно — но сию же минуту!

— Но мадам, все ещё спят… Мы открываемся в девять…

— Нет-нет, вы не поняли, — торопливо махнув рукой, ответила Бэби. — Здесь дорога каждая минута. Один человек… американский подданный… был жестоко избит здешней полицией! Он находится в тюрьме…

— Да поймите же, все ещё спят! В девять часов…

— Но я не могу ждать! По их милости он лишился глаза! Этот человек… Супруг моей сестры… Я только что была в участке. Они отказываются его отпускать! Неужели вам непонятно, что требуются срочные меры?! Послушайте, у вас с мозгами всё в порядке? Чего вы уставились на меня, как идиот?

— Простите, но в данный момент я ничем не могу вам помочь. Все ещё спят…

— Так пойдите и вытащите кого-нибудь из постели, вы, остолоп! — в ярости схватив его за плечи и стукнув головой о дверной косяк, завопила Бэби. — Это вопрос жизни и смерти! Если вы сейчас же не пойдёте и кого-нибудь не разбудите, можете считать, что вы уже покойник! Я…

— Кто давал вам право распускать руки?!

В этот момент из сумрачных глубин вестибюля послышался чей-то усталый, с гротонским акцентом⁶⁹⁴, бас:

— Кто это к нам в такую рань?

— Какая-то дама, сэр, — с видимым облегчением на лице ответил бедняга. — Она угрожала мне физической расправой…

Обернувшись туда, откуда доносился голос, швейцар на мгновение выпустил Бэби из виду, и она, моментально этим воспользовавшись, проскочила вовнутрь здания. На лестнице стоял, завернувшись в расшитый персидский халат, заспанный юноша. Бэби тотчас же бросился в глаза чудовищный ядовито-розовый цвет его лица, неестественно яркий и при этом совершенно безжизненный. Кроме того, рот у него на расстоянии казался завязанным белой тряпкой. Увидев Бэби, юноша поспешно отступил в тень.

— Ну, и что за переполох? — вяло поинтересовался он.

Начав вводить его в курс дела и от волнения всё ближе подступаясь к лестнице, она вскоре разглядела, что показавшийся ей издалека тряпкой предмет в действительности представляет собой не что иное как самый обыкновенный наусник⁶⁹⁵ и что лицо её собеседника покрыто толстым слоем кольдкрема⁶⁹⁶, чем, собственно, и объяснялся его странный, повергший было её в безотчётный ужас цвет. Тем не менее, вся эта жутковатая «экипировка» как нельзя лучше соответствовала ни свет ни заря ворвавшемуся в размеренную жизнь Бэби кошмару.

— Неужели я должна вам объяснять, что в подобной ситуации прийти на помощь — это ваша прямая обязанность?! — не увидев на его лице энтузиазма, возмущённо воскликнула она в заключение своей речи. — Вы должны бросить всё и ехать вместе со мной в участок! Наш с вами долг — сейчас же освободить этого подвергшегося несправедливым гонениям здешних властей человека!

— Признаться, дельце не из приятных, — заметил юноша.

— Да, — уже примирительным тоном согласилась Бэби. — И что?

— Понимаете, драка с полицией… — начал он, и в его голосе ей послышались предательские нотки страха за собственную шкуру. — В любом случае, до девяти часов что-либо предпринимать нет смысла.

— До девяти часов! — возмущённо повторила она. — Послушайте, неужели у вас хватит совести сидеть сложа руки?! По крайней мере, ведь можем же мы с вами сейчас поехать в участок и проследить, чтобы ему не нанесли новых увечий?!

— Ничего подобного нам делать не разрешается. Вопросы такого рода относятся к компетенции консульства. А оно тоже открывается в девять…

При виде его кажущегося из-за наусника лишённым всяких эмоций лица Бэби вновь охватила ярость.

— Да сколько же раз вам повторять, что сидеть и ждать до девяти я не могу?! В участке я узнала, что эти изверги выбили ему глаз! У него ряд серьёзных травм… Ему необходима медицинская помощь! Я просто немедленно должна его увидеть! — И, зная, что её слёзы подействуют на него лучше всяких слов, она позволила себе потерять самообладание и, не выдержав накала собственных эмоций, разрыдалась. — Сделайте же что-нибудь, умоляю!.. Ведь спасать попавших в беду американцев — это ваша работа…

Однако он, этот кичливый молокосос с восточного побережья Соединённых Штатов, оказался для неё непробиваем! Покачав головой в знак сожаления о том, что такая респектабельная дама всё никак не может понять, о чём он ей толкует, он лишь плотнее запахнул свой халат и спустился на несколько ступенек ниже.

— Запишите для этой леди адрес консульства, — сказал он, обращаясь к швейцару. — Да, и разыщите также для неё адрес и номер телефона доктора Колаццо. — Затем с лицом охваченного праведным гневом Христа он обратился к Бэби: — Итак, мадам, да будет вам известно, что функцией дипломатического корпуса является представительство высших государственных органов Соединённых Штатов Америки перед высшими государственными органами Республики Италия. Защитой прав отдельных граждан мы занимаемся лишь при наличии соответствующего поручения Госдепартамента⁶⁹⁷. Человек, за которого вы ходатайствуете, нарушил законы страны своего пребывания и вследствие этого был арестован. Любого итальянца, совершившего нечто подобное, скажем, в Нью-Йорке, постигла бы та же участь! Единственным органом, который может освободить вашего подопечного, является итальянский суд. В случае если по факту избиения будет открыто судебное производство, вы можете рассчитывать на юридическую и иную помощь консульства, которое как раз и занимается на постоянной основе защитой прав американцев. А оно, повторяю, открывается в девять. Поверьте, мадам, будь этот человек мне родным братом, я всё равно ничего не смог бы для него сделать…

— Вы можете позвонить в консульство? — перебила его Бэби.

— Пытаться оказывать на его сотрудников давление мы не имеем права. Как только в девять часов приедет консул…

— Может быть, вы хотя бы скажете мне, где он живёт?

— Нет, — после минутного колебания покачал головой он. — Вот, прошу вас, — и, взяв из рук швейцара записку, он протянул её Бэби. — А сейчас извините, мадам, но…

Он проводил её до выхода, и на его пронзительно- розовое, изуродованное закреплённой под носом полотняной повязкой лицо упал багровый отсвет тусклой осенней зари. В следующее мгновение хлопнула дверь, и Бэби, не пробыв в посольстве и более десяти минут, вновь стояла на его мраморном крыльце одна.

Площадь перед парадным входом была пуста. Лишь какой-то старик, вооружившись метлой, сметал со ступеней окурки. Уже через минуту поймав такси, Бэби отправилась в консульство. Там, однако, никого, кроме трёх отчаянно драивших лестницу оборванок-уборщиц, не было. Она попыталась было выяснить у них домашний адрес консула, но объясниться с ними по-итальянски ей не удалось. Тогда, будучи не в силах совладать с вдруг накатившим на неё страхом, она выбежала на улицу и велела таксисту везти её обратно в участок. Где находится сей оплот правопорядка, он не знал, но с помощью слов semper dritte, dextra и sinestra⁶⁹⁸ Бэби всё же удалось растолковать ему, куда ехать. Оказавшись в нужном районе, она отпустила такси и принялась кружить по уже знакомому ей лабиринту зигзагообразных аллей. Однако, решительно все перекрёстки и дома были на одно лицо! Наконец, в очередной раз выбежав из какого-то закоулка на Испанские ступени, она заметила вдали огромную вывеску офиса компании «Амэрикан Экспресс». При виде слова «Амэрикан» она готова была кричать от радости! В одном из окон горел свет, и Бэби, тотчас же перейдя на другую сторону улицы, дёрнула дверь. Офис, однако, был ещё закрыт, и она услышала, как висевшие где-то в его вестибюле часы пробили семь. Тогда она вспомнила о Коллисе Клэе.

С трудом воскресив в памяти название пару раз виденного ею недалеко от «Эксцельсиора»⁶⁹⁹ замшелого, будто на скорую руку перестроенного из чьего-то опустевшего особняка, сплошь обитого внутри алеющим в окнах плюшем и потому, должно быть, нестерпимо душного отеля, она снова поймала такси и отправилась в путь. Старая злая тётка- администратор сперва ей нагрубила, дескать, беспокоить мистера Клэя не велено, и пускать её одну к нему в номер категорически отказалась. Затем, однако, поверив, наконец, что Бэби не является его любовницей, она смягчилась и даже вызвалась её проводить.

Коллис Клэй храпел в чём мать родила на кровати. Вернувшись вчера, что называется, на бровях, при появлении Бэби он проснулся с большим трудом, а потому и наготу свою постыдную осознал не сразу. Эту досадную оплошность он почёл за благо загладить проявлением исключительной застенчивости: едва опомнившись, схватил в охапку свою одежду и поспешно ретировался в ванную.

— Тьфу ты, ёлки зелёные, надо же было… Надо же было… так опозориться… перед бабёнкой! — бормотал он себе под нос, натягивая брюки.

Как только Коллис вышел, они с Бэби, наведя по телефону справки относительно точного месторасположения полицейского участка, незамедлительно отправились в путь.

Прибыв на место, они обнаружили, что дверь тюремной камеры по приказу капитана была открыта, и Дика выволокли в караульную. Там двое carabinieri усадили его на стул, кое-как стёрли с его лица пятна крови, отряхнули с его костюма пыль и, виновато опустив глаза, нахлобучили ему на голову шляпу.

Бэби, затаив дыхание, стояла в дверях.

— С вами пока останется здесь мистер Клэй, — сказала она ему, тщетно пытаясь унять бившую её дрожь. — Я же немедленно еду за доктором и к консулу.

— Ладно, Бэби.

— А вы просто ждите и ни о чём не беспокойтесь.

— Ладно, Бэби.

— Я скоро вернусь.

Когда она приехала в консульство, было уже восемь, и ей разрешили ждать в приёмной. Ближе к девяти прибыл, как и было обещано, консул, после чего Бэби, рыдая от усталости и бессильной злобы, изложила ему суть своего дела. Выслушав её, консул нахмурился. Обронив пару слов о том, как опасно ввязываться, находясь за границей, во всякие подозрительные авантюры, он сослался на крайнюю занятость и пообещал уделить внимание её вопросу чуть позже. По-видимому, более всего на свете его беспокоило то, что настырная посетительница может, наплевав на условности, прорваться к нему вне очереди.

— Думаю, вам лучше подождать меня в коридоре, — несколько раз повторил он, и Бэби с ужасом прочла в его подслеповатых старческих глазах одно-единственное желание: любой ценой не оказаться в центре готового разгореться скандала.

Чтобы скоротать время и хотя бы немного успокоиться, она позвонила врачу. Продиктовав ему адрес участка, Бэби решила понаблюдать, что консул станет делать дальше. Вскоре здание было битком набито посетителями, и некоторые из них удостоились чести быть допущенными в высокий кабинет. Примерно через полчаса Бэби, улучив момент, когда очередной «счастливчик» вышел, оттолкнула стоявшего на пороге секретаря и взяла заветную дверь штурмом.

— Послушайте, а вам не кажется, что это просто издевательство?! Ваш соотечественник, чьи права вы обязаны здесь защищать, избит до полусмерти и брошен в тюрьму, а вы не изволите пошевелить даже пальцем, чтобы его спасти!

— Подождите, миссис…

— Я и так здесь жду уже битый час. Немедленно бросайте к чёртовой матери эти ваши бумажки и едемте со мной!

— Куда?!

— В участок! Неужели вам до сих пор непонятно, что мы должны немедленно его оттуда вызволить?!

— Но миссис…

— В Соединённых Штатах мы люди далеко не последние, — заявила Бэби, и у рта её обозначились жёсткие складки. — Если бы наша семья не опасалась огласки, мы могли бы с лёгкостью… В общем, я позабочусь, чтобы о вашей преступной бездеятельности как можно скорее узнали в соответствующих органах. Будь мой зять британским подданным, он давно уже вышел бы на свободу! Но вы, похоже, так боитесь здешней полиции, что вообще забыли, зачем здесь сидите!

— Позвольте, миссис…

— А теперь быстро надели шляпу и марш за мной!

Услышав о шляпе, консул не на шутку встревожился. Пытаясь скрыть охватившее его волнение, он принялся протирать очки и копаться в бумагах. Но всё было тщетно! Ибо прямо перед ним стояла, меча громы и молнии, гордая дочь великого американского народа! Та слепая, сметающая всё на своём пути сила, которая, расшатав моральные устои многомиллионной нации, чуть было не погребла могущественнейшую страну земного шара под завалами грязных пелёнок, оказалась престарелому консулу не по зубам. Сняв телефонную трубку, он принялся набирать номер вице-консула. Бэби молча возликовала.

Сидя в караульной, Дик наслаждался лучами щедрого утреннего солнца. Рядом с ним скучал, придвинув себе стул, Коллис, а чуть поодаль прохаживались взад-вперёд двое carabinieri. Все вчетвером они ждали, что вот-вот произойдёт что-то невероятное. Своим единственным зрячим глазом Дик пытался поймать в поле зрения тех, кто его искалечил. Это были простые, оба с характерно укороченной верхней губой, тосканские⁷⁰⁰ крестьяне. Даже не верилось, что такие кроткие, молчаливые парни вообще могут кого- то избить! В конце концов Дик настолько освоился, что велел одному из них принести себе стакан пива.

Слегка захмелев, он не замедлил усмотреть в произошедшем повод для самоиронии. Пытаясь понять, что же стало первопричиной постигшего доктора Дайвера несчастья, Коллис стал было грешить на прекрасную англичанку, но Дик уверял, что она исчезла задолго до того как всё это случилось. По зрелом размышлении Коллис с ним согласился. Бедняга никак не мог отделаться от навязчивой мысли о том, что мисс Уоррен видела его нагишом в постели.

Бушевавшая в душе у Дика буря мало-помалу стихла, и теперь, восседая со стаканом в руке посреди пыльной, засиженной мухами комнаты, он впервые в жизни наслаждался полной, безоговорочной свободой. То, что произошло с ним, настолько не вписывалось в рамки обыденности, что всё остальное после этого просто не имело смысла. Чисто теоретически идеальным для него решением было бы раз и навсегда вычеркнуть прошедшую ночь из собственной жизни. Но, поскольку сделать это ему было не под силу, его положение можно было с уверенностью считать безнадёжным. Дик знал, что никогда уже не будет таким, как прежде, и в нынешнем его зыбком, подвешенном состоянии ему рисовались самые разнообразные, одна причудливее другой, картины того, каким окажется его новое, вот-вот готовое возникнуть их хаоса эмоций «я». То, что произошло, было чистейшим форс-мажором⁷⁰¹. Воспринять крах собственной личности как отправную точку для духовного роста ни один взращённый на традиционных западных ценностях индивид не способен. Простить своих обидчиков для него значит принять их в свою душу, то есть полностью себя с ними отождествить, что само по себе абсурдно…

Когда Коллис заикнулся о справедливом возмездии, Дик лишь молча покачал головой. В этот момент дверь вдруг распахнулась, и в караульную ворвался, внеся с собой шум, гам и суету, молодой, весь с иголочки, с начищенными до блеска пуговицами, одним словом, исполненный решимости перевоспитывать человечество лейтенант. Подбежав к вставшим перед ним навытяжку carabinieri и выхватив у одного из них пустую бутылку, он обрушил на своих оболтусов-подчинённых поток ругательств. Собственную реформу итальянской полиции он, по-видимому, решил начать, как и повелевал воспринятый им модный прагматизм⁷⁰², из торжественного выдворения за пределы участка злополучной посудины! Дик посмотрел на Коллиса и разразился смехом.

Вскоре к ним присоединился вице-консул — ещё совсем молодой, но уже согбенный и близорукий от непрерывного бумагомарания человек по фамилии Суонсон. Все вместе они отправились туда, где изувеченный полицией Дик должен был предстать перед продажной итальянской Фемидой⁷⁰³. Коллис и Суонсон поддерживали его под руки, а carabinieri неотступно следовали сзади. Сквозь редеющую утреннюю мглу тусклым жёлтым пятном проглядывало солнце, на площадях и под аркадами уже толпилось множество людей, и Дик, пряча под широкополой шляпой своё изуродованное лицо, с таким нетерпением стремился, как можно было предположить, навстречу правосудию, что все остальные за ним едва успевали. Наконец, один из коротышек-carabinieri, с трудом догнав его, начал громко выражать своё недовольство. К счастью, Суонсон всё мигом уладил.

— Опозорил я вас, правда? — по-детски радовался Дик.

— Вас, должно быть, никто не предупредил, что итальянцы… В общем, у них чуть ли не каждая вторая драка заканчивается убийством, — робко пролепетал в ответ ему вице-консул. — Думаю, на первый раз вам простят, но, будь вы местный, вам наверняка пришлось бы провести несколько недель за решёткой. И уж там-то, чёрт бы их всех побрал, вам бы мало не показалось!

— Вы, должно быть, и сами там бывали?

В ответ Суонсон лишь загадочно улыбнулся.

— Знаете, он славный малый, — поведал Дик Коллису. — Башковитый и ничего не строит из себя… И советы даёт просто офигенные! В общем, парень что надо, но я думаю, в тюряге он всё-таки сидел! Причём не день и не два…

Суонсон рассмеялся.

— Я лишь хотел вам сказать, что необходимо соблюдать осторожность. Эти люди… Вы ведь их не знаете…

— Кто, я? — запальчиво возразил Дик. — Да я знаю этих вонючих итальяшек как облупленных! Эй, вы, потомки Ромула⁷⁰⁴, поняли? — с вызовом крикнул он, обернувшись к семенившим позади carabinieri.

— А теперь, к сожалению, мне придётся с вами попрощаться, — смущённо проговорил Суонсон у здания суда. — Я уже известил вашу свояченицу, что я… Что наверху в зале вас будет ждать приглашённый нами адвокат. Не забывайте же, прошу вас, об осторожности!

— Надеюсь, мы с вами ещё встретимся, — сердечно пожав ему руку, ответил Дик. — Примите мою искреннюю благодарность. Уверен, что вас ожидает блестящее будущее…

Одарив Дика на прощанье улыбкой и вновь напустив на себя являвшееся, по его мнению, неотъемлемым атрибутом занимаемой им должности брюзгливое выражение, Суонсон зашагал прочь.

Со всех четырёх сторон здания суда располагались ведущие к дверям верхнего этажа наружные лестницы. Когда Дик в сопровождении Коллиса и двоих carabinieri начал подниматься по ступеням, в толпе собравшихся внизу зевак вдруг поднялся шум.

— Что там творится? — слыша ругань, угрозы и свист, в ужасе спросил он.

Один из carabinieri подозвал к себе из первых рядов нескольких человек и, сказав им пару слов, мигом водворил порядок.

Затем они вошли в зал, и через минуту началось заседание. Нанятый консульством обнищалого вида итальянец-адвокат подошёл к судье и принялся что-то долго и нудно ему объяснять. Дик с Коллисом, стоя в сторонке, терпеливо ждали. Вскоре какой-то немного говоривший по-английски служащий, поплотнее затворив выходившее во двор, где собралась толпа, окно, объяснил им причину сопровождавших их появление беспорядков. Как оказалось, этим утром должны были привезти из Фраскати⁷⁰⁵ на суд какого-то изнасиловавшего и зарезавшего пятилетнюю девочку мерзавца, за которого все эти ротозеи и приняли явившегося под конвоем Дика.

Ещё через несколько минут адвокат объявил Дику, что тот свободен. Суд пришёл к выводу, что во время предварительного заключения подсудимый уже понёс достаточно суровое наказание.

— Скажите на милость, за что же?! — громко возмутился Дик. — Я ведь ничего не совершил!

— Идёмте, хватит вам уже! — одёрнул его Коллис.

— Я всего лишь немного проучил этих хапуг-таксистов…

— Как следует из обвинительного заключения, вы подошли к находившемуся при исполнении inquisitore⁷⁰⁶ и, сделав вид, что собираетесь пожать ему руку, вместо этого нанесли ему телесные повреждения…

— Но это ложь! Я честно предупредил его, что намерен ему врезать, а кроме того, я не знал, что он inquisitore, да ещё и при исполнении…

— Думаю, вам лучше уйти, — решительно сказал адвокат.

— Да идёмте же, наконец! — воскликнул, потеряв терпение, Коллис и, взяв его под руку, потащил за собой к выходу.

— За мной последнее слово подсудимого! — продолжал кричать Дик. — Я обязан изложить суду мотивы совершённого мною изнасилования малолетней! Мало ли, может, я…

— Да идите же, чёрт вас побери!

У выхода его поджидали в такси Бэби, на которую он считал ниже своего достоинства даже смотреть, и с первого же взгляда не понравившийся ему врач, чья суровая манера держаться изобличала в нём одного из наиболее скользких и неприятных европейских типов, а именно тип морализирующего латинянина. По дороге Дик пытался изложить им своё видение истоков произошедшего с ним несчастья, но, не заметив с их стороны особого сочувствия, вскоре умолк. По возвращении в «Квиринал» доктор тщательно смыл с его лица липкий пот и остатки крови, вправил на место нос, рёбра и вывихнутые пальцы, обработал спиртом мелкие раны и наложил на выбитый глаз заставившую его на миг поверить в возможное возвращение утраченного зрения повязку. Видя, что охватившее его нервное возбуждение всё никак не идёт на спад и понимая, что одним лишь самовнушением здесь делу не поможешь, Дик попросил, чтобы уснуть, минимальную дозу морфия⁷⁰⁷. Когда под воздействием лекарства он погрузился, наконец, в сон, доктор и Коллис ушли, а Бэби до самого прибытия вызванной ею из английского дома престарелых сиделки продолжала бодрствовать у изголовья его кровати. Ей выдалась нелёгкая ночь, но, как следует всё обдумав, она решила, что приложенные ею усилия были не напрасны: ибо отныне, если, конечно, спасённый ею Дик ещё сможет приносить её семье хоть какую-то пользу, они будут, как бы ни были огромны все его предыдущие заслуги, всегда иметь над ним неоспоримое моральное превосходство.

Часть 3

Глава 1

Фрау Кете Грегоровиус догнала мужа на одной из дорожек сада.

— Ну, как там Николь? — изо всех сил стараясь казаться спокойной, поинтересовалась она. Однако уже сама поспешность, с которой Кете выдохнула свой вопрос, с головой её выдала: дело в том, что с самого утра пребывавшая в расстроенных чувствах бедняжка ни на минуту не переставала думать о своей так называемой подруге.

Франц бросил на неё удивлённый взгляд.

— Но, дорогая, насколько мне известно, в последнее время состояние её здоровья не вызывает ни малейших опасений. А что случилось?

— Да ничего, в общем… Просто ты к ней так зачастил, что я подумала: вдруг она снова больна?

— Давай лучше поговорим об этом в доме.

Кете кротко согласилась. Поскольку кабинет Франца находился в административном корпусе клиники, а в гостиной занимались с учителем дети, они решили подняться в спальню.

— Прости меня, Франц, — первой начала Кете. — Прости, дорогой… Я не имела права так говорить. Я прекрасно знаю, в чём состоит мой долг и понимаю, что мне нечего роптать на судьбу, но мы с Николь… В общем, между нами какое-то отчуждение…

— Старый друг лучше новых двух! — прогудел было своим громовым басом Франц, но тотчас, найдя избранный им безапелляционный тон в данной ситуации не слишком уместным, повторил своё назидание уже совсем иначе — с чувством, с толком, с расстановкой, точь-в-точь как когда-то умел это делать, умудряясь придать значение самому заурядному пустяку, его учитель Домлер: — Старый — друг — лучше — новых — двух, понимаешь?

— Что ты, в этом нет ни малейшего сомнения! — воскликнула Кете. — Неужели ты допускаешь мысль, что я могла позволить себе в отношении Николь бестактность?!

— Я допускаю мысль, что тебе иногда не хватает здравого смысла. Пойми, Николь — наполовину душевнобольная, и скорее всего, она будет оставаться такой всю свою жизнь! Ну, а в отсутствие Дика присматривать за ней обязан я…

Франц помолчал; надо признаться, он имел обыкновение ради забавы до поры до времени оставлять свою жену в неведении тех или иных событий.

— Сегодня утром я получил от Дика телеграмму. Оказывается, в Риме он заразился гриппом, но теперь его самочувствие улучшилось, и завтра он вылетает самолётом домой.

С облегчением вздохнув, Кете продолжала разговор уже более спокойно:

— Знаешь, у меня иногда складывается впечатление, что Николь на самом деле вовсе не так больна, как хочет казаться. Она пользуется этой своей… репутацией, чтобы вить верёвки из Дика! По-моему, она вроде… в общем, вроде Нормы Толмадж⁷⁰⁸! Да, я знаю, в Голливуд ей надо, сниматься в фильмах! Как, впрочем, и всем им, этим американкам! Неспроста ведь они все так туда стремятся…

— Ты что, ревнуешь меня к той шлюшке, которую сыграла Норма Толмадж?

— Нет, просто я ненавижу американцев. Они все эгоисты, э-го-ис-ты!

— Выходит, ты и Дика ненавидишь?

— Нет, к Дику я отношусь с уважением, — горячо возразила Кете. — Он любит не только себя.

«Чем же хуже него Норма Толмадж? — подумал про себя Франц. — Норма Толмадж — не просто смазливая бабёнка, каких сотни, а необычайно талантливая, исповедующая высокие нравственные ценности женщина! Это всё режиссёры! Они заставляют её играть пустышек… Норма Толмадж! Знакомство с ней я счёл бы за огромную честь…»

К счастью, его жена о Норме Толмадж уже забыла. В представлении фрау Грегоровиус знаменитая актриса была не более чем раскрашенной куклой, своё нелестное мнение о которой она уже высказала ему однажды, когда они, посмотрев фильм, в котором эта «бездельница» снималась в главной роли, возвращались на машине из Цюриха.

— Дик женился на Николь из-за денег, — с минуту помолчав, заявила Кете. — Это и есть его роковая ошибка! Согласись, ты ведь и сам недавно говорил мне почти то же самое…

— Ты просто сплетничаешь…

— Да, я знаю, мне не следовало этого говорить, — согласилась она. — Ты прав, конечно, старый друг… Но видишь ли, иногда общаться с Николь мне становится просто невыносимо! Особенно когда она вдруг ни с того ни с сего начинает от меня этак потихонечку, незаметно отстраняться… Да ещё при этом старается не дышать! Скажи, Франц, воняет от меня, что ли?

Увы, здесь Кете лишь озвучила суровую правду жизни! Дело в том, что львиную долю работы по дому она, не надеясь на добросовестность прислуги, предпочитала выполнять собственноручно. К тому же, отличаясь бережливостью, она крайне редко покупала себе новые вещи. И навряд ли ей следовало винить в возникшем между нею и Николь «отчуждении» пресловутый уорреновский аристократизм! Ибо даже самая безвестная обитательница грохочущего день и ночь американского мегаполиса, которая, отстояв смену за хозяйским прилавком и возвратившись, наконец, в свою убогую комнатёнку, первым делом, вопреки голоду, усталости, безденежью и отсутствию элементарных удобств, приступает, как и велит золотое правило всех жаждущих совершенства женщин, всё же не к ужину, а к смене и стирке нательного белья, наверняка почувствовала бы, подойдя к супруге доктора Грегоровиуса, едва уловимый кисловатый запах не смытого с вечера пота — даже не запах, а всего лишь легчайшее, ненавязчивое аммиачное дуновение, как бы между прочим напоминающее о том, что вечна в этом мире только ежесекундная круговерть созидания и распада. Для Франца этот исходивший от его жены запах был так же привычен, как и тяжёлый аромат её тёмных густых волос. Вздумай Кете пахнуть иначе, она показалась бы ему чужой! Но для Николь, которая с детства возненавидела вонь грязных рук натягивавшей на неё тесные платья няньки, это была сущая мука!

— А дети! — продолжала тем временем Кете. — Представь себе, она запрещает им играть с нашими…

— Попридержи язык! — перебил её, решив, что с него довольно, Франц. — Своей болтовнёй ты можешь испортить мне карьеру! Надеюсь, тебе не нужно объяснять, за чьи деньги мы с Диком купили клинику? А теперь всё, пора обедать!

Кете поняла, что пытаться настраивать мужа против Николь по меньшей мере глупо, однако последняя брошенная им фраза заставила её в который раз задуматься о том, что для американцев сорить деньгами — обычное дело, и спустя всего лишь неделю, как только представился случай, она не преминула вновь напомнить Францу о своей неприязни к этой унижавшей её своей чистоплотностью белоручке.

Поводом для разговора стал устроенный четой Грегоровиус по случаю возвращения Дика обед.

— Ты видел, какие у него мешки под глазами? — бросилась она к Францу, как только за Дайверами закрылась дверь и на улице стихли их шаги. — По-моему, у него был не грипп, а настоящий запой!

— Эй, нельзя ли полегче? — отозвался Франц. — Буквально в день своего приезда Дик мне всё рассказал. Во время трансатлантического рейса он участвовал в боксёрском поединке. На американских судах бокс — это традиция…

— По-твоему, я должна этому верить? — презрительно фыркнула Кете. — Каждый раз, когда ему приходится шевелить левой рукой, он морщится от боли! А на виске у него свежий шрам, вокруг которого выстрижены волосы. Ты что, всего этого не заметил?

— Нет, — немного растерянно пробормотал Франц.

— И ты намерен это так оставить?! — продолжала гнуть свою линию Кете. — Ты думаешь, тот факт, что от него теперь почти каждый день несёт виски, должен укрепить репутацию клиники?

После чего, понизив голос, как и подобает в подобных случаях, почти до шёпота, Кете медленно, взвешивая каждое слово, произнесла свой приговор:

— Франц, Дик больше не может быть твоим партнером! Ему нельзя доверять…

Нетерпеливо, словно желая отмахнуться от её назойливых поучений, передёрнув плечами, Франц направился вверх по лестнице. Расставить точки над «і» он решил в спальне.

— Запомни, Дик — не только достойный доверия партнер, но и блестящий врач. Изо всех, кто в течение последних двадцати лет получил в Цюрихе учёную степень в области невропатологии, наиболее достойным этой степени оказался именно он! И уж поверь, Кете, мне до него далеко!

— Как тебе не стыдно нести такую чушь?!

— Это не чушь, а чистая правда! Стыдно было бы преуменьшать его заслуги… В особо сложных случаях я всегда зову на помощь Дика. Созданные им учебники давно стали классикой! Зайди в любую научную библиотеку и спроси, если не веришь! А его студенты… Почти все они принимают его за англичанина! Им просто не верится, что американец может быть настолько скрупулёзен. — Франц шумно, по-домашнему вздохнул и достал из-под подушки пижаму. — Честно говоря, я не понимаю, Кете, почему ты на него взъелась. Мне казалось, что ты считаешь его достойным уважения…

— Ах, Франц, что за бред ты несёшь! — не обращая внимания на его доводы, вновь ужаснулась Кете. — Ведь на тебе держится клиника! Всю самую неблагодарную, рутинную работу ты взвалил на свои плечи… По-моему, у вас с ним получилось как в той старой басне. Ну, знаешь, про зайца и черепаху⁷¹⁰… И похоже, что заяц допрыгался!

— Да закрой же ты, наконец, свой рот!

— По-твоему, если я замолчу, он бросит пить?

Тогда Франц потерял терпение и в бешенстве треснул кулаком по комоду.

— Всё, хватит!!!

В итоге, помирившись, они пришли к выводу, что оба неправы. Ссора, однако, не прошла для них без последствий. Формально признав, что была слишком взыскательна к вызывавшему у неё восхищение и благоговейный трепет Дику, который, в свою очередь, всегда так высоко её ценил и относился к ней с исключительной мягкостью и непревзойденным тактом, Кете тем не менее достигла своей цели. Заронив в душу Франца семена сомнений, она вскоре дождалась и всходов: незаметно для самого себя её муж мало-помалу перестал доверять Дику как партнеру, а ещё через несколько месяцев он и вовсе сумел убедить себя, что вся их многолетняя дружба была не более чем одной из ступеней на его, доктора Грегоровиуса, пути к вершине!..

Глава 2

Тотчас же по возвращении Дик изложил Николь тщательно отредактированную версию случившегося с ним в Риме несчастья. Суть последней заключалась в том, что он, как истинный человеколюбец, попал в беду, спасая от итальянской полиции своего не совсем трезвого друга. Разоблачения со стороны Бэби он не боялся: в подробностях расписав ей то пагубное влияние, которое может оказать на хрупкое здоровье Николь неприглядная правда, он был уверен, что она будет держать язык за зубами. Всё это, однако, были сущие пустяки по сравнению с тем неизгладимым следом, который оставили римские события в его собственной душе!

Пытаясь отвлечься от преследовавших его мрачных мыслей, он с головой ушёл в работу. Внимательно наблюдавший за ним и пока ещё не вполне осознанно искавший повода обострить отношения Франц не знал, к чему придраться. Дружбу, если только она была настоящей, нельзя безболезненно разрушить в одночасье, поэтому он всё более настойчиво и, надо сказать, небезуспешно старался убедить себя в том, что причиной отсутствия между ними взаимопонимания является свойственная его другу незаурядность натуры, способность разума и духа Дика возноситься на такие головокружительные высоты, что ему, простому смертному, остаётся лишь мечтать. Так порой убожество вынуждает нас шить из лучшего плаща зимний шлафрок⁷¹¹!

Как бы то ни было, первая кошка пробежала между ними лишь в мае. Однажды в предобеденный час мертвенно-бледный и валящийся с ног от усталости Дик вошёл к Францу в кабинет и, тяжело опустившись на ближайший стул, выдохнул одно-единственное слово:

— Всё!

— То есть… летальный исход?

— Сердце не выдержало.

Франц посмотрел на своего друга: тот сидел измождённый и убитый горем. В течение последних трёх суток Дик не сомкнул глаз, пытаясь скрасить последние часы с ног до головы покрытой ужасными струпьями безымянной художницы, болезненное чувство к которой он так и не смог вырвать из своей души. Формально его задачей считалось делать ей ежечасные инъекции адреналина⁷¹², но в действительности он лишь хотел подарить ей перед лицом вот-вот готовой поглотить её тьмы обманчивый луч надежды.

Отчасти разделяя его горе, Франц тут же поставил окончательный диагноз:

— У неё был нейросифилис⁷¹³. Все эти реакции Вассермана⁷¹⁴ — сплошное шарлатанство! Спинномозговая жидкость⁷¹⁵…

— Господи, да какая разница?! — воскликнул в ответ ему Дик. — Какая теперь разница, Франц?.. Если её тайна значила для неё так много, что она предпочла унести её с собой в могилу, то неужели её смерть даёт нам право нарушить её последнюю волю?!

— Думаю, тебе необходимо пару дней отлежаться.

— Не беспокойся, отлежусь.

По сути, именно это и стало началом конца. Франц положил перед собой лист бумаги и принялся составлять текст предназначенной родственникам покойной телеграммы.

— Или, может, тебе лучше сменить обстановку? — исподлобья взглянув на Дика, осведомился он.

— Нет, с меня довольно.

— Речь не об отдыхе. В Лозанне тебя ожидает пациент. Сегодня всё утро я проговорил по телефону с одним чилийцем…

— Чёрт, сколько же в ней было силы духа! — вздохнул Дик. — Увы, это лишь продлило её страдания…

Однако, увидев, как отчаянно его друг пытается изобразить на своём лице скорбь, он тотчас взял себя в руки.

— Прости, я тебя перебил…

— Поездка поможет тебе отвлечься. Миллионер-отец никак не может найти общий язык со своим великовозрастным отпрыском. У парня, видишь ли, нелады, так сказать, по мужской части. Заставить беднягу лечиться в стационаре старик не в силах, вот он и добивается, чтобы кто-нибудь из наших специалистов приехал к ним в Лозанну.

— Что же всему виной? Гомосексуализм или пьянство?.. Знаешь, всякий раз, когда я слышу «Лозанна»…

— Там целая куча всего.

— Ну что ж, ехать так ехать. Я полагаю, дельце обещает быть выгодным?

— Выгодным?! Да это не то слово! Имей в виду, что остаться придётся на два или три дня и, если выяснится, что парень нуждается в наблюдении, по возможности постарайся уговорить его лечь в клинику. По-моему, это как раз и есть твой шанс немного развеяться! Оптимальное сочетание труда и отдыха…

… Проспав два часа в поезде, Дик почувствовал себя куда лучше, чем накануне, и на беседу с синьором Пардо-и-Сиудад-Реаль явился в самом что ни на есть безмятежном расположении духа.

Общение с близкими пациентов редко радует разнообразием. То истерическое состояние, в котором обычно находится уполномоченный семьёй вести переговоры с врачом родственник, с точки зрения психологии часто бывает не менее интересным, чем бред и галлюцинации самого больного. Лозаннский случай трудно было назвать исключением. Синьор Пардо-и-Сиудад-Реаль, убелённый сединами, осанистый и благообразный, сполна обладающий всем тем, что принято отождествлять с богатством и властью, но при этом владеющий собой ничуть не более, чем какая-нибудь пьяная бабёнка, испанец, в ярости меря шагами снятый им за сумасшедшие деньги в Hôtelde Trois Mondes⁷¹⁶ люкс, чуть ли не с места в карьер принялся рассказывать прибывшему, наконец, долгожданному доктору о своём непутёвом сыне.

— Я в отчаянии, я просто в отчаянии! Мой сын, мой единственный сын — извращенец! Он сделался таковым ещё в Хэрроу⁷¹⁷, а потом, в Кембридже, в Королевском колледже⁷¹⁸, его дурные наклонности развились ещё больше! И он неисправим! А теперь, когда он начал ещё и пить, скрывать это безобразие от посторонних глаз стало просто невозможно! Мой сын буквально каждый день позорит меня перед окружающими! Я испробовал все средства. Сообща с одним врачом, моим другом, я разработал план, в соответствии с которым, как вам сказать… В общем, они оба отправились путешествовать по Испании. Каждый вечер Франсиско получал инъекцию кантаридина⁷¹⁹, после чего они вдвоём шли в какой-нибудь более или менее приличный бордель. Примерно в течение недели лечение, казалось, давало эффект, но в конечном итоге… В конечном итоге всё возвращалось на круги своя! А не далее как на прошлой неделе я… В общем, я окончательно потерял терпение и вот в этой самой комнате — или нет, точнее, вон там, в ванной, — он указал на виднеющуюся в углу дверь, — велел Франсиско снять брюки и высек его как следует кнутом…

Не в силах более выдерживать накал собственных эмоций, старик замолчал и устало опустился на стул.

— Ну что ж, боюсь, что с кнутом вы погорячились, — воспользовавшись паузой, решился вставить слово Дик. — Да и поездка в Испанию принесла мало пользы, — добавил он, всеми силами стараясь сдержать разбиравший его смех: ни один достойный называться таковым врач не позволил бы впутать себя в столь наивный и низкопробный «план»! — Синьор, я должен предупредить вас, что в подобных случаях прогноз, как правило, бывает весьма неутешителен. Ещё с алкоголизмом при условии полного и безоговорочного выполнения родными пациента всех наших рекомендаций мы можем как-нибудь справиться… В любом случае, прежде всего я должен сегодня же увидеть вашего сына и приложить максимум усилий, чтобы завоевать его доверие. Это поможет нам выяснить, как он сам объясняет своё странное поведение.

…Через полчаса Дик уже сидел на террасе отеля с Франсиско. Парень был необычайно красив, весь в отца, но ему было явно не по себе.

— Мне хотелось бы узнать ваше мнение, — после нескольких фраз знакомства и десятиминутного разговора ни о чём осторожно приступил к делу доктор. — Скажите, вы чувствуете, что положение с каждым днём ухудшается? Не возникает ли у вас желания всё изменить?

— Да возникает, — признался, вздохнув, Франсиско. — Потому что это не жизнь, а кошмар!

— По-вашему, виной всему пьянство или гомосексуализм?

— Я думаю, что я пью из-за этого… другого…

И, бросив на Дика печальный взгляд своих огромных карих глаз, он вдруг, не в силах более сдерживаться, от всей души расхохотался:

— Ах, доктор, я безнадёжный случай! — выкрикивал он сквозь смех. — Знаете, как меня прозывали в Кембридже? Я был «чилийская краля»! А этот тур по Испании… Они добились лишь того, что при виде женщин меня тошнит!

— Ну что ж, коль скоро, погрязнув в пороке, вы так счастливы, — сурово остановил его Дик, — то боюсь, что разрешить ваши проблемы свыше моих сил, и я лишь попусту трачу время…

— Да нет, давайте поговорим, — вновь став серьёзным, возразил ему парень. — Мне кажется, вы лучше всех тех, кто пытался лечить меня до вас…

Дик посмотрел на своего нового пациента. В нём чувствовалась какая-то недюжинная, пусть и выражавшаяся в извращённой форме активного сопротивления отцу, отвага. Однако в глазах у него было то самое игривое выражение, которое характерно, когда речь заходит об их «ориентации», для всех гомосексуалистов.

— В лучшем случае, вы будете вынуждены всю жизнь с этим прятаться, — сказал он ему. — Порок отнимет ваши лучшие годы, и на то, чтобы оставить по себе добрую память, у вас не станет ни сил, ни времени! Если вы хотите найти своё место в жизни, вам необходимо для начала научиться контролировать свою чувственность. А для этого вы должны первым делом бросить пить…

Короче говоря, ещё в самом начале беседы поняв, что случай действительно безнадёжный, Дик машинально продолжал нести бред. Вскоре, однако, разговор зашёл о проведённом Франсиско в Чили детстве, о его родном доме и его планах на будущее. В результате врач и пациент, напрочь забыв, что их общая цель — излечение последнего от «порока», битый час с удовольствием проговорили на самые различные, но неизменно далёкие от медицины темы. Никогда прежде доктор Дайвер не имел возможности воспринимать личность гомосексуалиста иначе, нежели с точки зрения его патологии. Теперь же, говоря с этим симпатичным, искренним и непосредственным парнем, он начинал понимать, что главная черта его столь бесхитростно раскрывающейся перед ним, чужим, по сути, человеком, натуры есть обаяние. Именно оно, должно быть, и спасало парня от пагубных последствий неприятия обществом его нестандартности! Что же касается Дика, то в его глазах обаяние — будь то достойные жалости попытки строить из себя графиню, которые время от времени предпринимала та несчастная, что скончалась вчера в клинике, или та заслуживающая восхищения дерзость и природное изящество, с которыми рассказывал ему свою старую, как мир, историю этот потерянный для общества юноша — всегда, вне зависимости от того, кто его излучал, имело непреходящую ценность. Всякий раз, когда ему выпадало счастье встретить по-настоящему обаятельного человека, он отчаянно пытался впитывать даримое им тепло — затем, чтобы унести его с собой в душе и сохранить. Безусловно, он знал, что изо всех этих разрозненных фрагментов невозможно воссоздать реальную жизнь, но ему было известно также и то, что когда тебе под сорок, разбрасываться такими фрагментами уже нельзя. Вспоминая свои романы с Николь и Розмари, свою возникшую в дни послевоенного хаоса дружбу с Эйбом Нортом и Томми Барбаном, он всё чаще думал о том, что в подобных случаях, когда две человеческие личности сближаются настолько, что вот-вот готовы слиться в одну, ты должен либо вынести из ниспосланной тебе судьбой встречи всё, либо не вынести из неё ничего. Что ж, похоже, теперь он до конца своих дней обречён беречь в душе образы ещё в молодости ставших ему дорогими людей и равняться на них, стремясь быть лучше. Вот только жаль, что итогом всего этого стало одиночество — ибо так легко быть любимым, но так трудно любить!

Сидя на веранде с юным Франсиско, он вдруг заметил, что в поле его зрения вторгся призрак прошлого. В одно прекрасное мгновение из заросшей кустарником аллеи вынырнула долговязая мужская фигура. Увидев, что странный тип, превозмогая смущение, направляется именно к нему, Дик невольно подумал о том, что точно такую же пошлую манеру вихлять при ходьбе бёдрами он уже где-то встречал. В первые секунды после своего появления бедняга настолько слабо выделялся на фоне окружавшего их буйства красок, что Дик даже поддался было соблазну сделать вид, будто в силу собственной близорукости вообще его не разглядел. Однако стоило «призраку» приблизиться — и он, поднявшись со стула, принялся пожимать протянутую ему мягкую и белую, будто у женщины, руку. «И дёрнул же меня чёрт с ним связаться!» — думал Дик, лихорадочно пытаясь вспомнить его имя.

— Вы ведь доктор Дайвер, не так ли?

— Да-да, именно так. А вы — мистер Дамфри, верно?

— Ройял Дамфри, к вашим услугам. Когда-то мне выпала честь провести в вашем восхитительном саду незабываемый вечер…

— Да, припоминаю…

Чтобы охладить его чрезмерный пыл, Дик решил заговорить с ним бесстрастным языком цифр:

— Скорее всего, это было в тысяча девятьсот двадцать четвёртом… или двадцать пятом году…

Надеясь дать Ройялу понять, что его дальнейшее участие в беседе нежелательно, Дик продолжал стоять, но, по-видимому, при всей своей показной скромности этот прощелыга привык обделывать составляющие смысл его существования грязные делишки на скорую руку. Обернувшись к Франсиско, он затеял с ним фривольный, совершенно недвусмысленный разговор, но тот, явно стыдясь его и не зная, как от него отделаться, лишь растерянно обернулся к Дику.

— Доктор Дайвер… Прежде чем вы и ваш друг уйдёте, я должен сказать вам одну вещь, — торжественно произнёс тогда Ройял. — Память о том гостеприимстве, которое оказали мне вы и ваша несравненная супруга, я пронёс сквозь все эти годы. Ни до, ни после нашей с вами встречи я не имел чести находиться в более приятном и благовоспитанном обществе, чем то, которое собралось тогда у вас в саду. Наше с вами знакомство — это одна из самых светлых страниц моей жизни…

— Разумеется, прекрасно, что вы сохранили об этом вечере столь приятные воспоминания, — пятясь, словно рак, к ближайшей из выходивших на террасу дверей, ответил ему Дик. — А теперь мне пора…

— Да-да, я понимаю, — сделав скорбное лицо, тотчас подхватил хитрый, словно змей, прохвост. — Я слышал, что он одной ногой в могиле…

— Простите, кто?

— Возможно, я неправ, что об этом заговорил… Но у нас с ним один и тот же врач…

Дик молча уставился на него, силясь понять, о ком речь.

— Да объяснитесь же, наконец! — не выдержал он.

— Как, разве вы не знаете, что ваш драгоценный тесть… Впрочем, должно быть, я…

— Мой — кто?!

— Я полагаю… Выходит, до этой минуты вы оставались в неведении…

— Вы хотите сказать, что мой тесть здесь, в Лозанне?

— Я был уверен, что вам всё известно. Собственно, я полагал, что его болезнь и есть причина вашего прибытия…

— И как зовут вашего с ним общего врача?

Достав из кармана блокнот и наспех черкнув в нём названные Ройялом Дамфри фамилию и номер, Дик извинился и поспешил к телефонной будке.

Как выяснилось, доктор Данже готов был принять доктора Дайвера у себя дома буквально тотчас.

Этот совсем ещё молодой, но достаточно талантливый врач был родом из Женевы. Поначалу, опасаясь, что может потерять доходного пациента, он старался держать язык за зубами, но когда Дик сообщил ему о причине своего визита, разговорился и признался, что состояние мистера Уоррена действительно вызывает серьёзные опасения.

— Ему всего лишь пятьдесят лет, но его печень уже полностью утратила способность к самовосстановлению. Процесс усугубился чрезмерным употреблением спиртных напитков…

— То есть, метаболизм⁷²⁰ практически отсутствует?

— Его желудок способен принимать в себя лишь жидкость… Увы, ему осталось не более трёх дней. Максимум неделя.

— Скажите, а его старшая дочь, мисс Бэби Уоррен, осведомлена о том, что происходит?

— Мой пациент изъявил желание сохранить свой недуг в тайне. Осведомлён лишь его слуга… Собственно, я и сам вплоть до сегодняшнего утра не решался отнять у несчастного надежду… Узнав, что его ждёт, мистер Уоррен пришёл в необычайное волнение. И это при том, что с самого начала своей болезни он произвёл на меня впечатление человека глубоко верующего и был настроен весьма фаталистически…

— Ну что ж, — с минуту подумав, медленно произнёс Дик, — поскольку никого из родственников вашего пациента на данный момент в Лозанне, как я понимаю, нет, вы можете обращаться по всем касающимся его вопросам ко мне. Однако я более чем уверен, что будь здесь, к примеру, мисс Уоррен, она непременно предложила бы вам созвать консилиум…

— Думаю, это отличная мысль, сэр!

— В таком случае позвольте мне от имени всей семьи Уоррен попросить вас об одной вещи: нельзя ли среди прочих пригласить на него и относящегося к числу наиболее авторитетных в здешних краях специалистов по болезням пищеварения вашего земляка Гербрюгге?

— Признаться, я тоже о нём думал…

— В любом случае, я намерен оставаться здесь как минимум ещё день, и в самое ближайшее время вы без труда сможете меня здесь найти.

В тот же вечер Дик зашёл переговорить к синьору Пардо-и-Сиудад-Реаль.

— В Чили у меня огромные плантации, — сказал ему старик. — Я мог бы сделать Франсиско своим управляющим… Если же это ему не по душе, мне не составило бы труда устроить его на солидную должность в какой-нибудь из этих расплодившихся в последнее время… концернов⁷²¹… Он стал бы жить в Париже…

Сокрушённо покачав головой, испанец встал и вновь принялся мерить шагами комнату. Дик смотрел мимо него в открытое окно, туда, где шёл весенний дождь — такой тёплый и ласковый, что ему, казалось, радовались даже плескавшиеся на озере лебеди.

— Мой единственный сын! Неужели вам так и не удалось уговорить его довериться настоящим профессионалам?!

Несчастный вдруг рухнул перед Диком на колени.

— Неужели вы не можете… Неужели вы не можете вылечить моего единственного сына?! О нет, я в вас верю… Вы сумеете, вы всё сумеете… Я просто уверен, что завтра же он поедет вместе с вами в клинику и вернётся оттуда совершенно здоровым…

— Синьор, при таких показаниях, как у вашего сына, принудительная госпитализация является прямым нарушением его прав. Более того, даже если бы закон был на вашей стороне, я никогда бы на это не пошёл…

Тогда испанец решительно встал с колен.

— Пожалуй, я поторопился. Определённого рода обстоятельства вынудили меня…

Спустившись в вестибюль, Дик встретил там доктора Данже.

— Я как раз собирался нанести вам визит, — сказал ему тот. — Думаю, мы с вами можем поговорить на террасе.

— Как я полагаю, мистер Уоррен скончался? — осведомился Дик.

— К счастью, мой пациент жив, но его состояние, увы, по-прежнему остаётся крайне тяжёлым. Не далее как завтра утром состоится консилиум. Но сегодня… Сегодня он изъявил страстное желание увидеть свою младшую дочь, то есть вашу супругу… Как я понял, много лет тому назад между ними произошёл какой-то конфликт…

— Да, я в курсе.

Не зная, как им следует поступить, несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Почему бы вам для начала не поговорить с моим пациентом самому? — предложил доктор Данже. — Вероятно, это поможет вам принять правильное решение. Уверяю вас, смерть не причинит мистеру Уоррену чрезмерных страданий. Лишь слабость в теле и угасание мысли…

— Ну что ж, так и быть, — не без усилия согласился Дик.

Люкс, в котором слабело тело и угасала мысль Девре Уоррена, был ничуть не меньше, чем у синьора Пардо-и-Сиудад-Реаль. Что ж, по-видимому, Hôteldes Trois Mondes чуть ли не сплошь состоял из подобных апартаментов, где, день и ночь не без угрызений совести предаваясь воспоминаниям об излишествах своих прежних лет и чередуя опиаты⁷²² с барбитуратами⁷²³, годами безвыездно жили окончательно утратившие всё человеческое миллионеры, скрывающиеся от правосудия рецидивисты и наследники престолов аннексированных⁷²⁴ европейских княжеств. Почему-то считается, что Лозанна людей притягивает; увы, в действительности она лишь, отличаясь всеядностью, без разбора их поглощает! Здесь, на этом перекрёстке Европы, можно встретить множество иностранцев. Одни из них держат путь в какую-нибудь из бесчисленных частных клиник, другие больны чахоткой и нуждаются в целебном воздухе знаменитых швейцарских горных курортов, но можно с уверенностью сказать, что все или почти все эти люди оказались здесь оттого, что на родине — во Франции или в Италии — в силу тех или иных причин они сделались personae non grata⁷²⁵.

Шторы в спальне мистера Уоррена были опущены. У изголовья кровати неподвижно, с выражением бесконечной скорби на прекрасном, но отмеченном следами усталости лице стояла исполнявшая обязанности сиделки монахиня. Лежащая на белой простыне рука больного, слабея, судорожно сжимала чётки. Недуг, как ни странно, придал его и прежде отличавшемуся незаурядной красотой лицу черты редкого благородства, а когда Данже вышел, и Уоррен, оставшись наедине с Диком, заговорил, то оказалось, что и голос у него на удивление звучен и богат проникновенными бархатными оттенками.

— В конце жизни мы многое начинаем понимать, — начал он. — Увы, доктор Дайвер, лишь теперь… Лишь теперь я сумел до конца осознать, как пагубны оказались последствия некогда совершённого мною страшного преступления…

Дик почёл за благо смолчать.

— Дарованную мне свыше жизнь я запятнал пороком. Стоит ли говорить о том, что снова видеть свою младшую дочь я не имею никакого морального права?! И всё же Тот, кто был более всех нас Человеком, завещал нам жалеть и прощать…

Чётки выскользнули из его костлявых пальцев и сползли по шёлковому покрывалу на пол. Дик их поднял и, придав своему лицу почтительно-скорбное выражение, протянул умирающему.

— Если бы мне посчастливилось в преддверии своей кончины… сказать Николь всего лишь пару слов… я покинул бы этот мир счастливым…

— Боюсь, что полностью взвалить на себя бремя ответственности за подобный шаг — это свыше моих сил, — ответил ему Дик. — Здоровье Николь по-прежнему остаётся слабым. — Решение уже созрело у него в голове, но он делал вид, что всё ещё сомневается. — Пожалуй, мне стоит посоветоваться с одним из наиболее маститых своих коллег…

— Ну что ж, доктор, в таком случае пускай ваше слово… и слово вашего коллеги станет для меня законом… Мой долг перед вами так огромен, что…

Дик поспешно встал.

— Как только вопрос будет решён, я дам вам знать через доктора Данже.

Вернувшись к себе, он тотчас же принялся дозваниваться в клинику. Минут через десять в трубке раздался голос ответившей с домашнего аппарата Кете.

— Мне необходимо переговорить с Францем.

— Франц с группой пациентов в горах. Кстати, я и сама туда сейчас собираюсь. Ему что-то передать?

— Это касается Николь. Здесь, в Лозанне, умирает её отец. Пожалуйста, обязательно скажи об этом Францу! Ну, чтобы он понял, что дело серьёзное… И пусть он мне сразу же, как только сможет, перезвонит.

— Хорошо.

— Скажи ему, что я буду здесь, у себя в номере, с трёх до пяти, а затем… Затем с семи до восьми, после чего меня можно будет найти в столовой, за ужином…

Стараясь как можно более точно объяснить Кете, где в какое время его искать, он напрочь позабыл сказать ей о том, что от Николь удручающую весть желательно пока скрыть; когда же вспомнил, в трубке были уже гудки. Ну что ж, остаётся надеяться на свойственный Кете врождённый такт.

… Когда фрау Грегоровиус поднималась пригородным поездом по пустынному горному склону, где посреди цветущего майского разнотравья гулял на просторе ветер и куда зимой пациентов клиники привозили кататься на лыжах, а весной — взбираться по каменистым тропам к вершине, сообщать Николь о разговоре с Диком у неё не было и в мыслях. Однако, когда Кете вышла на станции из вагона, первым человеком, которого она увидела на платформе, по чистой случайности оказалась именно от всей души веселившаяся с детьми Николь. Подойдя, Кете протянула к ней руку и хотела было ласково погладить её по плечу.

— Ах, Николь, ты такая умница… Дети тебя и слушаются и понимают, — сказала она. — Неплохо было бы летом заняться с ними плаваньем…

Однако Николь, увлёкшись детской игрой, слегка забылась и, почувствовав у себя на плече руку Кете, совершенно машинально и, что уж греха таить, вопреки всем неписаным законам человеческого общения, дёрнув плечом, крайне грубо её сбросила. Кете от такой бесцеремонности сперва опешила, и рука её беспомощно повисла в воздухе, но уже в следующий момент, оправившись от смущения и не желая оставаться в долгу, достопочтенная супруга доктора Грегоровиуса решила пустить в ход свой острый язык:

— Ты что, вообразила, будто я сюда обниматься с тобой приехала? — резко спросила она. — Нет, я приехала из-за Дика. Я говорила с ним по телефону, и мне ужасно жаль, но…

— С Диком что-то случилось?

Кете поняла, что вот-вот совершит промах, но, однажды нагрубив Николь, остановиться уже не могла.

— Если у Дика всё хорошо, то почему… Почему ты сказала, что тебе ужасно жаль? — догадываясь, что она что-то скрывает, принялась донимать её вопросами Николь.

— Дик здесь ни при чём, — уже раскаиваясь, что вообще с ней связалась, ответила ей Кете. — Мне надо поговорить с Францем.

— Нет, я чувствую, что с ним что-то случилось…

Неподдельный ужас в её глазах мгновенно отразился на погрустневших личиках детей, и Кете окончательно сдалась:

— Всё дело в том, что там, в Лозанне, твой отец. Он серьёзно болен, и Дик хочет переговорить об этом с Францем.

— Его состояние внушает опасения? — встревоженно осведомилась Николь, но в этот самый момент на платформе появился всё ещё излучающий, как всегда после общения с пациентами, радушие и уверенность Франц, которому Кете, облегчённо вздохнув, и предоставила возможность продолжать начатый ею разговор. Однако слово, как известно, не воробей, и пытаться что-либо исправить было слишком поздно.

— Я сейчас же еду в Лозанну, — объявила Николь.

— Минуточку, — ответил ей Франц. — Не думаю, что это будет разумно. Сначала я должен переговорить по телефону с Диком.

— Но доктор, пока вы будете с ним говорить, я опоздаю на пригородный и попаду домой только вечером! — горячо возразила она. — И трёхчасовый до Лозанны уедет без меня! Я считаю, что если мой отец умирает, то я просто обязана, — на миг она запнулась, испугавшись вдруг зароившихся в её голове чудовищных мыслей, — я просто обязана к нему ехать! Всё, мне пора!

Последние слова она выкрикнула уже на бегу, направляясь к извергающему клубы возносящегося над вершиной дыма и оглашающему станцию громоподобным ревом составу.

— Будете говорить с Диком — скажите, что я уже в пути! — добавила она, обернувшись.

…Сидя у себя в номере, Дик читал The New York Herald⁷²⁶. Вдруг зазвонил телефон. В тот же миг дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся сиделка.

— Пациент скончался? — в надежде, что щекотливый вопрос разрешился сам собой, спросил её Дик.

— Monsieur, il est parti!⁷²⁷ Он сбежал!

— Comment?⁷²⁸

— Il est parti!⁷²⁹ Он исчез, monsieur⁷³⁰! И его слуга, и его вещи тоже!

Это было просто невероятно. Смертельно больной, прикованный к постели человек, практически без пяти минут покойник вдруг ни с того ни с сего без посторонней помощи встаёт, собирает чемоданы и убирается восвояси!

Подняв трубку, Дик услышал голос Франца.

— Честно говоря, я рассчитывал, что она если обо всём и узнает, то позже, — признался он, услышав, что Николь направляется в Лозанну.

— Ей рассказала Кете. Сдуру, как я думаю.

— Что ж, должно быть, я сам виноват. Хочешь всё испортить — доверься женщине… Теперь, конечно, мне надо ехать на станцию, встречать Николь… Ах, Франц, ты даже не представляешь, что здесь только что произошло! Этот голубчик самым наглым образом нарушил постельный режим и дал стрекача!

— Дал чего? Что ты говоришь?

— Я говорю, он дал стрекача, этот старый хрыч Уоррен, дал стрекача!

— Ну и что здесь такого?

— Так ведь он должен был не сегодня-завтра умереть… от цирроза печени… А он взял и встал… И рванул отсюда, скорее всего, обратно в Чикаго! В общем, я не знаю, куда он рванул. Ко мне только что прибежала сиделка… Я не знаю, Франц… Я сам только что об этом услышал… Перезвони мне попозже.

Следующие два часа Дик истратил главным образом на расследование обстоятельств бегства Уоррена. Воспользовавшись тем, что дневная сиделка ушла несколько раньше обычного, а ночная изрядно опоздала, истощённый смертельным недугом пациент поднялся с постели и первым делом проглотил, спустившись в бар, четыре порции виски. Затем, явившись к администратору, он поспешно сунул ему в качестве платы за проживание тысячедолларовую банкноту и, велев выслать сдачу ему в Штаты по почте, был таков. Наведя справки в отеле, Дик с Данже взяли такси и бросились, надеясь успеть до отправления поезда, на станцию. Истратив уйму времени на бесполезную беготню, Дик так и не встретил вскоре прибывшую Николь; когда же, вернувшись ни с чем в отель, он увидел её, наконец, уже в вестибюле, её лицо показалось ему подозрительно осунувшимся, а при виде её плотно сжатых губ его сердце вдруг тревожно забилось.

— Скажи, ты был у моего отца? — спросила она. — Как его самочувствие?

— По-моему, он идёт на поправку! В конце концов, у него ведь на редкость крепкий организм. — Дик задумался, не зная, как преподнести ей ошеломляющую новость. — Собственно говоря… Собственно говоря, не далее как сегодня он наплевал на все предписания доктора Данже и благополучно отсюда уехал…

Умирая от жажды, ибо тщетные поиски Уоррена оказались на редкость утомительными, а на то, чтобы пообедать, у Дика из-за разыгравшейся драмы не хватило времени, он повёл не на шутку озадаченную Николь в гриль-бар, где они, расположившись в удобных кожаных креслах, продолжили беседу за виски с содовой и пивом.

— Доктор Данже, его врач, скорее всего, ошибся в прогнозе, — сказал он. — Ну, или что-нибудь в этом роде… Если честно, то я и сам обескуражен. Знаешь, вся эта суета… С тех пор как я об этом узнал, у меня не было даже минуты, чтобы всё обдумать…

— Так значит, он исчез?

— Он уехал пятичасовым поездом в Париж.

Николь притихла. Лицо её мало-помалу приняло выражение глубокой трагической отрешённости.

— У него сработал инстинкт, — нарушил, наконец, молчание Дик. — Поверь, болезнь его — вовсе не блеф, но он… как тебе сказать… в общем, инстинкт самосохранения возродил в нём потребность вернуться к привычному образу жизни. Подобные случаи медицине известны. Человек, находясь на смертном одре, вдруг встаёт, и его организм исключительно в силу привычки возвращает себе утраченные функции. Это как старые часы: стоит их хорошенько встряхнуть — и они идут! Сейчас твой отец, должно быть…

— Прошу тебя, не надо, Дик! — чуть слышно прошептала Николь.

— Главное, что им движет — это страх, — продолжал он, не обращая внимания на её слова. — Страх заставил его обратиться в бегство. Вот увидишь, он доживёт до девяноста лет!

— Прошу тебя, давай больше об этом не будем, — повторила она. — Прошу тебя… Я больше не вынесу…

— Ладно, бог с ним, с твоим отцом… Кстати, проказник-мальчишка, из-за которого я сюда приехал, оказывается, совершенно безнадёжен. Это значит, что мы с тобой можем завтра же вернуться домой…

— Не понимаю, зачем тебе… Зачем тебе вся эта грязь?..

— Честно говоря, я этого и сам иногда не понимаю…

— Прости, Дик, я сказала глупость, — проведя по его ладони своей, тихо произнесла она.

В этот миг из принесённого кем-то в бар фонографа вдруг послышались первые аккорды «Свадьбы раскрашенной куклы»⁷³¹, и, допивая виски, они оба вдруг умолкли, как будто заново открывая для себя смысл выученного всеми наизусть и ничем, казалось бы, не выделявшегося среди других новомодного бродвейского мюзикла.

Глава 3

Примерно через неделю после возвращения Дик, зайдя однажды утром в канцелярию за письмами, вдруг услышал на улице какой-то шум. По доносившимся в открытое окно крикам он понял, что весь сыр-бор разгорелся из-за проходившего в клинике курс лечения от алкоголизма молодого человека по фамилии Моррис. Внезапно примчавшиеся к нему из далёкой Австралии отец и мать, будучи исполненными решимости немедленно забрать своего сына домой, с разъярённым видом запихивали в свой лимузин чемоданы с его пожитками. Здесь же суетился, тщетно пытаясь противопоставить свои разумные доводы размашистым жестам и отборной площадной брани Морриса-старшего, доктор Ладислау. Что касается самого больного, то он лишь молча, с циничной ухмылкой на лице наблюдал за разыгрывающимся спектаклем.

— Надеюсь, ваше решение является взвешенным? — осведомился, подойдя к отцу пациента, Дик.

Услышав его голос, мистер Моррис вздрогнул. Его багровое, блестящее от пота лицо бросало, казалось, на его светлый, в крупную клетку пиджак зловещий отсвет. На Дика он посмотрел так, как будто намерен был дать ему пощёчину.

— Более взвешенного решения мне не приходилось принимать ещё ни разу в жизни! — начал он и тут же, задыхаясь от гнева, остановился. — Остаётся лишь надеяться, — добавил он, отдышавшись, — остаётся лишь надеяться, что родственники всех других томящихся здесь взаперти несчастных скоро мало-помалу начнут одумываться, и… И тоже принимать взвешенные решения!

— Может, лучше обсудим всё у меня в кабинете? — попытался было урезонить его ошеломлённый Дик.

— Да нет уж, с меня хватит! — резко ответил ему Моррис. — И вами, и вашей богадельней я сыт по горло! А поговорить можно и на улице… Как я только что объяснил этому шарлатану Ладислау, дальнейшее пребывание нашего сына здесь — это деньги на ветер! К тому же, по вашей милости мы потеряли массу драгоценного времени…

Доктор Ладислау со свойственной ему чисто славянской витиеватостью принялся было вновь лепетать что-то в своё оправдание, но Дик, который всегда его недолюбливал, решил попытаться спасти положение самостоятельно. Наговорив вспыльчивому австралийцу кучу любезностей, он сумел заманить его на одну из ведущих к главному корпусу аллей. Однако заставить его переступить порог здания Дик так и не смог.

— Нет, — решительно покачав головой, сказал ему Моррис. — Нет и ещё раз нет, доктор Дайвер, потому что… Потому что это вы во всём виноваты! И приехав, я первым делом принялся искать именно вас! Но так как мне сказали, что вас нет, а доктор Грегоровиус вернётся только вечером, я вынужден был иметь дело с этим тюфяком Ладислау. Не мог же я, в самом деле, целый день сидеть и ждать… О нет, сэр! После того как мой сын открыл мне в письме всю правду о вас и о вашем мерзком заведении, ждать я не мог ни минуты!

Прочтя на его лице угрозу, Дик на всякий случай сжал кулаки.

— Я поместил своего сына в клинику для того, чтобы его здесь вылечили от пагубного пристрастия к спиртному. И вдруг я получаю от него письмо, в котором он пишет, что доктор Дайвер… Что от доктора Дайвера в течение месяца дважды разило виски! Да-да, сэр! — Надеясь подтвердить свои слова неопровержимой уликой, он подступил к Дику и быстро, с шумом потянул носом воздух, но, не учуяв, к собственному разочарованию, ничего подозрительного, поспешно шагнул назад. — Мы с женой этой гадости в рот не берём! Мы доверили вам нашего ребёнка, нашего дорогого Кона, чтобы вы вернули ему здоровье, а вы… А вы, оказывается, сами алкоголик! О каком, скажите на милость, лечении здесь может идти речь?!

Дик задумался; скорее всего, этот нахал не постесняется устроить ему сцену на виду у всей клиники!

— Уж не думаете ли вы, мистер Моррис, что все окружающие должны отказаться от издревле ставших неотъемлемой частью человеческой культуры напитков лишь из-за того, что ваш сын…

— Но ведь ты же врач, Дайвер! — закричал взбешённый Моррис. — Когда рабочие на стройке глушат пиво, это их дело, но если ты претендуешь на то, чтобы исцелять…

— Боюсь, сэр, что вы перегибаете палку. Ваш сын поступил в клинику с диагнозом «клептомания»⁷³².

— Клептомания! А на почве чего, вы, надо полагать, забыли?! — окончательно выйдя из себя, сорвался на крик Моррис. — На почве того, что он почти каждый день до чёртиков напивался! Вы, должно быть, знаете, как это — до чёртиков, верно?! А черти — они, как известно, белыми не бывают… Белой бывает лишь горячка!.. Мой собственный дядя, родной брат моего отца… Так вот, пьянка довела его до виселицы, слышите, до виселицы! И вот мой сын приезжает в клинику, а от врача смердит виски!..

— Я вынужден попросить вас отсюда убираться!

— Вы — меня?! Да ноги моей здесь не будет!..

— Будь вы повоздержаннее, мы могли бы ознакомить вас с текущими результатами лечения. Однако, коль скоро вы столь решительно настроены, мы не видим смысла продолжать…

— И это вы упрекаете меня в невоздержанности?!

Тогда, едва заметным кивком головы подозвав к себе по-прежнему стоявшего поодаль Ладислау, Дик попросил его оформить все необходимые в связи с отъездом пациента бумаги и от имени совладельцев клиники пожелать семейству Моррис счастливого пути.

Отвесив напоследок отцу юноши лёгкий поклон, Дик отправился прямо к себе в кабинет. Там, повернув в замке ключ, он целую минуту неподвижно стоял около двери. Затем, подойдя к окну, он принялся наблюдать за дальнейшими сборами и отъездом Моррисов. Вот они, обнаглевшие свиньи-родители и их развращённый вседозволенностью недоумок-сын! Что ж, нетрудно представить себе, как теперь эта семейка будет разъезжать на своём лимузине по городам и весям, где длинным рублём, а где длинным языком открывая любые двери и без зазрения совести трепая нервы всем порядочным, достойным людям… Однако стоило автомобилю Моррисов скрыться из виду — и мысли Дика направились в совершенно иное русло. Он задумался о том, до какой степени возникшая ситуация была спровоцирована его собственным поведением. Три или четыре раза в день он употреблял за едой красное вино. Кроме того, он не отказывал себе в порции спиртного перед сном (обычно это бывал ром⁷³³), а порой, что уж греха таить, ещё и баловался в послеобеденное время джином (этот напиток Дик предпочитал по той простой причине, что он, в отличие от большинства других, почти не оставляет запаха). В общем, выходило, что в день он употребляет где-то полпинты⁷³⁴. Что ж, вполне довольно, чтобы рано или поздно нанести себе непоправимый вред!

С самого начала решительно отказавшись от любых попыток себя оправдать, Дик сел за стол и, взяв лист бумаги, составил для самого себя нечто наподобие врачебного назначения — таблицу, в соответствии с которой количество употребляемого им спиртного должно было уменьшиться в два раза. Нет, сказал он себе, в отличие от художников, брокеров⁷³⁵ и кавалерийских офицеров, медики, шофера и представители протестантского духовенства⁷³⁶ смердеть виски не имеют права! Таким образом, единственное, в отношении чего Дик полностью признал за собой вину, была неосторожность. Однако не прошло и полчаса как дело приняло новый, ещё более серьёзный оборот. Ворота клиники вновь отворились, и к двери главного корпуса подъехал автомобиль Франца. Проведя в горах целых две недели и прекрасно отдохнув, доктор Грегоровиус явно горел желанием как можно скорее вернуться к любимой работе. Впрочем, она настигла его ещё до того как он вошёл к себе в кабинет. Именно там и состоялся их с Диком разговор.

— Ну как, Эверест⁷³⁷ на месте?

— Уверяю тебя, с нашей скоростью мы могли бы одолеть и Эверест! Кроме шуток… Ну, как тут дела? Как поживает моя Кете, как твоя Николь?

— Дома и у тебя, и у меня всё, к счастью, гладко. Но здесь, в клинике, сегодня имела место пренеприятнейшая сцена…

— В самом деле? И кто с кем чего не поделил?

Пока Франц звонил к себе на виллу, Дик нервно кружил по комнате. Как только запас домашних новостей фрау Грегоровиус истощился, он выложил всё начистоту:

— В общем, Моррисы решили забрать своего оболтуса из клиники. Папаша устроил скандал…

Излучавший до этого веселье Франц мигом скис.

— О том, что этот мальчишка уехал, я уже знаю. Я виделся на веранде с Ладислау.

— И что он тебе сказал?

— Да, собственно, почти ничего… Он сообщил мне, что пациент по фамилии Моррис отбыл из клиники по настоянию родственников и добавил, что все подробности я могу узнать от тебя. А кстати, каковы были их мотивы?

— Да как обычно, всякие домыслы…

— Этот мальчишка… Он был просто как зверь…

— По-моему, его следовало круглосуточно держать под наркозом, — согласился Дик. — Кстати, яблочко от яблоньки… Прежде, чем я вмешался, Моррис-старший успел довести Ладислау до нервного тика. Кстати, о Ладислау: неужели ты до сих пор считаешь, что мы обязаны продолжать с ним нянчиться? Лично я уверен, что это утратило всякий смысл. Он какой-то… не от мира сего, что ли… А хуже всего то, что он практически ни с чем не справляется…

Дик задумался, не зная, стоит ли говорить ему всю правду. Франц, всё ещё в полотняной рубахе и дорожных перчатках, присел у края стола. Спустя минуту, поразмыслив и умудрившись сформулировать эту самую правду таким образом, чтобы всё же оставить себе, как он думал, пути к отступлению, Дик сказал:

— Среди прочего выяснилось, что, как написал этот юнец своему родителю, твой покорный слуга является пьяницей! Этот Моррис, по-видимому, помешан на трезвости, а его отпрыск однажды унюхал, что от меня несёт vin-du-pays⁷³⁸.

Франц сидел, закусив нижнюю губу.

— Почему ты не расскажешь мне всё от начала до конца? — спросил он, помолчав.

— В самом деле, чёрт возьми, почему? — вспылил в ответ Дик. — Должен же доктор Грегоровиус, наконец, удостовериться, что доктор Дайвер — не алкоголик! — Они, казалось, готовы были испепелить друг друга взглядами. — Послушай, Франц, кому как не тебе знать, что меня можно обвинить в чём угодно, но только не в пьянстве?! Из-за попустительства Ладислау этот чокнутый австралиец так разошёлся, что мне пришлось занять оборонительную позицию. Поверь, он не постеснялся бы устроить сцену и в присутствии пациентов… Можешь представить себе, как тяжело в подобной ситуации отделаться от глупых обвинений…

Франц снял перчатки и одёрнул рубаху.

— Будьте добры, позаботьтесь, чтобы в течение получаса нас никто не беспокоил, — сказал он, открыв дверь, секретарю, после чего, вернувшись за свой огромный стол, принялся старательно делать вид, что разбирает почту. При этом, как нередко бывает в подобных случаях, лицо его оставалось совершенно спокойным. Решение было принято, оставалось лишь напустить на себя достаточно торжественный вид, чтобы его озвучить.

— Послушай меня, Дик, — начал он, наконец. — Я прекрасно знаю, что ты — вполне уравновешенный и ничуть не склонный ко всякого рода излишествам человек. Пусть даже наши с тобой взгляды на алкоголь диаметрально противоположны… Но час настал, Дик, и я должен сказать тебе прямо: уже не раз и не два я замечал, что ты умудряешься влить в себя рюмку спиртного именно тогда, когда это менее всего оправдано. Так что Моррисы не так уж и неправы… Может, тебе стоит снова поехать куда-нибудь, чтобы… проветриться?

— Да, и заодно просохнуть! — съязвил Дик, не без боли в душе вспомнив, чем кончился для него римский отпуск. — Нет, Франц, поездка для меня — не выход.

Вполне естественно, что настроение у обоих сделалось прескверное: Дик был оскорблён возводимыми на него обвинениями, а Франц расстроен тем, что разразившийся скандал омрачил его возвращение.

— Должен сказать, порой тебе не хватает житейской мудрости, Дик.

— А я не могу взять в толк, каким образом эта твоя житейская мудрость может быть полезна при решении вопросов профессионального плана! Ведь это всё равно что утверждать, будто какой-нибудь недоучка-терапевт может прооперировать больного лучше, чем первоклассный специалист!

Он вдруг понял, что и этот разговор, и Моррисы, и клиника ему постыли. Оправдываться, идти на компромиссы в их с Францем возрасте было уже просто неприлично. Что же тогда — так и сидеть, калеча друг друга старыми, как мир, но от этого ничуть не менее горькими, отдающимися в ушах болезненным эхом истинами?..

— Послушай, так дело не пойдёт, — сказал он вдруг.

— Да уж кто бы сомневался, — с готовностью согласился Франц. — Твои мысли где-то далеко, Дик… И клиника тебе больше не интересна.

— Да, я знаю. И я рад бы всё бросить. Может быть… Может быть, мы сможем договориться о постепенном возвращении тобой тех денег, которые вложила в наше дело Николь, и…

— Что ж, об этом я позаботился заранее… Собственно говоря, я знал, чем всё кончится. Мне удалось отыскать весьма состоятельного спонсора, и я могу гарантировать, что до конца года все ваши деньги будут выплачены…

Сказать по правде, Дик вовсе не собирался принимать окончательное решение столь поспешно. Шокировала его и та расторопность, с которой Франц за него всё обдумал. И всё же он испытывал чувство облегчения. Его ведь и прежде уже не раз посещали тягостные мысли о том, что так высоко чтимая им профессиональная этика с некоторых пор превратилась в не более чем красивые фразы!..

Глава 4

Как только все условия возвращения денег Николь были согласованы, Дайверы решили, что вернутся к себе на Ривьеру. Однако виллу «Диана» в течение всего лета предполагалось сдавать внаём, поэтому время приходилось коротать то в Германии, где они отдыхали на курортах, то снова во Франции, где, переезжая из города в город, они открывали для себя величественную красоту знаменитых соборов и где в каждом из маленьких провинциальных отелей им неизменно выпадало пару деньков безмятежного счастья. Располагая массой свободного времени, Дик вернулся к своим рукописям. Однако на сей раз он не строил долгосрочных планов. В их с Николь жизни наступил период, который точнее всего можно было назвать ожиданием. Отчасти это напоминало ему те дни и месяцы, когда она приходила в себя после очередного рецидива. Однако теперь её здоровье было, к счастью, в полном порядке, и Дик считал, что на неё, как бывало и прежде, оказывает благотворное влияние связанная с постоянными переездами смена впечатлений. Впрочем, менее всего это было и ожиданием работы. Одним словом, это не было ожидание чего-то конкретного. Это было просто ожидание как таковое.

Единственным, пожалуй, истинным смыслом его жизни в этот период были дети. Теперь, когда Ланье было уже одиннадцать лет, а Топси — девять, Дик нередко просиживал с ними дни напролёт. Будучи глубоко убеждённым, что как чрезмерное принуждение, так и полное его отсутствие в действительности являются лишь жалкой подменой того многолетнего неусыпного внимания, того постоянного контроля и ежедневного анализа собственных наблюдений, которые в конце концов позволяют мягко, но последовательно удерживающему своих воспитанников в рамках дозволенного воспитателю установить нерушимые границы допустимого поведения, он, несмотря на почти постоянное присутствие в жизни своих детей гувернантки, сумел стать для них высшим авторитетом. Благодаря тому, что у него вошло в привычку, тотчас по прибытии в очередной отель отведав за завтраком вина и придя в самое благостное расположение духа, проводить с ними в играх и беседах по многу часов подряд, он смог проникнуть в их мир гораздо глубже, чем Николь. Будучи чуть ли не с пелёнок приученными сдерживать и смех, и слёзы, они обладали задумчивым, порой даже печальным обаянием. Следы тех или иных страстей на их лицах можно было заметить лишь изредка. Они, казалось, всегда были довольны своим простым, напрочь лишённым всякого рода излишеств распорядком и тихо радовались позволявшимся им время от времени безобидным шалостям. Их дни протекали в спокойном и размеренном, располагающем скорее к размышлениям, нежели к развлечениям ритме, подобном тому, который издавна был принят во многих сохранивших традиционный уклад европейских семьях. Надо сказать, Дик считал, что ничто так не способствует развитию наблюдательности, как необходимость соблюдать тишину…

Ланье со своей сверхчеловеческой любознательностью был совершенно непредсказуем. С утра до ночи, повергая Дика в полное отчаяние, он засыпал его каверзными вопросами:

— Пап, а двести шпицев⁷³⁹ могут загрызть одного льва?

С Топси было проще. Нежная и хрупкая, в девять лет она уже отличалась необыкновенной красотой и порой казалась Дику миниатюрной копией Николь. Ещё несколько лет тому назад, невольно любуясь её по-детски трогательной грацией, он всерьёз беспокоился, не унаследовала ли она от матери вместе с изяществом форм и болезнь. Впрочем, довольно скоро он убедился, что все его тревоги были напрасны. Подрастая, Топси окрепла и, быстро догнав своих сверстниц, стала ничуть не менее открытой и общительной, чем большинство американских детей.

Если честно, он был в полном восторге от них обоих, но афишировать свои чувства было не в его правилах. «Детям спуску давать нельзя, — размышлял, бывало, он. — Тех, кого не научили вести себя отец и мать, потом учит жизнь. А уж она-то, как известно, пощады не знает. Калечит правых и виноватых… А коль так, то какая, в конце концов, разница, будет Топси меня, как она выражается, «абажать» или нет?.. Мне ведь не в жёны её брать…»

Ещё тот год запомнился Дайверам изобилием денег. В результате исключительно удачных американских инвестиций Николь, а также постепенного возвращения денег, вложенных в клинику, доходы их сделались настолько огромны, что добрую половину всего их свободного времени теперь занимал процесс совершения, транспортировки и разбора бесчисленных покупок. А уж во время путешествий их жизнь и вовсе становилась сказкой…

Надо было видеть тот спектакль, которым неизменно оборачивалось их прибытие в любой город! Вот поезд, замедляя ход, приближается, скажем, к Байонне⁷⁴⁰. Здесь они намерены провести две недели. Возня с чемоданами начинается в спальном вагоне ещё у итальянской границы. Горничная мадам Дайвер и горничная гувернантки, держась за руки и с трудом пробираясь сквозь толпу, спешат из вагона второго класса, чтобы помочь с чемоданами и собаками. Минута — и мадмуазель Белуа, в обязанности которой теперь входит, кроме всего прочего, также и забота о ручном багаже, отдав одной горничной силихэмов⁷⁴¹, а другой — пару пекинесов⁷⁴², собственноручно тащит к выходу огромную, до отказа набитую самыми разнообразными вещами сумку! Если женщина сознательно бросается в водоворот жизни, это далеко не всегда свидетельствует о духовном убожестве. Виной всему может быть как раз многообразие интересов. Во всяком случае, если говорить конкретно о Николь, то ей всегда, за исключением, разумеется, периодов рецидива её болезни, без особого труда удавалось за всем этим уследить. Пожалуй, самым ярким проявлением её организаторского таланта стала её собственная система учёта багажа. В каждом городе, куда бы они ни приезжали, у дверей отеля из специально нанятого фургона носильщики выгружали четыре чемодана с одеждой, один чемодан с обувью, три чемодана со шляпами, две огромные, доверху набитые самыми разнообразными головными уборами коробки, с полдюжины чемоданов прислуги, переносную картотеку, внушительных размеров аптечку, упакованную в специальный футляр спиртовку⁷⁴³, комплект для пикника, четыре зачехлённые и связанные вместе толстой верёвкой теннисные ракетки, а также фонограф и пишущую машинку. Кроме того, забронированные для Дайверов и их бесчисленных слуг номера в мгновение ока наполнялись всякого рода дополнительными саквояжами, тюками и пакетами. Следует отметить, что решительно всё, вплоть до чехла с тростями, «сопровождавшее» их в дни и месяцы кочевой жизни имущество было тщательнейшим образом учтено и пронумеровано, благодаря чему Николь на любой станции могла буквально за пару минут его пересчитать, а затем, в очередной раз сверившись с двумя хранившимися в её ридикюле заключёнными в металлические рамки списками, первый из которых именовался «краткий перечень багажа», а второй — «полный перечень багажа», и убедившись, что ничего не пропало, отправить большую часть вещей в камеру хранения, а меньшую взять с собой в отель. Эту систему, подобную той, которой пользуются, будучи вынужденными постоянно заботиться о пропитании и экипировке трёх тысяч человек, полковые интенданты, Николь, колеся по городам Европы со своей больной матерью, придумала ещё в детстве.

… Выйдя всей гурьбой из поезда и, как обычно, наскоро разделавшись с багажом, Дайверы и их многочисленная свита спустились в уже объятую предвечерней мглой долину. Местные крестьяне наблюдали за погрузкой их чемоданов с тем же благоговейным трепетом, с каким более ста лет тому назад их деды и прадеды встречали прибывшего в Италию лорда Байрона⁷⁴⁴. На сей раз Дик и Николь были приглашены в гости к графине ди Мингетти — той самой, которая прежде была известна им под именем Мэри Норт. Тернистый путь, начавшийся в крохотной комнатёнке над мастерской бедного ньюаркского обойщика, завершился, наконец, совершенно непостижимым уму брачным союзом.

По правде говоря, графский титул был пожалован её супругу папой совсем недавно, и далеко не последнюю роль в этом деле сыграло принадлежащее новоиспечённому графу баснословное богатство, главным источником которого была, несомненно, занимаемая им должность распорядителя-управляющего одного из расположенных в юго-западной Азии месторождений марганцевых руд⁷⁴⁵. Впрочем, южнее линии Мэйсона-Диксона⁷⁴⁶ в пульмановский вагон⁷⁴⁷ его бы не пустили — слишком уж он был темнокож. Народность, к которой он принадлежал, обитала где-то в пределах охватывающего северную часть Африки и Азии берберо-кабило-сабийско-индийского пояса⁷⁴⁸. Как известно, выходцы из тех далёких стран относятся к европейцам намного более дружелюбно, нежели те мулаты, которыми кишат порта всего обитаемого мира.

Когда две величественные процессии, одна из которых воплощала западную, а другая — восточную роскошь, предстали друг перед другом, весь блеск Дайверов показался по сравнению с блеском Мингетти первозданной простотой. Граф и графиня явились встречать своих гостей в сопровождении целого сонма слуг. В авангарде следовал с неописуемым достоинством несущий в правой руке жезл итальянец-мажордом⁷⁴⁹, за ним ехала на мотоциклах четвёрка одетых на мусульманский лад, в белоснежных тюрбанах⁷⁵⁰, лакеев, а сама Мэри явилась в сопровождении двух почтительно следующих за ней на расстоянии восточных красавиц. Обе они были в традиционных, почти полностью закрывавших их лица паранджах⁷⁵¹; увидев Николь, они, к её бесконечному изумлению, тотчас же начали, как велел обычай их родной страны, отвешивать ей земные поклоны.

Мэри, как и Дайверы, смотрела на все эти церемонии не без юмора. Наблюдая за торжественными приветствиями, она даже позволила себе снисходительную улыбку. Однако когда пришло время по всей форме, с упоминанием множества труднопроизносимых титулов, представить Дику и Николь супруга, в голосе её зазвучала неподдельная гордость.

Направляясь в отведённые им комнаты, чтобы переодеться к обеду, Дайверы выразительно переглянулись: дескать, надо же, эти толстосумы так боятся слыть снобами, что даже в тихом семейном кругу лезут из кожи вон, лишь бы показать друг другу, как им претит чванство!

— Крошка Мэри Норт своего не упустит, — с густо намазанным мыльной пеной лицом пробормотал Дик. — Эйб её вывел в люди, а теперь… Теперь она законная супруга самого Будды! Думаю, если большевики завоюют Европу, мы ещё увидим её невестой Сталина…

Что-то искавшая в своём дорожном несессере⁷⁵² Николь подняла голову и встревожено оглянулась вокруг.

— На твоём месте я бы так язык распускать не стала, — с напускной строгостью произнесла в ответ она и вдруг, сама того не желая, рассмеялась. — У этого, как ты говоришь, Будды длинные руки! Когда он со своим семейством садится в яхту и выходит в море, на всех военных кораблях в знак приветствия начинается пальба! Мэри разъезжает по Лондону в королевском автобусе…

— Ну ладно, обещаю быть паинькой, — согласился Дик. — Да, кстати, не найдётся ли для меня в этом доме пару глоточков виски? — добавил он, услышав, что Николь за дверью велит прислуге принести ей шпилек. — Горный воздух располагает к веселью!

— Я распорядилась, чтобы твоя порция была здесь буквально через минуту! — донёсся уже из ванной голос Николь. — Между прочим, знаешь, кто выполняет все наши капризы? Одна из тех красоток, что были с Мэри вчера на станции! Только сегодня она без паранджи…

— Ну, а что Мэри поведала тебе о жизни? — спросил он.

— Честно говоря, почти ничего. Больше всего её интересовали светские сплетни. А ещё она расспрашивала меня о моих предках. Генеалогическое древо и всё такое… Как будто я в этом что-то смыслю! Да, оказывается, у нашего новобрачного от предыдущей супруги осталась парочка черномазеньких мальчишек! Один из них недавно побывал на родине и подхватил там какую-то доселе неведомую азиатскую заразу. Думаю, наш долг — предупредить об этом детей. Странная вообще семейка… Знаешь, я боюсь, что Мэри почувствует, как мы к ним относимся, и обидится…

— Не волнуйся, я просто уверен, что она всё поймёт, — видя, что Николь не шутит, поспешил успокоить её Дик. — К тому же, скорее всего, бедное дитя лежит в постели и никуда не выходит…

Во время обеда он затеял беседу с Хосаном. Тот, как выяснилось, учился в Итоне. Более всего его интересовали фондовая биржа⁷⁵³ и Голливуд. Дик, то и дело подстёгивая своё воображение шампанским, вдохновенно нёс чушь.

— Миллионы? — переспрашивал поражённый Хосан.

— Миллиарды! — уверял он его.

— Простите, я не совсем понял…

— Ну, может быть, тысячи, — нехотя уступал ему Дик. — В отеле каждому вновь прибывшему постояльцу предоставляется некое подобие гарема…

— Как, даже если он не является актёром или режиссёром?

— Каждому вновь прибывшему постояльцу! Даже если он бродячий торговец… Собственно говоря, я и сам оказался однажды в довольно щекотливом положении. Мне прислали, как полагается, дюжину девчонок, но Николь… Николь явилась в самый неподходящий момент и велела им всем убираться прочь!..

Оставшись наедине с ним в спальне, Николь обрушилась на него с упрёками:

— Дик! Какого чёрта было так напиваться?! Ты хоть помнишь, что за вечер у тебя целых четыре раза вырвалось «узкоглазый»? Это при Хосане-то!

— Я просто оговорился и приношу свои извинения. Я хотел сказать «узколобый».

— Откровенно говоря, тебя как подменили…

— В последнее время я и вправду сам не свой… Ещё раз прошу тебя, прости…

Той ночью в ванной Дик распахнул выходившее в узкий, словно труба, пустынный, без единой былинки двор окно. Где-то поблизости тихо играла нездешняя, напомнившая ему своей заунывностью звуки флейты музыка. У входа в особняк на каком-то певучем, показавшемся ему состоящим из одних только «к» и «л» говоре двое мужчин, сменяя друг друга, монотонно бормотали что-то похожее на стихи. Облокотившись на подоконник, он некоторое время вглядывался во тьму, но различить их фигуры так и не смог. Поняв, что доносящиеся со двора звуки есть не что иное как возносимая Аллаху молитва, слишком уставший, чтобы испытывать какие-либо чувства, Дик вдруг подумал о том, что неплохо было бы, если бы эти двое догадались помолиться и за него. Вот только какие из обычно оказываемых Провидением милостей были ему действительно необходимы, он не знал. Разве что избавление от снедающей его душу неуёмной тоски…

Рано утром граф и графиня пригласили своих гостей в расположенную на склоне близлежащего холма рощу пострелять худосочных, лишь отдалённо напоминающих куропаток птиц. Охота была организована на английский манер, поэтому непременным её атрибутом был целый отряд то и дело шнырявших среди редких деревьев, путавшихся у всех под ногами и мешавших всему ловчих. Чтобы никого из них не ранить, Дик взял за правило палить исключительно в небо.

По возвращении в отведённых для них апартаментах их ждал Ланье.

— Пап, мы с Топси видели больного мальчика! — тут же начал он. — Помнишь, ты сказал, что если нам придётся с ним познакомиться, то мы сразу же должны тебе об этом сообщить?

Николь, встревожившись, вся превратилась в слух.

— Ну так вот, мама, — продолжил, обернувшись к ней, сынишка, — этот мальчик… В общем, каждый день ему полагается принимать ванну, и сегодня меня позвали мыться сразу же после него. Мне пришлось лезть в оставшуюся после его купания воду, а она была такая грязная, что просто ужас!

— Что?! Что-что?!

— Я видел, как служанка сначала вынула Тони, а затем позвала меня. Вода была грязная-грязная…

— И ты… Ты согласился?..

— Да, мама.

— Боже правый! — воскликнула, обернувшись к Дику, ошеломлённая Николь.

— Но почему Люсьенн её не поменяла? — спросил он.

— Она боится. Здесь у них для подогрева воды стоит какая-то странная штука, из которой вчера что-то выскочило и обожгло нашей Люсьенн руку. Поэтому сегодня одна из этих узкоглазых тёток…

— А теперь немедленно ступай в нашу с мамой ванную и ещё раз как следует вымойся!

— Только не говорите тёткам, что это я наябедничал, — обернувшись в дверях, добавил расстроенный мальчишка.

Войдя вслед за ним, Дик собственноручно обработал ванну карболкой⁷⁵⁴.

— Мы должны либо откровенно поговорить с Мэри, либо собирать вещи и уезжать! — сказал он Николь, вернувшись в спальню. — Некоторым людям свойственно думать, — видя на её лице полное согласие, добавил он, — что их дети изначально лучше и, следовательно, чище чужих, а стало быть, и болезни их менее заразны.

Пройдя вглубь комнаты, Дик принялся остервенело, в такт плеску льющейся в ванной воды жевать печенье.

— Надо сказать Люсьенн, чтобы она немедленно разобралась, что это за «странная штука» и как ею пользоваться, — сделав несколько судорожных глотков воды, произнёс он.

В этот миг дверь открылась, и перед исполненными негодования Дайверами собственной персоной предстала допустившая в отношении их сына непростительную оплошность пери⁷⁵⁵.

— Её сиятельство…

Дик кивком попросил её войти и закрыл дверь.

— Надеюсь, бедному малышу уже лучше? — вежливо поинтересовался он.

— О да, сэр, он идёт на поправку. Жара больше нет, но, к сожалению, на теле у него по-прежнему сыпь…

— Сыпь, говорите? Что ж, в этом хорошего мало… Мне очень жаль. Однако я не думаю, что это даёт вам право мыть в оставшейся после больного ребёнка воде наших детей! Надеюсь, вам не нужно объяснять, что подобная практика не просто порочна — она недопустима! Я просто уверен, что если бы о вашем проступке узнала ваша госпожа, она немедленно выставила бы вас на улицу!

— Меня? — прошептала она, остолбенев. — Но простите, я всего лишь шла мимо и, увидев, как мучается ваша горничная, пытаясь подогреть воду, помогла ей разжечь огонь и потом… И потом наполнила ванну…

— Но вы же должны понимать, что раз в доме больной ребёнок, то всю воду после него необходимо вылить, а ванну как следует помыть…

— Это… Это я должна мыть?!

С шумом втянув воздух, оскорблённая до глубины души дочь неведомого азиатского народа разразилась слезами и в следующее мгновение выбежала, словно ошпаренная, прочь.

— Вот так, — мрачно изрёк Дик, — вот так за наш счёт они приобщаются к западной цивилизации!

Во время ужина он окончательно решил, что затягивать с отъездом не стоит. Не отличавшийся красноречием Хосан за весь вечер додумался поведать ему о своей далёкой родине лишь то, что там «много гор и коз и пастухи их пасут». Чтобы его разговорить, требовалось затратить определённое количество душевных сил, а Дик, находясь под впечатлением неприятного инцидента с Ланье, предпочитал беречь их для своей семьи. Вскоре после десерта сей исполненный неподражаемого достоинства властелин затерянных где-то на бескрайних просторах далёкой Азии рудников оставил свою супругу с Дайверами одну, и тогда всем троим стало ясно, что некогда составлявшая основу их дружбы общность интересов осталась, увы, в прошлом: слишком огромна была та пропасть между прирождённой искренностью и вынужденным, наносным высокомерием, над которой тщетно пыталась взлететь неугомонная Мэри! Когда в половине десятого она, прочтя принесённую слугой записку, наконец встала со стула, Дик вздохнул с облегчением.

— Боюсь, что вам придётся меня извинить. Неотложные дела зовут моего супруга в путь… Как вы понимаете, сопровождать его — моя прямая обязанность.

На следующее утро, когда они были ещё в постели, Мэри, чуть было не сбив с ног принёсшую им кофе служанку, влетела к ним в спальню. В отличие от Дайверов, она была полностью одета и, по-видимому, давно уже на ногах. Лицо её чуть заметно подёргивалось от плохо сдерживаемой ярости.

— Скажите… Скажите, что это за история, будто Ланье искупали в грязной воде?!

Дик хотел было что-то ей ответить, но она его опередила:

— По какому праву… По какому праву вы приказываете сестре моего супруга мыть для вашего сына ванну?!

Встав посреди комнаты, гневно сверкающая глазами Мэри в ожидании объяснений смотрела на них в упор, в то время как они, будучи придавленными к кровати стоявшими у них на коленях подносами, сидели беспомощные как истуканы.

— Сестре супруга?! — воскликнули они хором, услышав её слова.

— Велеть сестре Хосана драить ванну! В голове не укладывается…

— Но мы же не… — опять в один голос пролепетали они. — Мы считали, что это была всего лишь одна из привезённых Хосаном с родины служанок…

— Это была его сестра.

— Простите, я думал, что эти две горничные… — только и смог проговорить Дик.

— Вам было ясно сказано, что они — гимадун!

— Они — что?.. — поднявшись с кровати и накинув шлафрок, в полном замешательстве переспросил он.

— Не будь вы вчера, когда мы сидели в гостиной у пианино, так мертвецки пьяны, вы бы запомнили, что я пыталась вам тогда втолковать…

— Ах да, припоминаю… К сожалению, я обратил внимание на ваш рассказ лишь когда он почти уже подошёл к концу… И я не понял… В общем, мы не поняли, что всё это имеет непосредственное отношение к вам и вашей семье. Ну что ж, теперь нам остаётся принести вашей ги… гимадун свои извинения…

— Принести извинения! Я ведь вам объяснила, что когда старший в семье… В общем, когда старший сын принимает решение сочетаться браком, две его незамужние сестры посвящают всю свою жизнь тому, чтобы быть гимадун его супруги. Гимадун — это вроде фрейлин…

— Так значит, именно поэтому Хосан вчера вечером и уехал?

— В общем, да, — после минутного колебания нехотя призналась Мэри. — Его сёстры уехали с ним… У них не было выбора, этого требовала их честь. А всё из-за какой-то там якобы грязной воды! — продолжала, пока Дик и Николь одевались, она. — Как будто в нашем доме подобное вообще могло произойти! Я считаю, что нам следует позвать Ланье и выяснить у него всю правду…

Сидевший на кровати Дик, незаметно кивнув Николь, дал ей понять, что она должна это предотвратить. Тем временем Мэри открыла дверь и по-итальянски приказала слуге отыскать маленького Дайвера.

— Минуточку! — в тот же миг возмутилась Николь. — Я не позволю!

— Вы нас обвинили, — тоном, которого никогда прежде они от неё не слышали, заявила в ответ Мэри. — А значит, я имею полное право лично убедиться…

— Я не позволю впутывать в эту мерзкую историю ни в чём не повинного ребёнка…

Николь застёгивала жакет с таким видом, как будто это были доспехи.

— Ладно, так и быть, — сдался Дик. — Пусть приведут сюда Ланье. Должны же мы, в конце концов, разобраться, кто из нас более неправ!

Через минуту не на шутку перепуганный мальчуган вошёл в спальню родителей. Полураздетый душой и телом, он опасливо поглядывал на хмурые лица взрослых.

— Послушай, Ланье, — обратилась к нему Мэри, — с какой стати тебе вдруг пришло в голову, что перед твоим купанием не сменили воду?

— Отвечай! — строго приказал ему Дик.

— Ну, просто вода была грязная, вот и всё…

— Но ведь твоя комната находится как раз рядом с ванной! Неужели после купания Тони ты не слышал никакого плеска?

Согласившись, что какой-то плеск в ванной он, может быть, и слышал, мальчишка тем не менее твёрдо стоял на своём — дескать, вода была грязная. Более того, почуяв неладное, маленький хитрец предпринял отчаянную попытку всех обыграть:

— Вообще-то на самом деле никакого плеска я слышать не мог, потому что…

— Ну, и почему? — тотчас загнали они его в угол.

С минуту вконец озадаченный происходящим и тщетно пытающийся взять в толк, в чём его вина, мальчонка стоял в своей лёгкой батистовой пижаме молча, вызывая у родителей жалость, а у Мэри — лишь ещё большее раздражение.

— Просто вода была грязная, — сказал, наконец, он. — В ней плавала пена…

— Если ты сам не соображаешь, что говоришь, — начала было Мэри, но Николь её перебила:

— Так, всё, хватит! Коль скоро там плавала пена, то вполне естественно, что ребёнок посчитал воду грязной. Отец велел ему тотчас сообщить…

— А я говорю, что никакой пены там быть не могло!

Ланье с упрёком посмотрел на предавшего его отца. Николь взяла растерянного мальчугана за плечи и, развернув, выслала вон из комнаты. Дик, пытаясь разрядить обстановку, засмеялся.

Смех его, казалось, вернул Мэри в прошлое, и, воскресив в её памяти их былую дружбу, заставил задуматься о том, как отдалилась она от своих старых друзей и как мало осталось от неё прежней.

— Ну ладно, бог с ней, с этой пеной, — примирительным тоном сказала она. — Дети есть дети…

Чем больше захлёстывали Мэри воспоминания, тем сильнее мучила её совесть.

— Может, вам всё-таки не стоит уезжать?.. Хосан на вас больше не в обиде. А поездка, как я уже говорила, всё равно предстояла ему по долгу службы… В конце концов, вы у меня в гостях, и я не думаю, что какая-то мелочь…

Однако на Дика её слова произвели обратный эффект: лишь ещё более рассерженный её двуличием, а также тем, что здоровье его сына она считает «мелочью», он отвернулся и принялся бросать в чемодан свои пожитки.

— Мне крайне неудобно перед сестрой Хосана, — сказал он через минуту. — Хотелось бы увидеть её и извиниться…

— Как жаль, что тогда, в гостиной, вы были так невнимательны…

— А вы, Мэри, были настоящей занудой! Я внимал вашим россказням сколько мог, но потом…

— Выбирай выражения! — одёрнула его Николь.

— Занудой! — горько вздохнула вконец расстроенная Мэри. — Ну что ж, о вас, Дик, я, пожалуй, могу сказать то же самое. Прощай, Николь! — добавила она и вышла из спальни.

После этого разговора ни о каком прощальном ужине не могло быть и речи. Все вопросы, связанные с отъездом Дайверов, уладил мажордом. Перед Хосаном и его сёстрами Дик извинился, оставив им записки. Когда настало время отправляться в путь, настроение у всех было прескверное. Особенно удручён всей этой историей был Ланье.

— А всё-таки я уверен, — сказал он, когда поезд тронулся, — что вода в ванне была грязная!

— Ну всё, довольно, — ответил ему отец. — Давай лучше об этом забудем, а не то… А не то я возьму и оформлю с тобой развод! Ты, должно быть, слышал, что по новым французским законам допускается развод с собственным ребёнком?

Мальчишка захохотал от восторга, и Дайверы вновь почувствовали себя счастливой семьёй. «На сколько, Господи, — с грустью подумал Дик, — на сколько меня ещё хватит?..»

Глава 5

Услышав на террасе какой-то шум, Николь подошла к окну и, отдёрнув штору, прислушалась. Щедрое апрельское солнце бросало розовые отсветы на исполненный суровости лик кухарки Огюстины и голубые — на зажатый ею в жилистой ручище огромный кухонный нож. Совсем недавно, всего лишь два месяца тому назад, вернувшись на виллу «Диана», Дайверы имели несчастье связаться с этой сварливой старухой.

Из-за устроенного над террасой навеса разглядеть фигуру Дика Николь не могла. Ей видны были лишь его лицо и вооружённая тяжёлой, с бронзовым набалдашником, тростью рука. Направленные друг на друга нож и трость были точь-в-точь как употреблявшиеся во время гладиаторских боёв⁷⁵⁶ трезубец и короткий меч. Сначала ей удалось разобрать слова Дика:

— …равно, сколько вина вы выпиваете на кухне, но когда я увидел вас в винном погребе за бутылкой Chablis Moutonne⁷⁵⁷…

— Что?! — закричала в ответ, размахивая своим ножом, Огюстина. — И это он говорит мне о выпивке! Чья бы корова мычала, а ваша, знаете ли…

— Дик, что происходит?! — крикнула, открыв окно, Николь.

— Эта плутовка добралась до наших марочных вин, — ответил ей по-английски Дик. — Я решил выставить её за дверь… и пытаюсь это сделать…

— Боже правый! Смотри, чтобы она не ударила тебя ножом!..

Услышав голос Николь, Огюстина погрозила и ей.

— А вам, мадам, давно пора знать, что ваш супруг каждый божий день запирается в этом своём, как вы говорите, флигеле и нажирается там не хуже портового грузчика! — презрительно скривив свои дряблые, словно перезрелые вишни, губы, прокричала она.

— А теперь заткнитесь и убирайтесь вон! — прошипела, облокотившись на подоконник, Николь. — А не то мы вызовем полицию!

— Вы — полицию?! Да вы хоть знаете, кто в здешнем участке за главного? Мой родной брат! Вы, мерзкие америкашки!

— Николь! — крикнул по-английски Дик. — Твоё дело — увести из дома детей. А уж я здесь всё улажу…

— Вы, мерзкие америкашки, выпиваете наши лучшие вина! — с таким видом, как будто за её спиной стоят толпы недовольных крестьян, вопила обнаглевшая кухарка.

— Послушайте! — твёрдым, не допускающим возражений тоном обратился он к ней. — Вы должны немедленно убираться отсюда прочь! Всё, что мы вам должны, мы заплатим.

— Ага, как же, держи карман шире! Кстати, намотайте на ус…

Почти вплотную подойдя к Дику, она вдруг принялась так неистово размахивать у него перед носом своим ножом, что он вынужден был пустить в дело трость. Тогда, видя, что противник оказывает сопротивление, она бросилась на кухню и вернулась оттуда, прибавив к своему арсеналу ещё один сверкающий отточенным лезвием нож и употребляемый для разделки мяса топор.

Дик вполне отдавал себе отчёт в том, что шуток здесь мало. Огюстина была баба рослая и крепкая, а стало быть, и разоружить её возможно было лишь нанеся ей пару-тройку серьёзных повреждений, за которые по французским законам им как иностранцам пришлось бы понести суровое наказание. Тогда он решил пойти на хитрость.

— Ну всё, звони в участок! — крикнул он Николь, после чего, обернувшись к Огюстине и указывая на её оружие, добавил: — Если вы сейчас же не уберёте эти штуки, через пять минут на вас наденут наручники!

— Ха-ха-ха! — захохотала она, как одержимая, однако на сей раз сочла за благо держаться на почтительном расстоянии. Николь позвонила в полицию, но то, что ей довелось услышать, было ничуть не лучше пьяных выкриков самой Огюстины. Пробормотав в ответ что-то невнятное, жандарм принялся со смехом пересказывать суть дела своим товарищам. Через минуту послышались гудки, и Николь, поняв, что ничего не добьётся, повесила трубку.

— Дай ей больше денег! — прокричала она Дику, вернувшись к окну.

— Эх, я бы им задал! — погрозил в сторону телефона прекрасно знавший, как нерадива местная полиция, Дик, но, поскольку прорваться к аппарату на данный момент возможным не представлялось, решил внять совету жены и пойти на мировую. Предложив Огюстине сперва пятьдесят, а затем, горя желанием поскорее от неё избавиться, и целых сто франков, он сумел уговорить её сдать позиции. Прикрывая своё добровольное отступление оглушительными, словно пушечная пальба, возгласами «Salaud!»⁷⁵⁸, она бросила оружие и удалилась с террасы на кухню. Убраться с виллы восвояси она, однако, обещала лишь тогда, когда явится, чтобы помочь ей перетащить обратно все пожитки, её племянник. Во избежание возможных провокаций прохаживаясь в ожидании его прибытия под окнами кухни, Дик услышал, как хлопнула пробка, но, вняв голосу собственного разума, решил, что заострять на этом внимание, пожалуй, не стоит. Дальше всё пошло как по маслу: явившийся за вещами племянник был сама учтивость, а Огюстина, попрощавшись с Диком так, как будто он был её собутыльником, и даже одарив его улыбкой, не без сожаления бросила последний взгляд на виллу.

— Au revoir, Madame! Bonne chance!⁷⁵⁹ — крикнула она, заметив в окне Николь.

Отпраздновать счастливое избавление от мерзкой карги Дайверы отправились в Ниццу. Там они заказали в ресторане bouillabaisse⁷⁶⁰ — местное блюдо, представлявшее собой нечто вроде щедро сдобренной шафраном⁷⁶¹ и другими пряностями ухи из водившейся у здешних скал рыбы, а также мидий, креветок и кальмаров⁷⁶². Откупорив бутылку ледяного Chablis⁷⁶³, Дик признался, что Огюстину ему жаль.

— Правда? А мне нет, — ответила ему Николь. — Ни капли.

— А мне да. И всё же я с удовольствием столкнул бы её со скалы…

В эти дни им редко удавалось поговорить по душам. Вовремя, экспромтом отыскивать нужные, единственно верные слова с некоторых пор сделалось для них почти невозможным, а когда эти слова наконец-то приходили одному из них в голову, другой уже не слушал. Сегодня, однако, устроенный Огюстиной дебош заставил их встряхнуться, и они, разгорячённые изобилующей специями пищей и лишившим их чувства обыденности вином, открыли, наконец, друг перед другом двери каждый своего замкнутого мирка и решились на нелёгкий разговор.

— Знаешь, так ведь не может продолжаться до бесконечности, — начала Николь. — Или может?.. Скажи, Дик, скажи мне, наконец, что у тебя на уме?.. Иногда мне кажется, — добавила она, встревоженная тем, что впервые за все годы их совместной жизни он не стал развеивать её сомнения, — иногда мне кажется, что это моя вина. Я тебя погубила…

— Выходит, я безнадёжен? — галантно осведомился он.

— Ах, Дик, ты ведь прекрасно знаешь, что я имею в виду совсем другое! Но… В общем, если прежде ты стремился созидать, то теперь, похоже, тебе больше по вкусу разрушать…

Столь недвусмысленно указав Дику на произошедшую с ним перемену, Николь испугалась собственных слов. Но ещё больше испугалась она последовавшего за этими словами гробового молчания. Ей казалось, что за ним, этим молчанием, за холодным блеском смотревших на неё синих, словно стальных, глаз, за труднообъяснимым желанием её супруга проводить почти всё время с детьми что-то скрывается. Кроме того, её настораживали никогда прежде не свойственные ему приступы гнева: что и говорить, теперь он мог с лёгкостью облить грязью не только отдельного человека, но и целую нацию или сословие, не забыв при этом предать анафеме и свойственный последним жизненный уклад, и систему ценностей… Интуиция подсказывала Николь, что в душе у него происходит что-то необъяснимое — что-то такое, о чём в минуты, когда оно прорывалось на поверхность, она могла лишь строить догадки.

— Объясни мне, в конце концов, что всё это тебе даёт? — собравшись с духом, спросила она.

— Это даёт мне твёрдую уверенность в том, что твоё здоровье становится день ото дня крепче… И что закон убывающих рецидивов — не ложь…

Его голос вдруг показался ей чужим и холодным, как будто речь шла не об их общем будущем, а о каких-то абстрактных научных изысканиях.

— Дик! — воскликнула она, поддавшись охватившей её тревоге, и хотела было, дотянувшись до него через стол, взять его за руку.

— По-моему, здесь есть над чем подумать, не так ли? — нарочно принявшись в этот момент ковырять вилкой в тарелке, сказал он. — И уж поверь, дело не только в тебе…

После этих слов он сам взял озадаченную Николь за руку и, вдруг превратившись в прежнего, вызывавшего у неё неизменный восторг зачинщика и вдохновителя всякого рода развлекательных мероприятий, шалостей, проказ и безумных, но уморительных выходок, повёл её к окну и с заговорщическим видом спросил:

— Видишь, там яхта?

Это была тихо покачивающаяся на прозрачной, с изредка набегающими мелкими волнами глади бухты Ангелов⁷⁶⁴ и всегда, независимо от того, находилась ли она в плавании или стояла на якоре, кажущаяся устремлённой навстречу романтическим приключениям моторная яхта Голдинга.

— Гляди, сколько там людей! Давай поднимемся на борт и разузнаем, что их туда привело! А заодно и спросим у них, счастливы они или нет…

— Но мы почти не знаем Голдинга! — возразила Николь.

— Он говорил, что будет нам очень рад. Кроме того, по-моему, он на короткой ноге с твоей Бэби! Она ему практически как жена. Или всё это уже в прошлом?

Когда они, наняв лодку, отчалили от берега, жгучее летнее солнце уже скрылось за горизонтом, и вдоль белого корпуса «Марджин» один за другим загорались мерцающие огни. По мере приближения к яхте Николь всё больше одолевали сомнения:

— Но ведь у Голдинга, похоже, какой-то праздник! Неужели мы имеем право вторгаться…

— Просто там играет радио, вот и всё, — заверил её Дик.

— Боже мой, что я вижу?! — послышался вдруг откуда-то сверху густой бас. — Дайверы!

Подняв головы, они увидели на борту яхты огромного облачённого в белый костюм седовласого человека.

— Эй, на палубе! Спускайте трап!

Когда их лодка подошла вплотную к трапу, Голдинг, согнувшись, несмотря на полноту, в три погибели, галантно помог Николь взойти на борт.

— Надеюсь, вы и ваш супруг согласитесь со мной отужинать…

На корме играл небольшой оркестр.

— Только скажите — и я у ваших ног, но прежде… Но прежде позвольте мне хотя бы немного побыть повесой!..

Когда Голдинг, размахивая своими огромными ручищами, в одно мгновение словно по волшебству заставил их перенестись туда, где звучала музыка и лилось вино, Николь ещё больше, чем прежде, пожалела, что они сюда явились, и рассердилась на Дика. В те дни, когда часто бывать в свете им не позволяли его работа и состояние её здоровья, они, ведя более чем размеренный образ жизни, заработали себе репутацию затворников. И хотя понаехавшая в последнее время на Ривьеру модная публика по этой причине смотрела на них с плохо скрываемым неодобрением, сама мысль о том, чтобы, поддавшись минутному порыву, одним махом перечеркнуть все эти посвящённые упорному труду, дому, детям и друг другу годы, Николь претила.

Когда они пробирались через огромный зал, ей вдруг показалось, будто в окаймлённом огнями полумраке кормы танцуют какие-то силуэты. Однако это был всего лишь создаваемый необычным освещением, зеркальной поверхностью окружавшей яхту со всех сторон воды и восхитительной музыкой обман зрения. Подойдя ближе, Николь разглядела там лишь нескольких сосредоточенно наполнявших бокалы стюардов⁷⁶⁵. Что же касается гостей, то почти все они располагались на широком, имевшем ту же форму, что и изгиб палубы, диване. Вот мелькнуло белое, затем алое, затем ещё какое-то тусклое платье, затем накрахмаленные манишки⁷⁶⁶ мужчин, один из которых, отделившись ото всей этой нарядной толпы и подойдя к Николь, заставил её тихо вскрикнуть от восторга:

— Томми!

И прежде, чем он решился со свойственной ему чисто французской галантностью поцеловать ей руку, она бросилась в его объятия. Через минуту они уже сидели, а точнее, возлежали на отделанном с поистине имперской роскошью и напоминавшем по форме римский триклиний⁷⁶⁷ ложе. Отличавшееся редким благородством черт лицо Томми сделалось необыкновенно смуглым. Должно быть, солнце жарких стран, лишив его кожу прежде свойственного ей приятного тёмно-оливкового оттенка, лишь иссушило её, так и не придав той красоты, которая характерна для иссиня-чёрных лиц африканцев. И этот чуждый его природе загар, и исходивший от него дух далёких странствий, и его речь, в которой ей слышались отголоски далёких неведомых ей языков и диалектов, и его ставшие порывистыми в результате привычки к опасности движения — всё это, отозвавшись в её сердце неожиданной радостью, вмиг развеяло её тревоги. Как же хотелось ей в первый миг этой встречи спрятать лицо у него на груди и излить ему душу! Через мгновение, однако, Николь вернулась к реальности и, затаив где-то в глубинах своего сердца охватившее было её чувство, затеяла с ним непринуждённую светскую беседу:

— Вы — главный герой сразу всех военных фильмов! Но неужели чтобы стать героем, надо отдать пять лет своей жизни?!

Пытаясь понять образ её мыслей, Томми Барбан бросил на неё пытливый взгляд. В глазах его вспыхнуло и погасло пламя.

— Целых пять лет! — тщетно пытаясь изобразить какие-то имеющие крайне мало общего с её истинными чувства, низким, грудным голосом произнесла она. — Слишком долго… Скажите, Томми… Неужели нельзя было по-быстрому перестрелять пару тысяч этих… туземцев и вернуться… вернуться к нормальной, привычной для всех нас жизни?..

Мысленно благодаря судьбу за эту взлелеянную им в мечтах встречу, Томми тотчас вспомнил о своём европейском воспитании.

— Mais pour nous héros, — сказал он, — il nous fait du temps, Nicole. Nous ne pouvons pas faire de petits exercises d’heroisme — il faut faire les grandes compositions.⁷⁶⁸

— Ах, Томми, давайте лучше будем говорить по-английски!

— Parlez française avec moi, Nicole.⁷⁶⁹

— Но ведь… Но ведь вы прекрасно знаете, что ваш язык по сути дела даёт вам преимущество! Говоря по-французски, вы можете на полном серьёзе быть галантным и чувствовать себя героем. А если человек говорит по-английски, то на его галантность и героизм, как вам наверняка тоже известно, невозможно смотреть без иронии. Чувствуете разницу?

— Разумеется, вы правы, и всё же, — ответил, вдруг рассмеявшись, Томми, — и всё же я думаю, что даже говоря с вами по-английски я буду по-прежнему оставаться храбрецом, героем и тому подобное. Безо всякой иронии.

Николь попыталась было примерить на себя личину наивного восхищения, но, как оказалось, её собеседник прекрасно знал цену лести.

— Просто теперь я лучше других понимаю, о чём в этих самых… фильмах идёт речь, — сказал он.

— Но ведь война и фильмы о ней — это две совершенно разные вещи, не так ли?

— Отчего же, в последнее время появилось очень много хороших картин! Взять хотя бы, к примеру, этого Рональда Колмана⁷⁷⁰. Вы видели его в фильмах о Corps d’Afrique du Nord⁷⁷¹?Тамвсё почти как в жизни…

— Ну что ж, отныне всякий раз, когда мне посчастливится оказаться в кино, я буду представлять, будто в центре событий — вы…

Говоря, Николь заметила, что по другую сторону от Томми в обитом серым шёлком кресле сидит молодая женщина — миловидная, небольшого роста, со светлой кожей и с медными, отливающими в тусклом свете горящих над палубой огней зеленью волосами. Ещё не зная, оказалась ли она здесь случайно или всего лишь пять минут назад принимала участие в общем разговоре вместе с Томми, Николь тем не менее по явно читавшемуся на её лице раздражению догадалась, что до их встречи исключительным правом на его благосклонность обладала именно она. Теперь же, когда она, утратив последнюю надежду вновь завладеть его вниманием, с тем самым, который в прежние времена считался признаком дурного тона, независимым видом демонстративно встала и отправилась, вздёрнув подбородок, на противоположную сторону полукруглой палубы, Николь окончательно убедилась, что именно так оно и было.

— Ну что ж, в таком случае… В таком случае придётся признать, что я и вправду обладаю всеми признаками героя, — тихо сказал Томми, и она поняла, что слова его являются шуткой лишь отчасти. — Обычно я бываю свиреп как лев и неустрашим, как… как запойный пьяница!

Несколько мгновений Николь молча ждала, пока в ушах у него затихнет отзвук собственного бахвальства. Она была почти уверена, что подобные вещи ему приходится произносить вслух впервые в жизни. Затем она окинула взглядом толпу гостей. Последняя, как обычно, почти сплошь состояла из безнадёжных, но старательно притворяющихся спокойными неврастеников — тех самых, за чьими фразами о любви к деревенской жизни скрывается безотчётный ужас перед оглушительным грохотом гигантских мегаполисов! Увы, те, кто задавал здесь тон, пугались звуков собственного голоса…

— Скажите, а эта дама в белом платье… Вы с ней знакомы? — спросила Николь у Томми.

— Вы имеете в виду ту, что сидела рядом со мной? Это леди Каролина Сибли-Биэрс.

С минуту они вслушивались в её доносившийся из полумрака голос:

— Пусть он негодяй, но всё же нас тянет друг к другу. Мы целую ночь просидели, играя в девятку⁷⁷². И он, проиграв, задолжал мне две тысячи франков…

— Должен вам сказать, она теперь первая лондонская стерва! — заметил, смеясь, Томми. — Знаете, всякий раз, когда я возвращаюсь в Европу, меня уже поджидает здесь очередная партия таких, как она. Эта, разумеется, последнего разлива, но я почти уверен, что её ещё более стервообразная преемница уже покинула туманный Альбион и на всех парах мчится сюда, чтобы…

Николь вновь посмотрела на стоявшую у края палубы женщину. Даже не верилось, что столь хрупкое, чахоточное создание способно было, стоя в авангарде явившегося последним отблеском былой славы неуклонно катящейся к своему закату империи⁷⁷³ декаданса⁷⁷⁴, нести на своих слабых плечах всё его бремя и уверенно держать в своих тонких, почти детских руках его знамя. Сходства со считавшимися ещё в довоенное время эталоном красоты и потому сплошь и рядом позировавшими художникам и изображавшимися в романах высокими томными блондинками у неё было мало. Скорее её можно было отнести к тому же типу, что и плоскогрудые «эмансипе»⁷⁷⁵ Джона Хельда⁷⁷⁶.

Но вот, с трудом неся своё исполинское и, казалось, обладающее способностью, во сто крат, словно гигантский громкоговоритель, усиливая исходящие из его глубин звуки, распространять их по всей палубе тело, приблизился Голдинг, и Николь по-прежнему без особого энтузиазма принялась внимать его уговорам: дескать, тотчас по окончании трапезы «Марджин» отправляется в небольшое плавание; кроме того, икра и шампанское, пусть даже после ужина, ещё никому не повредили; и вообще, Дик в данный момент уже отправился звонить в Ниццу их шофёру, чтобы велеть ему забрать их машину в Канны и оставить её напротив Café des Alliées, где Дайверы и смогут по прибытии её найти.

Пройдя в предназначенный для ужина салон, она заметила, что Дик сидит рядом с леди Сибли-Биэрс. Не укрылось от её внимательного взгляда и то, что его обычно отличавшееся смуглым румянцем лицо сделалось мертвенно-бледным. Она уловила его назидательный тон и обрывки фраз:

— Может быть, для вас, сеющих всюду смерть англичан, это и хорошо… Сипаи⁷⁷⁷ в разрушенной крепости, ну, то есть, я хочу сказать, сипаи во власти пьяного разгула у входа в крепость и всё такое… В зелёной шляпе… измятой… без будущего…

Леди Каролина отвечала на его нападки короткими презрительными репликами, которые неизменно заканчивались либо отрывистым «И что теперь?», либо безапелляционным «Уж поверьте!», либо исполненным откровенного сарказма «Браво!» Пожалуй, любой более или менее благоразумный человек безошибочно угадал бы в любом из этих восклицаний надвигающуюся опасность — но только не Дик! Он, казалось, провоцировал ссору вполне осознанно. Войдя во вкус, он вдруг разразился такой гневной обличительной речью (смысл которой, впрочем, Николь разобрать не удалось), что леди Каролина изменилась в лице.

— Ну что ж, в конце концов, знаете ли, волк коню не товарищ, — вся сжавшись, процедила она сквозь зубы.

Ну вот, опять он умудрился ввязаться в неприятности… Неужели нельзя было попридержать язык?.. Попридержать язык… Но сколько ещё? Сколько ещё он будет оставаться таким?.. Должно быть, до самой смерти…

Сидевший за пианино молодой белокурый шотландец из именовавшегося, как значилось на огромном барабане, «Рэгтайм-джаз колледжа Эдинборо»⁷⁷⁸ оркестра принялся, нарочно беря состоящие только из самых низких нот аккорды, монотонно, будто балладу о Дэнни Дивере⁷⁷⁹, петь какую-то ерунду. При этом каждую фразу он исполнял с таким надрывом, как будто был потрясён ею до глубины души:

Раз была одна леди из ада,

Что плясала под звук канонады

И кричала: «Так всем вам и надо!»,

Потому что была она злой… Злой… Злой…

Из ада (БУМ-БУМ!),

Из ада (ТУМ-ТУМ!),

Раз жила одна леди из ада… ⁷⁸⁰

— Это что за чушь? — шёпотом спросил у Николь Томми.

— Слова — леди Сибли-Биэрс, музыка — его, — внесла ясность, указав на юного музыканта, сидевшая поблизости незнакомая дама.

— Quelle enfanterie!⁷⁸¹ — пробормотал Томми, когда начался следующий, повествующий о прочих пристрастиях нервнобольной леди куплет. — On dirait qu’il récite Racine!⁷⁸²

Сама леди Каролина, слушая собственное творение, оставалась к нему совершенно равнодушной — по крайней мере, внешне. С минуту понаблюдав за ней, Николь вынуждена была признать, что сия особа, не обладая выдающимися внешними данными и не отличаясь, как видно, благородством натуры, тем не менее блестяще умеет себя преподнести. Она смутно чувствовала, что уж кого-кого, а этой любимицы муз следует бояться как огня! Увы, по окончании ужина её худшие опасения лишь подтвердились. Когда пришло время вставать из-за стола, Дик с угрюмым видом продолжал сидеть на месте.

— Терпеть не могу всех этих сплетников-англичан! — охваченный бессильной злобой, вдруг ни с того ни с сего заявил он. — От их подленьких шепотков можно оглохнуть!

Уже находившаяся на полпути к двери леди Каролина обернулась и зашагала прямо к нему.

— Послушайте меня, мистер Дайвер, — негромко, но так, чтобы все вокруг слышали, принялась она отчеканивать слова. — По-моему, вы прекрасно знаете, что сами полезли на рожон. Сначала вы принялись обливать грязью мою страну, затем — мою подругу Мэри Мингетти. А я лишь ответила, что в Лозанне вас видели среди людишек, чья репутация, прямо скажем, небезупречна. Так это и есть те самые, как вы изволите выражаться, «подленькие шепотки»? Или просто правда глаза колет?!

— Может, вам и колет, — запнувшись, пролепетал он ей в ответ. — Выходит, я самый что ни на есть отъявленный…

— Ну-ну, полегче! — прогудел вдруг своим густым басом, как раз вовремя заглушив язвительные слова Дика, Голдинг. Все гости, словно боясь оказаться раздавленными непомерной тяжестью его могучего, движущегося, казалось, прямо на них тела, заторопились к выходу. Оглянувшись в дверях, Николь краем глаза заметила, что её муж по-прежнему неподвижно сидит за столом. Безусловно, её бесила эта позволившая себе сболтнуть лишнее вертихвостка, но не в меньшей степени бесил и он: зачем, чёрт возьми, он её сюда затащил, зачем опять напился, почему, затеяв ссору и обнажив разящие шипы своей беспощадной иронии, так и не сумел отстоять свою правоту?.. Николь не хотела признаваться себе в том, что негласную войну со злобной англичанкой в действительности развязала, тотчас по прибытии безраздельно завладев Томми Барбаном, она сама…

Правда, через минуту Дик снова попался ей на глаза. Окончательно подавив, по-видимому, охвативший его было порыв, он стоял у трапа и вёл неспешную беседу с Голдингом. Но не прошло и получаса, как она, заметив исчезновение обоих, отказалась от участия в какой-то замысловатой малайской игре и, вручив Томми только что сделанное ею из кофейных бобов ожерелье⁷⁸³, отправилась бродить по палубе.

— Мне надо найти Дика, — только и сказала она.

Тотчас после ужина яхта начала медленно двигаться на запад. Тихо, слаженно урчали могучие двигатели, прекрасна была плывущая над водной гладью ночь. Оказавшись в носовой части судна, Николь вдруг почувствовала, как разметал её волосы внезапный порыв весеннего ветра, и в следующий миг вздохнула с огромным облегчением: впереди, почти у самого флагштока⁷⁸⁴, она увидела, наконец, его…

— Ночь, по-моему, чудная, — как ни в чём ни бывало заметил он, тоже разглядев её в потёмках и подойдя ближе.

— Дик, я беспокоилась…

— Кто, ты?!

— Пожалуйста, не надо, Дик! Не надо… Если бы ты только знал, с какой радостью… С какой радостью я бы сделала хоть что-нибудь, чтобы тебе помочь! Хотя бы пустяк…

Он отвернулся; глаза его смотрели туда, где над далёкой Африкой тянулся в дымке Млечный путь.

— Ну что ж, Николь, надо полагать, что так оно и есть… Более того, я склонен думать, что чем пустяковее окажется этот пустяк, тем огромнее будет твоя радость…

— Ах, Дик, умоляю тебя, помолчи! Не говори так…

Она посмотрела ему в лицо. В отражённом белой морской пеной бриллиантовом свете множества звёзд оно казалось безжизненным, но признаков озлобленности она, против ожидания, на нём не увидела. Вместо этого она прочла на нём отрешённость. Чувствуя, как медленно, будто шахматист на только что обречённой им пешке, он фокусирует на ней взгляд, Николь вся внутренне сжалась. Всё так же неспешно, будто в замедленной съёмке, протянув руку, он вдруг с силой привлёк к её себе.

— Ты меня погубила, говоришь? — с дьявольским спокойствием в голосе спросил он. — Тогда выходит, что крышка — нам обоим… Так давай…

Похолодев от страха, она с детской доверчивостью прижалась к его груди. О да, она останется с ним до конца, чего бы ей это ни стоило! И охваченная внезапной жаждой самопожертвования, исполненная готовности открыть ему своё сердце Николь вновь полной грудью вдохнула упоительную свежесть весенней ночи. О да, она останется с ним…

Но вдруг её руки безвольно упали во тьму, и Дик, вздохнув, повернулся к ней спиной.

— Тише, Николь, тише…

Из глаз её внезапно хлынули слёзы, и буквально в следующее мгновение она услышала чьи-то приближающиеся шаги. Это был Томми.

— Ну как, нашлась пропажа? — с чуть заметной иронией спросил он. — Представь, Дик, Николь вообразила, будто после того как тебя отчитала эта маленькая шлюшка-англичанка, ты бросишься за борт!

— А что, и время, и место, пожалуй, подходящие, — с тщательно скрываемой горечью произнёс Дик.

— Да, точно, лучше не придумаешь! — лихорадочно подхватила Николь. — Послушайте, а давайте возьмём здесь, на яхте, спасательные жилеты и… И в самом деле пойдём и прыгнем в воду! По-моему, давно пора выкинуть какой-нибудь этакий фортель… И вообще, вам не кажется, что вся наша жизнь — это сплошные ограничения?..

Томми, переводя взгляд с Николь на Дика и обратно, казалось, пытался понять, в силу каких причин отношения этих двоих за время его отсутствия дали трещину и куда теперь дует ветер.

— Лично я предлагаю сначала пойти отыскать эту… эту леди Каролину Пей-Наливай и расспросить у неё, как теперь принято развлекаться! А вдруг прыгать за борт больше не в моде? Уж она-то наверняка должна знать лучше нашего! А ещё, я думаю, нам с вами надо вызубрить её шедевр «Раз была одна дама из ада». Я завтра же переведу его на французский! Представляете, этакий нищеброд Томми Барбан приходит в казино, садится за рояль и, всего лишь один- единственный раз исполнив на языке Корнеля и Расина⁷⁸⁵ сие нетленное творение, немедленно становится знаменитостью! А заодно и миллионером…

— Должно быть, на самом деле ты теперь богат как Крез⁷⁸⁶? — поинтересовался у Томми Дик, когда они, идя вдоль борта яхты, возвращались втроём туда, где кипело веселье.

— По правде говоря, в последнее время уже нет. Биржа стала навевать на меня тоску, и я решил её бросить. Но у меня неплохие акции и отличные друзья, которые ведут за меня дела… В общем, всё хорошо…

— А вот Дик у нас с недавних пор купается в золоте, — всё ещё дрожащим от пережитого волнения голосом заметила Николь.

На корме, где Голдинг, размахивая своими огромными ручищами, как раз со свойственной ему настойчивостью приглашал предаться головокружительному вихрю танца сразу три пары, Томми уговорил Николь к ним присоединиться.

— Как я понимаю, Дик начал пить? — осведомился он, когда зазвучала музыка.

— Да так, совсем по чуть-чуть, — не желая посвящать его в свои семейные неурядицы, с нарочитой небрежностью ответила она.

— Знаешь, есть люди, которые по-настоящему умеют пить… И есть такие, которые не умеют. По-моему, Дик относится к последним. Ты должна сказать ему, Николь, что чем раньше он остановится, тем лучше…

— Кто, я?! — совершенно искренне изумилась она. — Я должна указывать своему супругу, что ему делать, а что — нет?..

Когда вдали показались туманные очертания Канн, и яхта вскоре причалила к пирсу, Дик был угрюм и немногословен. Глаза его слипались, а мысли путались. Радушный Голдинг помог ему спуститься по трапу и сесть в предназначенную для гостей лодку. Уже находившаяся там леди Каролина при виде испортившего ей вечер «мистера Дайвера» брезгливо поморщилась и демонстративно пересела от него подальше. Когда настало время прощаться, он, не скрывая насмешки, отвесил ей преувеличенно учтивый поклон и в какой-то миг, казалось, готов был ускорить её отъезд очередным язвительным замечанием, но Томми, больно толкнув его острым локтём в предплечье, поспешил увлечь их с Николь к своему стоявшему неподалёку автомобилю.

— Позволь, я отвезу вас домой, — предложил он ему.

— Ах нет, ну что вы, Томми, не стоит! — вмешалась Николь. — Мы можем взять такси…

— Честно говоря, я бы с радостью вас отвёз и у вас остался… Можно?

Неподвижно полулёжа на заднем сиденье, Дик молча смотрел в окно. Вот перед его взором проплыло жёлтое марево Гольф-Жуана, затем ночь на миг наполнилась звуками музыки и разноязыким говором нескончаемого карнавала в Жуан-ле-Пене; когда же машина, выехав на дорогу к Тармсу и начав взбираться на холм, слегка накренилась, он выпрямился и, очнувшись от забытья, предпринял попытку выдать под занавес пару перлов:

— О несравненная представительница, — поминутно запинаясь, начал он, — представительница достопочтеннейшего… Принесите-ка мне тухлые мозги a l'Anglaise⁷⁸⁷…

После этих слов, однако, он смежил веки и вскоре, лишь время от времени с довольным видом срыгивая в благоуханную тишь майской ночи скопившийся у него в желудке воздух, погрузился в безмятежный сон.

Глава 6

На следующий день Дик ни свет ни заря вошёл к Николь.

— Признаться, я ждал, когда ты проснёшься. Стоит ли говорить, как мне стыдно за вчерашний вечер… Однако есть предложение… отменить разбор полётов…

— Предложение принимается, — поднеся к лицу зеркало, равнодушно ответила она.

— Если не ошибаюсь, домой нас привёз Томми? Или это мне приснилось?

— Нет, не приснилось.

— Что ж, похоже, сон оказался явью, — пробормотал Дик. — Минуту назад я слышал, как он кашляет. Я должен к нему зайти…

Когда он ушёл, она едва ли не впервые в жизни обрадовалась тому, что его необъяснимая, порой кажущаяся ей совершенно чудовищной способность всегда и во всём с успехом отстаивать свою правоту наконец-то начинает мало-помалу его покидать…

Томми, не в силах сделать выбор между café au lait⁷⁸⁸ и продолжением сна, ворочался в постели.

— Ну, как новый день? — осведомился Дик.

Услышав в ответ жалобы на боль в горле, он мигом вспомнил, что он врач.

— Тебе необходимы полоскания…

— Думаю, у тебя найдётся какое-нибудь снадобье?

— Не поверишь — нет! Надо пойти спросить у Николь…

— Но ведь она спит?

— Уже нет.

— Кстати, как она?

Дик медленно обернулся.

— Неужели ты думаешь, что если я вчера немного принял на грудь, то она этого не переживёт? — стараясь казаться беззаботным, ответил он. — Николь теперь сделалась крепка, как… Как североамериканская сосна⁷⁸⁹! Ведь это, кажется, самое твёрдое дерево в мире? Или как новозеландский бакаут⁷⁹⁰…

Николь, выйдя из своей комнаты, разобрала лишь пару последних фраз. Она прекрасно знала, что Томми по-прежнему от неё без ума. Знала она также и то, что он ревнует её к Дику, и что Дик, догадавшийся об этой безответной страсти раньше самого Томми, теперь наверняка долго не выдержит и так или иначе себя выдаст. Все эти соображения, разумеется, чрезвычайно тешили её женское самолюбие, поэтому совсем не удивительно, что, наблюдая в столовой, как завтракают дети, и отдавая распоряжения гувернантке, она ни на миг не переставала думать о том, что на верхнем этаже, в спальне для гостей, сейчас находятся сразу двое в равной степени жаждущих её благосклонности мужчин!

Полчаса спустя, гуляя по саду, она вдруг поняла, что по-настоящему счастлива. О нет, она вовсе не ждёт в своей жизни никаких перемен! Напротив, ей бы хотелось, чтобы ситуация как можно дольше оставалась такой же неопределённой, как теперь… И чтобы они, эти двое мужчин, всё продолжали, безмолвно соперничая за право хранить в душе её образ, перебрасываться, словно дети мячом, самой мыслью о том, как она прекрасна! Ведь она уже так долго не чувствовала, что вообще существует! Пусть даже в качестве чьей-то игрушки…

— Ну как, пушистики, вкусно? Вкусно, я говорю? Или нет? Послушай, ты, Пушистик! Да, ты… Тебе-то, я думаю, вкусно, или как?.. Ах, ну да, нам это не в диковинку…

Серый кролик, пару раз робко поведя носом и не учуяв ровным счётом ничего, кроме привычных ему капустных листьев, нехотя согласился принять угощение.

С минуту понаблюдав, как едят её питомцы, Николь продолжила свой путь. Идя от клумбы к клумбе, она срезала и оставляла в заранее условленных местах цветы. Попозже садовник их соберёт и принесёт в гостиную. Дойдя до конца сада, она вдруг загорелась желанием встретить кого-то, кто мог бы разделить её радость. Но поскольку собеседника рядом не оказалось, она остановилась у обрыва и погрузилась в размышления. Нет, безусловно, самая мысль о том, чтобы быть неравнодушной к другому мужчине, её изрядно смущала. Однако ведь многие женщины её круга имеют любовников — ну и что? Весеннее утро было так прекрасно, что все запреты, на которых держится этот созданный мужчинами и для мужчин мир, вдруг показались ей ничтожными, и она, от души радуясь вмиг разметавшему её волосы и заодно заставившему её потерять голову ветру, рассуждала ничуть не менее легкомысленно, чем щебетавшая в ветвях её благоуханного сада птичка. Да, многие женщины имеют любовников… И как ни странно, та самая сила, которая ещё вчера вечером заставила её поклясться самой себе быть до последнего вздоха верной Дику, теперь манила её, безоглядно счастливую от этого нежданно-негаданно возникшего в её мозгу «Ну и что?», навстречу новой жизни.

Присев на низкий парапет, она обратила взгляд к сверкающему далеко внизу морю. Однако из другого моря, а именно из бездонной пучины собственного воображения, в эти минуты она сумела извлечь нечто, вполне достойное именоваться едва ли не главным из всех дарованных ей сегодня судьбой сокровищ: поскольку, думала она, её душа больше не нуждается, как это было ещё вчера вечером, в том, чтобы оставаться единым целым с душой Дика, то выходит, что теперь она может быть чем-то совершенно иным — не тенью, обречённой день и ночь кружить по туманным лабиринтам его непостижимого эго, а отдельным человеком!

Надо сказать, это было её любимое место отдыха. Скала здесь переходила в поросший травой склон, на котором был разбит небольшой огород. Сидя под сенью зелёных крон, она заметила двоих крестьян, которые, с лопатами и граблями в руках спеша к грядкам, на ходу жестикулируя и густо пересыпая свою провансальскую речь⁷⁹¹ пьемонтскими словечками⁷⁹², вели неспешную беседу:

— Я лёг с ней здесь, — сумела разобрать снедаемая любопытством Николь.

— Ну, а я — вон там, за виноградником.

— Да ей наплевать… И ему, как по мне, тоже. Кабы не эта, чёрт бы её побрал, хозяйская псина… Но я лёг с ней здесь…

— Послушай, а ты мотыгу не забыл?

— Да ты же её сам принёс, дурак!

— Ладно, где ты с нею лёг, мне наплевать. Но до той ночи… Знаешь, до той ночи я ласкал девичьи груди лишь раз, когда женился. А прошло уже двенадцать лет! И теперь ты говоришь мне, что ты…

— Так слушай, эта их псина — зверь, а не псина…

Притаившись среди густой листвы, Николь продолжала за ними наблюдать. И хотя толковали они, в сущности, о самых обыденных вещах — каждый говорил то, что было у него на уме! — у неё возникло такое чувство, как будто она вторглась в святая святых этого самого созданного мужчинами и для мужчин мира. Поэтому в дом она вернулась погрустневшая и во власти сомнений.

Дик и Томми сидели на террасе. Пройдя мимо них, она принесла из своей комнаты альбом и, усевшись напротив Томми, принялась рисовать его портрет.

— Малышка-пчёлка целый день в трудах, — шутя продекламировал, видя её занятие, Дик. Как он может позволять себе паясничать — теперь, когда после вчерашнего кутежа он всё ещё бледен как смерть, а на его тёмно-рыжей, впервые почему-то напомнившей ей месиво из растоптанный осенних листьев бороде блуждают багряные отсветы его налитых кровью глаз?!

— Я и вправду не люблю сидеть сложа руки, — отвернувшись от него и обращаясь к Томми, сказала она. — Когда-то у меня была очень симпатичная полинезийская обезьянка⁷⁹³ — такая непоседа! Так я, бывало, с самого утра как начну учить её всяким штукам… Потом, однако, кое-кто начал упражняться по этому поводу в остроумии…

На Дика она нарочно старалась не смотреть. Вскоре, к её радости, он удалился, извинившись, в гостиную. Увидев через окно, как он выпил сначала один, а затем и второй стакан воды, она почувствовала, как пустила в ней корни обида…

— Николь, — начал было Томми, но тут же, закашлявшись, был вынужден достать платок.

— Постойте, я принесу вам одно верное средство, — вспомнив, что он болен, предложила она. — Это камфорная растирка⁷⁹⁴, из Штатов… Дик видит в ней панацею от всех болезней. Подождите, я мигом!

— К сожалению, мне пора…

В эту минуту вернулся Дик.

— Ну, и в чём же это, позвольте узнать, я вижу панацею от всех болезней? — присев у стола, поинтересовался он.

Когда Николь с флаконом в руке выбежала вновь на террасу, ни Дик, ни Томми не проронили ни слова. Впрочем, взглянув на их лица, она поняла, что говорили они в её отсутствие, по-видимому, обо всём и ни о чём.

Около калитки стоял, держа в руках свёрток с выходным костюмом Томми, шофёр. Проснувшись утром, Томми одолжил вещи у Дика, и теперь, видя, как тесен ему пусть и элегантный, но с чужого плеча пиджак, она чувствовала какую-то странную, ничем не обоснованную и в то же время щемящую жалость — как будто Томми навеки обречён одеваться хуже, чем её муж!

— Как только вы окажетесь в отеле, — сказала она, — сразу же хорошенько разотрите этим лекарством грудь и шею. — А затем подышите им как следует…

— Послушай, — негромко произнёс Дик, когда Томми спустился с террасы, — надеюсь, ты не собираешься отдать ему весь флакон? Такие препараты приходится заказывать в Париже. Здесь это большая редкость…

Тем временем Томми оглянулся и сделал шаг назад. Опасаясь, что он может услышать его слова, Дик прикусил язык, и с минуту все трое, чувствуя себя довольно неловко, молча стояли на солнцепёке. Томми почти вплотную подошёл к машине — казалось, он вот-вот наклонится и вскинет её, словно пёрышко, себе на плечи!

Наконец, по-прежнему крепко сжимавшая в руке флакон Николь не выдержала. Отбежав в сторону и остановившись на одной из дорожек, она с размаху запустила им в Томми!

— Ловите, не зевайте! — крикнула она ему. — Здесь это большая редкость!

Затем, тотчас же почувствовав, как зол на неё за эту выходку в мгновенье ока словно из-под земли выросший перед нею Дик, она от него отвернулась и на прощанье помахала Томми рукой. Увы, бесценная камфорная растирка навек покинула пределы виллы «Диана»! Когда автомобиль скрылся из виду, Николь вновь обернулась к Дику. Что ж, пора и ей принять горькое лекарство!

— Я считаю, что ты поступила крайне опрометчиво! — назидательным тоном произнёс он. — Вот уже на протяжении целого ряда лет всякий раз, когда кто-то из детей имеет несчастье схватить простуду или грипп…

Их взгляды встретились.

— Но Дик, разве мы не можем просто взять и заказать ещё один флакон? — начала было она, но тут же, испугавшись собственной храбрости, замолчала и безропотно последовала за ним наверх. Там, в спальне, он лёг, не говоря ни слова, на свою кровать и уставился в потолок.

— Сказать, чтобы ланч тебе принесли сюда? — спросила она.

Он, продолжая неподвижно лежать и глядеть в одну точку, молча кивнул. Николь в замешательстве вышла, чтобы распорядиться относительно ланча. Затем, вернувшись на второй этаж, она вновь заглянула к нему. Его холодные синие глаза напомнили ей сверкающие в затянутом грозовыми тучами небе молнии. С минуту, мучительно стыдясь того, что посмела нарушить его волю, и не зная, на что он может решиться, она стояла в дверях… Когда же она всё-таки вошла и, повинуясь инстинктивному желанию погладить его по голове, протянула руку, он отвернулся, как затравленный зверь, к стене. И тогда нервы Николь окончательно сдали. Охваченная паникой, она бросилась, словно уличённая в нерадивости домработница, обратно к двери и, вся в слезах, думая о том, обретёт ли, наконец, утешение этот брошенный ею в комнате, полностью исчерпавший себя, ровным счётом ничего не способный ей теперь дать человек и долго ли ещё она будет, словно плачущий у пересохшей груди голодный младенец, продолжать к нему льнуть, сбежала вниз.

Спустя неделю она готова была считать своё увлечение Томми не более чем блажью. Она вообще очень плохо запоминала людей и с лёгкостью их забывала. Однако в первых числах июня, с наступлением по-настоящему знойных дней, она узнала, что он снова в Ницце. Он прислал короткую, адресованную им обоим записку, которую она, сидя под зонтом на пляже, обнаружила среди прочей принесённой ею из дома корреспонденции. Николь пробежала её глазами и запустила ею в сидевшего поблизости Дика, который — дескать, долг платежом красен! — не преминул тотчас же швырнуть в неё полученной им пару часов назад и мгновенно утонувшей в складках её пляжного пеньюара телеграммой:

Мои родные завтра буду у Госса без мамы очень жаль рассчитываю с вами увидеться.

— Ну что ж, — процедила сквозь зубы, прочтя это послание, Николь. — Будем считать, что я ей обрадуюсь…

Глава 7

Увы, когда следующим утром они вдвоём снова отправились на пляж, её в очередной раз охватил ставший уже привычным страх того, что Дик примет какое-то отчаянное решение! В тот вечер на яхте Голдинга она поняла, что происходит. Однако с трудом удерживаемое ею равновесие между прежним, гарантировавшим ей незыблемость вошедших за все эти годы в её плоть и кровь привычек положением и неотвратимостью тех перемен, в результате которых, как она считала, ей предстояло, ни больше ни меньше, заново родиться, было столь хрупко, что иначе как урывками, от случая к случаю, она не решалась обо всём этом даже думать. Смутные, колеблющиеся тени Дика и её самой метельшили перед её мысленным взором словно кружащиеся в фантастическом танце призраки. Вот уже много месяцев чуть ли не каждое сказанное между ними слово имело скрытый, никогда до конца не ведомый ей смысл, и то, каким образом и при каких обстоятельствах этот смысл должен был стать ей ясен, решал всегда Дик! Впрочем, порой растущее между ними отчуждение вселяло в её сердце и некую надежду — ведь те долгие годы, в течение которых Николь оставалась лишь тенью своего мужа, не могли не сказаться на её характере и не воскресить в ней мало-помалу всё то, что убил когда-то столь рано постигший её недуг и чего Дик — не по своей вине, конечно, а просто-напросто потому, что чужая душа, даже если это душа самого близкого человека, — всегда потёмки, — в последние годы их супружества не разглядел. И всё же ни о каком спокойствии не могло быть даже речи! Самым ужасным в их отношениях было с некоторых пор ставшее свойственным Дику убийственное равнодушие, главным проявлением которого сделались его периодические запои. Погубит он её или пощадит, Николь не знала. По неким едва уловимым интонациям своего мужа она давно научилась угадывать в его словах неискренность, и увы, угадывала её по нескольку раз на день, но это, усугубляя её страдания, тем не менее ровным счётом ничего не проясняло! Поэтому предвидеть, как он поступит в следующий момент этой мучительной, разыгрывающейся в замедленном темпе драмы, равно как и в её финале, было свыше её сил…

О том, что будет, когда упадёт занавес, Николь не беспокоилась. Она знала, что с души у неё свалится огромная тяжесть — и с глаз слетит повязка! Она изначально была создана для перемен, для полёта — в конце концов, разве не ради этого люди стремятся иметь деньги?! Близящийся разрыв порой даже рисовался ей как некое возвращение на круги своя: именно так шасси⁷⁹⁵ гоночного авто, долгие годы влачившее на себе огромный, вмещавший целую семью корпус тяжеловеса-лимузина, избавившись, наконец, от давившего его к земле груза, обретает свою истинную сущность! Ветер перемен уже кружил ей голову; единственное, чего она боялась, была боль расставания, да ещё, пожалуй, эта мучительная неизвестность…

Но вот Дайверы — Дик в белоснежных, выгодно оттеняющих его загар бриджах и рубашке, Николь в таком же костюме — вышли на пляж. Она заметила, что среди с утра до ночи не прекращающейся под бесчисленными зонтами сутолоки он пытается отыскать взглядом детей, и в эту минуту, когда счастливая, как ей виделось, случайность пусть ненадолго, но избавила её от его неусыпного контроля, и она могла позволить себе оценивать его так же трезво, как любого из своих знакомых, ей пришло в голову, что дети ему сейчас нужны не для того, чтобы подарить им своё душевное тепло, а, наоборот, чтобы получить его от них! Холод в душу ему, скорее всего, закрался при виде пляжа. Должно быть, он сейчас чувствует себя как низвергнутый император, отважившийся тайком посетить свой бывший, повсюду хранящий свидетельства его блистательного прошлого дворец! Теперь весь мир его души, мир, в котором царили неизменная учтивость и тонкий юмор, она, напрочь позабыв, что в своё время именно он стал для неё единственным спасением от одиночества, возненавидела! Смотри же, Дик, смотри! Прежде чем прийтись по вкусу нынешним поборникам безвкусицы и быть ими изуродованным, этот пляж был твоим! Но камня на камне не осталось от когда-то возведённой тобою вокруг него «Китайской стены»… И ты можешь бродить хоть целый день, но следов твоих старых, проверенных друзей здесь давно не сыскать!..

В какой-то миг Николь стало его жаль. Ей вспомнилось, как он выгребал из песка стекло, как, отправившись в Ниццу, они выбирали себе в тесной, захудалой лавчонке матросские тельняшки и к ним полосатые брюки — это уже потом парижские кутюрье⁷⁹⁶ надолго ввели их случайное изобретение в моду, воплотив его в бархате и шёлке⁷⁹⁷!.. Вспомнились и те две долговязые, из местных крестьян, французские девчонки, которые, забравшись на волнорез⁷⁹⁸, всё щебетали, словно птички «Dites donc! Dites donc!»⁷⁹⁹. Вспомнилась и их со временем превратившаяся в ритуал привычка посвящать утренние часы тихому умиротворённому созерцанию озарённого солнцем моря… Вспомнилось многое, что, будучи порождением его неуёмной фантазии, по прошествии всего лишь нескольких лет оказалось похороненным под слоем песка…

Там, где прежде собирались заядлые пловцы, теперь был «клуб». Впрочем, публика здесь толпилась настолько разношёрстная, что трудно было сказать, кто в него не вхож.

Когда Дик, присев на циновку, принялся оглядываться вокруг, в сердце Николь вновь шевельнулась обида: он ищет Розмари! Стоя в двух шагах, она вместе с ним следила взглядом за пёстрой панорамой, в которой то и дело попадались всего лишь пару лет тому назад введённые нынешними завсегдатаями пляжа «новшества»: висящие над водой кольца и трапеции, переносные ширмы, надувные вышки, брошенные после вчерашних «fêtes»⁸⁰⁰ фонари и пресловутый «бесконечный» спиралевидный орнамент на белоснежном, изукрашенном согласно канонам уже порядком поднадоевшего всем модерна⁸⁰¹ буфете.

Дику даже в голову не пришло, что Розмари может быть в воде. Ибо теперь этот лазоревый рай был почти всеми позабыт. Лишь иногда в нём можно было увидеть детей, да ещё чей-то эксгибиционист-лакей с пяти до десяти утра с завидным постоянством через каждые полчаса взбирался на пятидесятифутовую⁸⁰² скалу и совершал с неё головокружительные прыжки. Что же касается большинства отдыхающих, то они решались обнажить, сбросив пляжные пижамы, свои до срока одряхлевшие тела не более одного раза в сутки — а именно, чтобы, в надежде облегчить последствия вчерашних возлияний, совершить ритуальное омовение перед ланчем.

— Вот она, смотри! — сказала вдруг Николь.

И, видя, как он щурится, пытаясь разглядеть в воде плывущую с плота на плот Розмари, она не смогла сдержать глубокого, ставшего последней данью событиям пятилетней давности вздоха.

— А давай бросимся вплавь и встретим её прямо в море! — предложил Дик.

— Тебе надо — ты и бросайся, — отрезала Николь.

— И всё же я надеюсь, что ты составишь мне компанию…

В какой-то миг его всегдашняя привычка всё за неё решать вызвала у неё возмущение; но в конечном итоге после недолгих уговоров она сдалась, и они, то теряя Розмари из виду, то вновь находя её по серебристому блеску неизменно следующей за ней стайки крохотных, сверкающих, как и она сама (ни дать ни взять блесна для форели!), тысячью радужных брызг рыбок, поплыли вместе.

Однако, когда Дик, оказавшись рядом с Розмари, начал взбираться на плот, Николь предпочла отплыть в сторону. Глядя, как эти двое сидят, подставив солнцу мокрые спины, и обмениваются ничего не значащими фразами, трудно было поверить, что когда-то они любили друг друга и были близки! Неподвластная, казалось, времени красота Розмари повергла Николь в отчаяние. Впрочем, заметив, что, несмотря на свою молодость, Розмари слегка располнела и теперь сделалась — пусть даже на несколько дюймов! — толще её самой, Николь быстро утешилась. Двигаясь в воде небольшими кругами, она прислушивалась к словам своей бывшей соперницы, которая, как выяснилось, теперь ещё более мастерски, чем пять лет тому назад, умела разыгрывать обожание, восторг и надежду.

— Ах, вы знаете, я до того соскучилась по маме… Но в понедельник в Париже мы с ней встретимся!

— А помните, как пять лет назад вы приехали сюда впервые? — задушевным голосом начал Дик. — Вы ходили в одном из этих фирменных госсовских пеньюаров и были… Ах, вы были такой уморительной малышкой!

— Просто поразительно, как вы всё запоминаете! И всегда только самое хорошее…

Николь поняла, что Розмари решила пустить в ход старое верное средство, именуемое лестью, — и нырнула под воду. Впрочем, по возвращении на поверхность ей пришлось выслушать нечто похлеще:

— А давайте мы с вами представим, как будто… Как будто не было этих пяти лет, и я… И мне опять восемнадцать! Знаете, всякий раз, когда мне доводилось вас видеть, моё сердце переполнялось такой особенной… ну, в общем, как вам сказать… такой огромной, необыкновенной радостью! Вас и Николь… А сейчас я смотрю на пляж, и мне всё время кажется, что где-то вдали, под одним из этих зонтов — вы и ваши друзья… Самые добрые, самые чудесные люди всей моей юности! А может быть, и всей жизни…

Плывя прочь, Николь не могла не отметить про себя, что когда Дик принялся заигрывать с Розмари (и даже извлёк ради такого случая на свет божий свой прежний, в последние годы отчасти утраченный им дар отыскивать ключи к сердцам людей!), грозовые тучи овладевшей им с некоторых пор хандры слегка рассеялись. Более того, она готова была поклясться, что пропусти сейчас Дик стаканчик-другой, он наверняка принялся бы, неуклюже хватаясь руками за раскачивающиеся кольца, демонстрировать Розмари все те трюки, которые когда-то исполнял с лёгкостью! Николь заметила, что этим летом он впервые стал избегать прыжков с вышки…

Немного позже, когда она, пробираясь между плотами, плыла к берегу, он догнал её и сказал:

— Друзья Розмари сняли быстроходный катер — вон тот, видишь? Не хочешь покататься на акваплане⁸⁰³? Думаю, будет весело…

Вспомнив, как когда-то он умел, поставив на самый край доски стул, балансировать на нём стоя на руках, она отнеслась к его затее с той же снисходительностью, с которой смотрела обычно на проделки Ланье. Прошлым летом на Цугском озере они играли в какую-то премилую игру, и Дик, стоя на доске, умудрился подняться, взгромоздив себе на плечи человека, весившего целых две сотни фунтов⁸⁰⁴! Увы, как часто девушки выходят замуж, прельстившись талантами своих возлюбленных, а потом, устав от того, что прежде их восхищало, оказываются вынуждены годами изображать восторг, которого больше не чувствуют! Однако Николь, в отличие от большинства, что-либо изображать сочла ниже своего достоинства.

— Да, — весьма сдержанно ответила она ему. — Пожалуй, ты прав…

Разумеется, для неё вовсе не было тайной то, что в последние годы жизнь его изрядно измотала и что весь его нынешний пыл объясняется исключительно его неравнодушием к по-прежнему юной и прекрасной Розмари. Не раз видевшая, как его подобным же образом раззадоривали быстрые и ловкие движения их резвящихся детей, Николь с холодным любопытством выжидала, когда он начнёт делать из себя посмешище. На катере Дайверы оказались старше всех остальных, и хотя собравшиеся были с ними любезны и почтительны, в их глазах она читала немой вопрос — это ещё, дескать, что за птицы? — и, глядя на молчаливого, полностью сосредоточенного на предстоящем ему свершении Дика, от души жалела, что его удивительный дар сглаживать неловкости и в любой ситуации находить достойный выход, увы, остался в прошлом.

Когда катер, отойдя от берега ярдов на двести, замедлил ход, один из юных компаньонов Розмари поднялся с места и ласточкой бросился в воду. Подплыв к свободно качающейся на волнах доске и приведя её в равновесие, он забрался на неё и затем, когда катер снова пошёл быстрее, выпрямился во весь рост. Отклонившись назад и поочерёдно то справа, то слева оставляя за собой фонтаны брызг, он принялся выписывать на своём утлом судёнышке головокружительные виражи. Затем, устремившись вслед за катером, он отпустил верёвку, ещё мгновение простоял, удерживая равновесие, на доске и бросился, застыв, словно долженствующая увековечить его мастерство статуя, спиной в воду, а спустя минуту, когда катер, развернувшись, уже направился ему навстречу, среди волн едва заметным пятном виднелась лишь его голова.

Николь от своей очереди отказалась; тогда с точностью прилежной, но напрочь лишённой фантазии ученицы продемонстрировала свой номер Розмари. Впрочем, её выступление сопровождалось задорными выкриками её поклонников, трое из которых, соревнуясь за право помочь ей забраться обратно в катер, устроили свалку, после чего с таким рвением все вместе тащили её через борт, что оставили ей на бедре и колене по огромному синяку.

— Теперь вы, доктор, — сказал стоявший у штурвала мексиканец.

Тогда Дик вместе с одним из ещё не катавшихся сегодня юношей встали и, прыгнув за борт, поплыли к доске. Дик намерен был повторить свой прошлогодний трюк, и Николь, не скрывая презрительной улыбки, принялась наблюдать. Ничто не раздражало её в нём так, как его стремление блеснуть перед Розмари силой!

Когда, преодолев определённое расстояние, доска, наконец, уравновесилась, Дик встал на колени, затем, подставив парню в качестве сиденья собственный затылок, отыскал у него под ногами верёвку и, взявшись за неё, начал подниматься.

Катер находился совсем близко, и сидевшие в нём люди прекрасно видели, как огромны прилагаемые Диком усилия. Он стоял на одном колене; задача его состояла в том, чтобы, не давая себе передышки, выпрямиться одним-единственным рывком. Секунду помедлив, он собрался с силами и, наконец, с искажённым от нечеловеческого напряжения лицом встал во весь рост!

Однако удержаться двоим в таком положении на узкой доске оказалось делом невозможным, и парень, будучи не в силах справиться с тяжестью собственного тела, неуклюже уцепился обеими руками за голову Дика. Когда же, совершив последнее мучительное усилие, Дик выпрямил спину, доска качнулась, и оба они в тот же миг свалились в воду!

— Ух ты! — воскликнула, вскочив со своего места и захлопав в ладоши, Розмари. — Вы видели?! Ещё чуть-чуть — и у них бы всё получилось!

Когда катер подошёл к ним ближе, Николь первым делом попыталась угадать по лицу Дика его мысли. Как она и ожидала, он был в бешенстве, потому что всего лишь два года тому назад он выполнял этот трюк играючи!

Во второй раз он был поосторожнее. Немного поднявшись, он остановился и, убедившись, что груз его находится в равновесии, вновь опустился на одно колено. Только после этого он с негромким «Алле-гоп!» начал выпрямляться. Однако ещё до того, как он встал во весь рост, ноги его вдруг подкосились, и он, чтобы спасти себя и своего напарника от удара, едва успел, падая в воду, оттолкнуть прочь доску!

Увы, когда наш гордый покоритель морей был вынужден покинуть родную стихию вторично, его разочарование было очевидно уже для всех!..

— Может, попробуем ещё? — крикнул он, вылезая из воды. — Ведь нам почти удалось…

— Что за вопрос, доктор? Конечно, попробуем…

Заметив на лице его смертельную бледность и объяснив её страхом, Николь попыталась было его остановить.

— По-моему, самое время отдохнуть, — нерешительно произнесла она.

Но он ей не ответил. Первый напарник Дика, будучи извлечённым из воды, решил, что с него довольно, и его место с готовностью занял мексиканец.

Увы, он был ещё тяжелее! Пока катер набирал скорость, Дик, лёжа животом вниз на доске, немного отдохнул. Затем, подставив мексиканцу плечи и взявшись за верёвку, он напряг все свои силы и попытался встать.

Однако встать он не смог. Николь видела, как он, изменившись в лице, предпринял вторую попытку, но в тот самый миг, когда вся тяжесть взваленного им на себя груза надавила ему на плечи, он вновь стал неподвижен. Тогда он попытался в третий раз. Сначала он сумел подняться на дюйм, затем на два… Николь, мысленно напрягаясь вместе с ним, отёрла ливший со лба градом пот. Но вот Дик снова замер в одном положении, и вдруг — и вдруг, упав на колени, с оглушительным плеском рухнул, увлекаемый своей ношей, опять в воду! Лишь чудом умудрившись избежать удара доской по голове, он исчез среди волн.

— Назад! Быстро! — решительно скомандовала Николь, обращаясь к рулевому, но тут же, не успев перевести дух, увидела, как Дик уходит под воду, и вскрикнула от ужаса. Впрочем, в следующее мгновение он вновь выплыл на поверхность и перевернулся на спину. А тем временем «Château»⁸⁰⁵ уже плыл ему на помощь. Казалось, пока катер поравнялся с беспомощно барахтавшимися в воде Диком и его мексиканцем-напарником, прошла целая вечность! Однако когда Николь разглядела, наконец, на фоне воды и неба его лишённое всякого выражения лицо, его безвольно свисающие руки и ноги, её паника вдруг сменилась презрением.

— Не волнуйтесь, доктор, мы вам поможем… А ну-ка, держи его за ноги… Вот так. А теперь все вместе дружно взяли и…

Некоторое время Дик молча сидел, уставившись в пространство. Дыхание его было прерывистым.

— Я говорила, что тебе нужен отдых, — не смолчала Николь.

— Да, первые две попытки лишили его сил, — подтвердил мексиканец.

— Разве не разумнее было повременить? — добавила она. Розмари тактично отвела взгляд.

Через минуту Дик, глубоко вздохнув, окончательно пришёл в себя.

— Признаться, после первых двух попыток я уже не мог поднять даже пылинки!

Послышался смех, и вызванная его провалом неловкость мгновенно была забыта. Когда катер подошёл к причалу, все, сходя на берег, наперебой старались продемонстрировать Дику своё уважение. И лишь Николь была не в духе; увы, теперь её раздражало всё, что бы он ни делал!

Когда он отправился к буфету, чтобы выпить, она предпочла остаться сидеть под зонтом с Розмари. Вскоре он вернулся, неся им обеим по бокалу хереса.

— Впервые в жизни я попробовала вино именно с вами! — сказала Розмари и, повинуясь вдруг овладевшему ею порыву, добавила: — Ах, вы даже не представляете, как я рада снова вас видеть и знать, что у вас всё хорошо! По правде говоря, я очень беспокоилась, что вы, как я слышала…

И, запнувшись, она на ходу перестроила фразу:

— … что вы можете оказаться больны или что-нибудь в этом роде…

— Выходит, вам уже доложили, что я вступил на путь деградации?

— О нет, что вы! Мне лишь говорили, что вы… стали другим… И теперь я рада… воочию убедиться, что это действительно так…

— Да, это так, — ответил, садясь рядом с Николь и Розмари, Дик. — Если быть до конца откровенным, истоки произошедшей со мной перемены кроются в далёком прошлом. Внутренний надлом, как известно, может долго себя не проявлять…

— Скажите, а здесь, на Ривьере, у вас есть практика? — попыталась сменить тему Розмари.

— Практика? А что, по-моему, неплохая идея! — съязвил он, обведя взглядом пестрящий копошащимися на золотом песке людьми пляж. — В пациентах, я думаю, недостатка не будет. Вот, к примеру, наша с вами старая знакомая миссис Абрамс. Она теперь сделалась дружна с Мэри Норт. Мэри разыгрывает из себя королеву, а она — герцогиню! Во имя этого она проделала весь путь снизу вверх по чёрной лестнице отеля «Риц» на четвереньках. Надеюсь, вы помните, какой там грязный ковёр? Ах, как она потом, бедняжка, задыхалась от пыли! Так что ей не позавидуешь, и, мне кажется…

— Ах, неужели это и вправду Мэри Норт? — перебила его Розмари, заметив неспешно прогуливающуюся поблизости в сопровождении десятка облачённых в странные костюмы, но, по-видимому, уже привычных к любопытству отдыхающей публики слуг даму.

Оказавших от них на расстоянии не более десятка футов⁸⁰⁶, Мэри как бы мимоходом скользнула по Дайверам взглядом, и взгляд этот, как ни прискорбно, был из числа тех, которые означают, что узнать-то вас узнали, но при этом ни подходить, ни разговаривать не будут. Надо сказать, ни Дайверы, ни Розмари Хойт никогда в жизни не позволяли себе подобным образом третировать окружающих! Когда же Мэри Норт, увидев, что с ними Розмари, тут же передумала и, подойдя, как ни в чём ни бывало рассыпалась перед Николь в любезностях, Дик усмехнулся. Его она приветствовала лишь сдержанным кивком, как будто он был заразен, и он, не скрывая насмешки, отвесил ей в ответ церемонный, нарочито почтительный поклон.

Тогда, отвернувшись от него, она обратилась к той, ради которой смирила свою гордыню:

— Ах, мне уже сообщили, что вы снова здесь! Надеюсь, надолго?

— К сожалению, лишь до завтра, — ответила Розмари.

Она интуитивно чувствовала, что Мэри Норт подошла к ним только ради того, чтобы поговорить с ней, и возникшее в связи с этим чувство неловкости заставляло её быть сдержанной. Ах, нет, ей очень жаль, но вместе отужинать сегодня не получится…

Изобразив на лице одновременно радость встречи и горечь разочарования, Мэри обернулась к Николь.

— Ну, как там твои дети? — спросила она, и в этот самый момент они, отделившись от шумной стайки носившихся по пляжу ребятишек, подбежали к матери. Как следовало из слов Ланье, гувернантка не разрешила им сегодня больше плавать, и они примчались просить maman⁸⁰⁷ отменить этот несправедливый, как они считали, запрет.

— Нет, — вместе с Николь внимательно их выслушав, ответил за неё Дик. — Вы должны подчиняться решениям Mademoiselle⁸⁰⁸.

Считая, что в вопросах воспитания необходимо единство, Николь противоречить мужу не стала. Однако Мэри Норт, которая, подобно героиням Аниты Лус⁸⁰⁹, привыкла иметь дело исключительно с Faits Accomplis⁸¹⁰, но при этом не смогла бы даже приучить к туалету щенка французского пуделя⁸¹¹, смерила Дика взглядом так, как будто он только что приговорил собственных сына и дочь к смертной казни!

— Кстати, как поживают ваши дети? — будучи уже изрядно раздражённым всем этим утомительным спектаклем, не без иронии в голосе осведомился он. — И ваши — как их там? — гимадун?

Мэри не ответила. Сочувственно погладив по голове бросившего на неё недоверчивый взгляд Ланье, она развернулась и зашагала прочь.

— Когда я вспоминаю, как когда-то делал из неё человека, — начал было Дик, но Николь его перебила.

— Не забывай, что Мэри — моя подруга, — сказала она.

Всегда считавшая Дика способным всё понять и простить Розмари поражалась его озлобленности. Она вдруг вспомнила, как сегодня утром ей пришлось стать свидетельницей одного разговора. На катере, какие-то люди из Госдепартамента⁸¹² — американцы, умудрившиеся европеизироваться до такой степени, что уже невозможно было сказать, относят ли они себя к числу граждан какого-либо достойного именоваться таковым государства или их родина — это всего лишь какая-нибудь сплошь населённая такими же, как они сами, космополитами банановая республика — основательно перемыв кости сделавшейся теперь притчей во языцех Бэби Уоррен, затем ещё битый час болтали о том, что её младшая сестра якобы погубила себя, выйдя замуж за врача-алкоголика. «Его больше нигде не принимают», — обронила тогда какая-то дама.

И хотя Розмари прекрасно знала, что в тех кругах, в которых вращаются Дайверы, подобным вещам, пусть даже они и в самом деле имеют место, придавать особого значения не принято, эта фраза стояла у неё в ушах. Прозрачный намёк на то, что с некоторых пор в так называемом высшем обществе идёт последовательная травля когда-то любимого ею человека, лишил её спокойствия. «Его больше нигде не принимают». Воображение живо рисовало ей, как Дик, поднявшись на крыльцо чьего-то роскошного особняка, вручает дворецкому карточку, а тот ему говорит: «Простите, сэр, но мы вас больше не принимаем». А затем он идёт по улице, и уже другие бесчисленные дворецкие бесчисленных послов, поверенных в делах, министров говорят ему то же самое…

Тем временем Николь всё никак не могла придумать предлога, чтобы уйти. Она знала, что задетый за живое Дик непременно постарается взять реванш. Вновь став неотразимым, он заставит Розмари вспомнить прошлое… И в самом деле, буквально через минуту его голос зазвучал так, как будто он за всю свою жизнь мухи не обидел:

— Признаться, Мэри… Я на неё совсем не сержусь! Она отлично устроилась. Просто если человек тебя хронически недолюбливает, то трудно в конце концов не ответить ему тем же…

Розмари, мгновенно уловив его настроение, тут же придвинулась к нему поближе и заворковала:

— Ах, Дик, мне кажется, природа наделила вас такой бездной обаяния, что любой ваш проступок можно с лёгкостью извинить…

Затем, поняв, что в порыве вдохновения хватила через край, и её заигрывание может показаться слишком откровенным, она скромно опустила глаза и умолкла. Через минуту, продолжая разглядывать летние туфли Дика и босоножки Николь, она нерешительно произнесла:

— А знаете, все эти годы я с нетерпением ждала той минуты, когда смогу услышать, что вы оба думаете о моих новых картинах. Надеюсь, вы их видели?

Николь промолчала. Она видела только одну, и, следует отметить, особо эта картина её не впечатлила.

— Ну, как вам сказать… Боюсь, этого сразу не объяснишь, — пустился в рассуждения Дик. — Предположим, Николь говорит вам, что Ланье заболел. Как вы станете реагировать на это в реальной жизни? Как, собственно, все реагируют? Они лицедействуют! Сами знаете: мимика, голос, текст… Ваша мимика показывает, как вы опечалены, ваш голос дрожит от волнения, ваш текст содержит всякого рода утешительные слова…

— Да-да, разумеется…

— Но вот, скажем, в театре… В театре всё совершенно иначе. Все лучшие актрисы мира добились успеха благодаря тому, что виртуозно умели пародировать естественные человеческие чувства — страх, любовь и сострадание…

— Да, я понимаю, — чуть слышно вставила Розмари, хотя на самом деле понимала всё это крайне смутно.

Николь что-либо понять даже не пыталась. По мере того как Дик продолжал она лишь всё больше и больше раздражалась.

— Главная опасность для актрисы кроется именно в её реакциях. Опять-таки, давайте на минуту представим, будто вам сказали, что ваш возлюбленный убит. В жизни вы бы просто лежали и рыдали. Но на сцене ваша цель — развлекать; в конце концов, реагировать естественно ваши зрители могут и сами! Как актриса вы должны вести себя сообразно тексту вашей роли, кроме того, вам необходимо держать в постоянном напряжении зал. Зрители должны не оплакивать какого-то там зарезанного китайца, а, затаив дыхание, смотреть на вас! Следовательно, ваши поступки должны быть эксцентричны. К примеру, если публика привыкла, что ваша героиня тверда как кремень, то в данной ситуации вы должны показать её размазнёй; если же она, наоборот, ранима, то покажите её сильной. Словом, важно не только войти в образ, но и вовремя из него выйти! Понятно?

— Честно говоря, не совсем, — призналась Розмари. — Как это — выйти из образа?

— Это значит совершить нечто ему не соответствующее! А затем, когда вы заставите своих зрителей забыть обо всех перипетиях сюжета и сосредоточиться исключительно на вашей героине, вы можете постепенно начать в этот образ возвращаться…

Наконец, у Николь лопнуло терпение. Она резко, даже не пытаясь скрыть своё раздражение, встала. Увлечённая беседой с Диком Розмари не сразу догадалась, в чём дело, а догадавшись, решила попытаться разрядить обстановку, обратившись к устроившей под зонтом игру в куклы Топси:

— А ты не хочешь, когда подрастёшь, сниматься в кино? Я думаю, из тебя получилась бы замечательная актриса…

— Лично я считаю, что вдалбливать чужим детям в головы подобный бред — это как минимум признак невоспитанности! — с расстановкой, безапелляционным тоном своего деда заявила, глядя ей прямо в глаза, Николь. — Вам не приходило в голову, что наши с вами планы в отношении моей дочери могут не совпадать?

Затем она решительно обернулась к Дику:

— Мне пора домой. За тобой и детьми приедет Мишель.

— Но ты ведь почти год не водила машину! — возразил он.

— Ничего, как-нибудь разберусь!

И, даже не взглянув на более чем красноречиво выражавшее «естественную реакцию» лицо Розмари, она зашагала прочь.

Когда Николь, переодевшись в пижаму, вышла из кабинки, брови её были по-прежнему нахмурены, а губы плотно сжаты. Однако как только, выехав на дорогу, она оказалась среди сомкнувших в вышине свои зелёные кроны вековых сосен, от её дурного настроения не осталось и следа! В густой листве шелестел, не смолкая, ветер, по шершавым красновато-коричневым стволам то и дело носились пушистые белки, где-то вдали раздавалось пение петуха; когда же доносившиеся с пляжа голоса сменились, стихнув, пронизанной солнечными лучами тишиной, вдруг разом позабывшую все тревоги Николь охватило ощущение удивительного, никогда прежде не изведанного ею счастья. Сознание её работало как часы. Она была полностью уверена в том, что недуг её больше никогда не вернётся и что отныне она — совершенно другой, полный сил и почти готовый начать новую жизнь человек. Теперь, когда вдали замаячил, наконец, выход из того сумрачного лабиринта, по которому ей довелось столько лет блуждать, её душа расцвела словно восхитительная, манящая свежестью бесчисленных благоуханных лепестков роза! Пляж, как и все те места, где она бывала с Диком и где он был солнцем, а она — лишь вращающейся вокруг него планетой, сделался ей ненавистен.

«Что ж, выходит, я почти у цели, — думала она. — Я существую практически сама по себе… Другими словами, я в состоянии без него обойтись!» И, с детским нетерпением желая, чтобы достигнутая ею самодостаточность как можно скорее сделалась абсолютной, хотя и смутно догадываясь, что именно этого хотел в своё время Дик, по возвращении на виллу она сразу же отправилась к себе в комнату и, удобно устроившись на диване, черкнула Томми Барбану в Ниццу короткую недвусмысленную записку.

Так было днём; но к вечеру, как нередко случается, овладевший ею было порыв иссяк, эйфория сменилась меланхолией, и в сумерках ей стало казаться, что над головой у неё сгущаются грозовые тучи. Вновь начав подозревать, что Дик задумал что- то страшное, объятая ужасом Николь вообразила, будто все его нынешние поступки есть часть какого-то составленного им втайне рокового плана — а его планы с некоторых пор стали внушать ей трепет, потому что они всегда были продуманы до мелочей и подчинялись законам какой-то всеобъемлющей, неподвластной ей логики. Так уж вышло, что с её молчаливого согласия все важные решения в их семье принимал именно Дик, и даже в его отсутствие, совершая тот или иной поступок, она привыкла спрашивать себя, одобрит ли он его, когда вернётся. Поэтому совсем не удивительно, что теперь, встав перед необходимостью противопоставить собственные намерения намерениям мужа, она чувствовала себя не в своей тарелке. И тем не менее отступать ей было некуда; она должна, должна, наконец, узнать, как выглядит снаружи та дверь, за которой скрываются во тьме порождённые её больным воображением чудовища. Дверь, за которой — стоит лишь переступить порог! — она может быть свободна лишь от свободы… Теперь ей было ясно, что отныне и вовеки самый тяжкий грех для неё — это самообман. Урок был долгим, но она его усвоила: либо ты строишь свою жизнь сам, либо непременно отыщутся те, кто пожелает строить её за тебя. А уж они-то не преминут, безбожно переврав и перекроив на свой лад твои устремления и взгляды, лишить тебя последних сил и обезличить!

Ужин прошёл тихо и спокойно. За окном темнело, Дик пил стакан за стаканом пиво и весело болтал с детьми. Затем он играл Шуберта⁸¹³ и новый американский джаз. Николь, стоя около него и глядя в ноты, негромко пела своим красивым, хрипловатым контральто⁸¹⁴:

Эх, как славно

Получилось,

Что отец

И мать слюбились…

— Какой идиот сочинил эту чепуху?! — возмутился Дик и протянул руку, чтобы перевернуть страницу.

— Да успокойся ты, наконец! — воскликнула в ответ она. — Или ты думаешь, что я теперь всю жизнь должна падать в обморок при слове «отец»?!

… Что тащила

Воз лошадка,

Что вино им

Было сладко…

Потом они сидели с детьми на плоской, в мавританском стиле, крыше⁸¹⁵ и смотрели, как где-то далеко внизу, на погрузившемся во мрак побережье, над обоими казино взрываются фейерверки. И оттого, что не было больше между ними любви, им было одиноко и грустно.

На следующее утро, вернувшись с покупками из Канн, Николь обнаружила в гостиной оставленную Диком записку. Он сообщал, что уезжает один на своём личном автомобиле в Прованс и вернётся лишь через несколько дней. Не успела она дочитать, как раздался телефонный звонок. Звонил Томми Барбан из Монте-Карло. Он получил её письмо и намерен был вновь посетить виллу «Диана».

— Я буду ждать! — страстно выдохнула она в трубку, почувствовав, как встрепенулось её сердце.

Глава 8

Приняв ванну, Николь нанесла на кожу слой крема и, стоя на банном полотенце, с головы до ног осыпала себя пудрой. Затем, растоптав босыми ногами её остаток, она подошла к зеркалу и, прищурившись, оглядела придирчивым взглядом собственную фигуру. Ей хотелось понять, как скоро эти изящные, устремлённые ввысь формы начнут расплываться и в конце концов, осев к земле, утратят всякую привлекательность. «Пожалуй, лет этак через пять или шесть, — сказала она себе. — А сейчас… А сейчас я ещё выгляжу очень даже неплохо. Наверное, не хуже, чем многие в моём возрасте…»

Надо сказать, она себе не льстила. Единственным физическим различием между Николь пять лет тому назад и сегодня было то, что её тело утратило свойственную юности угловатость. Однако, как и большинство людей её поколения, она не могла не испытать на себе пагубное влияние повсеместно распространившегося культа молодости. В кино мелькали бесчисленные полудетские личики новоявленных звёзд — тех самых, которые, как исподволь внушали зрителям режиссёры, якобы воплощали в себе всё лучшее, что есть в этом мире! Поэтому совсем не удивительно, что теперь, невольно сравнивая себя с ними, Николь испытывала лёгкую зависть.

Вздохнув, она едва ли не впервые в жизни извлекла из шифоньера купленное ею много лет назад длинное, почти до пола, платье и, надев его, с суеверным видом окропила себя из флакона «Шанель № 16»⁸¹⁶. Когда во втором часу приехал Томми, Николь чувствовала себя прекрасной, словно благоуханный сад.

До чего же упоительно было снова вернуться в далёкую, безвозвратно, как она думала, ушедшую юность! Снова чувствовать на себе восхищённые взгляды, снова казаться загадочной!.. Два года молодости отняла у неё в своё время болезнь. Подумать только — целых два года, которые могли бы пролететь без тоски и печали, как одно мгновение, два года, которым, увы, не суждено было стать для неё бесконечной чередой развлечений, флирта и романтических встреч — словом, всего того, чего она со своей красотой более чем заслуживала! Что ж, теперь она намерена за всё это себя вознаградить… И, приветствовав Томми с таким видом, как будто он — не более чем один из бесчисленного множества добивающихся её благосклонности мужчин, она решительно зашагала — не рядом с ним, а впереди! — через сад к возвышающемуся вдали зонту.

В двадцать девять лет жаждущая наслаждений женщина ничуть не менее дерзка и самовластна, чем в девятнадцать. В те годы, когда первый из этих рубежей уже позади, а до второго ещё далеко, она, даже имея возможность заставить мир вращаться вокруг её собственных желаний и устремлений, обычно бывает к себе слишком строга, чтобы это сделать; но девятнадцать и двадцать девять — это две эпохи безрассудства, когда она не шагает привычно, словно бывалый солдат за командиром, по замкнутому кругу своих обязанностей, а спешит, будто самовольно отлучившийся со службы новобранец, пресытиться всеми недоступными доселе благами.

Однако есть между первой и второй молодостью женской души одно важное различие: если девушке в девятнадцать избыток мужского внимания необходим главным образом чтобы самоутвердиться, то имеющая за плечами определённый опыт и уже успевшая немало в чём разочароваться двадцатидевятилетняя женщина ищет радостей куда менее мимолётных! Вместо того чтобы очертя голову бросаться в омут страсти и повторять ошибки прошлого, на этот раз она выстраивает отношения долго и тщательно. Словно размышляющий над картой вин гурман, она стремится придать ниспосланному ей судьбой чувству наибольшую остроту, чтобы затем, уступив, наконец, своему достигшему апогея желанию, сполна насладиться, как изысканным яством, полученной над избранником властью.

И всё же главное, пожалуй, преимущество разрешившей себе откликнуться на зов природы женщины — не важно, девятнадцать ей или двадцать девять — это её полное безразличие к тому, во что выльется затеянная ею игра в дальнейшем. И ожидает ли её страх быть брошенной или, наоборот, мучительная невозможность поставить точку в сделавшихся постылыми отношениях — всё это принадлежит будущему, а пока… Пока пускай ничто не затмевает этот внезапно озаривший её душу свет! Ибо лишь дважды в жизни, а именно на девятнадцатом и двадцать девятом километре предначертанного ей пути, женщина ощущает в себе силы броситься навстречу своему счастью!

Никакого воспетого в туманных выражениях поэтами «родства душ» Николь не искала; ей было необходимо лишь то самое, что принято именовать банальным и грубым словом «любовник». Разумеется, она прекрасно понимала, что если смотреть на всё это «непредвзято» — точнее, как она и привыкла за много лет, глазами Дика! — то пошлость её затеи более чем очевидна. В самом деле, позволить себе, да ещё и не испытывая при этом сколько-нибудь достойных называться таковыми чувств, интрижку, которая поставит как минимум в глупое положение всех троих… Однако в то же время она была глубоко убеждена, что на столь отчаянный шаг её толкнула чёрствость Дика, и совершенно искренне надеялась, что её поступок так или иначе заставит его, наконец, одуматься. Кроме того, каждое лето здесь, на Ривьере, она имела возможность наблюдать, как многие их с Диком знакомые совершенно безнаказанно творят отнюдь не то, что велит им долг! Их пример отчасти придавал ей уверенности, однако главным доводом в пользу принятого решения для Николь стала утешительная (вопреки её твёрдому решению никогда больше себе не лгать) мысль о том, что всё это на самом деле лишь своего рода репетиция и что в любую секунду можно будет сказать «нет»…

Сидя рядом с ней в тени полупрозрачного зонта, Томми положил ей на плечи свои большие — словно лапы белого селезня! — руки, привлёк её к себе и посмотрел ей в глаза.

— Вот так, — прошептал он. — Сиди и не двигайся. Теперь я могу смотреть на тебя сколько хочу…

От его волос исходил едва уловимый аромат, белоснежный костюм был свеж и отлично выглажен… Плотно сжав губы и больше не улыбаясь, Николь бросила на него пытливый взгляд.

— Надеюсь, то, что ты видишь, тебе по вкусу? — чуть слышно осведомилась она.

— Parle français⁸¹⁷, - сказал, продолжая любоваться ею, Томми.

— Ладно, так и быть, — согласилась она и повторила свой вопрос по-французски: — То, что ты видишь, тебе по вкусу?

— Мне всегда была, как ты выражаешься, по вкусу и ты и всё… и всё, что с тобой связано, — обняв её за плечи, ответил он. — Вот только знаешь, — нерешительно добавил он затем, помолчав, — мне казалось, что я знаю твоё лицо наизусть… Но теперь я вижу, что ошибался! С каких это пор, скажи… С каких это пор овцы научились смотреть волками?

— Что?! — преисполнившись негодования, отшатнулась от него поражённая Николь. — Выходит, ты перешёл на французский, чтобы вернее меня оскорбить?! — вне себя воскликнула она по-английски. — Впрочем, ладно, давай договоримся, что в дальнейшем ты будешь оскорблять меня более изысканно, — добавила она уже тише, завидев приближающегося с хересом дворецкого.

Затем она нервно присела на самый край обитого серебристым шёлком кресла.

— К сожалению, у меня здесь нет зеркала, — снова по-французски, однако весьма решительно начала она, — но если моё лицо и вправду стало другим, то это лишь в очередной раз доказывает, что Николь больше не сумасшедшая! А коль скоро моя болезнь теперь в прошлом, то вполне вероятно, что я…что я опять стала настоящей! Должна тебе признаться, что мой дед — ты видел его портрет? — был сущим волком! Так что не исключено, что здесь сыграла свою роль наследственность… Что и требовалось, как выражаетесь вы, обожающие умствовать мужчины, — в общем, что и требовалось доказать. Я полагаю, ты удовлетворён?

Но он, казалось, её почти не слушал.

— Скажи, а Дик дома? Он с нами отобедает?

И, чувствуя, как восхитительно мало значит для него его собственный вопрос, Николь предпочла скрыть то, что все эти месяцы её терзало, за улыбкой.

— О, Дик теперь странствует! — загадочно произнесла она. — Видишь ли, здесь недавно объявилась мисс Хойт, и теперь… И теперь либо они вместе, либо она ему отказала, и он так расстроен, что предпочитает грезить о ней в гордом одиночестве!

— А ты не так проста, как кажешься…

— Ах, ну что ты! — поспешно заверила его она. — Я вовсе не… То есть, я хочу сказать… Я хочу сказать, что во мне живёт сразу несколько… сразу много простых, но при этом очень разных людей…

Мариус принёс фрукты и ведерко с шампанским. Николь, не в силах забыть фразу Томми о волках и овцах, молчала. Нет, тешить себя и её обычной игрой в кошки-мышки он не станет; он из тех, кто предпочитает сразу заглатывать свою жертву целиком — и будь что будет!

— Честно говоря, я ума не приложу, зачем… Зачем тебя постоянно кто-то пытается переделывать? — произнёс тем временем Томми. — Я в жизни не встречал более… более трогательной женщины, чем ты!..

Что ему на это ответить, Николь не знала.

— Нет, я, конечно, понимаю, что девушек у нас по большей части дрессируют как собак, — презрительно усмехнулся он, — и всё же…

— В любом обществе существуют определённые, — принялась было рассуждать она, но тотчас, поняв, что говорит именно то, что сказал бы на её месте Дик, умолкла. Теперь каждое слово Томми значило для неё в тысячу раз больше, чем все глубокомысленные изыскания Дика…

— Видишь ли, в наше время многие слетают с катушек… Признаться, мне не раз и не два доводилось встречать таких людей — и даже ставить их на место! Но все они были мужчины. А с женщинами… С женщинами такие номера просто не проходят! Особенно меня бесит, когда начинают доказывать, что всё это, дескать, «во спасение». Кого, чёрт возьми, мы спасаем?! Жену, мужа или, может, страждущее человечество?!

Вдруг вспомнив, сколь многим она обязана Дику, Николь почувствовала, как оборвалось и отчаянно забилось её сердце.

— Мне кажется, у меня…

— Мне кажется, у тебя слишком много денег, — нетерпеливо перебил её Томми. — Именно в этом вся соль. Дик не в силах с этим смириться.

С минуту она молча смотрела, как слуга собирает арбузные корки.

— И что, по-твоему, мне следует делать?

Впервые за десять лет она искала поддержки не у Дика, а у другого, постороннего мужчины! И всё, что Томми говорил ей, отныне должно было навеки стать частью её жизни…

Выпив вдвоём бутылку вина, некоторое время они сидели и слушали, как внезапно сорвавшийся ветер раскачивает скрипучие стволы прибрежных сосен. Щедрое южное солнце бросало на клетчатую скатерть слепящие блики, а знойное безмолвие послеполуденного часа внушало сладкую истому… Подойдя к ней сзади, Томми провёл ладонями по её плечам и рукам, а затем, развернув её к себе, сжал ей пальцы. Сначала встретились их щёки, затем губы, и в следующее мгновение она почувствовала, что задыхается — то ли от страсти, то ли от изумления, что эта страсть оказалась так безудержна…

— Думаю, детей и гувернантку тебе лучше куда-нибудь на пару часов услать…

— Они упражняются на пианино. Но я… я в любом случае не хочу больше здесь оставаться…

— Поцелуй меня ещё раз…

Десять минут спустя, когда автомобиль уже мчал их в Ниццу, она подумала: «Что ж, выходит, овцы и вправду научились смотреть волками… Но лучше уж быть полноценной волчицей, чем неполноценной овцой!»

Эта мысль разом избавила Николь и от чувства вины, и от страха возможной расплаты, и она, уже видя себя совершенно другим, новым человеком, вдруг поняла, что она на седьмом небе от счастья. Впереди замаячили соблазнительные, никогда прежде не ведомые ей перспективы — целый мир, в котором непрестанно мелькают лица мужчин, ни один из которых не вправе требовать от неё ни покорности, ни даже любви! И, вздохнув полной грудью, Николь решительно, словно сбросив, наконец, тяготившую её много лет обузу, расправила плечи.

— Неужели мы должны ждать, пока приедем к тебе в отель?! — сказала она, слегка обняв неотрывно смотревшего на дорогу Томми. — До самого Монте-Карло!..

Он нажал на тормоз, и машина с визгом остановилась.

— Нет! — ответил он. — Ах, Господи, никогда в жизни я не был так счастлив…

Двигаясь вдоль кромки сверкающего синей гладью залива⁸¹⁸, они проехали Ниццу и начали подниматься к маячившей где-то под самым небосводом вершине Корниш⁸¹⁹. Но вот Томми неожиданно свернул снова к берегу, выехал на небольшой зеленеющий среди волн мыс и остановился на заднем дворе крохотного приморского отеля.

Осязаемость последнего сначала Николь обескуражила. У стойки спорил с администратором какой-то недовольный обменным курсом американец, и пока Томми заполнял, указывая чистую правду о себе и отъявленную ложь о ней, требующуюся для полиции анкету, она стояла, изо всех сил старясь казаться спокойной, но сердце её при этом трепетало, как раненая птица, а на душе вдруг сделалось тоскливо и тревожно. Их номер был как все номера в заведениях подобного рода: на комоде лежал традиционный слой пыли, ковра на полу не было, по-видимому, отродясь, а после ослепительного сияния тысячекратно отражённого зеркальной морской гладью летнего солнца казалось, что здесь царят вечные сумерки. Впрочем, всё самое необходимое здесь было. «Ну что ж, — вздохнув, решила про себя Николь, — да будет так! Первозданная простота — и первозданное блаженство!» Томми заказал ей и себе коньяк и, когда за официантом закрылась дверь, сел с бокалом в руке на единственный стул. Стоя рядом, Николь втайне любовалась его смуглым, хранившим следы множества боевых ранений лицом, его густыми дугообразными чуть приподнятыми кверху бровями… Должно быть, именно такой суровой, несущей в себе нечто сатанинское красотой были прекрасны вершившие судьбами древних языческие боги!

Вдруг, встретившись взглядами и поставив на стол бокалы, они заключили друг друга в объятия. Через мгновение они уже полулежали на старой, проржавевшей кровати, и он страстно целовал её всё ещё не утратившие юношеской угловатости колени. Уступив ему почти мгновенно, она, словно поверженная лань, напрочь позабыла и что на свете вообще существует Дик, и что овцы, как оказывается, с некоторых пор смотрят волками, позабыла даже самого Томми и начала медленно, но неотвратимо погружаться в бездну никогда прежде не изведанного ею наслаждения…

… Когда он встал, чтобы отодвинуть штору и узнать, что является причиной вдруг поднявшегося под окнами шума, она не могла не отметить про себя, насколько выше, стройнее и сильнее он по сравнению с Диком. Лёжа на кровати, она с нескрываемым восхищением смотрела, как под его загорелой, поблескивающей в неверном предвечернем свете кожей играют тугие, рельефные мышцы. Но увы, теперь он точно так же, как до этого она его, её забыл! Едва ли не в тот самый миг, когда их тела разъединились, ею овладело смутное предчувствие того, что отныне её жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. И в душу к ней заполз безымянный страх — тот самый, который неизбежно, словно далёкие раскаты грома надвигающейся буре, предшествует любым, радостным ли, печальным ли, переменам.

Томми осторожно выглянул с балкона и вернулся.

— Признаться, что-либо толком разглядеть там просто невозможно, — с видом бывалого военного разведчика поспешил сообщить он. — Прямо под нами, на первом этаже, две тётки… Рассевшись в американских креслах-качалках на своём балконе, они треплются о погоде…

— Но ведь кричали-то, я думаю, не они?

— Кричал кто-то на улице, у стен отеля… Вот, слушай!

Далеко на юг от родной Дакоты ⁸²⁰,

Где отели дрянь и где нет работы, —

Белый хлопковый рай…

— Это американцы!

Раскинув руки, Николь лежала и смотрела в потолок; пудра на её коже сделалась влажной, и в потёмках казалось, что её тело излучает ровный молочно-белый свет. Теперь ей нравилось здесь решительно всё: и эти голые стены, и даже кружащая в гордом одиночестве муха… Томми придвинул стул к кровати и, убрав с него одежду, подсел поближе. И соблазнительный лаконизм её невесомого платья, и её стоящие на полу рядом с его небрежно брошенными парусиновыми брюками эспадрильи⁸²¹ — всё, абсолютно всё было божественно!

Он бросил взгляд на её белоснежную грудь и бёдра, к которым, казалось, были искусственно присоединены покрытые коричневым загаром руки, ноги и шея, провёл рукой вдоль её узкой, длинной спины и, хрипловато засмеявшись, сказал:

— Знаешь, ты вся такая нежная… Будто дитя…

— Зато смотрю волком.

— Ну, это излечимо.

— Боюсь, я слишком тяжёлый случай, Томми. А среди чикагских волков процент выздоровления и вовсе равен нулю…

— Мы поедем к лучшим лангедокским⁸²² знахаркам!..

— Поцелуй меня в губы, милый…

— Вот оно, американское воспитание! — вновь засмеялся, тем не менее поцеловав её, Томми. — Когда я в последний раз был в Штатах, мне довелось иметь дело с девчонками, которые готовы были целоваться до тех пор, пока их рты не превращались в кровавое месиво! Собственно, у меня и самого после их поцелуев на губах выступали капли крови… Но дальше эти барышни — ни-ни!

Николь, приподнявшись на локте, оглядела комнату.

— Славный у нас номер…

— Боюсь, в его обстановке ощущается некое убожество… Николь, милая! Как же здорово, что ты не захотела ждать, пока мы приедем в Монте-Карло!..

— Ах, Томми, ну почему сразу убожество?.. Я считаю, комната просто прелесть. Знаешь, это как простые деревянные столы, которые часто можно видеть у Сезанна⁸²³ и Пикассо⁸²⁴…

— Нет, не знаю, — ответил, вздохнув, далёкий от подобного рода вещей Томми. — Господи, что опять за крик?! Там что, кого-то убивают?

Заглянув за вылинявшую от солнца штору, он вернулся к Николь со свежими сведениями:

— Там, похоже, что-то не поделили между собой американские матросы. Двое дерутся, а остальные — их там хоть пруд пруди! — подначивают. Здесь, у берега, стоит ваш крейсер…

Обернув себе бёдра полотенцем, Томми решился выйти на балкон.

— А, ну да, я так и думал — всё из-за юбки! Знаешь, я недавно слышал: оказывается, бывают такие отчаянные шалавы, которые готовы следовать за своими драгоценными возлюбленными хоть на край света! Куда корабль — туда и они… Вот только — видела бы ты этих девок! Мне кажется, за те деньги, которые платит своим матросам американское правительство, можно было бы найти и получше… Помню, в армии Корнилова⁸²⁵… Что ни женщина — то балерина!..

Слушая его, Николь втайне обрадовалась: выходит, в его жизни было столько женщин, что само это понятие уже ровным счётом ничего для него не значит! А коль скоро это так, она может быть уверена, что до тех пор, пока она будет в состоянии предложить ему, кроме своего прекрасного тела, ещё и несметные сокровища своей любящей души, он будет принадлежать только ей!

— А ну-ка поддай ему хорошенько куда следует!

— О-го-го-го!

— Куда следует, ты понял?! Куда следует…

— Да бей же ты, Дулшмит, сукин сын!

— О-го-го!

— О-ГО-ГО-ГО-ГО-ГО!!!

Томми отвернулся.

— Торчать здесь дальше не имеет смысла. Думаю, ты со мной согласна?

Она была согласна, но прежде, чем начать одеваться, они ещё раз сплели свои обнажённые тела в порыве страсти. И это случайное пристанище, которое им предстояло навеки покинуть, напоследок ещё раз превратилось для них в волшебный, сверкающий россыпями драгоценных камней дворец…

— Представь себе, Николь, — взволнованно заговорил, застёгивая, наконец, рубашку, Томми, — эти две тётки на балконе… Ну, те, которые на первом этаже, в креслах-качалках… Так вот, боже правый, они даже с места не сдвинулись! Сидят себе и чешут языками, как будто ничего не произошло! А что с них возьмёшь? Старые скряги приехали сюда подешёвке отдохнуть, а стало быть, на всех шлюх Европы, равно как и на доблестный флот Соединённых Штатов, им глубоко плевать!..

Вновь подойдя к ней ближе и нежно обняв её за талию, он подобрал зубами и водворил на место опустившуюся лямку её рубашки. И вдруг вся улица огласилась барабанным боем: трах-тарарах-бум-м-м!!! Это на американском крейсере подавали сигнал к отплытию.

Теперь уже без малейшего стеснения отдёрнув, наконец, злополучную штору, Николь и Томми увидели, что внизу творится настоящий бедлам — ибо, ещё не зная, к каким берегам предстоит держать курс отходящему крейсеру, все пребывали в смятении. Официанты неумолимыми голосами перечисляли выпитое и требовали расчёта, в ответ им слышались претензии, ругань и божба; затем, наконец, на стойки летели хрустящие новенькие купюры, с которых вечно не хватало сдачи; всех тех, кто упился до полусмерти, громоздили в лодки, а надо всей этой кутерьмой носились в воздухе суровые окрики морской полиции. Потом отовсюду послышались сначала тихие девичьи всхлипы, затем всё более явственно различимые в общем шуме вопли и истерики, заверения в вечной любви, а когда от берега отчалила первая шлюпка, на пристани уже стояла целая толпа рыдающих и размахивающих платками женщин.

Вдруг, не успели они понять, откуда взялась на балконе первого этажа изо всех сил мотыляющая цветастым полотенцем девица и как относятся к её появлению восседающие там надменные англичанки, как в их собственную дверь постучали. В коридоре раздавались взволнованные женские голоса, умолявшие открыть без промедления. Уступив настойчивым просьбам, Томми увидел на пороге двух совсем ещё юных, худых как щепки, нищих и тёмных крестьянских девчонок. Одна из них судорожно всхлипывала.

— Про… Простите, можно, — принялась страстно умолять «по-американски» другая, — можно мы с вашего балкона помашем на прощанье нашим любимым?.. Ну пожалуйста! Пожалуйста! Никто, кроме вас, не захотел нам открывать…

— Ради бога, входите! — ответил изумлённый Томми.

Оказавшись в номере, девчонки в мгновение ока выбежали на балкон и принялись наперебой перекрикивать не стихающий на улице тысячеголосый гул.

— Прощай, Чарли! Чарли, смотри, мы здесь!!!

— Зайдёте в порт — отбей мне телеграмму! Сразу же, слышишь?!

— Лучше пиши мне — в Ниццу, до востребования!

— Чарли!!! Он меня не слышит…

Вдруг одна из девчонок, позабыв всякий стыд, задрала юбку и стащила с себя розовые панталоны. Разорвав по шву тонкую, изрядно выношенную ткань, она одним махом превратила их в приличных размеров флаг.

— Бен! Бен! — завопила она в следующее мгновение, отчаянно размахивая своим знаменем.

Уже выйдя на улицу, Николь и Томми видели, как оно развевается на фоне голубого неба. «О, милый, далёкий мой, видишь ли ты, как плещется флаг цвета помнящей плоти?..» А тем временем над готовым к отплытию крейсером взметнулось усеянное звёздами знамя Соединённых Штатов, и Николь, переводя взгляд от одного флага к другому, не знала, который из них больше заставляет трепетать её сердце.

После отеля Томми повёз её в Монте-Карло. Там, в новом приморском казино, они отужинали, а затем, спустя бог знает сколько времени, оказались в Больё⁸²⁶. Кружа под беззвёздным небом в образованной полукругом возвышающихся над фосфоресцирующей водой бледно-серых камней, наполненной белым лунным светом лагуне, они любовались туманным видом на Монако⁸²⁷ и далёкими, едва различимыми очертаниями Ментоны⁸²⁸. В полуночной игре воды и ветра Николь виделось что-то почти восточное, и оттого, что весь этот таинственный, полный грёз и видений мир открыл ей Томми, она смотрела на него с восторгом и благодарностью. Божественная, полная тихих загадочных звуков ночь, как и сами они друг для друга, обладала для них неизъяснимой прелестью новизны. Уже зная, что теперь она всегда будет душой и телом принадлежать Томми, Николь чувствовала себя похищенной им из Дамаска⁸²⁹ прекрасной пленницей, которую он, перебросив через седельную луку⁸³⁰, привёз на безлюдную монгольскую равнину⁸³¹. Один за другим рушились навязанные ей Диком стереотипы; никогда прежде она не была так близка к своему истинному, изначальному «я», к той избалованной мужским вниманием и счастливой от сознания того, сколько блистательных юношей в Чикаго готовы совершать ради неё безрассудные поступки мисс Николь Уоррен, как теперь! И, решительно поправ столько лет регламентировавший её жизнь дайверовский рационализм, не в силах бороться с охватившей её страстью, в ту восхитительную ночь она безоглядно распахнула свою душу навстречу чуждой высоких материй, но искренней и верной душе своего нового возлюбленного.

Почти одновременно проснувшись от холода, они увидели, что луны на небосклоне больше нет, и Николь, спохватившись, испуганно спросила, который час. Томми ответил, что около трёх.

— Значит, мне пора домой.

— Я думал, мы будем спать в Монте-Карло.

— Нет. Дома гувернантка и дети. Я должна успеть до утра…

— Ну, как хочешь…

Перед отъездом решили ненадолго окунуться, и Томми, увидев, что, выйдя из воды, она вся дрожит, принялся энергично растирать её полотенцем. А когда они, всё ещё с влажными волосами и с поблескивающими на освежённой ночным купанием коже каплями воды сели в машину — как же горька показалась им мысль о том, что настало время возвращаться назад! В чёрном небе теперь ослепительно сияли звёзды, и по озарённому их светом лицу Томми Николь видела, что он, опьянённый её поцелуями, самозабвенно силится впитать губами и белизну её сияющей кожи, и блеск её улыбки, и прохладу её лба, и тонкий изгиб её нежной, касающейся его волос руки. Когда они, разомкнув объятия, тронулись, наконец, в путь, она, должно быть, в силу сложившейся за много лет общения с Диком привычки, ожидала, что Томми станет как-то комментировать свершившуюся между ними близость либо заведёт разговор о том, будет ли их роман иметь продолжение. Однако, к её огромному облегчению, ничего подобного не воспоследовало, и она, преисполнившись уверенности, что беседы подобного рода минуют их и в дальнейшем, откинулась на сиденье и забылась спокойным, безмятежным сном. Проснувшись, по изменившемуся звуку мотора она догадалась, что автомобиль поднимается по горной дороге к вилле «Диана». Прощаясь у калитки, она почти машинально, как будто не произошло ничего особенного, запечатлела на его щеке мимолётный поцелуй. Однако собственные шаги в прихожей вдруг показались ей чужими, а доносившиеся через открытое окно звуки ночного сада были как из прошлого. И всё же возвращение было ей в радость: денёк выдался не из лёгких, а она, как бы ни было огромно испытанное ею счастье, от подобных перегрузок давно отвыкла!..

Глава 9

На следующий день около четырёх часов у ворот виллы остановилось вокзальное такси, из которого вышел Дик. Мгновенно поддавшись панике, сидевшая на террасе Николь бросилась ему навстречу.

— А… где же твоя машина? — отчаянно пытаясь держать себя в руках, выдохнула она.

— Я оставил её в Арле⁸³². Порой вождение бывает слишком утомительно…

— Если не ошибаюсь, ты собирался отсутствовать несколько дней…

— Мне помешали мистраль и ливень.

— Надеюсь, ты хорошо отдохнул?

— Да, если бегство от действительности можно назвать отдыхом… Я отвёз Розмари в Авиньон⁸³³ и простился с ней на вокзале…

Взяв Николь под руку, он поднялся вместе с ней на террасу, где, поставив на пол свой рюкзак, устало опустился в кресло.

— Я не стал писать тебе об этом потому что подумал, что ты… что ты невесть что вообразишь…

— Думаю, с твоей стороны это очень мило, — почувствовав, как у неё отлегло от сердца, пролепетала Николь.

— Видишь ли, мне было крайне любопытно узнать, появилась ли в ней хоть какая-то изюминка… А ты сама прекрасно знаешь, что не побыв с человеком наедине понять это невозможно…

— Ну и… как результат?

— Да никак. Розмари по-прежнему дитё дитём, — ответил он. — Пожалуй, это к лучшему. Ну, а ты чем занималась?

— Вчера приезжал Томми Барбан, — слыша, как предательски дрожит её голос, начала она. — Мы с ним ездили в ресторан, а потом…

— Что было потом, ты мне можешь не рассказывать, — сморщившись, словно от боли, перебил её Дик. — Ты вправе делать всё, что тебе вздумается, вот только не надо, слышишь, не надо посвящать во всё это меня…

— Но мне не во что тебя посвящать…

— Ладно, забыли. Скажи лучше: как Ланье и Топси?

Ланье и Топси! Как будто его не было по меньшей мере неделю…

В открытую дверь из дома донёсся телефонный звонок.

— Если это меня, то я ещё не приехал, — тотчас встав и отведя взгляд, сказал Дик. — Мне надо… к себе… в кабинет… поработать…

Дождавшись, пока за колодцем исчезнет его силуэт, Николь буквально ворвалась в гостиную и схватила трубку.

— Nicole, comment vas-tu?⁸³⁴

— Диквернулся!

— Послушай, — застонав от досады, начал Томми. — Нам надо поговорить. Давай встретимся здесь, в Каннах…

— Но это невозможно…

— Скажи, что ты меня любишь.

Николь молча кивнула в трубку.

— Скажи, что ты меня любишь, — повторил он.

— О да, Томми, да! — заверила его она. — Но пока мы увидеться не сможем…

— Сможем, и с лёгкостью! — нетерпеливо заявил он. — Ваш брак обречён, и для Дика это вовсе не тайна… Он прекрасно знает, что теперь его черёд уступить. Или он думает, что ему всё сойдёт с рук?..

— Ах, Томми, я не знаю, я ничего не знаю! Пожалуй, мне лучше, — и, чуть было не сболтнув «подождать, пока я смогу посоветоваться с Диком», в последний момент она осеклась и, лишь бы не молчать, чуть слышно проговорила: — Пожалуй, лучше я позвоню… Или нет, напишу… да, напишу тебе завтра.

Положив трубку, она принялась в задумчивости бродить по дому, и надо сказать, создавшееся положение вещей мало-помалу начало внушать ей смутное чувство удовлетворения. Она решилась вкусить запретный плод — и одержала победу. Сколько можно, в конце концов, бежать по замкнутому кругу?! Одна за другой всплывали в её памяти, заслоняя подобные моменты, пережитые ранее, когда их чувство было ещё свежо и не омрачено ложью, с Диком, подробности вчерашнего вечера. А поскольку, живя эмоциями, женщины неосознанно заставляют свою память извлекать на свет божий лишь то, что в данный момент соответствует их желаниям, охваченная новой страстью Николь напрочь забыла, как в своё время, когда до их с Диком свадьбы оставался ещё целый месяц, она украдкой отдавалась ему вот в таких же, как вчера Томми, полупустых номерах дешёвых, безвестных отелей чуть ли не всего мира… И, приняв за аксиому, что то, прежнее чувство с самого начала было не более чем сентиментальной привязанностью, она решила, что вправе им пренебречь. Ибо не далее как вчера эта самая вероломная сводня-память заставила её клясться Томми, что никогда прежде она не испытывала такого чистого и всеобъемлющего, такого райского наслаждения, как…

… и жгучее, терзающее душу стыдом за тот с поразительной лёгкостью вычеркнувший из её жизни целое десятилетие миг предательства раскаяние заставило её отправиться туда, где, она знала, страдал в одиночестве Дик.

Неслышно ступая по пыльной, поросшей редкой травой земле, она обнаружила его за флигелем, у самой скалы. Он сидел в шезлонге, и с минуту она, не решаясь подойти и стараясь оставаться незамеченной, молча за ним наблюдала. Он был погружён в размышления, он пребывал в своём собственном, в том самом, где для неё нет места, мире, и по тому, как едва заметно изменялось выражение его лица, как поднимались и вновь опускались его брови, как он то щурил, то вновь широко распахивал глаза, как то появлялись, то вновь исчезали у его рта скорбные складки, по тому, как беспокойно двигались порой его пальцы, она безошибочно угадывала, как в мозгу его затухает предыдущая мысль и вспыхивает новая, как тянутся, последовательно связываясь одна с другой, невидимые нити не их общей, а его личной, той, где он — главный герой, а она — лишь один из множества эпизодически появляющихся персонажей, повести. В какой-то миг он, подавшись всем телом вперёд, сжал кулаки, и на лице его она прочла боль и отчаяние. Когда же этот внезапный порыв угас, в глазах Дика ещё долго полыхал кровавый отсвет. И едва ли не впервые в жизни ей стало его жаль… Разумеется, тем, чей разум был однажды помрачён, жалеть тех, кто через подобное не прошёл, трудно; и хотя Николь не раз и не два говорила ему о том, что прекрасно понимает, каких усилий ему стоило вернуть ей однажды утраченный было ею мир, на самом деле она привыкла втайне считать его неисчерпаемым источником собственных душевных сил и полагала, что усталость, а тем более апатия ему неведомы. Теперь же, выбросив из головы то, что разрушило в юности её тогда ещё неокрепшую душу, она умудрилась разом предать забвению и всё горе, которого ему довелось хлебнуть, когда раз за разом возвращался её недуг. Ведает ли он, что она более не в его власти? Предвидел ли он, что этим кончится? Её жалость к нему напоминала ей то чувство, которое она испытывала при мысли о бесславной судьбе Эйба Норта, то самое, которое возникает обычно при виде беспомощных младенцев и стариков…

Решившись, наконец, подойти, она обняла его за плечи.

— Не грусти, Дик! — сказала она, коснувшись губами его волос.

— Не трогай меня! — смерив её холодным взглядом, ответил он.

Поражённая его грубостью, она отшатнулась.

— Прости, — растерянно продолжал тем временем Дик. — Видишь ли, я как раз думал о тебе… о нас…

— Выходит, мировое научное сообщество ожидает настоящий фурор?

— А что, блестящая мысль! К вопросу о классификации психозов и неврозов…

— Дик, я пришла не для того, чтобы упражняться в остроумии…

— Тогда для чего ты пришла, Николь? Я больше ничем не могу тебе помочь. Я пытаюсь спасти самого себя…

— Выходит, безумие всё же заразно?

— По роду своей деятельности мне порой приходится иметь дело с личностями, мягко говоря, сомнительными…

От злости и унижения она разрыдалась.

— А я тебе говорю, Дик, что ты трус! Твои мечты потерпели крах, и теперь… ты ищешь виноватых…

Но он молчал, и мало-помалу она, как в прежние годы, начала ощущать на себе удивительное обаяние его недюжинного ума, который, хотя и бывал порой бессилен в борьбе с неумолимой действительностью, тем не менее обладал поразительной способностью выстраивать логические конструкции исключительно на твёрдой почве незыблемых истин, которые, открываясь слой за слоем, всякий раз сбивали её с толку. И, испугавшись, что былое, казалось бы, уже полностью исчерпавшее себя чувство вот-вот накроет её с головой, охваченная отчаянием Николь решилась сделать всё возможное и невозможное, чтобы это чувство уничтожить. Она сжигала его адским огнём своих немигающих, словно очерченных выброшенным из недр преисподней углём глаз; из потаённых глубин её души на помощь ей пришли изнеженный аристократизм её отца и несгибаемый прагматизм скотовода-деда; в равной степени ей придавали сил и новорожденная, не просуществовавшая ещё и двух дней страсть к другому мужчине, и застарелая, накопившаяся за долгие десять лет супружеской жизни обида на того, кто всё это время был рядом. Она вытравливала из себя сделавшееся ей ненужным, вставшее у неё поперёк дороги чувство и сознанием собственного богатства, и мыслью о том, что Бэби, которая всегда относилась к её мужу с плохо скрываемой неприязнью, будь она здесь, наверняка бы её поддержала… Не последнюю роль в её выборе сыграло и то, сколько новых врагов они нажили «благодаря» его тяжёлому характеру; и то, как несуразно выглядит по сравнению с её летящей походкой его тяжеловесная, сделавшаяся медлительной и неуклюжей в результате бесконечных «выпивонов и закусонов» поступь, а на фоне её цветущего здоровья и неотразимой красоты — его преждевременная немощь. Его высоким нравственным принципам Николь (ибо в этой невидимой битве она использовала даже свои слабости) не колеблясь противопоставила собственную всеядность. Исполнившись безрассудной отваги, она мгновенно извлекла на свет божий и пустила в ход жалкие, ничтожные осколки своих давно, казалось бы, искуплённых и преданных забвению грехов и заблуждений. И вдруг, буквально за пару минут, ей удалось одержать полную и безоговорочную победу. Без единого слова лжи, без единой недомолвки она сумела доказать себе, что права. Затем, когда все мосты были, наконец, сожжены, устало всхлипывая, она побрела на подкосившихся ногах к отныне безраздельно принадлежащему ей дому.

Дик смотрел ей вслед, пока она не исчезла из виду. Потом он уронил голову на парапет. Продлившееся долгие годы лечение увенчалось, наконец, успехом. Доктор Дайвер за ненадобностью был уволен.

Глава 10

В два часа ночи Николь разбудил телефонный звонок. Сквозь упорно не желавший рассеиваться туман собственных грёз она услышала, как в гостиной промаявшийся с вечера на прозванном ими «бессонным» диване Дик встал и поднял трубку.

— Oui, oui… mais à est-ce que je parle? Oui⁸³⁵ — глухим, бесцветным голосом пробормотал он.

И вдруг его будто громом поразило:

— Oui?!⁸³⁶Но, господин сержант, не могли бы вы… Не могли бы вы пригласить хотя бы одну из них к телефону?.. Я считаю своим долгом вам сообщить, что обе арестованные занимают весьма высокое положение в обществе… и располагают множеством связей… что может привести к серьёзным осложнениям… международно-политического характера… Клянусь вам, здесь шутки плохи… Ну что ж, как вам будет угодно… Вскоре вы убедитесь, что я не лгу…

Положив трубку, Дик взволнованно зашагал по комнате. Обдумывая произошедшее, он уже заранее знал, что в стороне остаться не сможет — ибо внезапно, чёрт возьми, в его жизнь с победоносным криком ворвалось былое! Да-да, то самое, уже не раз сослужившее ему дурную службу желание всех облагодетельствовать!.. То самое, из-за которого в прежние годы столь многие находили его обаятельным… Он должен тотчас… Да, немедленно, безотлагательно поехать и уладить это грязное и к тому же ни коим образом его не касающееся дело! Но — почему? Должно быть, виной всему с детства, с тех самых пор, как он понял, что является единственной надеждой угасающего клана, укоренившаяся в нём привычка ощущать на себе любовь окружающих… Когда-то давным-давно на Цюрихском озере, в клинике Домлера, оказавшись в ситуации, чем-то похожей на нынешнюю, он точно так же сделал свой выбор… Избрал Офелию⁸³⁷, испил сладкий яд… Да, его идеалами были отзывчивость и милосердие, храбрость и мудрость, однако во сто крат больше значила для него любовь… Так было тогда. И так будет теперь, сказал он себе в тот миг, когда телефонная трубка с глухим, ставшим за все эти годы до боли привычным ему щелчком легла на рычаг.

С минуту он лихорадочно размышлял о том, что первым делом предпринять.

— Дик! — крикнула из соседней комнаты Николь. — Что там произошло? Кто звонил?

Дик, уже в рубашке и при галстуке, появился в дверях.

— Звонили из Антиба⁸³⁸, из полицейского участка. Вообрази, Мэри Норт и эта… поэтесса… Сибли-Биэрс — они арестованы! Боюсь, что дело серьёзное. Этот чёртов сержант… он ведь так и не объяснил мне толком, в чём именно их обвиняют… Все уши прожужжал: pas de mortes, pas d’automobiles⁸³⁹… Но я нюхом чую, что здесь что-то не то!

— Возможно, но с какой стати они вздумали звонить именно нам? Это не кажется тебе странным?

— Чтобы избежать огласки, им необходимо как можно скорее выйти под залог. Ну, а залог этот внести имеет право лишь тот, кто владеет в Приморских Альпах⁸⁴⁰ недвижимостью…

— Да, наглости им не занимать…

— Мне всё равно. Однако по пути я намерен заехать в отель за Госсом…

Когда за Диком закрылась входная дверь, Николь ещё некоторое время лежала, теряясь в догадках относительно того, какой такой экстравагантный трюк могли выкинуть эти две избалованные светские львицы. Вскоре она забылась сном, однако уже в четвёртом часу, услышав, что Дик возвратился, мгновенно проснулась.

— Ну, что? — сидя с широко распахнутыми глазами на кровати, спросила, как будто всё это было не явью, а продолжением её сновидений, она.

— В голове не укладывается! — выдохнул, опустившись на стоявший рядом стул, Дик. Затем он поведал ей, как, нагрянув среди ночи в отель, растормошил объятого эльзасской⁸⁴¹ разновидностью летаргического сна⁸⁴² месье Госса и, велев ему захватить с собой всю вырученную за месяц наличность, чуть ли не силой заставил его ехать в участок.

— С какой стати я должен выручать эту Anglaise⁸⁴³? — всю дорогу ворчал старик.

Мэри Норт и леди Каролина Сибли-Биэрс, облачённые в форму французских морских офицеров, изнывали от скуки, сидя на поставленных у входа в отведённую им мрачную камеру табуретах. На лице последней Дик тотчас же прочёл истинно британское негодование — должно быть, чтобы освободить её, к здешним берегам должен был на всех парах примчаться как минимум весь доблестный флот Соединённого королевства! Что же касается Мэри, то она даже не пыталась скрыть своего отчаяния. Охваченная паникой, она буквально обхватила Дика за живот, считая, по-видимому, что именно там располагается его душа, и принялась слёзно умолять его «хоть что-нибудь сделать». Тем временем сержант начал излагать Госсу суть дела. Тот слушал неохотно, всем своим видом показывая, что хотя он и признаёт, что красноречия его собеседнику явно не занимать, подробностями жизни господ его, как старого вышколенного лакея, давно уже не удивишь.

— Это был самый обыкновенный розыгрыш, — презрительно произнесла леди Каролина. — Мы с Мэри нарядились в тельняшки и отправились гулять по улицам. Потом для полноты образа мы подцепили этих двух малолетних дурочек. А когда мы сняли на четверых комнату, и там всё открылось, они устроили скандал…

Дик, словно священник на исповеди, потупив взор, кивал. С трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться гомерическим хохотом, и одновременно борясь с искушением прописать этим двум распутницам исключительно с терапевтической целью по пятьдесят ударов плетью с последующим двухнедельным содержанием на хлебе и воде, по лицу леди Каролины он видел, что ничего зазорного она в собственном поступке не усматривает. По её мнению, всему виной были лишь трусливые провансальские шлюшки и напрочь лишённые чувства юмора жандармы. Впрочем, хотя это и привело его поначалу в замешательство, он уже давно заметил, что среди англичан нередко попадаются индивидуумы, привыкшие питать свои развращённые души такой гремучей смесью из разнообразных пороков, что на их фоне все маньяки города Нью-Йорка кажутся не более социально опасными, чем объевшиеся мороженым дети!

— Я должна выйти прежде, чем всё это внесут в уши Хосану, — продолжала молить его Мэри. — Дик, у тебя ведь талант спасать людей… Так было всегда… Скажи им, что мы поедем прямиком ко мне в отель и будем сидеть там тихо, как мыши… Скажи, что мы заплатим сколько угодно…

— Говори за себя, Мэри, — сурово изрекла леди Каролина. — Лично я не намерена дарить этим взяточникам даже ломаного гроша! Посмотрим, как они попляшут, когда об этом беззаконии узнают в Каннах, в консульстве…

— Ради бога, перестань! — взмолилась её менее склонная к правдоискательству подруга. — До утра мы должны выйти…

— Я сделаю всё возможное, — пообещал Дик и добавил: — Вот только… боюсь, что внести какую-то сумму всё же придётся. Ума не приложу, как вас угораздило так влипнуть! — покачал он головой, делая вид, что верит в их невиновность.

Леди Каролина примирительно улыбнулась.

— Я слышала, что вы врач, психиатр, не так ли? На вас вся наша надежда! На вас и на месье Госса…

После этих её слов Дик отошёл с Госсом к дальнему окну и как следует расспросил у старика, что ему удалось узнать. К сожалению, дело оказалось сложнее, чем он думал. Как выяснилось, одна из злополучных девиц принадлежала к довольно знатному роду, и её родители то ли на полном серьёзе, то ли ради приличия оскорбились; с ними предстоял нелёгкий разговор. К счастью, со второй, обыкновенной портовой шлюшкой, договориться было проще. По французским законам за то, что совершили Мэри и леди Каролина, полагалось тюремное заключение или, как минимум, сопряжённое с оглаской их проступка изгнание со страны. Ситуация усугублялась ещё и тем, что мнения среди местного населения разделились: те, кому присутствие богатых иностранцев было выгодно, испытывали неприязнь к тем, на ком отразилось неизбежное в связи с этим повышение цен. Разнюхав обстановку в целом, Госс вкратце обрисовал её Дику. Тот решил, что пора брать быка за рога.

— Думаю, мне не стоит вам объяснять, — начал он, обращаясь к присоединившемуся к ним по его просьбе сержанту, — какие огромные усилия прилагает французское правительство во имя развития американского туризма — вплоть до того, что прошлым летом в Париже арестовывать американцев разрешалось лишь в случае совершения ими наиболее тяжких преступлений…

— То есть, по-вашему, я держу их здесь из-за пустяка?

— Не знаю, видели ли вы их Cartes d'Identité⁸⁴⁴…

— Да их у них нет! У них вообще почти ничего нет — две сотни франков наличными, серьги да кольца! Нет даже нательных крестов, чтоб предстать перед Господом!..

Услышав, что Cartes d'Identité его подзащитных в участке не видели, Дик воодушевился.

— Итальянская графиня, — принялся он гнуть свою

линию, — несмотря на замужество, продолжает оставаться полноправной гражданкой Соединённых Штатов. Кстати, она является внучкой, — Дик не торопясь, глубокомысленно излагал ложь за ложью, — Джона Рокфеллера Меллона⁸⁴⁵. Полагаю, вы о нём слышали?

— Хм, ещё бы, чёрт побери! Вы за кого меня вообще принимаете?

— В таком случае да будет вам известно, что, приходясь племянницей самому Генри Форду⁸⁴⁶, она имеет прямой выход на лидеров компаний такого масштаба, как «Рено» и «Ситроен»⁸⁴⁷. — Произнеся эти слова, Дик подумал, что самое время остановиться, однако видя, как обескуражен его непоколебимой уверенностью бедняга-сержант, не удержался и добавил: — Как, по-вашему, реагировала бы Англия, если бы вы арестовали кого-либо из членов королевской семьи? Она объявила бы Франции ВОЙНУ! Так неужели после всего, что я имел честь вам сообщить, вы всё ещё всерьёз думаете, что великая американская держава будет смотреть на ваши проделки сквозь пальцы?!

— Ну, а что же мне делать с этой… англичанкой?

— Я как раз собирался затронуть этот щекотливый вопрос. Насколько мне известно, сия высокородная особа помолвлена с родным братом самого принца Уэльского, герцогом Букингемским⁸⁴⁸…

— Да уж, не завидую я этому герцогу…

— Мы готовы выплатить потерпевшим в качестве компенсации, — на ходу прикинул в уме Дик, — по тысяче франков, плюс ещё тысячу франков этому… столь ревностно блюдущему репутацию дочери родителю… А ещё две тысячи — лично вам, с тем, чтобы вы распорядились ими по собственному усмотрению. — Дик пожал плечами. — Мы ведь понимаем, что доставили немало хлопот и вашим подчинённым, и владельцу отеля, в котором разразился скандал… Сумму в пять тысяч франков я намерен вручить вам немедленно и надеюсь, что вы, желая оправдать наше доверие, затягивать с решением данного вопроса не станете. Думаю, вам не составит труда выдвинуть против обеих леди обвинение в каком-нибудь незначительном проступке, скажем, в нарушении общественного порядка, и освободить их под залог. Что же касается причитающегося штрафа, то мы готовы уплатить его завтра утром во время заседания суда — через посыльного…

И прежде, чем сержант открыл рот, Дик увидел по его лицу, что дело в шляпе.

— В связи с отсутствием Cartes d'Identité арест этих высокородных особ не был задокументирован, — нерешительно произнёс вконец сбитый с толку страж порядка. — Всё это надо как следует обмозговать… Деньги, как я понял, при вас?

Примерно час спустя Дик и месье Госс завезли Мэри Норт и леди Сибли-Биэрс в отель «Маджестик»⁸⁴⁹, где в стоявшем у главного входа ландолэ⁸⁵⁰ спал, не ведая о злоключениях незадачливой поэтессы, её шофёр.

— Не забудьте, — сказал им Дик, — что каждая из вас должна месье Госсу по сотне долларов.

— Да-да, конечно! — согласилась Мэри. — Не далее как завтра я выпишу ему чек… и подарю пачку франков наличными!

— А от меня не дождётесь! — раздался вдруг хриплый, решительный голос, и все как по команде обернулись к леди Каролине, которая, благополучно придя в себя после пережитого ею потрясения, не замедлила преисполниться праведного гнева. — Всё это просто возмутительно! Какое вы имели право без моего согласия совать этим взяточникам деньги?!

Стоявший около автомобиля скромняга Госс вдруг вскинул голову. В глазах его колыхнулось пламя.

— То есть… вы мне не заплатите?!

— Заплатит, и с лихвой! — поспешил заверить его Дик.

Но Госс, вдруг вспомнив, сколько хамства довелось ему вытерпеть от знатных господ, когда он ещё безусым юнцом сводил концы с концами, работая в Лондоне помощником официанта, решительно шагнул туда, где полыхали при лунном свете медные кудри леди Каролины.

Смерив сию поборницу великого и нетленного искусства свирепым взглядом, он смачно выругался в её адрес. Когда же она, издав короткий ледяной смешок, отвернулась, он, недолго думая, почти вплотную подошёл к ней сзади и, особо не церемонясь, дал ей под зад пинка. Подкошенная метким ударом невеста герцога Букингемского беспомощно воздела руки, и в следующее мгновение её худосочное, облачённое в морскую форму тело осело на тротуар.

— Послушай, Мэри! Или ты немедленно приведёшь эту дуру в чувства, или через десять минут на всех нас наденут кандалы! — сурово заявил, перекрикивая её рыдания, Дик.

На обратном пути старик Госс почти всё время молчал, но когда проезжали мимо оглашаемого звуками играющих джаз скрипок и барабанов казино в Жуан-ле-Пене, он глубоко вздохнул и изрёк буквально следующее:

— О, мистер Дайвер, что за сумасшедшие женщины! Я в жизни не встречал таких женщин! Я имел честь быть знакомым со знаменитыми куртизанками, и они сумели снискать моё уважение… Но эти женщины — они просто сумасшедшие!

Глава 11

У Дайверов была привычка вдвоём ходить в парикмахерскую. Николь всегда нравилось сидеть, набросив на плечи полотенце, перед зеркалом и слушать, как из соседнего зала, где толстый, облачённый в белоснежный халат француз-цирюльник стрижёт и бреет Дика, в открытую дверь доносится лязг ножниц, звон монет и бесконечные «Voilà!» да «Pardon!»⁸⁵¹. Вот и теперь, на второй день после возвращения её супруга из Авиньона, они, как обычно, отправились туда, где, недвижно сидя среди множества сверкающих, источающих аромат флаконов, в обмен на традиционные «мытьё и стрижку» они должны были, следуя моде, под неугомонное жужжание фенов лишиться более чем половины дарованных им природой волос и почти всех карманных денег.

Проходя мимо отеля «Карлтон»⁸⁵², чьи не пропускавшие ни единого солнечного луча жалюзи напоминали ей двери тюремных камер, Николь разглядела в одном из мчавшихся по шоссе автомобилей Томми Барбана. Заметив, каким оживлением сменилась при её виде обычно свойственная ему меланхолия, как широко распахнулись и заблестели его полузакрытые до этого глаза, она моментально потеряла покой. Ей захотелось быть не с Диком, а с ним. Ожидающее её праздное времяпрепровождение в парикмахерской начало заранее её раздражать — вот она, очередная дань так называемым приличиям, отделяющим её от настоящей жизни! Одетая в белый халат, пахнущая растаявшей от жары помадой и дешёвым одеколоном парикмахерша вдруг показалась ей сиделкой…

Тем временем совсем рядом, за стеной, сидел Дик. Из-под огромного полотенца выглядывало его сплошь покрытое пеной лицо. В зеркало Николь был виден соединяющий два зала коридор, и в один прекрасный момент она заметила, что по нему шагает, направляясь в мужской зал, не кто иной как Томми! Сердце её встрепенулось. Раскрасневшись от радости, она стала ждать приближающейся бури.

Буквально через минуту до неё долетели первые грозовые раскаты:

— Привет, Дик! Как поживаешь?.. Есть разговор…

— …серьёзный…

— …серьёзный…

— …ни малейших возражений…

Затем Дик с выглядывающей поверх полотенца наскоро отмытой от пены, но от этого не менее кислой миной явился в дамский зал.

— Твой друг, похоже, сошёл с ума. Он желает видеть нас обоих сразу, и я… В общем, я дал за тебя согласие. Идём!

— Но я… Мои волосы… Ты же видишь, в каком они состоянии!

— К чёрту волосы! Пойдём!

Николь нехотя велела изумлённой парикмахерше убрать полотенца. Чувствуя себя растрёпанной и неухоженной, она вышла вслед за Диком на улицу. Там сгоравший от нетерпения Томми поцеловал ей руку.

— Пойдём в Café des Alliées, — сказал Дик.

— Куда угодно, где можно поговорить без свидетелей, — согласился Томми.

Когда, оказавшись под густой сенью сплетённых крон, где в летние месяцы, собственно, и находилось большинство столиков, все трое расположились, Дик предложил заказать напитки.

— Мне citron pressé⁸⁵³, - сказала Николь.

— Мне demi⁸⁵⁴, - небрежно бросил взволнованный предстоящим разговором Томми.

— Мне Blackenwite⁸⁵⁵, - произнёс Дик.

— Il n’y a plus de Blackenwite. Nous n’avons que le Johnny Walkair.⁸⁵⁶

— Ca vа.⁸⁵⁷

Ей джаз не по нраву,

Скучны ей забавы,

Но в маленьком тихом отеле

Вы поймёте друг друга без слов…

— Твоя жена, Дик, — без предисловий начал Томми, — твоя жена тебя больше не любит. Она любит меня…

Теперь, когда правда была озвучена, Дик и Томми вдруг сделались словно чужие. В самом деле, какие общие интересы могут быть у двух мужчин, которые, пробыв столько лет друзьями, вдруг сделались соперниками? Отныне между ними стеной стояла принадлежавшая все эти годы одному из них, а теперь жаждущая принадлежать другому женщина, и было ясно, что все попытки докричаться друг до друга сквозь неизбежную в этом треугольнике ложь и ревность обречены заранее.

— Минуточку, — сказал Дик. — Donnez moi du gin et du siphon.⁸⁵⁸

— Bien, Monsieur.⁸⁵⁹

— Ну что ж, Томми, можешь продолжать…

— По-моему, более чем очевидно, что ваш брак с Николь себя исчерпал. Она не хочет больше с тобой оставаться. Признаться, я ждал этого целых пять лет…

— Ну, Николь, что ты на это скажешь?

Оба подняли на неё глаза.

— К Томми я далеко не равнодушна, Дик…

Он кивнул.

— Давай скажем прямо, что тебе я больше не нужна, — продолжала она. — Всё дело в привычке. После встречи с Розмари ты ко мне переменился…

— Прости, Дик, но ты просто… Ты просто её не понимаешь, — поспешил вмешаться, чтобы не дать ей развить эту не особо приятную для него тему, Томми. — Лишь потому, что много лет назад она была больна, ты до сих пор считаешь её своей пациенткой.

От этого тягостного разговора их неожиданно отвлёк наглый, похожий на бандита американец, который, невесть откуда взявшись, назойливо пытался всучить им свежие, только из Нью-Йорка, номера «Herald» и «Times»⁸⁶⁰.

— Уж тут как напишут так напишут, — философски заметил он, подсаживаясь к ним за столик. — А вы давно здесь, землячки?

— Cessez cela! Allez Ouste!⁸⁶¹ — нагрубил ему Томми и, вновь обращаясь к Дику, продолжил: — Ни одна женщина не вынесла бы…

— Землячки! — нимало не смущаясь, перебил его американец. — Вы, должно быть, решили, что мне просто нечего делать? Так вот, другие, к вашему сведению, считают иначе…

И с этими словами он извлёк из бумажника пожелтевшую газетную вырезку, которую Дик, как ему подсказала память, уже где-то видел: это была карикатура, на которой толпы американцев валом валили с парохода на берег, таща сумки с золотом.

— Глядите! С какой стати я должен кому-то отдавать свою долю?! Правильно, ни с какой! Именно поэтому я сегодня приехал сюда из Ниццы на Тур-де-Франс⁸⁶²!

Лишь когда Томми, свирепо прорычав «аllez-vous-en»⁸⁶³, наконец заставил наглеца обратиться в бегство, Дик вспомнил, что пять лет тому назад имел неосторожность познакомиться с этим подозрительным типом на Rue des Saintes Anges.

— Эй, дружище! — крикнул он ему вдогонку. — А когда здесь будет Тур-де-Франс?

— С минуты на минуту, землячок!

Когда он, одарив Дика сияющей улыбкой, удалился восвояси, Томми не замедлил вернуться к разговору.

— Elle doit avoir plus avec moi qu’avec vous.⁸⁶⁴

— Нельзя ли по-английски? Что значит «doit avoir»⁸⁶⁵?

— «Doit avoir»? Это значит, что будь она со мной, она не была бы так несчастна!

— Вот как? Ну что ж, думаю, до тех пор пока всё это вам обоим не приестся, будет забавно… Но помни, Томми, что у нас с Николь за плечами не только ссоры и обиды. Мы прожили вместе немало счастливых дней. Наши чувства прошли проверку временем…

— L’amour de famille⁸⁶⁶! — презрительно отозвался Томми.

— А тебе не приходило в голову, что когда ты добьёшься того, чего ты хочешь, о вас двоих можно будет сказать то же самое?

Вдруг нарастающий шум на улице заставил его умолкнуть. Вот раздался барабанный бой, затрубили трубы, над площадью взметнулась в небо огромная, пёстро раскрашенная голова картонного змея, и на тротуары в одночасье высыпала целая толпа едва очнувшихся от полуденного сна зевак.

Ещё минута — и повсюду принялись шмыгать на велосипедах мальчишки, вновь и вновь возвещал о приближении знаменитой гонки оглушительный хор автомобильных гудков, одна за другой подкатывали битком набитые одетыми в яркие, украшенные разноцветными кистями костюмы спортсменами машины, а по мере появления на улицах города праздничных шествий из дверей кафе и ресторанов будто по команде выбегали поглазеть на невиданное зрелище сотни раскрасневшихся, в полурасстёгнутых рубахах поваров и официантов. Первым вестником начавшегося действа суждено было стать одинокому облачённому в тёмно-красную майку гонщику, который с невозмутимым, словно высеченным из камня, лицом промчался перед ликующей толпой и исчез в лучах клонящегося к закату солнца. За ним проследовали ещё трое: тоже с застывшими, лишёнными всяких эмоций лицами, с тяжёлыми, опущенными от необоримой усталости веками. Ноги их были покрыты сплошным слоем песка и дорожной пыли, а выцветшие от солнца майки болтались на них, словно лохмотья у цирковых арлекинов.

— Я считаю, — заявил тем временем, обращаясь к Дику, Томми, — что в сложившейся ситуации дать Николь развод — это твой долг. Надеюсь, мы решим всё по-хорошему?

В этот миг вслед за первыми велосипедистами из-за угла вдруг ринулось не менее полусотни — целая армада, растянувшаяся более чем на двести ярдов! Слыша восторженные возгласы толпы, некоторые из них смущённо улыбались; другие были слишком измучены, чтобы хоть как-то реагировать. Впрочем, было очевидно, что и первые, и вторые в равной степени изнемогают от жары и усталости. Вот промчалась с весёлым визгом вереница мальчишек, за ними проследовали те, кто с бессмысленным упорством продолжал плестись в хвосте, а завершал всю процессию небольшой грузовик, подбиравший тех, кто стал жертвой случайного столкновения или вконец выбился из сил. Наконец, всё стихло. Николь втайне хотелось, чтобы Дик взял инициативу на себя, но его создавшееся положение вещей, по-видимому, вполне устраивало. Во всяком случае, вид у него был такой, как будто сидеть, ловя на себе любопытные взгляды, с лишь наполовину выбритым лицом в летнем кафе и созерцать при этом её неоконченную стрижку было мечтой всей его жизни.

— Признайся, Дик, что ты давно уже мною тяготишься, — сказала она. — Думаешь, я не понимаю, как трудно тебе порой со мной приходится?.. А после развода ты мог бы сосредоточиться на своей работе, и, кто знает, быть может, тебя ждут новые свершения…

Томми нетерпеливо передёрнул плечами.

— По-моему, всё это ерунда, — заявил он. — Просто мы с Николь друг друга любим — и точка.

— Ну что ж, — вдруг снова почувствовав себя профессионалом, подытожил Дик, — коль скоро вопрос решён, думаю, мы можем вернуться в парикмахерскую.

Но Томми хотелось ссоры:

— Существует целый ряд моментов…

— Мы с Николь всё уладим, — невозмутимо возразил ему Дик. — Считай, победа у тебя в кармане. Я прекрасно понимаю Николь, и… В общем, мешать тебе не стану. Но если мы будем обсуждать все условия развода втроём, то наверняка наговорим друг другу массу неприятных вещей, о которых потом, я уверен, будем жалеть.

Нехотя признав, что Дик прав, Томми тем не менее, как истинный француз, непременно хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Само собой разумеется, — сказал он, — что отныне и вплоть до оформления развода Николь будет находиться под моей защитой. И поверь, Дик, если я узнаю, что ты, живя с ней под одной крышей, позволил себе лишнее, то я за себя не ручаюсь!..

— Я что, похож на насильника? — отрезал ему Дик.

Затем он встал и, кивнув на прощанье им обоим, направился в парикмахерскую один. Прекрасная волчица по имени Николь проводила его своим знаменитым хищным взглядом.

— Ну что ж, повёл он себя вполне достойно, — заметил Томми. — Николь, милая! Полагаю, теперь мы можем встречаться не таясь?

— Вне всякого сомнения.

Ну, вот и сбылось. Без особых, как ни странно, трагедий. Смутно чувствуя, что начиная с того дня, когда она отдала Томми камфорную растирку, Дик уже заранее знал, чем всё это кончится, Николь чувствовала себя обманутой, но вопреки всему бесконечно счастливой. Промелькнуло и погасло предательское, совершенно нелепое отныне желание как можно скорее поделиться этим счастьем с Диком. Но до тех пор, пока его удаляющийся силуэт не слился, превратившись в едва заметную точку, с продолжающей веселиться толпой, Николь неотрывно смотрела ему вслед.

Глава 12

Свой последний день на Ривьере доктор Дайвер полностью посвятил детям. Прекрасно понимая, что собственной молодости с её дерзновенностью помыслов и несокрушимым оптимизмом ему уже не вернуть, он хотел навсегда сохранить в своей памяти хотя бы образы этих кротких, бесконечно дорогих ему созданий. Детям было сказано, что всю зиму они будут жить в Лондоне с тётей Бэби, а с наступлением весны поедут к папе в Америку. Кроме того, Николь согласилась, что в случае возникновения вопроса об увольнении гувернантки ему будет принадлежать последнее слово.

Слабым утешением служила ему мысль о том, как много он успел дать своей дочери. Увы, в отношении сына он так уверен не был! Как часто он с горечью признавался себе, что не в силах подарить даже капли счастья своим тихим и грустным, с немым ожиданием взирающим на него снизу вверх малышам! Однако когда настала пора расставаться, его вдруг охватило непреодолимое желание прижать к груди их крошечные, грациозные головки и стоять так до тех пор, пока их нежные, будто ангельские черты не отпечатаются навеки в его сердце…

Простившись с детьми, он обнял старика-садовника — того самого, который шесть лет назад разбивал для них здесь, на вилле «Диана», сад; он расцеловал в обе щёки безответную провансальскую крестьянку, которая, придя к ним ещё девчонкой, все эти годы ухаживала за их детьми как за своими собственными. Узнав, что развод — дело решённое, она рухнула на колени и забилась в рыданиях. Дик, чуть ли не силой заставив её подняться, сунул ей триста франков и поспешно удалился. Николь, как и было условлено, из своей комнаты не выходила. Сев в гостиной за стол, он написал две записки — одну ей, вторую накануне прибывшей из Сардинии⁸⁶⁷ Бэби Уоррен. Затем, достав из шкафа огромную, высотой в три фута⁸⁶⁸ и объёмом более чем в десять кварт⁸⁶⁹, однажды кем-то подаренную им бутылку бренди, он залпом выпил всё, что в ней оставалось, и тихо, стараясь не привлекать внимания прислуги, вышел за калитку.

Добравшись на автомобиле в Канны, он отправился на вокзал и там сдал в камеру хранения свои чемоданы. Затем он решил поехать в последний раз посмотреть на пляж.

Когда Николь и Бэби вышли в то утро к морю, пляж был почти пустынен. Лишь вездесущие мальчишки носились с весёлым визгом вдоль берега. Был полный штиль, и в высоком, белом от зноя небе пылало жёлтое, с размытыми контурами солнце. Официанты тащили в бар вёдра со льдом; американский фотограф от «Эй-энд-Пи»⁸⁷⁰ возился, ища тень, со своим штативом. Всякий раз, когда на каменной лестнице слышались шаги, он поднимал глаза и оборачивался, но, увы, почти все те, кто мог бы послужить для него источником вдохновения, ещё до рассвета пресытившись вином и любовью, отсыпались в кромешной тьме своих оснащённых новыми, не пропускавшими ни единого солнечного луча жалюзи номеров…

Выйдя на песчаный берег, Николь увидела Дика. Облачённый в строгий, далеко не пляжный костюм, он сидел на одном из камней. Затаив дыхание, она поспешила скрыться обратно в тень своей кабинки. Через минуту к ней присоединилась Бэби.

— Дик ещё не уехал, — сказала она.

— Да, я знаю.

— Вообще-то я надеялась, что у него хватит такта здесь не появляться.

— Это его пляж. По сути, он его создал. Старик Госс не раз говорил, что всем, что у него есть, он обязан Дику.

Бэби смерила сестру ледяным взглядом.

— Всё-таки зря мы дали ему шанс сменить велосипед на «Рено», — заметила она. — Когда человека извлекают из его родной стихии, он, как бы блестяще всё это ни выглядело снаружи, в действительности теряет голову…

— Целых шесть лет Дик был мне надеждой и опорой, — ответила ей Николь. — Он ни минуты не заставил меня страдать. Более того, он всячески старался оградить меня от всего, что могло причинить мне боль. Он…

— Одним словом, он вёл себя как и подобает хорошему врачу, — решительно заключила, слегка выдвинув нижнюю челюсть, Бэби.

Некоторое время сёстры сидели молча. Уже порядком уставшая от происходящего Николь не без уныния думала о том, что будет дальше; Бэби тем временем размышляла, не выйти ли ей, наконец, замуж за недавно позарившегося на её руку, сердце и капитал истинного, как она слышала, отпрыска династии Габсбургов⁸⁷¹. Впрочем, размышлением это можно было назвать лишь условно, ибо вот уже на протяжении целого ряда лет жизнь её была настолько однообразна, что по мере того как атрофировались её чувства всякого рода разговоры об отношениях с мужчинами мало-помалу становились для неё важнее, чем сами отношения. Лишь говоря о любви, она могла выйти из привычного для неё оцепенения.

— Должно быть, он уже ушёл, — сказала, немного переждав, Николь. — Если не ошибаюсь, его поезд отходит в полдень.

Бэби, приподнявшись на носках, прищурилась и посмотрела вдаль.

— Нет, не ушёл, — ответила она. — Сидит на террасе с какими-то двумя дамами, беседует… Но ты не волнуйся: на пляже теперь столько народу, что он наверняка нас не заметит.

Однако Бэби ошибалась: в ту самую минуту, когда они вышли из кабинки, Дик разглядел их среди толпы и продолжал смотреть на них до тех пор, пока они не исчезли снова. Он сидел, потягивая анисовый ликёр⁸⁷², с Мэри Норт и Каролиной Сибли-Биэрс.

— Ах, Дик, в ту ночь, когда ты нас спас, ты был… ты был как когда-то, — говорила Мэри. — И лишь в конце, когда ты рассердился на Каролину, я вспомнила, что ты давно не тот… Скажи, почему ты не хочешь всегда быть таким, как раньше? Ты ведь мог бы…

Самым забавным в его новом положении ему показалось то, что Мэри Норт пытается учить его жизни.

— Твои друзья, Дик… Уверяю тебя, что ты по-прежнему им дорог, но когда ты пьян, ты говоришь ужасные вещи! Этим летом я только и делаю что передо всеми тебя оправдываю…

— Цитата из доктора Эллиота⁸⁷³.

— Но ведь так оно и есть! Пьёшь ты или нет — это твоё личное дело… Знаешь, Дик, — после минутного колебания добавила она, — помню, Эйб, даже когда у него случались настоящие, просто страшные запои, никогда не бывал с людьми так груб, как ты…

— Люди поражают своим тупоумием…

— А у тебя есть выбор? — спросила, поразившись, Мэри. — Нет, конечно, если люди нашего круга тебе не по нраву, ты можешь поискать себе друзей среди тех, для кого говорить в глаза гадости — обычное дело. Но заладится ли ваша дружба?.. Видишь ли, все мы ловим минуты счастья и бежим страданий. Поэтому неудивительно, что если ты не щадишь чужие чувства, то с тобой попросту перестают общаться.

— Можно подумать, что кто-то щадил мои чувства…

Мэри, лишь из благодарности согласившаяся составить компанию этому недружелюбному на вид, внушавшему ей страх человеку, теперь, сама того не зная, и в самом деле «ловила минуты счастья».

— Наш главный бич — вседозволенность, — сказала она, в очередной раз отклонив предложение Дика заказать ещё по порции спиртного. — Ты ведь и сам прекрасно знаешь, как я отношусь к этому… после Эйба… Видеть, как благородный, талантливый человек угасает у тебя на глазах… от алкоголизма…

Леди Каролина Сибли-Биэрс без лишних слов встала и с наигранной живостью сбежала по ступенькам на пляж.

Что касается Дика, то он, уже с утра успев залить в себя дневную порцию выпивки, чувствовал себя именинником. Впрочем, несмотря на более чем праздничное настроение, проявляемый им к Мэри Норт интерес продолжал носить исключительно платонический, галантно-почтительный характер. Глаза его, вдруг сделавшиеся ясными, как у ребёнка, умоляли её о сострадании, и в какой-то миг он почувствовал, как им овладевает извечное желание сказать ей, что кроме них в этом мире уже не осталось ни мужчин, ни женщин…

… И тогда на его горизонте больше не будут маячить эти две зловещие фигуры: мужская — в чёрном и женская — в белом…

— Если не ошибаюсь, Мэри, когда-то я тебе нравился? — решился он.

— Нравился! Да я тебя любила! Любила, слышишь?.. Тебя любили все… Ни одна женщина не нашла бы в себе сил тебе отказать…

— Мне кажется, между нами всегда что-то было.

— Правда, Дик? — с восторгом откликнулась она.

— Конечно. Я прекрасно видел, как тяжело тебе порой приходится и с каким стоицизмом ты переносишь все трудности…

Однако на большее его не хватило. Чувствуя, что в нём вот-вот возьмёт верх привычный сарказм, он счёл за благо замолчать.

— Ах, Дик, я всегда знала, как ты умён, — ответила ему, воодушевившись, Мэри. — И мне казалось, что уж обо мне-то ты точно знаешь всё! Должно быть, поэтому я и боялась тебя, когда мы поссорились…

Он смотрел на неё с неподдельной нежностью, за которой угадывалось истинное чувство. И вдруг их взгляды, встретившись, на миг сделались единым целым… Но затем, поняв, что совладать с нарастающей в нём злобой он не в силах и к тому же боясь, что Мэри почувствует фальшь, Дик первым заставил себя вернуться к реальности — и они вновь оказались на Ривьере, на залитом солнцем пляже.

— Мне пора, — сказал он и, слегка пошатываясь, встал.

От охватившей было его эйфории не осталось и следа. Ещё минуту назад с бешеной скоростью мчавшаяся по его жилам кровь теперь, казалось, вот-вот готова была остановиться. Он поднял правую руку и размашистым жестом благословил с высоты террасы пляж. У ближайших зонтов с десяток любопытных подняли головы.

— Я должна с ним поговорить, — поддавшись мгновенному порыву, вскочила с места Николь.

— Нет, — решительно остановил её Томми. — Оставь прошлое прошлому…

Глава 13

Выйдя за Томми, Николь ещё некоторое время продолжала переписываться с Диком. В их письмах речь шла в основном о делах и о детях.

— Дик был моей первой любовью, и я никогда его не забуду, — часто повторяла она Томми.

— Конечно, — отвечал он. — Иначе и быть не может.

Вернувшись в Буффало, Дик пытался открыть там частную психиатрическую практику, но, похоже, без особого успеха. Что стало причиной постигшей его неудачи, Николь так и не узнала, но спустя пару месяцев ей стало известно, что он обосновался и открыл уже общую практику в небольшом городке под названием Батавия⁸⁷⁴, штат Нью-Йорк. Затем он переехал практиковать в Локпорт⁸⁷⁵. Так сложилось, что именно об этом периоде его жизни ей удалось узнать больше всего. В частности, ходили слухи, что теперь, через много лет, он снова всерьёз увлёкся велоспортом, что он имеет немалый успех у женщин и что лежащая у него на столе кипа бумаги представляет собой не что иное как почти законченный медицинский труд. Все, кому доводилось с ним общаться, наперебой отмечали его изысканные манеры и с восторгом отзывались о произнесённой им на каком-то важном собрании чиновников от здравоохранения речи на тему опасности злоупотребления психотропными препаратами. Однако вскоре у него завязался роман с женой лавочника, а один из бывших пациентов затеял против него тяжбу, и из Локпорта ему пришлось уехать.

После этого он уже не спрашивал в письмах, когда к нему в Штаты приедут погостить дети и не отвечал, когда Николь справлялась, не нуждается ли он в деньгах. Из последнего его письма она узнала, что он открыл врачебную практику в городке под названием Женева⁸⁷⁶, штат Нью-Йорк, и между строк уловила, что отныне он не один. Открыв атлас, она отыскала в самом центре Фингер-Лейкс⁸⁷⁷ Женеву и прочла, что место это не лишено красот и даже считается вполне респектабельным. Тогда, вспомнив Гранта в Галене, она подумала, что, возможно, звёздный час Дика и вправду ещё впереди. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться. Ещё через какое-то время от него пришла короткая, в несколько строк, записка из городка Хорнелл⁸⁷⁸, штат Нью-Йорк. Всё тот же атлас подсказал ей, что Хорнелл — совсем крохотное местечко неподалёку от Женевы. Ну что ж, сказала она тогда себе, в каком бы городе он ни находился, теперь можно не сомневаться, что он на всю жизнь обосновался в родном штате…

Примечания

¹ «Ода к Соловью» — одно из произведений известного поэта, представителя английского романтизма Джона Китса (1795–1821).

Примечания к части 1

Глава 1

² «HôteldesEtrangers» — «Отель для иностранцев» (фр.)

³ Канны (или Канн) — город на юго-востоке Франции. Является одним из популярных курортов. Известен ежегодным кинематографическим фестивалем.

⁴ Южные Французские Альпы — часть крупнейшего в Европе горного массива — Альп, располагающаяся на юго-востоке Франции и включающая в себя Прованские и Приморские Альпы.

⁵ Маурские горы (Мон-де-Мор) — горный массив на юго-востоке Франции. Расположен вдоль средиземноморского побережья.

⁶ Прованс — историческая область на юго-востоке Франции, ныне являющаяся частью региона Прованс — Альпы — Лазурный берег.

7 Балюстрада — невысокое ограждение, состоящее из фигурных столбиков, соединённых сверху перилами или горизонтальной балкой.

⁸ Бьюик (англ. Buick) — марка автомобилей, производимых одноименной компанией, основанной в 1903 году и с 1908 года представляющей собой отделение корпорации General Motors.

⁹ Гольф-Жуан — небольшой городок, а также пользующийся известностью пляж на Лазурном берегу, на юго-востоке Франции.

¹⁰ Сорренто — город на юге Италии, на побережье Неаполитанского залива.

Глава 2

¹¹ Кроль (англ. сrawl — ползти) — вид плавания на животе, при котором правая и левая части тела совершают гребки попеременно. Считается наиболее быстрым способом плавания.

¹² Джордж Антейль (1900–1959) — американский композитор и пианист. Автор ряда опер и других сочинений. Работая в Голливуде, создал музыку ко многим фильмам.

¹³ Джеймс Джойс (1882–1941) — ирландский писатель и поэт, представитель модернизма. Главные произведения — «Улисс» и «Поминки по Финнегану».

¹⁴ «Улисс» — наиболее известный роман Джеймса Джойса. Признаётся лучшим произведением литературы модернизма.

Глава 3

15 Табльдот (фр. table d’hôte — хозяйский стол) — одна из разновидностей меню в ресторане, отеле и т. д. Из каждой предусмотренной таким меню категории блюд (например, закуски, салаты, супы, горячие блюда, десерты) гость выбирает по одному. При этом стоимость заказа является фиксированной и не зависит от того, какие именно из предусмотренных в меню блюд были выбраны посетителем.

¹⁶ Консьерж (фр. concierge) — служащий отеля, в чьи обязанности входит обеспечение постояльцев всем необходимым и создание для них комфортных условий, а также руководство работой носильщиков, швейцаров и т. д.

¹⁷ В Европе (как и в дореволюционной России) предусматривалось деление вагонов на 1-й, 2-й и 3-й классы. Наиболее комфортными были вагоны 1-го класса.

 18 Арль (фр. Arles) — город и коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег.

¹⁹ Пон-дю-Гар (фр. Pont du Gard — буквально «мост через Гар») — самый высокий сохранившийся древнеримский акведук. Находится в 40 км от г. Арль. С 1985 года является памятником Всемирного наследия ЮНЕСКО. (Гар — прежнее название реки Гардон, на которой он был построен).

²⁰ Амфитеатр во французском городе Оранж был построен в І веке н. э. Он имеет высоту 36 метров и ныне является историческим символом города. Здесь проводятся крупные культурные мероприятия, в частности, традиционный фестиваль оперы. Оранж — город во Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег, на левом берегу реки Роны, в 21 км от Авиньона. Известен своим жарким климатом.

²¹ Шамони-Мон-Блан (фр. Chamonix- Mont-Blanc), или просто Шамони (фр. Chamonix) — город и коммуна на востоке Франции, в Альпах, у подножия горы Монблан. Является центром популярного горнолыжного региона.

²² Чау — одна из древнейших пород сторожевых собак. Имеет китайское происхождение. Собаки этой породы отличаются густой пышной шерстью, цвет которой может быть как чёрным, так и рыжим или белым.

²³ Набережная Круазет (фр. Promenade de la Croisette) — знаменитый бульвар вдоль побережья Канн. С 9 февраля 2001 года внесён во Всеобщий список культурного наследия Франции. Имеет протяжённость около 2,8 км. Именно здесь располагаются престижные отели «Карлтон», «Мартинес», «Маджестик».

²⁴ Café des Alliés — фр. кафе «Альянс».

²⁵ Карнавал в Ницце, являющейся одним из главных курортов Французской Ривьеры, или Лазурного Берега, наряду с бразильским и венецианским относится к числу известнейших в мире карнавалов. Проводится ежегодно в феврале.

²⁶ LeTemps (фр. время) — ежедневная газета, издававшаяся во Франции в период Третьей Республики (1870–1940). Выражала умеренные политические взгляды тогдашней элиты.

²⁷ The Saturday Evening Post — американский журнал, издающийся с 1897 года. Является одним из самых популярных среди представителей американского среднего класса изданий. В частности, в нём публиковали свои произведения Джек Лондон, Рэй Брэдбери, Агата Кристи, Уильям Фолкнер, Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, Эдгар По, Уильям Сароян, Дороти Паркер.

²⁸ По территории Французской Ривьеры протекает, впадая в Средиземное море, имеющая целый ряд притоков река Рона. Само слово rivière по-французски значит «река».

²⁹ Ницца — средиземноморский город, порт и коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Один из главных курортов Французской Ривьеры.

³⁰ Монте-Карло — административная территория княжества Монако, знаменитый курорт и центр международного туризма. Известен своим казино, построенным в 1879 году.

³¹ Раджа — индийский титул владетельной особы, государя, князя или царя. В колониальный период титул раджа носили наследственные правители большинства входивших в состав Британской Индии княжеств.

³² Французская Ривьера приобрела популярность среди русских в 1856 году, когда, следуя примеру императрицы Александры Фёдоровны, Лазурный Берег стали посещать русские аристократы. Здесь бывали Лев Толстой, Гоголь, Чехов, Тютчев, Салтыков-Щедрин. Чехов в шутку назвал Французскую Ривьеру «Русской Ривьерой». В 1912 году в Ницце был освящён православный собор св. Николая. К началу 20 века уже около 600 вилл на Ривьере принадлежало русским. В оперном театре Монте-Карло пел Шаляпин, а в 1932 году там начал выступать русский балет.

³³ Архангело-Михайловская церковь в Каннах была возведена в 1894 году.

³⁴ По-видимому, виной этому следует считать революционные события в России. Однако есть сведения, что после революции русских на Французской Ривьере стало не меньше, а даже больше, так как из советской России туда эмигрировало значительное количество аристократов. В 1930 году только в Ницце проживало более 5300 русских.

³⁵ Агат — полудрагоценный камень, широко используемый в ювелирном деле. Отличается слоистостью текстуры, может иметь самую разнообразную окраску.

³⁶ Сердолик — сравнительно недорогой поделочный камень, имеющий красновато-розовую, жёлто-красную или оранжево-красную окраску.

³⁷ Пианола (механическое пианино) — разновидность пианино, автоматический струнно-клавишный музыкальный инструмент. Первая пианола была сконструирована в 1887 году. В начале ХХ века пианолы были чрезвычайно популярны, однако впоследствии, с появлением граммофона, вышли из употребления.

³⁸ Корниш д’Ор (фр. «золотой карниз»), или Карниз Эстерель — одна из самых красивых горных дорог Средиземноморья, которая словно лента опоясывает побережье в районе Теуль-сюр-Мер. Эта дорога, будучи образованной из горной породы, имеющей красноватый оттенок, в лучах клонящегося к закату солнца действительно кажется золотой.

Глава 4

³⁹ Жареный цыплёнок по-мэрилендски считается одним из лучших кулинарных рецептов американского штата Мэриленд. Цыплёнка в этом штате так готовят вот уже около двухсот лет. Блюдо представляет собой порционные куски цыплёнка, которые перед жаркой в кукурузном масле обваливают сначала в муке со специями, затем во взбитом яйце и, наконец, в панировочных сухарях. Именно от качества последних главным образом зависит вкус готового блюда.

⁴⁰ Огюст Роден (1840–1917) — знаменитый французский скульптор, признанный одним из создателей современной скульптуры. Творчество его находится на стыке реализма, романтизма, импрессионизма и символизма. Роден достиг виртуозного мастерства в передаче художественными средствами эмоционального состояния своих героев. Наиболее известные его скульптуры — это «Мыслитель», «Граждане Кале» и «Поцелуй».

⁴¹ Сицилия — административная область в Италии. Включает в себя одноименный остров, а также прилегающие к нему острова.

⁴² Венеция — город на севере Италии, на побережье Адриатического моря. Известен прежде всего тем, что историческая часть города расположена на разделённых каналами и соединённых мостами островах. Всего в Венеции насчитывается 118 островов, 176 каналов и более 400 мостов.

⁴³ Довиль (фр. Deauville) — коммуна во Франции, в регионе Нижняя Нормандия. Здесь, на Атлантическом побережье, находится основанный в 1861 году курорт.

⁴⁴ The New York Herald — крупнотиражная газета со штаб-квартирой в Нью-Йорке, издававшаяся с 1835 по 1924 годы. С 1887 года начинается выпуск европейской версии газеты. Имела скорее развлекательную, нежели информативную направленность (собственно, рекордных тиражей газета достигала именно благодаря своей сенсационности). В 1924 году её приобрело конкурирующее издание The New York Tribune, сформировав новую газету The New York Herald Tribune. По всей видимости, именно её читают и обсуждают летом 1925 года герои романа.

45 В действительности отель с таким названием (Fairmont Le Montreux Palace) с 1906 года существует в соседнем с Веве городе Монтрё.

46 Веве (фр. Vevey) — город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Расположен на берегу Женевского озера, между Лозанной и Монтрё. Является одним из основных центров Швейцарской Ривьеры.

47 Речь идёт о т. н. Рифской войне, которая представляла собой колониальную войну Испании, а с 1925 года и Франции против берберского эмирата Риф, который был создан в результате восстания в Северном Марокко. Основным событием этой войны стала битва при Анвале, в которой рифские войска нанесли испанцам тяжёлое поражение, однако в конечном итоге, после совместного наступления испанских и французских войск, война завершилась ликвидацией эмирата Риф.

48 Имеется в виду Первая Мировая война (1914–1918).

49 Йельский университет (Yale University) — один из наиболее известных университетов США. Находится в одном из старейших городов Новой Англии Нью-Хейвене. Основан в 1701 году. Вместе с Гарвардским и Принстонским университетами составляет т. н. «Большую тройку».

50 Карри — индийская смесь пряностей, основными компонентами которой являются лист карри (Мурреи Кенига) и корень куркумы, а также кориандр и красный кайенский перец. Порошок карри используют для приготовления соусов, которые подают к рису, овощам, мясу и птице.

⁵¹ Белое вино, в отличие от красного, обычно подают охлаждённым.

⁵² Херес (исп. Jerez, фр. Xérès) — креплёное вино, производимое на юге Испании (в Андалусии) из белого винограда.

Глава 5

⁵³ Ла-Тюрби — возникшая ещё во времена римлян горная деревня на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Именно отсюда, с высоты 500 метров, открывается классический вид на Монако.

⁵⁴ Гомон (фр. Gaumont) — французская кинокомпания, основанная в 1895 году. Одноимённая киностудия занимается кинопродукцией с 1910-х годов. В частности, здесь снимался знаменитый фильм «Пятый элемент» (1997).

⁵⁵ Амарант (щирица) — широко распространённый род однолетних травянистых растений. Некоторые его виды являются сорняками, другие же используются как декоративные или даже употребляются в пищу. В частности, среди горных племён Индии амарант был популярен как зерновая и овощная культура.

⁵⁶ Мимоза — кустарник семейства бобовых, отличающийся красивыми цветами. Произрастает преимущественно в Южной Америке и в Австралии.

⁵⁷ Пробковый дуб — вечнозелёное дерево, происходящее из юго-западной части Европы и из Северной Африки. Древесина пробкового дуба имеет промышленное значение.

⁵⁸ Карликовая сосна, имеющая высоту не более 3 м и такую же ширину, используется как декоративная культура.

⁵⁹ Софит (итал. soffito — потолок) — металлическая конструкция для подвешивания осветительных приборов над сценой, поднимаемая и опускаемая вручную или с помощью электропривода. Нередко софитом также называют любой употребляемый в театре или при киносъёмке источник света.

⁶⁰ Кокни (англ. сockney) — один из самых известных типов лондонского просторечия. Само название «кокни» в действительности является пренебрежительно-насмешливым прозвищем принадлежащих к средним и низшим слоям общества уроженцев Лондона. Для диалекта кокни характерны целый ряд особенностей произношения, неправильность речи и рифмованный сленг.

⁶¹ «Фэймэс» (FamousPlayersFilmCompany) — специализировавшаяся на производстве фильмов компания, основанная Адольфом Цукором в 1912 году. Четыре года спустя произошло её слияние с Lasky Feature Play Company, в результате чего онаполучила название Famous Players-Lasky. Вновь созданная компания, как и занимавшаяся распространением снятых ею картин Paramount Pictures, быстро добилась успеха. Фактически единственным её конкурентом была компания First National.

⁶² «Фёрст Нэшнл» (FirstNational) — ныне не существующая американская кинокомпания, основанная в 1917 году компанией Paramount Pictures. В 1928 году стала дочерней компанией Warner Bros., а в 1960 году прекратила существование.

⁶³ Констанс Толмадж (1898–1973) — американская комедийная актриса. Начала сниматься в 1914 году, последовав примеру старшей сестры — знаменитой в начале 20-х годов актрисы Нормы Толмадж.

⁶⁴ Юпитер — мощный осветительный прибор, применяемый при киносъёмке (по названию немецкой фирмы, впервые освоившей производство таких приборов).

⁶⁵ Лос-Анджелес — город в США на юге штата Калифорния, на берегу Тихого океана. По численности населения занимает в США второе место (после Нью-Йорка). Является одним из крупнейших мировых центров индустрии развлечений. Именно здесь находится знаменитый Голливуд.

Глава 6

⁶⁶ Розовое вино на Лазурном Берегу производится в огромном количестве и в жаркое время года пьётся как вода, часто со льдом. Оно хорошо сочетается с местной кухней, особенно с морепродуктами.

⁶⁷ Смоковница (инжир, фига, смоква, винная ягода) — дерево, распространённое во всех районах Средиземноморья. Предположительно является древнейшим из культурных растений. Пищевую ценность представляют его плоды — винные ягоды. Их употребляют в свежем, сушёном и консервированном виде. Выращивается смоковница, в частности, на Кавказе, в Крыму и в Карпатах.

⁶⁸ Сиена, или Сьена (итал. Siena) — город в итальянском регионе Тоскана, административный центр одноимённой провинции, один из крупнейших туристических центров Италии.

⁶⁹ 5 футов = примерно 1 м 52,5 см

⁷⁰ 700 футов = примерно 213,5 м

⁷¹ Мегафон — переносное устройство для усиления звука, использующее рупор и для удобства оснащённое рукояткой. Его изобретателями были Томас Эдисон и Вернер фон Сименс.

72 Тореадор — главный участник испанского боя быков. Свой плащ (капоте) он не надевает, а держит в руках.

73 Фитофтора (фитофтороз) и мучнистая роса — заболевания растений, вызываемые низшими грибами-паразитами.

⁷⁴ «Мой друг Пьеро» (фр.)

75 Настала ночь, луна бледна,

А я совсем, совсем одна!

Мой милый друг, мой друг Пьеро!

Возьми гусиное перо

И напиши мне пару слов

О том, как греет нас любовь!

Задуло ветром мне свечу,

В окошко я твоё стучу.

Ты ради бога мне открой —

И буду я всегда с тобой! (фр.)

⁷⁶ отель-пансион (фр.) Отель-пансион — заведение преимущественно частного характера, предоставляющее жильцам не только комнаты для проживания, но и трёхразовое питание, а также дополнительные услуги, такие как стирка и уборка.

Глава 7

77 Музыкальная (поющая) пила — музыкальный инструмент, впервые появившийся в ХІХ веке в США. Используется как в качестве ударного, так и смычкового инструмента. Тембр её звучания напоминает чистый, нежный женский голос. С 20-х годов ХХ века музыкальная пила использовалась многими эпатажными музыкантами.

⁷⁸ «Вдова Клико» — легендарный бренд французского шампанского, основанный в 1772 году и получивший известность благодаря возглавившей семейный бизнес двадцатисемилетней вдове Николь Барбе Клико.

79 Инквизиция — это общее название ряда учреждений Римско-католической церкви, созданных для борьбы с инакомыслием. Известна своей неумолимостью, жестокими пытками и казнями, в частности, сожжением «еретиков» и «ведьм». Зародившись в конце ХІІ века, была окончательно уничтожена Реформацией (XVI–XVIIв.в.)

80 Фрэнсис Элиза Бёрнетт (1849–1924) — английская писательница, создавшая ряд книг для детей. Наиболее известным из её произведений является роман «Маленький лорд Фаунтлерой».

81 Речь идёт об имевшем место в 1918–1921 годах иностранном военном вмешательстве в Советскую Россию. Всего в интервенции принимали участие четырнадцать стран, но наиболее активно боролись против пришедших к власти большевиков Франция и Великобритания.

82 Рифская республика — государство, созданное после победы при Анвале в 1921 году восставшими против марокканского султана и европейских колонизаторов жителями Эр-Рифа.

⁸³ Мирт — вечнозелёное древесное растение с белыми пушистыми цветками, содержащими эфирное масло. Миртовая ветвь считается символом тишины, мира и наслаждения.

84 Леринские острова (фр. Iles de Lérins) — мини-архипелаг в Средиземном море, у Лазурного Берега. Административно относится к муниципалитету Канны. Состоит из двух обитаемых (Сент-Маргерит и Сент-Оноре) и нескольких необитаемых островов и скал. На острове Сент-Маргерит, в служившей тюрьмой крепости Форт-Рояль, некоторое время содержался «человек в железной маске» — таинственный узник времён Людовика XIV.

85 День независимости в США празднуется 4 июля. Согласно традиции, в этот день американцы, устраивая семейные праздники, украшают своё жильё красными, синими и белыми (т. е. цвета американского флага) шарами и лентами.

86 Изотта (ит. Isotta Fraschini) — марка легковых автомобилей, выпускавшаяся в Италии с 1901 по 1949 годы.

Глава 9

87 Клаксон — это устройство для подачи транспортными средствами звуковых сигналов, а также сам такой сигнал. Фирма Klaxon Signals Ltd начала выпускать такие устройства в 1908 году.

⁸⁸ Экс-ле-Бен (фр. Aix-les-Bains) — коммуна во Франции, расположенная в департаменте Савойя и регионе Рона — Альпы. Известный курорт с минеральными водами.

89 Люкс — одна из наиболее дорогостоящих разновидностей отельных номеров. Кроме спальни и ванной, предусматривает наличие гостиной, а иногда и детской.

90 «Измученные пеньем соловья» (англ. «Plagued by the Nightingale») — вышедший в 1931 году роман много лет прожившей в Европе американской писательницы Кэй Бойл (1903–1993).

91 Бром — химический элемент, представляющий собой красно-бурого цвета, с неприятным едким запахом жидкость. Сам по себе бром очень ядовит, однако так называемый «аптечный бром» (т. е. водные растворы бромида калия или натрия) имеют успокоительное, а также снотворное действие и применяются при расстройствах нервной системы.

92 Калибр — это диаметр канала ствола огнестрельного оружия. Является одной из основных величин, определяющих его мощность. Так называемый сорок пятый калибр (11,43 мм) является «национальным» калибром США. Начиная с 1985 года он более не используется в армии, однако по-прежнему широко распространён в гражданском обороте.

93 Здесь имеет место ошибка, поводом к которой, по-видимому, послужил тот общеизвестный факт, что сам Пушкин был убит на дуэли. Скорее всего, речь идёт об описанной в романе М.Ю.Лермонтова «Герой нашего времени» дуэли между Печориным и Грушницким, которая и в самом деле происходила на вершине отвесной скалы.

94 Бренди — крепкий алкогольный напиток, получаемый в результате дистилляции виноградного вина.

Глава 11

95 Театр «Одеон» в Париже (фр. Théatre de l’Odéon) — один из шести французских национальных театров. Расположен на левом берегу реки Сены, рядом с Люксембургским садом, близ станции метро Одеон. Был открыт королевой Марией-Антуанеттой в 1782 году. Является своего рода культурным центром французской столицы.

96 Жуан-ле-Пен (фр. Juan les Pins) — небольшой город и курорт с минеральными водами на юго-востоке Франции, в Приморских Альпах, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Расположен у залива Гольф-Жуан, между мысом Антиб и мысом Круазет.

97 Метки в гольфе используются для обозначения границ т. н. стартовой площадки, то есть места, с которого начинают проводить по лункам мяч.

98 Поднятие одним из секундантов платка означает команду противникам стрелять.

99 По всей вероятности, Мистер Маккиско имеет в виду Первую мировую войну (1914–1918).

¹⁰⁰ Прошу прощения, господа. Я хотел бы получить причитающееся мне вознаграждение. Исключительно за медицинские услуги, разумеется. Месье Барбан не может его мне выдать, так как у него имеется лишь одна тысячефранковая купюра, а другой господин позабыл свой кошелёк дома. (фр.)

101 Сколько? (фр.)

Глава 12

102 «Вуазен» (фр. Les Voisins) — элитный парижский ресторан, существующий с 60-х годов ХІХ века.

103 Т. н. фабра (нем. Farbe — краска) — это изготовлявшаяся на основе воска косметическая мазь для окрашивания усов и придания им формы. Мода носить нафабренные усы пошла на спад в начала ХХ века.

104 Вест-Пойнт (Военная академия Соединённых Штатов Америки) — основанное в 1802 году высшее федеральное военное учебное заведение армии США.

105 Гарсон (фр. garçon — мальчик) — распространённое во Франции название официанта или посыльного.

106 Пажеский корпус (фр. Corps des Pages) — привилегированное военное учебное заведение в Париже.

107 coup de grâce - смертельный удар, прекращающий страдания и нанесённый из милосердия; решающий удар (фр.) Совершенно очевидно, что в данном контексте это выражение употреблено в ироническом значении.

108 Джон Тайлер (1790–1862) — десятый президент США (1841–1845).

109 Фрэнко-Эмэрикен Филмз (англ. Franco-American Films) — французская киностудия.

110 Улица Святых Ангелов, 341 (фр.)

111 Неразлучники — это разновидность попугаев, особенность которых состоит в том, что выбрав себе партнера, эта птица остаётся с ним на всю жизнь. Часто двух неразлучников — самца и самку — можно видеть сидящими тесно прижавшись друг к другу. Именно поэтому они и получили такое название.

112 3 ярда = примерно 2 м 76 см.

113 Аллигатор — разновидность крокодила. Отличается от обычных крокодилов формой морды и строением зубов.

114 Эрме (фр. Hermès) — французский дом моды, основанный в 1837 году как мастерская по изготовлению экипировки для верховой езды. Позже ассортимент Эрме, кроме изделий из кожи, стал включать в себя парфюмерию, готовую одежду и различного рода аксессуары.

115 Зимородок — птица размером немного крупнее воробья. Оперение имеет сверху голубовато-зелёное, снизу — ржаво-рыжее. Распространена главным образом в Евразии, на северо-западе Африки и в Новой Зеландии.

116 Ясенец («неопалимая купина») — растение семейства рутовых. Цветки имеет белые, розовые, красноватые или сиреневые, но всегда с тёмно-пурпурными жилками.

117 Имеются в виду особенности североамериканского рельефа. Если город Чикаго расположен у озера Мичиган (то есть в низине), то почти через всю восточную часть штата Калифорния проходит горная система Сьерра-Невада. При этом переход от низменностей в районе Чикаго до гор Калифорнии происходит постепенно.

118 Камергер — придворный чин высокого ранга. Нередко являясь секретарями и доверенными лицами монархов, камергеры фактически принимали активное участие не только в их частной жизни, но и в принятии важных государственных решений.

Глава 13

119 Траверс — элемент фортификационного сооружения в виде поперечного вала. Траверсы располагаются обычно на протяжённых прямолинейных участках местности.

120 Перископ — оптический прибор для наблюдений из укрытия. Широко применяется в военном деле.

121 Бруствер (нем. Brustwehr) — насыпь в фортификационном сооружении, предназначенная для защиты от пуль и снарядов, для укрытия от наблюдения противника, а также для удобства стрельбы. Чаще всего такую насыпь делают из земли.

122 Бомон-Амель — деревня на севере Франции, где 1 июля 1916 года произошло одно из самых кровопролитных сражений Первой мировой войны, в котором был почти полностью уничтожен только что прибывший из Канады Ньюфаундлендский полк.

123 Бой за высоту Типваль состоялся 26–28 сентября 1916 года и являлся частью грандиозной битвы на Сомме. К тяжёлым потерям в этом сражении привело то, что, несмотря на применение весьма мощных видов оружия, участвовавшие в бою солдаты практически никак не были защищены. В битве за Типваль принимал участие и известный писатель Джон Толкин.

124 Имеетсяв виду наступление немецких частей в районе расположенного на р. Сомма г. Амьена в марте-апреле 1918 года. После тяжёлых боёв, в ходе которых каждая из сторон потеряла более чем 200 000 солдат, наступление было остановлено.

125 1 дюйм = 2,54 см

126 Война за независимость Турции (1919–1923) — национально-освободительная война возглавленных Мустафой Кемалем турок против интервенции Англии, Италии, Франции, Греции и Армении, а также за установление республики. Война началась с оккупации греческой армией города Смирны (Измир) и закончилась подписанием Лозаннского мирного договора.

127 В 1912 году в Марокко по Фесскому договору был установлен французский протекторат. Однако непрекращающаяся борьба населения за независимость страны в 1921 году привела к созданию Рифской республики. Имевшая целью сломить сопротивление рифов война (1920–1926) в период между двумя мировыми войнами была одной из самых жестоких и кровопролитных. Именно в ней европейцы впервые применили против мятежного «нецивилизованного» народа химическое оружие.

128 Битва на Марне — крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5-12 сентября 1914 года на р. Марне (на севере Франции) в ходе Первой мировой войны, закончившееся поражением немецкой армии.

129 По всей вероятности, речь идёт о кронпринце Рудольфе (1858–1889), сыне императора Австрии Франца Иосифа І и его супруги Елизаветы Баварской, а также о его невесте принцессе Стефании, дочери короля Бельгии Леопольда ІІ. 30 января 1889 года в Майерлинге выступавший, в отличие от своего отца, против военного союза Австрии с Германией кронпринц был убит, как гласит одна из версий, агентами немецкой разведки.

130 Валанс (фр. Valence) — город и коммуна во Франции, на левом берегу р. Роны.

131 Унтер-ден-Линден (нем. Unter den Linden — «под липами») — один из главных и наиболее известных бульваров Берлина, получивший своё название благодаря украшающим его липам.

132 Ратуша (нем. Rathaus) — орган городского управления и здание, где он заседает. Во Франции ратуши начали появляться в конце эпохи феодализма, когда городская власть начала переходить в руки бюргеров (буржуа).

133 Дерби — знаменитые скаковые и беговые испытания лошадей на ипподроме. Организованы впервые в Англии в 1778 году лордом Дерби (отсюда и название). Крупнейшие из соревнований на приз Дерби проводят в Великобритании, в США, а также в России.

134 Улисс Симпсон Грант (1822–1885) — американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США. В 1869–1877 г.г. являлся президентом США. В апреле 1865 года после ряда упорных сражений Грант при Аппоматтоксе принудил предводителя южан генерала Ли сдаться и таким образом положил конец войне. Личность Гранта неоднозначна: военные историки отмечают, что «секретом» его успехов являлось полное нежелание считаться с человеческими потерями.

135 Сражений при Питерсберге в ходе Гражданской войны в США на самом деле было три. Первое состоялось 9 июня 1864 года и успеха армии северян не принесло — как, впрочем, и второе, имевшее место 15 июня. После этого началась длившаяся до апреля 1865 года осада Питерсберга. Третье сражение, в результате которого южане во главе с генералом Ли вынуждены были сдать противнику Питерсберг и являвшийся «ключом» к главнейшим железнодорожным и иным путям Конфедерации Ричмонд, состоялась 2 апреля. Одержавшим победу командующим северян был генерал Грант.

136 Жюль Габриэль Верн (1828–1905) — французский географ и писатель, классик приключенческой литературы, один из основоположников жанра научной фантастики. К числу наиболее известных его произведений относится цикл «Необыкновенные путешествия», включающий такие романы, как «Дети капитана Гранта», «Вокруг света за 80 дней» и «Пятнадцатилетний капитан».

137 Льюис Кэрролл (настоящее имя Чарльз Лютвидж Доджсон) (1832–1898) — английский писатель и математик. Наиболее известные его произведения — «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье».

138 Сказочную повесть «Ундина» (1811) о любви русалки к рыцарю создал немецкий писатель эпохи романтизма Фридрих де ля Мотт Фуке (1777–1843).

139 Кегли — известная с древнейших времён спортивная игра, цель которой состоит в том, чтобы сбить как можно меньшим количеством пускаемых руками шаров как можно большее количество фигурок — кеглей. Именно от этой игры произошёл современный боулинг.

140 marraine (фр.) — «крёстная», женщина, шефствующая над фронтовиком

141 Вюртемберг (нем. Württemberg) — историческая область на юго-западе Германии, часть региона Швабия. С 1952 года является частью федеральной земли Баден-Вюртемберг.

142 Вестфалия (нем. Westfalen) — историческая область на северо-западе Германии. В настоящее время входит в состав федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия.

143 Дэйвид Герберт Лоренс (1885–1930) — один изключевых английских писателей начала ХХ века. Является автором психологических романов, в которых призывал своих современников отказаться от характерного для ХІХ века рационализма и вернуться к естественности и спонтанности жизни. Некоторые книги Дэйвида Лоренса долгое время были запрещены по причине их непристойности.

144 Фугасная мина представляет собой одну из разновидностей фугасных боеприпасов. Фугас (фр. fougasse, от лат. fugare — обратить в бегство) — это заряд взрывчатого вещества, закладываемый в земле или под водой на небольшой глубине и взрываемый внезапно с целью нанесения урона противнику либо задержания его продвижения.

145 Огайо — штат на востоке Среднего Запада США. Столицей штата и его крупнейшим городом является Колумбус. Штат занимает в США десятое место по плотности населения.

146 Мемориальныйпарк Ньюфаундленд в Бомон-Амель представляет собой занимающий территорию в 300 000 м2 мемориальный комплекс, посвящённый памяти прибывшего из Канады и почти целиком погибшего во время безуспешной атаки 1 июля 1916 года, в первый день битвы на Сомме, Ньюфаундлендского полка.

¹⁴⁷ Амьен (фр. Amiens) — город на севере Франции, на реке Сомме. Главный город исторической области Пикардия.

¹⁴⁸ Гильза — имеющая форму трубки оболочка оружейного патрона или артиллерийского выстрела.

¹⁴⁹ Приклад — конструктивный элемент стрелкового оружия, предназначенный для повышения его устойчивости и удобства в использовании. В прошлом приклады делались обычно из древесины, в настоящее время их изготовляют из металла или пластика.

¹⁵⁰ Теннесси — штат на востоке США, один из т. н. штатов Юго-Восточного Центра.

¹⁵¹ Ноксвилл — один из крупнейших городов штата Теннесси.

¹⁵² Гар-дю-Норд, или Северный вокзал (фр. Gare du Nord) в Париже является самым крупным и самым посещаемым вокзалом Европы. Открыт в 1846 году.

¹⁵³ Лондон-Ватерлоо — один из главных железнодорожных вокзалов Лондона. Открыт в 1848 году.

¹⁵⁴ Амьенский собор является крупнейшим готическим собором Франции. С 1981 года входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

¹⁵⁵ «Ну так вот!» (фр.)

¹⁵⁶ Аркада (фр. arcade) — ряд одинаковых по форме и размеру арок, опирающихся на столбы (устои). Арки применялись в строительстве ещё древними римлянами.

¹⁵⁷ «Бананами сегодня не торгуем!» (англ.) — юмористического содержания песня, которую исполнял Луи Прим (1910–1978), итало-американский певец, известный джазовый музыкант, композитор и поэт-песенник.

¹⁵⁸ Манчестер — девятый по величине город Великобритании.

¹⁵⁹ Итон (Итонский колледж) — частная британскакя школа для мальчиков, основанная в 1440 году королём Генрихом VI.

¹⁶⁰ В битве на Сомме участвовали бойцы самых разных национальностей.

¹⁶¹ Мортаделла — варёная колбаса из Болоньи (Италия).

¹⁶² Бель-паэзе (ит. bel paese — «прекрасная страна») — итальянский мягкий сыр из коровьего молока, созданный в 1906 году Эджидио Гальбани. В отличие от большинства французских сыров, бель-паэзе обладает нежным маслянистым вкусом. Жирность его составляет 48–50 %.

¹⁶³ Божоле-нуво — сорт молодого французского вина, вырабатываемого из винограда сорта гаме в исторической области Франции Божоле (Бургундия).

Глава 14

¹⁶⁴ Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств, зачастую называемая «Международная выставка декоративного искусства и художественной промышленности», состоялась в Париже в период с апреля по октябрь 1925 года. На ней были представлены работы из области современного декоративного искусства, архитектуры и дизайна многих стран мира, в том числе и СССР.

¹⁶⁵ «Король Георг» (фр.)

¹⁶⁶ Сюрен (фр. Suresnes) — коммуна во Франции и ближайший пригород Парижа. Расстояние от цента французской столицы до Сюрена составляет 9,3 км.

¹⁶⁷ Виски (англ. whisky или whiskey) — крепкий ароматный алкогольный напиток, изготовляемый из различных видов зерна (ячмень, рожь, пшеница) с использованием процессов брожения и перегонки, а также длительного выдерживания в дубовых бочках. Традиционно виски производится в Шотландии и Ирландии.

¹⁶⁸ Джин — крепкий алкогольный напиток. Изготавливается путём перегонки зернового спирта с добавлением пряностей (можжевеловая ягода, кориандр, миндаль и др.)

¹⁶⁹ Мюнхен — третий по величине (после Берлина и Гамбурга) город Германии. Является столицей Баварии.

¹⁷⁰ Лимфатические железы — это неправильное название лимфатических узлов, которые, являясь частью лимфатической системы человека и позвоночных животных, играют важную роль в обмене веществ, а также в очищении клеток и тканей организма. Высказывание Эйба о том, что функционировать они начинают в восемнадцатилетнем возрасте, а тем более о ключевой роли при этом шампанского, ничего общего с медицинской наукой не имеет. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что воспалительные процессы в детском возрасте нередко сопровождаются увеличением лимфатических узлов.

¹⁷¹ Бродвей — самая длинная (более 50 км) улица Нью-Йорка. Она тянется через весь Манхэттен, Бронкс и далее на север через небольшие городки до столицы штата Нью-Йорк г. Олбани. Это самая старая из крупных улиц города. На Бродвей выходит знаменитый Театральный квартал, поэтому само название этой улицы стало синонимом американского театра. На Бродвее располагается знаменитый театр Метрополитен-опера. Также эта улица является местом наиболее престижных вернисажей.

Глава 15

¹⁷² В начале ХХ века почти во всех штатах США действовали законы, рассматривавшие аборт как уголовное преступление. Именно поэтому и сложилась нашедшая своё отражение в художественной литературе практика, в соответствии с которой американки выезжали делать аборты в соседнюю Мексику. В США аборты были легализированы на федеральном уровне в 1973 году.

Глава 16

¹⁷³ улица Святых Отцов (фр.)

¹⁷⁴ Лейк-Форест (англ. Lake Forest) — город в американском штате Иллинойс.

¹⁷⁵ улица Гинемер (фр.)

¹⁷⁶ Люксембургский сад (фр. Jardin du Luxembourg) — дворцово-парковый ансамбль в центре Парижа, известная достопримечательность города. Основан в 1612 году.

¹⁷⁷ Джорджия — штат на юго-востоке США.

¹⁷⁸ Сленг — это набор слов или их значений, употребляемых внутри тех или иных групп людей, в частности возрастных и профессиональных. К числу особенностей сленга следует отнести эмоциональность (слово выражает презрительное либо, наоборот, восторженное отношение к тому или иному явлению), образность, а также стремление обособить «свой» язык от общей литературной нормы и его этой норме противопоставить. Американскому сленгу присуще обилие колких, обидных, надменных выражений, а также большое количество синонимов, обозначающих понятия, связанные с такими темами, как деньги, употребление спиртного и отношения между полами. Главными способами образования новых слов в американском сленге являются словосложение, аффиксация и сокращение.

¹⁷⁹ Дункан Файф (1768–1854) — один из наиболее успешных в ХІХ веке американских мебельщиков. Родившись в Шотландии, Файф в юношеском возрасте эмигрировал в Америку и учился мастерству краснодеревщика в г. Олбани, штат Нью-Йорк. Затем, переехав в г. Нью-Йорк и открыв там собственный магазин, он стал одним из наиболее состоятельных людей города. Мебель Файфа отличалась элегантными пропорциями и изящными деталями. Особенно популярными были его большие претенциозные изделия для гостиных.

¹⁸⁰ Эдипов комплекс — термин из области психологии, обозначающий неосознанное противоречивое отношение детей раннего возраста к своим родителям. Знаменитый Зигмунд Фрейд назвал этот комплекс по имени древнегреческого царя Эдипа, который, как гласит легенда, сам того не зная, волею обстоятельств убил своего отца и заключил брак со своей матерью. Считается, что у мальчиков Эдипов комплекс проявляется в исключительной привязанности к матери (при этом ребёнок ревнует её к отцу), а у девочек, наоборот, в её отвержении (что сочетается со стремлением быть «не хуже неё») и особой любви к отцу.

¹⁸¹ Инцест — это запрещённая законодательством ряда стран половая связь между близкими кровными родственниками.

¹⁸² Хартфорд (англ. Hartford) — город на северо-востоке США, столица штата Коннектикут.

¹⁸³ «Лютеция» (фр. Lutetia) — один из самых престижных отелей Парижа. Построен в 1910 году.

Глава 17

¹⁸⁴ Улица Месье (фр.) Месье (ист.) — титул старшего из братьев французского короля.

¹⁸⁵ Кардинал де Рец, он же Жан-Франсуа Поль де Гонди (1613–1679) — архиепископ Парижский, выдающийся деятель Фронды (Фронда — ряд антиправительственных смут во Франции в 1648–1653 г. г.), автор знаменитых мемуаров.

¹⁸⁶ Гашиш (перс. «хашеша» — сено, сухая трава) — психотропный продукт из конопли. Хранение и продажа его запрещены законодательством ряда стран. Выражение «овсянка с гашишем» обозначает нечто в высшей степени несуразное, соединение несочетаемых элементов.

¹⁸⁷ Луиза Мэй Олкотт (1832–1888) — американская писательница, прославившаяся изданным в 1868 году романом «Маленькие женщины» («Little Women»).

¹⁸⁸ Софи де Сегюр, она же Софья Фёдоровна Растопчина (1799–1874) — французская детская писательница русского происхождения. В ХІХ-ХХ в.в. её сочинения, известнейшим их которых был вышедший в 1858 году роман «Сонины проказы» («Les Malheurs de Sophie»), пользовались немалой популярностью. По-видимому, общей чертой «стиля» Луизы Олкотт и Софи де Сегюр Розмари считает то, что обе эти писательницы, творя главным образом для детей, создавали, по её мнению, далёкие от действительности образы.

¹⁸⁹ «Франкенштейн, или Современный Прометей» — вышедший в 1818 году эпистолярный готический роман английской писательницы Мэри Шелли (1797–1851). Герой романа Виктор Франкенштейн, научившись оживлять безжизненную материю, создаёт безымянного монстра, который, будучи ненавидимым людьми за уродство, вскоре начинает преследовать своего создателя. Именно с этим чудовищем, нередко по ошибке именуемым Франкенштейном, Фицджеральд сравнивает странный дом, в котором доводится побывать Дику и Розмари.

¹⁹⁰ 4 фута = около 1 м 20 см

¹⁹¹ Пушечный металл представляет собой сплав красной меди с оловом и небольшим количеством цинка.

¹⁹² Манекен (фр. mannequin) — изделие, имитирующее форму тела человека. Чаще всего манекены используются при проектировании и пошиве одежды.

¹⁹³ Кобра — традиционное название некоторых ядовитых змей. Обладают способностью в случае опасности раздвигать грудные рёбра, образуя подобие капюшона.

¹⁹⁴ Антураж (фр. entourage, от entourer — окружать) — окружение, среда, окружающая обстановка. Обычно используется как понятие в искусстве (напр., в литературе, кино, дизайне).

¹⁹⁵ Бистро (фр. bistro, bistrot) — небольшой ресторан-кафе, где подаются простые блюда. По одной из версий, французское слово bistro произошло от русского «быстро» (якобы во время оккупации Парижа 1814 года русские казаки требовали от французских официантов, чтобы их обслуживали «быстро»). Однако по другой, более достоверной, версии, «bistrot» происходит от французских диалектных слов, обозначающих алкогольные напитки или владельца питейного заведения.

¹⁹⁶ Площадь Согласия (фр. Place de la Concorde) — центральная площадь Парижа, выдающийся памятник градостроительства эпохи классицизма. Своё нынешнее название получила в знак примирения сословий по окончании революционного террора в 1795 году.

Глава 18

¹⁹⁷ Одиссея — зд. путешествие. Как известно, в основе сюжета приписываемой древнегреческому поэту Гомеру поэмы «Одиссея» лежит именно путешествие главного героя (его возвращение по окончании Троянской войны на родину).

¹⁹⁸ Шах — титул монарха в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока.

¹⁹⁹ Радиатор — устройство, отводящее тепло от жидкости, находящейся в системе охлаждения автомобильного двигателя. Обычно радиаторы изготавливаются из меди или из алюминия.

²⁰⁰ Тегеран — столица Ирана, один из крупнейших городов Азии.

²⁰¹ Горностаевый мех относится к числу редких мехов, являющихся атрибутами роскоши и власти. В частности, он издавна употреблялся для подбивки мантий королей, князей, герцогов и других владетельных лиц.

²⁰² «Риц» — фешенебельный отель, который швейцарский предприниматель Сезар Риц открыл в 1898 году в Париже. Успех этого начинания позволил ему позднее открыть одноимённые отели в Лондоне и других крупных городах. В числе живших в парижском отеле «Риц» знаменитостей — Чарли Чаплин, Марлен Дитрих, Марсель Пруст, Коко Шанель и принцесса Диана.

²⁰³ Джон Джозеф Першинг (1860–1948) — генерал американской армии. Единственный, кто при жизни получил высшее персональное воинское звание в армии США — Генерал армий Соединённых Штатов. Завершив учёбу в академии Вест-Пойнт, начал карьеру с так называемых индейских войн (операции против апачей и сиу). В 1898 году, во время испано-американской войны, участвовал в сражениях на Кубе, в 1901 году — в подавлении Боксёрского восстания в Китае; в 1905 году получил должность военного атташе в Токио, в дальнейшем служил на Балканах и на Филиппинах. Во время Мексиканской революции (1916–1917) участвовал в американской карательной экспедиции. Во время Первой мировой войны был назначен главнокомандующим всеми американскими войсками в Европе. В 1930-х годах вышли его мемуары.

²⁰⁴ Рубен Люциус Голдберг (1883–1970) — американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер и изобретатель. Более всего известен серией карикатур, в которой фигурирует так называемая «машина Руба Голдберга» — чрезвычайно громоздкое и сложное устройство, выполняющее очень простые функции (например, передвижение ложки с едой от тарелки ко рту человека).

²⁰⁵ Продовольственный рынок (фр. Halles) — главный продуктовый рынок Парижа.

²⁰⁶ Ньюарк — крупнейший город американского штата Нью-Джерси.

²⁰⁷ Сен-Сюльпис (фр. Saint-Sulpice) — церковь, находящаяся в 6-м округе Парижа, между Люксембургским садом и бульваром Сен-Жермен. Названа в честь св. Сюльписа — архиепископа, жившего в VII веке.

²⁰⁸ Елисейские поля (фр. les Champs-Elysées) — центральная улица Парижа, простирающаяся от площади Согласия до Триумфальной арки. Имеет длину 1915 м и ширину 71 м. Название «Елисейские поля» происходит от Элизиума — в древнегреческой мифологии подобия рая, где на берегу реки Океан по окончании бренной жизни пребывают в вечном блаженстве любимые богами герои.

Глава 19

²⁰⁹ Сен-Лазар (фр. Gare Saint-Lazare) — один из шести крупных вокзалов Парижа. После Северного вокзала (Гар-дю-Норд) занимает второе место по пропускной способности в Европе.

²¹⁰ Хрустальный дворец (англ. Crystal Palace) — величественное сооружение из чугуна и стекла, построенное под руководством Джозефа Пакстона в лондонском Гайд-Парке ко Всемирной выставке 1851 года. Выставочный зал дворца вмещал до 14 000 посетителей. По окончании выставки дворец был разобран и перенесён в лондонское предместье Сиднем-Хилл. 30 ноября 1936 года Хрустальный дворец был полностью уничтожен пожаром, однако положенное в основу этого сооружения революционное по своей сути архитектурное решение дало начало новому стилю. В 1852 году подобное здание было построено в Нью-Йорке. В той или иной степени повторяющие идею Хрустального дворца сооружения были возведены также в Париже (Гран Пале Шарля Жиро, построенный ко Всемирной выставке 1900 года), Мюнхене, Милане, Вене, Мадриде и других городах.

²¹¹ 1 квадратный дюйм = около 6,5 см²

²¹² Сент-Женевьев-де-Буа (фр. cimetière communal de Sainte-Geneviève-des-Bois) — русское кладбище, находящееся в одноимённом французском городе (улица Лео-Лагранж) парижского региона. Кладбище является преимущественно православным. Своим появлением оно обязано Русскому старческому дому, основанному в этом городе в 1927 году княгиней В.К.Мещерской. Именно тогда здесь стали регулярно хоронить пансионеров Русского дома и других русских парижан. Среди похороненных на этом кладбище знаменитостей — Иван Бунин, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Рудольф Нуреев и другие.

²¹³ Сергей Павлович Дягилев (1872–1929) — русский театральный и художественный деятель, один из основоположников группы «Мир искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева», с огромным успехом выступавшей в 1911–1929 г. г. во многих странах Европы.

²¹⁴ Зальцбург (нем. Salzburg) — город в западной Австрии, столица федеральной земли Зальцбург. Четвёртый по величине город Австрии. Снискал славу одного из главных мировых центров музыкального искусства.

²¹⁵ Ты видел револьвер? Он был такой маленький, симпатичный — просто игрушка! (фр.)

²¹⁶ Однако стреляет он не понарошку! Видал его рубашку? Столько крови… Честное слово, можно подумать, что мы на войне! (фр.)

Глава 20

²¹⁷ Т. е. выходец из южных штатов США. (Коллис Клэй родом из штата Джорджия).

²¹⁸ Гран-Гиньоль (фр. Grand Guignol) — парижский театр ужасов. Был открыт в 1897 году. Театр обязан своим названием одному из персонажей французского кукольного театра (Гиньоль — подобие русского Петрушки). В более широком значении «гиньоль» — это пьеса с изображением преступлений, пыток и т. д.

²¹⁹ Милан, второй по величине город Италии, вполне заслуженно называют городом музыки. Именно здесь находится театр Ла Скала — мировой центр оперной и балетной культуры, а также Консерватория им. Джузеппе Верди.

²²⁰ Т. е. из тех, чья юность пришлась на годы после Первой мировой войны.

²²¹ Т. е. выходцами из южных штатов (см. прим. 217). Считается, что между жителями американского Севера и Юга существуют обусловленные памятью о Гражданской войне, а также неоднородностью жизненных условий различия в менталитете, которые могут усложнять общение.

²²² Нью-Хейвен — город в американском штате Коннектикут, на берегу пролива Лонг-Айленд. Именно здесь находится основанный в 1701 году Йельский университет.

²²³ Всемирно известный город Нью-Йорк является крупнейшим в Соединённых Штатах. Расположен на берегу Атлантического океана в юго-восточной части штата Нью-Йорк.

²²⁴ Чикаго — третий по численности населения (после Нью-Йорка и Лос-Анджелеса) город США. Расположен в штате Иллинойс.

²²⁵ «Череп и кости» (англ. Scull & Bones) — старейшее тайное общество студентов Йельского университета. Основано в 1832-33 г.г. Считается, что членами этого общества становятся лишь выходцы из самых богатых и влиятельных американских семей. Некоторые из состоявших в нём студентов впоследствии сделали блестящую карьеру. Среди них — не только успешные предприниматели, учёные и министры, но и несколько президентов США.

²²⁶ Американский клуб в Париже был основан в 1903 году и является одним из старейших во Франции американских недипломатических учреждений.

²²⁷ Брентано — американская сеть книжных магазинов. Первый из них был открыт в Нью-Йорке в 1853 году.

²²⁸ Буффало — город в северо-западной части штата Нью-Йорк, второй по населению город штата (после Нью-Йорка).

²²⁹ Фес — четвёртый по величине город Марокко, крупнейший в северной Африке центр исламской культуры и образования.

²³⁰ Цюрих — город на северо-востоке Швейцарии, столица немецкоязычного кантона Цюрих и административный центр одноимённого округа. Является крупнейшим городом страны. Расположен на берегу Цюрихского озера.

²³¹ Балтимор — город на востоке США, крупнейший населённый пункт штата Мэриленд.

²³² Калифорния — штат США, расположенный на западе страны, на берегу Тихого океана. Является крупнейшим по численности населения штатом. Главные его города — Сакраменто, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сан-Диего и Сан-Хосе.

²³³ Пенсне — разновидность очков. Заушных дужек не имеют, закрепляются на носу с помощью зажимающей переносицу пружины. Вышли из моды после Второй Мировой войны.

²³⁴ Parexcellence (фр.) — зд. лучший из лучших, несравненный, наивысшего качества.

²³⁵ Пасси (фр. Passy) — район Парижа на правом берегу р. Сены, прилегающий к Булонскому лесу.

²³⁶ Мюэт (фр. Muette) — площадь в западной части Парижа, в месте пересечения бульваров Лан и Сюше с улицей Виктора Гюго.

²³⁷ Ньютон Бут Таркингтон (1869–1946) — американский писатель, произведения которого были весьма популярны в США в первой половине ХХ века. К числу наиболее известных его книг принадлежат «Джентльмен из Индианы», «Великолепные Эмберсоны», а также посвящённая периоду превращения главного героя из подростка в юношу трилогия о Пенроде («Пенрод», «Пенрод и Сэм», «Семнадцать»). Отличительной чертой творчества Таркингтона является развлекательная направленность и односторонний, сугубо «жизнерадостный» подход к действительности.

²³⁸ 1000 рубашек (фр.)

²³⁹ «Канцелярские принадлежности» (фр.)

²⁴⁰ «Кондитерская» (фр.)

²⁴¹ «Распродажа» (фр.)

²⁴² «Рекламное агентство» (фр.)

²⁴³ «Завтрак на рассвете» (фр.) В действительности эта комедия вышла в 1927 году.

²⁴⁴ «Церковное облачение» (фр.)

²⁴⁵ «Регистрация умерших» (фр.)

²⁴⁶ «Похоронное бюро» (фр.)

²⁴⁷ Денди (англ. dandy) — мужчина, с особой тщательностью следящий за эстетикой своего внешнего вида и поведения, а также за изысканностью речи. Является социально-культурным типом ХІХ века.

²⁴⁸ Речь идёт о знаменитом итальянском религиозном деятеле, реформаторе церкви и христианском святом (мученике), лидере республиканского движения во Флоренции Джироламо Савонароле (1452–1498). Будучи ярым проповедником аскетизма, Савонарола снискал не только необычайную популярность, но и ненависть аристократии. В конце концов учение его было объявлено лживым, а сам проповедник был приговорён к смертной казни. Впоследствии был посмертно оправдан, и в 1845 году в Ферраре (регион Эмилия-Романья), где он родился и провёл значительную часть жизни, ему был поставлен памятник. По всей вероятности, проводимая автором романа аналогия между этим человеком и Диком Дайвером основана на том, что оба они сталкиваются с непримиримым противоречием между изначальной простотой и свойственной человеку тягой к роскоши: Савонарола в своих проповедях призывал к аскетизму, а оказавшийся во власти своего чувства к Розмари Дик всё больше начинает ощущать, как ему претит та роскошь, которой окружила его Николь. Что же касается храма, перед которым, как можно предположить, Савонарола регулярно произносил свои обличительные речи, то им, скорее всего, является находящийся в Ферраре, на площади, ныне именуемой Тренто и Триеста, собор св. Георгия (построен в 1135 году).

Глава 21

²⁴⁹ Томас Алоизий Дорган (1877–1929) — американский карикатурист, подписывавший свои работы «ТЭД» и потому известный также как Тэд Дорган. Более всего известен серией карикатур «Indoor Spots» («Комнатные виды спорта»), а также целым рядом введённых им в американский английский сленговых выражений.

²⁵⁰ Сан-Антонио — город в США, на юге штата Техас. Является центром промышленности и туризма.

²⁵¹ Неизвестно, в самом ли деле повстречавшийся Дику на улице подозрительный тип является участником Первой мировой войны, однако скорее всего он имеет в виду не восемьдесят четвёртую, а знаменитую, принимавшую активное участие в боях на территории Франции восемьдесят вторую воздушно-десантную дивизию армии США.

²⁵² По-видимому, странный торговец прессой хочет сказать «Санди Таймс». Он путает слова Sunday — воскресенье и sunny — солнечный. SundayTimes — воскресная широкоформатная газета, издаваемая с 1822 года в Великобритании.

²⁵³ Сходни — передвижные мостки для перехода с судна на берег.

²⁵⁴ Синдром Чейна-Стокса (периодическое дыхание) — явление, при котором поверхностные и редкие дыхательные движения постепенно учащаются и углубляются, а затем, достигнув максимума, вновь становятся реже и слабее, после чего наступает пауза. Впервые описан в работе медиков Джона Чейна и Уильяма Стокса (начало ХІХ века). Является нормой у детей младшего возраста, а также у взрослых во время сна. Может быть признаком атеросклероза сосудов головного мозга, сердечной недостаточности и других заболеваний.

²⁵⁵ Булонский лес (фр. le bois de Boulogne), занимающий площадь 846 га, находится в 16-м округе Парижа. Возник из остатков древнего дубового леса Руврэ, первое упоминание о котором относится к 717 году.

²⁵⁶ Отард — французский коньяк, производство которого было начато бароном Жаном-Батистом Отардом в 1795 году. В зависимости от разновидности этот напиток может иметь ванильный, фруктовый или пряный привкус.

²⁵⁷ Сент-Джеймс — одна из наиболее известных разновидностей так называемого «земледельческого» рома. Производится из сахарного тростника на Мартинике (остров в Карибском море, колонизация которого французами началась ещё в 1635 году и который с 1946 года имеет статус заморского департамента Франции).

²⁵⁸ «Мари Бризар» — ликёр, производимый путём смешивания дистиллята зелёного аниса с дистиллятами плодов и трав. Автором рецепта является жившая в XVIII веке в Бордо (Франция) целительница Мари Бризар (ликёр был задуман ею как лечебное средство). В настоящее время существует около 40 вариантов этого напитка (апельсиновый, мандариновый, земляничный, кофейный и др.)

²⁵⁹ Пунш «Оранжад» — алкогольный коктейль с апельсиновым соком.

²⁶⁰ «Фернет-Бранка» — итальянский крепкий горький ликёр, производимый в Милане с 1845 года. В состав его входит множество трав: алоэ, ревень, ромашка, шафран и др.

²⁶¹ «Ляфон-Роше» — сорт французских сухих красных вин. Первое упоминание о поместье (шато) Ляфон-Роше, где они производятся, относится к 1650 году.

²⁶² Арманьяк — разновидность бренди из французской провинции Гасконь.

²⁶³ Лувр (фр. Musée de Louvre) — один из крупнейших и самый популярный художественный музей мира. Расположен в центре Парижа, на правом берегу Сены, на улице Риволи.

²⁶⁴ Франсуа Буше (1703–1770) — французский живописец, один из известнейших представителей художественной культуры рококо (Рококо (от фр. rocaille — декоративная ракушка) — стиль в искусстве, главным образом в дизайне интерьеров, возникший во Франции в І пол. XVIII в. как развитие стиля барокко (см. ниже). В Лувре находятся картины Буше «Купание Дианы», «Диана после купания», «Завтрак», «Похищение Европы» и др.

²⁶⁵ Фуке (фр. Fouquet) — пивной бар-ресторан, открытый в Париже Луи Фуке в 1899 году. Расположен на Елисейских полях. Предлагает широкий выбор пива и традиционную французскую кухню.

²⁶⁶ Вермут — креплёное вино, ароматизированное пряными растениями.

Глава 22

²⁶⁷ Войдите! (фр.)

²⁶⁸ с доктором (фр.)

²⁶⁹ улица Риволи (фр.) Это одна из крупнейших улиц Парижа. Являясь продолжением Елисейских полей на восток от площади Согласия, она простирается вдоль набережной Сены на три километра. Южную сторону улицы образуют Лувр и сад Тюильри, а северную — огромное множество лавок и магазинов.

²⁷⁰ Портсигар — изготовленный из металла или кожи плоский футляр для ношения сигар, сигарет или папирос. Первые портсигары появились в Европе в XVII веке. В начале ХХ века их носили в карманах все представители высшего сословия. Выход портсигаров из моды был связан с началом выпуска сигарет в картонных коробках.

²⁷¹ Монмартр (фр. Montmartre) — 130-метровый холм в северной части Парижа. В конце ХІХ века снискал славу центра парижской богемы. В частности, здесь жили и творили Аполлинер, Ренуар, Пикассо, Модильяни и др.

²⁷² Копенгаген — столица и крупнейший город Дании.

²⁷³ Эврё (фр. Evreux) — город во Франции, в 96 км к западу от Парижа.

²⁷⁴ Строительство собораНотр-Дам в Эврё (Верхняя Нормандия) было начато в ХІ веке, однако свой нынешний облик он принял только в 1973 году. С 1862 года собор является национальным историческим памятником.

²⁷⁵ Барокко (ит. barocco — причудливый, странный, склонный к излишествам) — художественный и архитектурный стиль, а также направление в европейском искусстве XVII–XVIII в.в., центром которого была Италия. Возник как альтернатива классицизму и рационализму. Как резонно замечает Эйб Норт, в его производимых под воздействием винных паров искусствоведческих изысканиях барокко и в самом деле почти «ни при чём»: собор в Эврё сочетает в себе элементы романского стиля, готики и ренессанса, церковь Сен-Жермен является памятником поздней («пламенеющей») готики, и только церковь Сен-Сюльпис, будучи окончательно достроенной лишь в ХІХ веке, действительно воплотила в себе черты позднего барокко.

²⁷⁶ Сен-Жермен-л'Осеруа (фр. l’église Saint-Germain-l’Auxerrois) — церковь в центре Парижа, на Луврской площади. Строительство её было начато в ХІІ веке, а последние реставрационные работы производились в 1838 году.

²⁷⁷ слуга в гостинице (фр.)

²⁷⁸ Немая клавиатура — аппарат для беззвучной тренировки пальцев пианиста. Изобретена А.К.Верджилем (США, патент в 1892 году). В настоящее время не используется.

²⁷⁹ Фернан Леже (1881–1955) — французский художник-экспрессионист, один из основоположников кубизма, член компартии Франции.

²⁸⁰ Речь идёт о женщинах из общества AmericanGoldStarMothers (Общество матерей погибших «Золотая звезда»), которое представляет собой объединение американских матерей, чьи сыновья и дочери погибли на службе в вооружённых силах США. Будучи основанной как организация матерей американцев, погибших в Первой мировой войне, данная организация существует и поныне. Происхождение её названия связано с американским обычаем вывешивать в окнах домов, где проживают семьи военнослужащих, особые флаги: количество синих звёзд на них соответствует количеству живых членов семьи, пребывающих на военной службе, а количество золотых — количеству погибших. Специально созданная для членов этой организации белая форма тоже украшена золотыми звёздами. В действительности создание этой организации датируется 1928 годом.

Глава 23

²⁸¹ Бульвар Капуцинов (более правильное название — Бульвар Капуцинок, фр. Boulevard des Capucines) — бульвар во 2-м округе Парижа. Назван так потому, что некогда здесь находился женский монастырь капуцинок.

²⁸² «Либерти» — журнал, еженедельно издававшийся в Нью-Йорке в 1924–1951 г.г.

²⁸³ Шербур (фр. Cherbourg) — портовый город на северо-западе Франции, в департаменте Манш (регион Нормандия), на берегу пролива Ла-Манш.

²⁸⁴ Виски с содовой — американский коктейль, состоящий из содовой воды (вода с лимонной кислотой и содой), виски и кубиков льда.

²⁸⁵ Мартини (итальянский вермут) — креплёное ароматизированное виноградное вино, производимое в Италии. Названо по фамилии одного из основателей винокуренного завода в Турине — Алессандро Мартини.

²⁸⁶ Терьер — порода собак, предназначенная для охоты на норных животных и борьбы с грызунами. Также терьеров содержат в декоративных целях.

²⁸⁷ О том, чтобы допустить чернокожего в бар отеля «Риц», не могло быть и речи. В США расовая сегрегация была законодательно отменена только в 1964 году. В 1935-36 г. г. в зоопарках Базеля и Турина были ликвидированы последние клетки с неграми.

²⁸⁸ улица Камбон (фр.) Именно на этой улице, располагающейся в центре города, между тремя самыми знаменитыми парижскими площадями — Согласия, Вандомской и Мадлен, находится знаменитый отель «Риц».

Глава 24

²⁸⁹ Комиссариат — отделение полиции. Появление во Франции полиции в её современном понимании («Сюрте») датируется 1810 годом.

²⁹⁰ «Крильон» (фр. Crillon) — один из наиболее известных парижских отелей. Расположен в центре, на площади Согласия. Здание отеля, первоначально задуманное как дворец, создал в XVIII веке знаменитый архитектор Жак-Анж Габриэль. В 1909 году дворец был переоборудован в отель. «Крильон» по праву считается частицей культурного наследия Франции.

²⁹¹ Являющаяся продолжением Елисейских полей улица Риволи была проложена в 1806 году по приказу Наполеона и названа в честь победы императора над австрийской армией в битве при Риволи (на севере Италии). Возведённые вдоль улицы аркады являются напоминанием о любви Наполеона к итальянской архитектуре.

²⁹² Леонардо да Винчи (1452–1519) — великий итальянский художник, один из крупнейших представителей искусства т. н. Высокого Возрождения. Созданные им Мадонны (картины, изображающие Деву Марию с младенцем Иисусом) считаются воплощением не только внешней красоты, но и духовного совершенства.

²⁹³ Мозаика (современное название — пазл) — игра, появившаяся в Англии в 1761 году.

²⁹⁴ Беверли-Хилз — город в США, на западе округа Лос-Анджелес, штат Калифорния.

²⁹⁵ т. е. представителям Республиканской партии. Республиканская партия наряду с Демократической является одной из двух основных политических партий США. В своё время выступала за запрет рабства (в отличие от неё, Демократическая партия считала рабство основой экономического процветания Южных штатов и поэтому вступала за его сохранение).

²⁹⁶ Т. н. «пограничные штаты» (Мэриленд, Делавэр, Кентукки и Миссури) перед началом Гражданской войны (1861 г.) вошли в состав Конфедеративных Штатов Америки — государственного образования, в котором рабство чернокожих было объявлено нормой. По всей вероятности, чернокожие в этих штатах традиционно считали представителей республиканской партии (см. прим. 295) защитниками своих прав.

²⁹⁷ Монпарнас (фр. Montparnasse) — район на юге Парижа, на левом берегу р. Сены. В нач. ХХ века Монпарнас стал центром творческой интеллигенции. Здесь жили Гийом Аполлинер, Сальвадор Дали, Фернан Леже, Амадио Модильяни, Пабло Пикассо, Жан-Поль Сартр, Эрнест Хемингуэй, Марк Шагал и другие знаменитости. Были здесь и политические эмигранты — Ленин, Троцкий, Петлюра.

²⁹⁸ Алиби — наличие объективных обстоятельств, свидетельствующих о непричастности лица к преступлению ввиду его нахождения в момент совершения этого преступления в ином месте.

²⁹⁹ Латинский квартал — традиционный студенческий квартал в 5-м и 6-м округах Парижа, на левом берегу Сены, вокруг университета Сорбонна. Квартал этот получил название «латинского» потому, что в эпоху Средневековья на его улицах всегда можно было услышать студенческую латынь.

³⁰⁰ Версаль (фр. Versailles) — город во Франции, расположенный к юго-западу от Парижа. Является респектабельным пригородом столицы. Среди главных достопримечательностей — Версальский дворец, а также дворцы Большой и Малый Трианон.

³⁰¹ Французская колониальная империя (1534–1980) включала в себя территории в Северной и Южной Америке, в Вест-Индии, в Северной, Западной и Экваториальной Африке, в Юго-Восточной Азии и др.

³⁰² Достоверных сведений о существовании в Париже отеля с таким названием не имеется. Шамбор (фр. Château de Chambord) — это получивший всемирную известность замок, построенный в 1519–1547 г. г. неподалёку от французской столицы королём Франциском I. Считается, что в создании проекта этого замка участвовал сам Леонардо да Винчи, который, однако, скончался за несколько месяцев до начала строительства. Отели с названием «Шамбор» имеются в Брюсселе и Нью-Йорке.

³⁰³ «Маджестик» (фр. Majestiс) — парижский отель, расположенный на проспекте Клиши, в нескольких шагах от Елисейских Полей. Это один из т. н. «гранд-отелей» французской столицы. Будучи традиционно рассчитанным на состоятельных клиентов, предлагает обслуживание по высшему классу. Был открыт в 1908 году. В настоящее время имеет название Peninsula Paris.

³⁰⁴ Георг III (1738–1820) — король Великобритании. Правление его ознаменовалось отделением от британской короны американских колоний и образованием США.

³⁰⁵ Навряд ли скончавшийся в 1820 году Георг III мог что-либо сказать о появившемся на свет два года спустя Гранте.

Глава 25

³⁰⁶ «Благодарю вас, мадам!» (фр.)

³⁰⁷ Роско Арбакл (1887–1933) — американский актёр немого кино, комик, режиссёр и сценарист. Работал с Чарли Чаплином и другими знаменитостями. Был одним из самых высокооплачиваемых актёров в Голливуде. Связанный с его именем скандал разразился в сентябре 1921 года, когда он, устроив вечеринку, в числе прочих пригласил к себе начинающую двадцатишестилетнюю актрису Вирджинию Рапп. В результате неумеренного употребления спиртного и без того не отличавшаяся хорошим здоровьем мисс Рапп пришла в невменяемое состояние, а два спустя скончалась в клинике. Среди гостей Арбакла нашлись люди, заявившие, что он нанёс ей телесные повреждения, на основе чего ему было предъявлено обвинение в изнасиловании и убийстве. Лишь пережив целых три унизительных судебных процесса Арбаклу в конце концов всё же удалось вернуть себе доброе имя.

³⁰⁸ Практически начиная с отмены рабства чернокожие служили в армии Соединённых Штатов, однако в годы сегрегации их положение там коренным образом отличалось от положения белых. В частности, беря в расчёт их «необразованность» и якобы неспособность испытывать патриотические чувства, американское военное командование избегало отправлять их туда, где велись военные действия (например, в годы Первой мировой войны), предпочитая использовать «негров» на разного рода вспомогательных работах.

³⁰⁹ День смеха празднуют во всей Западной Европе и США. По одной из версий, его отмечали ещё в Древнем Риме.

³¹⁰ Домино — маскарадный костюм в виде длинного плаща с рукавами и капюшоном.

Примечания к части 2

Глава 1

³¹¹ Гориция (ит. Gorizia) — город и коммуна в Италии, на границе со Словенией, административный центр одноимённой провинции. Во время Первой мировой войны этот город оказался в центре нескольких сражений при Изонцо. В 1916 году сильно повреждённая в боях Гориция была занята итальянскими войсками.

³¹² Битва на Сомме (река на севере Франции), в которой армии Британской империи и Французской республики сражались с армией Германской империи, длилась с 1 июля по 18 ноября 1916 года. Она была крупнейшей в ходе Первой мировой войны и одной из самых кровопролитных в истории человечества. Впервые в мире на Сомме были применены танки. В следующем, 1917, году, хотя о наступлении обессиленных германских войск не могло быть и речи, на Западном фронте продолжалась позиционная война. На Сомме объединённая англо-французская армия вела подготовку к новой военной операции.

³¹³ Битв на Эне (река в северо-восточной части Франции) в ходе Первой мировой войны было три: в 1914, 1917 и 1918 г. г. Первая битва (13–15 сентября 1914 года) закончилась крайним истощением сил обеих сторон и обозначила переход к позиционным боевым действиям. В романе, однако, речь идёт, по всей вероятности, о второй битве. Она проходила с 16 по 20 апреля 1917 года и получила название «наступление Нивеля». Битва эта была колоссальной ошибкой французской армии, потерявшей за пять дней 21 тыс. солдат (потери германской армии были значительно меньше). Итогом битвы стал вспыхнувший во французской армии мятеж и смещение генерала Нивеля с поста. Что касается третьей битвы на Эне, то она длилась с 27 мая по 6 июня 1918 года. В ней участвовали вновь прибывшие на Западный фронт американские войска. Закончилась она тем, что ввиду ожесточённого сопротивления союзников германским войскам был дан приказ остановиться на р. Марне. За этим последовало второе Марнское сражение (первое состоялось в 1914 году), в котором союзники одержали победу.

³¹⁴ Кантон (фр. canton) — территориальная единица (субъект федерации) в Швейцарии.

³¹⁵ Женева — город на юго-западе Швейцарии. Столица одноимённого франкоязычного кантона и административный центр одноимённой коммуны.

³¹⁶ Берн — город федерального значения, фактическая столица Швейцарии. Столица немецкоязычного кантона Берн и административный центр округа Берн-Миттельланд.

³¹⁷ Коммивояжер — разъездной торговый агент фирмы, предлагающий возможным покупателям товары по образцам и каталогам.

³¹⁸ Боденское озеро (устаревшее название — озеро Констанц) находится в предгорьях Альп на границе Германии, Швейцарии и Австрии. Через него протекает р. Рейн.

³¹⁹ Невшательское озеро находится на западе Швейцарии. Большая его часть расположена во франкоязычном кантоне Невшатель.

³²⁰ В августе 1914 года, когда германские войска вторглись на территорию Бельгии, в Швейцарии для защиты от возможной внешней агрессии были мобилизованы 220 000 человек. Однако уже в сентябре они (в основном выходцы из крестьянских семей) были распущены по домам.

³²¹ Скорее всего, изображение французов на упомянутых в романе плакатах связано с тем, что возникшая с началом Первой мировой войны угроза национальному единству Швейцарии во многом определялась симпатией немецкоязычных кантонов к Германии, а франкоязычных — к Франции. Тем не менее в годы войны Швейцарии удалось сохранить и единство, и нейтралитет.

³²² Соединённые Штаты Америки вступили в Первую мировую войну 6 апреля 1917 года. До этого они сохраняли нейтралитет. Американские войска принимали участие в боях на Западном и Итальянском фронтах.

³²³ По Конституции 1869 года Швейцария является номинально конфедерацией, а фактически — федеральной демократической республикой. В ней действует двухпалатный парламент.

³²⁴ Коннектикут — штат на северо-востоке США, входящий в регион Новая Англия. Столица — г. Хартфорд. Коннектикут был в числе первых тринадцати штатов, объявивших свою независимость от Великобритании.

³²⁵ Стипендия Родса (англ. Rhodes Scholarship) — международная стипендия для обучения в Оксфордском университете. Учреждена в 1902 году Сесилем Родсом для студентов из Британии, США и Германии. В настоящее время претендовать на эту стипендию могут студенты из целого ряда стран. Фонд им. Родса не только оплачивает обучение, но и предоставляет студентам средства на проживание.

³²⁶ Оксфордский университет (англ. Oxford University) — британский университет в г. Оксфорд (Англия). Один из старейших университетов в мире. Хотя точная дата его основания неизвестна, есть сведения, что обучение в Оксфорде велось уже в 1096 году. В настоящее время Оксфорд является не только одним из ведущих университетов мира, но и крупнейшим научно-исследовательским центром.

³²⁷ Университет Джона Хопкинса (англ. Johns Hopkins University) — частный исследовательский университет, основанный Джоном Хопкинсом в г. Балтимор, штат Мэриленд, США. Джон Хопкинс (1795–1873) — американский предприниматель и филантроп.

³²⁸ Зигмунд Фрейд (1856–1939) — знаменитый австрийский психиатр, основатель психоанализа, оказавшего значительное влияние на психологию, медицину, социологию, антропологию, литературу и искусство ХХ века. Взгляды Фрейда для его времени были новаторскими, а потому вызывали широкий резонанс и критику. Интерес к его теориям не угасает и поныне. В годы Первой мировой войны Фрейд, находясь в полуразрушенной Вене и страдая от депрессии, тем не менее создал целый ряд работ.

³²⁹ Вена — федеральная столица Австрии. Главные её достопримечательности — Венская опера (одна из известнейших в мире), Собор Святого Стефана, Шёнбрунн (летняя резиденция австрийских императоров), дворцовый комплекс Белведер и Хофбург (летняя резиденция Габсбургов).

³³⁰ Даменштифф Штрассе — улица в Вене.

³³¹ Дунай — вторая по протяжённости (после Волги) река Европы. Протекает по территории Германии, Австрии, Словакии, Венгрии, Болгарии, Украины и целого ряда других государств.

³³² То есть американского посольства в Вене.

³³³ Уильям Теккерей (1811–1863) — английский писатель, мастер реалистического романа. Сказка «Кольцо и роза» (англ. «The Rose and the Ring») была создана им в 1855 году. Произведение это имеет сатирическую направленность. (Цитата в тексте по переводу Р. Померанцевой.)

³³⁴ В США праздник чечётки (степа) отмечают 25 мая. Это день рождения первого исполнителя степа Билла Робинсона. Степ возник в ХІХ веке и считается танцем чернокожих.

³³⁵ Дик хочет сказать, что он стал бы студентом Йельского университета. Элайху Йель (1649–1721) — британский предприниматель, губернатор Британской Ост-Индской компании, ставший спонсором Энциклопедической (некоторое время также именовавшейся Коллегиальной) школы штата Коннектикут, которая в 1718 году в его честь была названа Йельским колледжем. Этот колледж стал основой Йельского университета. Также «Элайху» — это название основанного в 1903 году тайного общества студентов Йельского университета.

³³⁶ Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832) — немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель, философ и естествоиспытатель. Был главным идеологом течения «Буря и натиск», а также одним из основоположников т. н. Веймарского классицизма. Отношение современников к Гёте порой бывало неоднозначным, однако не вызывает сомнений тот факт, что в своих произведениях, которые по праву вошли в сокровищницу мировой литературы, этот человек воплотил лучшие черты своей личности.

³³⁷ Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психиатр, основоположник аналитической психологии. Как и Гёте, подвергался критике (в частности, имеются сведения о сотрудничестве Юнга с нацистским режимом), однако даже краткое знакомство с его биографией создаёт впечатление некой преемственности, внутренней гармонии и последовательного движения к намеченной цели.

³³⁸ Армадилл (броненосец) — млекопитающее, которое обитает в Южной и Центральной Америке.

³³⁹ Ахиллесова пята — слабое, уязвимое место. Образное выражение, истоки которого следует искать в древнегреческой мифологии. Как гласит легенда, мать новорожденного Ахилла (Ахиллеса), Фетида, желая сделать тело своего сына неуязвимым, окунула его в реку Стикс. При этом пятка, за которую она держала младенца, оказалась единственным местом, которого не коснулись священные воды и которое, следовательно, осталось уязвимым. Через много лет Парис убил Ахилла, попав ему стрелой в эту пятку.

³⁴⁰ Освоение американского Дикого Запада (англ. Wild West), включавшего в себя территорию современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Колорадо, Канзас, Небраска, Оклахома и Техас, охватывает период от начала ХІХ века примерно до 1890 года (когда практически перестал существовать характерный для Дикого Запада жизненный уклад). Процесс освоения новых земель сопровождался бурным развитием скотоводства, а также вооружёнными стычками с индейцами.

³⁴¹ Бар-сюр-Об (фр. Bar-sur-Aube) — город и коммуна во Франции, в регионе Шампань — Арденны, примерно в 190 км на восток от Парижа.

³⁴² В карьере генерала Гранта был период, когда он ушёл с военной службы и, поселившись в Сент-Луисе, стал фермером, а затем переселился в Галену (штат Иллинойс) к отцу, который занимался кожевенным промыслом. Однако с началом Гражданской войны в Галене был образован волонтёрский отряд, избравший Гранта своим начальником. Так произошло его возвращение к военной службе.

³⁴³ Город Галена расположен на берегу р. Миссисипи и в ХІХ веке был крупным портом. Здесь можно увидеть дом, в котором до начала Гражданской войны проживал генерал Грант.

Глава 2

³⁴⁴ Альбисхорн — одна из вершин (909 м) находящейся в кантоне Цюрих горной цепи Альбис.

³⁴⁵ Как известно, ландшафт Швейцарии не является благоприятным для развития земледелия. Поэтому традиционно главной отраслью сельского хозяйства в этой стране является мясомолочное животноводство.

³⁴⁶ Швейцарские Альпы, относящиеся к западной группе альпийских гор, имеют протяжённость почти 200 км и занимают около 60 % всей территории страны. Самая высокая их точка — пик Монте-Роза (4 634 м).

³⁴⁷ Фуникулёр — (фр. funiculaire, от лат. funiculus — верёвка, канат) — рельсовое транспортное средство с канатной тягой для перевозки людей или грузов на небольшие расстояния в условиях сложного рельефа. Швейцария — родина фуникулёров. Их начали здесь строить в 1870-х г. г. Первый фуникулёр появился в Лозанне в 1877 году.

³⁴⁸ Цюрихский университет (нем. Universität Zürich) — государственный университет в Цюрихе, крупнейший университет Швейцарии. История его берёт начало с 1525 года, однако официальное основание датируется лишь 1833 годом. С этим университетом была связана деятельность Альберта Эйнштейна, Зигмунда Фрейда, Карла Юнга и многих других выдающихся учёных.

³⁴⁹ Традиции швейцарских часовщиков восходят к XVI веку. Когда в 1541 году реформатор церкви Жан Кальвин запретил швейцарцам носить драгоценности, место последних заняли сочетавшие в себе точность и элегантность часы. В 1601 году была создана объединившая сотни мастеров Женевская Гильдия часовщиков. В течение столетий они улучшали, модифицировали и дорабатывали то, что было создано их предшественниками. Поэтому уже в XVII веке швейцарские часы стали лучшими в мире. Неудивительно, что целиком погружённый в научные изыскания Дик Дайвер чувствует сходство своего кропотливого умственного труда с работой часовщиков.

³⁵⁰ Цюрихское озеро (нем. Zürichsee) — озеро, расположенное в Швейцарии, на высоте 409 м над уровнем моря, между кантонами Санкт-Галлен, Швиц и Цюрих.

³⁵¹ Алессандро Калиостро (1743–1795) — известный мистик и авантюрист, в разных странах действовавший под разными именами.

³⁵² Во (фр. Vaud) — франкоязычный кантон на западе Швейцарии. Административный центр — г. Лозанна.

³⁵³ Эмиль Крепелин (1856–1926) — немецкий психиатр. Создал ряд учебников, известен широкой педагогической деятельностью и борьбой с алкоголизмом. Учителями его в годы профессионального становления были Ф. фон Ринекер, В.Вундт и Б.А. фон Гудден. Крепелин учился в Вюрцбургском и Лейпцигском университетах. Связывая воедино художественный вымысел и действительность, автор романа включает будущего знаменитого психиатра в число студентов занимавшегося преподаванием Грегоровиуса Первого.

354 Клиницист — врач, работающий в клинике, но занимающийся, кроме лечения пациентов, также научными наблюдениями и исследованиями.

³⁵⁵ Кренцэгг — гора возле Цюриха (4311 м).

³⁵⁶ Замещением (или вымещением) в психологии называют замену одного действия, потребности или объекта другим, более безопасным. Разновидностью замещения является сублимация. Замещение считается механизмом психологической защиты.

³⁵⁷ Рецидив (в психиатрии) — возврат симптомов психического заболевания, указывающий на возобновление или обострение болезненного процесса. Рецидив может быть как спонтанным, так и обусловленным определёнными внешними или внутренними факторами.

³⁵⁸ Шале (фр. chalet — хижина пастуха) — деревянный сельский домик в Швейцарии. Одной из особенностей его являются сильно выступающие карнизные свесы.

³⁵⁹ Появление первых учреждений для душевнобольных в Европе относится к XIV–XV в. в., однако общеизвестно, что создавались они не для лечения последних, а для их изоляции от общества. Ярким примером этого был открывшийся в Лондоне в конце XV века Бедлам, где умалишённые содержались в цепях. Лишь в 1793 году назначенный главным врачом парижского Бисетра Филипп Пинель впервые в истории снимает с несчастных оковы. И хотя большая часть перепуганного его действиями персонала при этом сбегает, благотворное воздействие на пациентов гуманного обращения сразу же становится очевидным. Началом новой эпохи в психиатрии стало провозглашение директором дома умалишённых в Ханвелле (Великобритания) Дж. Конолли принципа norestraint (т. е. «никаких стеснений»). В 60-70-е годы ХІХ века этот принцип получает распространение в Германии, Нидерландах, а также Швейцарии. В начале 70-х годов ХІХ века шотландский психиатр Б.Тьюк ввёл систему opendoor (открытых дверей), предусматривавшую почти полное отсутствие решёток и замков, а также возможность для пациентов свободно передвигаться по территории клиники. Следует отметить, что в современной психиатрии наметилась тенденция к тому, чтобы в подавляющем большинстве случаев оказывать помощь пациентам амбулаторно.

³⁶⁰ Для эпистолярного жанра характерно придание художественному тексту формы письма, чаще всего адресованного воображаемому персонажу.

³⁶¹ «Длинноногий дядюшка» (англ. «Daddy-Long-Legs») — произведение американской писательницы Джин Вебстер (1876–1916). Представляет собой серию писем, адресованных юной героиней своему таинственному опекуну, который в финале становится её первой любовью.

³⁶² «Притворщица Молли» (англ. «Molly-Make-Believe») — вышедший в 1911 году роман американской писательницы Элинор Холливел Эбботт (1872–1958). Как и «Длинноногий дядюшка», это произведение тоже содержит в себе элементы эпистолярного жанра.

³⁶³ Компьенское перемирие — соглашение о прекращении военных действий, заключённое 11 ноября 1918 года между Атлантой и Германией недалеко от французского города Компьень (Пикардия). Объективной причиной его заключения было безнадёжное состояние германской армии.

³⁶⁴ Мой капитан! (фр.)

³⁶⁵ мне наплевать (фр.)

³⁶⁶ гораздо искушённее в жизни, чем я (фр.)

³⁶⁷ Жанна д'Арк (Орлеанская дева) (1412–1431) — национальная героиня Франции, одна из командующих французскими войсками в Столетней войне. Попав в плен к бургундцам, была передана англичанам, осуждена как еретичка и сожжена на костре. В 1456 году была реабилитирована и в 1920 году причислена католической церковью к лику святых.

³⁶⁸ Мичиган-авеню — простирающаяся с севера на юг длинная улица в Чикаго. Является одной из самых старых и красивых в городе, своего рода символом респектабельности и блеска.

³⁶⁹ Грампластинки с конца ХІХ и почти до конца ХХ века оставались самым популярным носителем музыкальных и других звуковых записей.

³⁷⁰ Знаменитый двенадцатицилиндровый паккард (Twin Six/Twelve) был выпущен в США в мае 1915 года. Это был первый двенадцатицилиндровый автомобиль Америки, отличавшийся небывалыми для своего времени техническими характеристиками. Известен он был и в Советском Союзе. В частности, такой автомобиль был у Сталина.

371 вечно ваша (фр.)

³⁷²Международное движение Красного Креста было основано в 1863 году. Административным центром его является Женева. Одна из главных задач этой организации — медицинская помощь раненым в бою. В годы Первой мировой войны основными видами деятельности Красного Креста стали также защита прав военнопленных и протест против применения химического оружия.

³⁷³ капитан (фр.)

³⁷⁴ Песня, слова из которой цитирует Николь, была создана в 1899 году. Называется она «Stay in Your Own Backyard» («Ты будь в своём саду»). Её исполняли Дик Хаймен и Артур Прайор. Это песня о чернокожем ребёнке, с которым не хотят играть его белые сверстники.

³⁷⁵ Растительный мир горной Швейцарии отличается изобилием ярких дикорастущих цветов. Преобладающими видами являются крокусы, нарциссы, рододендроны и эдельвейсы.

³⁷⁶ Висконсин — штат США, находящийся на севере центральной части страны. Столица — г. Мадисон.

³⁷⁷ Штаб — основной орган управления личным составом воинского формирования в военное время и руководства его обучением и подготовкой в мирное.

Глава 3

³⁷⁸ Лозанна (фр. Lausanne) — город на юго-западе Швейцарии, столица франкоязычного кантона Во и административный центр округа Лозанна.

³⁷⁹ человек во всех отношениях блестящий (фр.)

³⁸⁰ Женевское озеро (фр. Lac de Genève) — самое большое озеро Альп и второе по величине после Балатона озеро Центральной Европы. Расположено на территории Швейцарии и Франции. Северный берег его является курортной зоной. Здесь находится прославленный Байроном Шильонский замок. Озеро идеально подходит для водных видов спорта, в том числе для гребли.

³⁸¹ Гёттингенский университет им. Георга-Августа (нем. Georg-August Universität) — один из университетов Нижней Саксонии (Германия). Основан ганноверским курфюрстом Георгом-Августом (более известным как король Великобритании) в 1734 году.

³⁸² Так называемое «лечение покоем» изобрёл в ХІХ в. известный американский невропатолог Сайлас Вейр Митчелл (1829–1914). Оно применялось при истерии, неврастении и нервном истощении. Заключалось «лечение» в изоляции пациента от общества, постельном режиме и усиленном питании. Нередко запрещалась также любая физическая или умственная деятельность. Для поддержки мышечного тонуса применяли массаж и электротерапию. Критики данного метода отмечают, что главной его целью в действительности было не излечить болезнь, а сломить волю пациента, сделать его полностью зависимым от медперсонала. В частности, именно на это указывает испытавшая на себе «лечение покоем» писательница Вирджиния Вульф.

³⁸³ Шерлок Холмс (англ. Sherlock Holmes) — знаменитый литературный персонаж, созданный английским писателем Артуром Конан Дойлом (1859–1930). Первая повесть о знаменитом детективе («Этюд в багровых тонах») была написана в 1887 году, а последний сборник — «Архив Шерлока Холмса» — вышел в 1927 году. Произведения о поражающем своей проницательностью сыщике по праву считаются классикой детективного жанра.

³⁸⁴ Одной из главных достопримечательностей расположенного неподалёку от Чикаго, на берегу озера Мичиган, города Лейк-Форест является считающийся одним из лучших в штате Иллинойс пляж.

³⁸⁵ Чикагский университет (англ. University of Chicago) — частный исследовательский университет в г. Чикаго, штат Иллинойс, США. Основан в 1890 году.

³⁸⁶ Прерия — североамериканская форма степи. Преобладание в ней травянистых растений (деревья и кустарники здесь являются редкостью) обусловлено засушливыми климатическими условиями. До освоения Северной Америки белыми поселенцами в прериях обитало множество бизонов. Ныне эти огромные территории используются для выращивания пшеницы, кукурузы и других сельскохозяйственных культур.

³⁸⁷ Военные действия на море в годы Первой мировой войны главным образом заключались в блокаде флотами стран Антанты Германии, а также в попытках последней нарушить британское и французское судоходство с помощью подводных лодок и рейдеров. С 1914 по 1918 г. г. между Великобританией (поддерживаемой союзниками) и Германией шла битва за Атлантику.

³⁸⁸ Крейсер — военный корабль, способный выполнять боевые задачи независимо от основного флота.

³⁸⁹ Твид — мягкая на ощупь английская шерстяная ткань с небольшим ворсом. В 1920-е годы упрощённый вариант т. н. норфолкского твидового пиджака (предназначенного для охоты) становится атрибутом досуга.

³⁹⁰ Диагноз: раздвоение личности. Обострение, вступившее в заключительную стадию. Испытываемый пациенткой страх перед мужчинами не является конституциональным; он представляет собой лишь один из симптомов душевного расстройства. Прогноз неизвестен. (фр.)

³⁹¹ безрассудством (фр.)

³⁹² Гранд-отель Du Lac в находящемся недалеко от Лозанны городе Веве был открыт в 1868 году. Отель этот расположен на берегу Женевского озера.

³⁹³ В августе 1792 года, когда во Франции разгорелись революционные события, находившиеся на службе у французского короля Людовика XVI швейцарские гвардейцы мужественно защищали от восставших дворец Тюильри и самого монарха. В 1821 году в городе Люцерн в честь совершённого швейцарцами в Париже подвига был открыт памятник, изображающий поверженного льва.

Глава 4

³⁹⁴ Под социальным выздоровлением (в отличие от т. н. клинического) в психиатрии понимается возобновление адекватной умственной деятельности пациента в том объёме, который необходим для жизни в обществе.

³⁹⁵ Пансион (истор.) — закрытое среднее учебное заведение, где учащиеся обеспечиваются жильём и питанием. Следует отметить, что школы такого типа являлись характерными не только для Западной Европы и США, где они есть и поныне. В России до революции 1917 года тоже имелись пансионы.

³⁹⁶ Гроссмюнстер (нем. Grossmünster) — одна из трёх главных (наряду с Фраумюнстер и церковью святого Петра) церквей Цюриха. Выполнен этот храм в романском стиле. Возводить его начали в 1090 году, однако функционировать церковь начала лишь приблизительно в 1220 году, а датой завершения строительства считается 1492 год.

³⁹⁷ По всей вероятности, имеется в виду мост Мюнстербрюке (нем. Münsterbrücke). Проходя через реку Лиммат, этот мост словно соединяет две стоящие на её противоположных берегах церкви — Гроссмюнстер и Фраумюнстер.

³⁹⁸ Иоганн Каспар Лафатер (1741–1801) — швейцарский писатель, богослов и поэт, основатель криминальной антропологии. Наряду с проповедью христианства одной из главных сфер его интеллектуальной деятельности была физиогномика (что принесло ему невероятную популярность среди современников). Особенностью его мировоззрения было стремление примирить науку и религию. Погиб знаменитый пастор от пули пьяного французского мародёра. По-видимому, говоря, что Лафатер является его предшественником, Франц Грегоровиус имеет в виду то, что работая в клинике и сталкиваясь с необходимостью определять по чертам лица своих пациентов их характер, он опирается на созданное знаменитым пастором учение. Что же касается замечания о том, что Лафатера «ни в одной церкви не похоронили бы», то здесь, скорее всего, следует усматривать намёк на оригинальность и независимость взглядов известного проповедника, на его неутомимую деятельность, а также на его повышенный интерес к науке и всякого рода околонаучным изысканиям.

³⁹⁹ Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) — швейцарский педагог, один из крупнейших педагогов-гуманистов своей эпохи. Разработанная им теория элементарного природосообразного воспитания и обучения продолжает сохранять актуальность и по сей день. Памятник, изображающий ведущего за руку ребёнка Генриха Песталоцци, был открыт в 1899 году и является одной из главных достопримечательностей Цюриха. Называя Песталоцци своим предшественником, Франц хочет подчеркнуть, что психиатру, как и учителю, нередко приходится «образовывать» своих подопечных, готовя их к жизни в обществе.

⁴⁰⁰ Альфред Эшер (1819–1882) — швейцарский политик, промышленник и пионер в области железнодорожного транспорта. Памятник ему был открыт в Цюрихе в 1889 году.

⁴⁰¹ Ульрих Цвингли (1484–1531) — швейцарский реформатор церкви, христианский гуманист и философ. На его мировоззрение повлияли стоики, а также платонизм эпохи Возрождения. Цвингли считал, что Бог — это проявляющее себя всегда и всюду «высшее благо», а человек, несмотря на свою трагическую греховность, является связующим звеном между землёй и небом. Выступал против торговли индульгенциями, безбрачия священников и постов. Погиб в битве при Капелле, где в 1838 году ему и был поставлен памятник. Что касается памятника Цвингли в Цюрихе, то ему после продолжительных споров, связанных с неоднозначностью личности знаменитого реформатора, в 1885 году было отведено место на небольшой площади возле церкви Вассеркирхе.

⁴⁰² Пантеоном у древних греков и римлян назывался храм, посвящённый многим богам. В переносном значении пантеон — это собрание выдающихся личностей.

⁴⁰³ По окончании Первой мировой войны демобилизованные американские военные возвращались на родину, что, впрочем, порождало новые проблемы, прежде всего рост безработицы.

⁴⁰⁴ Интерлакен (нем. Interlaken) — коммуна в Швейцарии, в кантоне Берн. Является центром туризма и известным курортом. После реформации существовавший там монастырь был превращён в больницу для умалишённых.

⁴⁰⁵ Маниакально-депрессивный психоз — тяжёлое психическое расстройство, характеризующееся сменой двух фаз: маниакальной (повышенная возбудимость, стремление к деятельности, необоснованный оптимизм) и депрессивной (угнетённое состояние психики, самообвинение, попытки суицида).

⁴⁰⁶ Необходимость помощи Франции (как и другим западноевропейским странам) со стороны США в восстановлении экономики после Первой мировой войны была продиктована не только понесёнными в результате военных действий тяжёлыми потерями, но и ростом бунтарских настроений среди рабочих, материальное положение которых в связи с наступившим кризисом значительно ухудшилось.

⁴⁰⁷ Раут — торжественный светский приём, званый вечер без танцев (в отличие от бала).

Глава 5

⁴⁰⁸ Очень красивый. (исп.)

⁴⁰⁹ Комо (ит. Como) — город в итальянском регионе Ломбардия, административный центр одноимённой провинции. Расположен в живописной местности, в обрамлении предгорий Альп, у озера Комо.

⁴¹⁰ Франц фон Зуппе (1819–1895) — австрийский композитор и дирижёр. Оперетта в двух актах «Лёгкая кавалерия» была создана им в 1866 году.

⁴¹¹ Спокойной ночи, синьора. (исп.)

⁴¹² Фонограф — прибор для записи и воспроизведения звука. Первый фонограф был изобретён Томасом Эдисоном (1877). Вслед за его моделью не замедлили появиться другие, которые, несмотря на все недостатки конструкции, приобрели в Европе и США огромную популярность. Появление фонографа послужило толчком к развитию звукозаписывающей индустрии.

⁴¹³ Индостан — полуостров на юге Азии. Популярную песню с таким названием создал в 1918 году американский композитор Оливер Уоллес.

⁴¹⁴ Появление этой композиции тоже датируется 1918 годом. Её исполняли дуэтом Гус Вэн (1886–1968) и Джо Шенк (1891–1930).

⁴¹⁵ Песня времён Первой мировой войны. Чарльз Маккаррон и Кэри Морган записали её всё в том же 1918 году.

⁴¹⁶ Эту песню записали в 1917 году исполнительница Олив Клайн (использовавшая также псевдоним Элис Грин) и канадский певец Гарри Макдоноу.

⁴¹⁷ Тоже песня времён Первой мировой войны (записана в 1918 году). Авторами её считаются Генри Кример и Тернер Лейтон. Тема песни — печаль девушки в связи с уходом её любимого чернокожего парня на войну.

⁴¹⁸ Трудотерапию как один из методов социальной реабилитации психически больных людей начали применять ещё в XVIII веке.

⁴¹⁹ «До свиданья, Летти!» — популярный в 1916 году американский мюзикл. Тогда же вышла и пластинка с одноимённым названием. В 1920 и 1929 г. г. на основе мюзикла были созданы два комедийных фильма.

Глава 6

⁴²⁰ Колледж Святой Хильды (англ. St Hilda’s College) до 2008 года являлся единственным женским колледжем Оксфордского университета. Открыт он был Доротеей Бил в 1893 году. В настоящее время в этом колледже учатся студенты обоих полов.

⁴²¹ Появление используемых во время трапезы салфеток из ткани в их более или менее современном виде относится к XVII веку. Кольца, в которые вдевали изящно свёрнутые салфетки, служили для украшения праздничного стола. Знатные и состоятельные семьи приобретали целые наборы таких колец. Их изготавливали из дорогостоящих материалов, например, из серебра, на них выбивали фамильный герб, инициалы членов семьи или же просто орнамент. В настоящее время кольца для салфеток изготавливаются из самых разных материалов, вплоть до атласной ленты.

⁴²² Ах ты боже мой! Принеси, пожалуйста, Дику ещё один стакан пива! (нем.)

⁴²³ Бакенбарды — полоски волос, оставляемые при бритье между висками и ртом. Возникнув в XVIII веке, мода на них прошла лишь в начале XX, когда стали утрачивать былую актуальность также борода и усы.

Глава 7

⁴²⁴ По всей вероятности, речь идёт о туфлях, которые в 1906 году начала производить специализировавшаяся на спортивных товарах компания Spalding. Основой для них послужили белые теннисные туфли 1870-х годов. Новыми элементами, создавшими демократичную всеамериканскую обувь «унисекс», стали низкие наборные каблуки, шнуровка спереди и цветная (обычно чёрная или красная на белом фоне) нашивка в форме седла на союзке.

⁴²⁵ Английский портной Томас Бёрберри основал свою компанию в 1856 году. В 1879 году он изобрёл габардин — прочную водонепроницаемую и одновременно дышащую ткань. В конце ХІХ века мужские, а затем, с 1910 года, и женские пальто из габардина быстро вытеснили пользовавшиеся до этого популярностью макинтоши из тяжёлой прорезиненной ткани. Именно в таком пальто приходит на свидание Николь Уоррен. Следует отметить, что плащ от Бёрберри носил сам премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. В настоящее время эта компания выпускает мужские и женские коллекции, а также одежду для детей и парфюмерию.

⁴²⁶ Типично ирландская внешность — это рыжие волосы, веснушки и голубые глаза. Именно этому описанию в той или иной степени соответствует Дик Дайвер. Интересно отметить, что этот облик традиционно связывают не с «типично мужской несгибаемостью», как считает Николь, а, наоборот, с такими чертами ирландского национального характера, как добродушие, общительность и чувство юмора.

⁴²⁷ Рэгтайм (англ. ragtime— «рваный ритм») — жанр американской музыки, пользовавшийся особой популярностью с 1900 по 1918 г. г. Считается одним из предшественников джаза. После Первой мировой войны рэгтайм вновь входит в моду, но уже как салонный танец. От него произошли другие танцы, в том числе фокстрот. Наиболее известный представитель рэгтайма — Скотт Джоплин (1868–1917).

⁴²⁸ Викторианский стиль в интерьере сформировался во второй половине ХІХ века (в годы правления королевы Виктории). Он символизирует респектабельность и стабильность. Его основные черты — использование ценных пород дерева и дорогостоящего текстиля, наличие традиционного камина, а также сдержанная цветовая гамма.

⁴²⁹ — Добрый вечер, доктор!

— Добрый вечер, месье.

— Хорошая погода.

— Да, просто отличная.

— А вы к нам насовсем?

— Нет, всего лишь с визитом.

— Ах, вот как… Ну, прощайте, доктор! (фр.)

⁴³⁰ Первые две линии электрического трамвая были открыты в Цюрихе в марте 1894 года.

Глава 8

⁴³¹ Отель с таким названием существует с 1906 г. не в Цюрихе, а в Люцерне.

⁴³² Роллс-ройс (англ. Rolls-Royce) — знаменитый британский автомобиль, считающийся символом традиционной английской надёжности и респектабельности. Выпускается с 1904 года.

⁴³³ Знаменитый цюрихский Гроссмюнстер украшают не только изображения святых, но и рельефы вполне приземлённого, порой даже слегка непристойного содержания, вызывающие одновременно смех и ужас. Разумеется, что на «парадном фасаде» храма ничего подобного увидеть нельзя. Местом, где «чудовища» представлены «в ассортименте», можно считать клуатр Гроссмюнстера. (Клуатр — это типичная для романской и готической архитектуры крытая обходная галерея, обрамляющая двор монастыря или церкви).

⁴³⁴ Этиология — медицинский термин, обозначающий причину или совокупность причин, которые приводят к заболеванию.

⁴³⁵ Кобленц (нем. Koblenz) — город на западе Германии, в федеральной земле Рейнланд-Пфальц. История его восходит к временам Юлия Цезаря.

⁴³⁶ Транспортные суда предназначены для перевозки пассажиров и небольших срочных грузов (почта, багаж).

⁴³⁷ Корректура — совокупность исправлений и сам процесс исправления ошибок в тексте будущей книги.

⁴³⁸ Монтрё (фр. Montreux) — город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Расположен на берегу Женевского озера, в центре традиционного винодельческого региона. Благодаря близости Альп отличается мягким климатом, чем и обусловлена его популярность в качестве курорта.

⁴³⁹ В действительности горы с названием Югенхорн не существует. Исследователи творчества Фицджеральда считают, что речь идёт о расположенной неподалёку от Монтрё вершине (1 875 м) с французским названием DentdeJaman (Зуб Жаман).

⁴⁴⁰ Имеется в виду ранее упоминавшееся Женевское озеро. Именно по его побережью проходит маршрут совершённого Диком и в конечном итоге повлиявшего на его судьбу путешествия на фуникулёре.

⁴⁴¹ Как следует полагать, помехой для посещения ими Швейцарии в предыдущие годы стала Первая мировая война.

⁴⁴² Как известно, главные персонажи Артура Конан Дойла — это уже упоминавшийся ранее в романе Шерлок Холмс и его помощник доктор Ватсон. Наблюдая за вновь прибывшими в Швейцарию англичанами, Дик Дайвер усматривает в их манере держаться сходство с поведением созданных фантазией знаменитого писателя сыщиков.

⁴⁴³ Оползень — вызываемое различными причинами геологического характера смещение масс горных пород по склону. Является опасным явлением, приводящим к разрушению построек и гибели людей. Так как Швейцария — страна гор, то оползни там происходят сравнительно часто.

⁴⁴⁴ Речь идёт о прибытии из Великобритании и США на являющееся известным курортом Женевское озеро отдыхающих.

⁴⁴⁵ Бриджи возникли в XVI веке как часть мужского костюма для верховой езды. Тогда их надевали с высокими сапогами. С распространением длинных брюк бриджи сохранили своё значение как элемент спортивной одежды.

⁴⁴⁶ Глион (фр. Glion) — одна из самых живописных деревень Швейцарской Ривьеры. Расположена в пригороде Монтрё, на высоте 700 м над уровнем моря. Отсюда открывается прекрасный вид на Женевское озеро, Шильонский замок и окружающие горные цепи. В 1883 году между Глионом и Монтрё был построен один из старейших в Швейцарии фуникулёров. Именно о нём и идёт речь далее в романе.

⁴⁴⁷ Ла-Тур-де-Пельц (фр. La Tour de Pelz) — город в швейцарском кантоне Во, на Женевском озере, между Монтрё и Веве.

⁴⁴⁸ До изобретения электропривода фуникулёр приводился в действие путём заполнения бака верхнего вагона водой, которая и обеспечивала необходимую для опускания вниз тяжесть.

⁴⁴⁹ Идея создания фуникулёра возникла в 1825 году и была реализована в 1854 году сначала в Италии, а затем в Австрии. Изобретателем описанного в романе фуникулёра с водяным балластом является Никлаус Риггенбех. Интересно отметить, что в настоящее время в США имеется 63 фуникулёра, а в сравнительно небольшой Швейцарии — 62.

⁴⁵⁰ В Италии, где, как и в Швейцарии, рельеф для этого достаточно благоприятен, в конце ХІХ века тоже начали появляться фуникулёры.

⁴⁵¹ Вале (фр. Valais) — двуязычный (французский язык преобладает над немецким) кантон на юго-западе Швейцарии. Административный центр — г. Сьон. Именно в Вале расположен самый высокий в мире фуникулёр.

⁴⁵² В настоящее время являющаяся частью Франции и Швейцарии Савойя в эпоху Средневековья была самостоятельным герцогством, в годы своего расцвета включавшим в себя Ниццу, Геную, Женеву и Пьемонт.

⁴⁵³ Имеется в виду не город Женева, а одноимённый франкоязычный кантон.

⁴⁵⁴ Рона (фр. Rhône) — река в Швейцарии и Франции. Является одной из великих рек Франции. Исток её находится в швейцарском кантоне Вале на Ронском леднике в Лепонтинских Альпах, на высоте 1753 м. Река протекает через Женевское озеро, миновав Лион, проходит через Ронскую низменность и, наконец, впадает в Лионский залив Средиземного моря.

⁴⁵⁵ Женевское озеро расположено в самом центре Западной Европы.

⁴⁵⁶ Курзал — помещение на курорте, предназначенное для отдыха и проведения культурно-развлекательных мероприятий.

⁴⁵⁷ Шильонский замок (фр. Château de Chillon) расположен на Швейцарской Ривьере, возле Женевского озера, в трёх километрах от города Монтрё. Замок представляет собой комплекс из двадцати пяти построенных в разное время элементов. Первое упоминание о нём как резиденции графов Савойских относится к 1160 году, строительство же его, по одной из версий, было начато в ІХ веке.

⁴⁵⁸ Саланьон (фр. île de Salagnon) — скалистый остров на Женевском озере. В 1890 году французский художник Теобальд Шартран, став владельцем острова, построил там виллу, званые вечера на которой привлекали представителей богемы даже из Парижа.

⁴⁵⁹ Цветы рвать воспрещается. (фр.)

⁴⁶⁰ «Дороти Перкинс» — один из наиболее известных сортов плетистой розы. Выведен в 1901 году американцем Чарльзом Перкинсом, который и назвал его в честь своей внучки.

⁴⁶¹ Здравствуйте, доктор! (фр.)

⁴⁶² Ирен (Айрин) Кастл (1893–1969) — известная американская танцовщица и актриса, жена актёра Вернона Кастла. Добившись небывалой популярности, в 1914 году супруги Кастл открыли танцевальную школу и написали книгу «Современные танцы». После того как Вернон во время военной службы погиб, Ирен, несмотря на три последующих замужества, фактически посвятила всю свою оставшуюся жизнь продолжению их общего с ним дела. В 1939 году на экраны вышел фильм «История Вернона и Ирен Кастл». Что касается введённой Ирен Кастл в моду причёски, то последняя представляла собой короткие тёмные волосы, слегка завитые внизу.

⁴⁶³ Ко (фр. Caux) — небольшая, но традиционно пользующаяся популярностью среди туристов деревня, а также гора в швейцарском кантоне Во. Отсюда, с высоты 1000 м, открывается вид на Женевское озеро.

⁴⁶⁴ Усовершенствованный (с резиновыми тормозами) вариант роликов изобрёл во II половине XIX века американец Джеймс Плимптон.

⁴⁶⁵ До конца ХІХ века главным и едва ли не единственным источником благосостояния для жителей деревни Ко было животноводство. Затем, однако, видя, какой огромный интерес вызывает у туристов гора, владельцы отелей в соседних городах, в частности, в Монтрё, начали строить здесь небольшие гостиницы. Со временем в Ко были возведены два крупных отеля: Гранд-отель (1893) и Палас (1902).

⁴⁶⁶ 300 ярдов = около 270 м

Глава 9

⁴⁶⁷ Акустика — это особенности распространения звука в том или ином помещении (акустика зала), а также раздел физики, изучающий звук.

⁴⁶⁸ «Бальзаковским» называют возраст женщины от тридцати до сорока лет. Возникло это выражение после появления романа Оноре де Бальзака «Тридцатилетняя женщина».

⁴⁶⁹ Бархотка, или бархатка — бархатная лента, используемая как нашейное украшение. Вошла в моду в І половине XVIII века во Франции.

⁴⁷⁰ Древние греки именовали пандемониумом место сборища злых духов. Здесь употреблено в ироническом значении.

⁴⁷¹ 40 ярдов = около 36 м

⁴⁷² Галеон — крупное многопалубное парусное судно XVI–XVIII в. в.

⁴⁷³ «Ярмарка тщеславия» (англ. «Vanity Fair») — американский журнал, освещающий вопросы политики, моды и массовой культуры в целом. Начал выходить в 1913 году. В 1935 году был объединён с «Vogue», однако с февраля 1983 года «Vanity Fair» выходит снова.

⁴⁷⁴ Шизоидный тип личности характеризуется внешней замкнутостью в сочетании с богатством внутреннего мира. Именно по этой причине поступки принадлежащих к данному типу людей часто оказываются для окружающих необъяснимыми.

⁴⁷⁵ Джордж Гордон Байрон (1788–1824) — известнейший английский поэт-романтик. Созданный им образ Чайльд-Гарольда стал прототипом множества т. н. байронических (характеризующихся мрачным эгоизмом) героев в литературе ряда европейских стран. «Кумиром» Байрону позволили стать незаурядная внешность, будоражащая воображение загадочность и скандальная личная жизнь.

⁴⁷⁶ «Бедняжка бабочка» (англ. «Poor Buttrefly») — появившаяся в 1916 году популярная песня, созданная Раймондом Хабблом (музыка) и Джоном Голденом (слова) по мотивам оперы Пуччини «Мадам Баттерфляй». Наиболее известными исполнительницами песни были Софи Бернар, Элси Бейкер (псевдоним Эдна Браун), Грейс Кернс (псевдоним Катрин Кларк) и Элизабет Спенсер. Повествует «Бедняжка бабочка» о несчастной любви юной японки к покинувшему её, но обещавшему вернуться американцу.

⁴⁷⁷ Если быть точным, то река Чикаго своими рукавами делит город не на две, а на целых три части: Северную (North Side), Южную (South Side) и Западную (West Side). Они окружают центральную часть города, именуемую «Петля» (The Loop). Восточная граница Чикаго проходит вдоль берега озера Мичиган. В Северной части расположены престижные жилые районы, отели и магазины. Особенностью Южной части в настоящее время является значительное этническое разнообразие. Здесь, в Гайд-парке (Hyde-Park) находится Университет Чикаго (University of Chicago). Что касается Западной части, то районы её по уровню своей респектабельности неоднородны: если одни из них снискали славу фешенебельных, то другие «знамениты» в первую очередь разгулом преступности.

⁴⁷⁸ Кафедра — основная структурная единица факультета в высшем учебном заведении, осуществляющая подготовку студентов, а также занимающаяся научно-исследовательской деятельностью в рамках определённой специализации.

⁴⁷⁹ 200 ярдов = около 180 м

⁴⁸⁰ Кристаллическая решётка — термин из области химии. Прочность твёрдого вещества достигается благодаря тому, что атомы его располагаются в таком пространственном порядке, при котором силы взаимодействия между ними максимально сбалансированы. Такой порядок расположения атомов и есть кристаллическая решётка. Над теорией кристаллических решёток ещё в І половине ХІХ века работал французский учёный Огюст Браве.

⁴⁸¹ 2000 футов = около 600 м

⁴⁸² Иоганн Штраус (сын) (1825–1899) — австрийский композитор, дирижёр и скрипач, признанный «король вальса». Отец его, тоже именовавшийся Иоганном Штраусом, был известным композитором и основателем музыкальной династии Штраусов.

⁴⁸³ Роше-де-Нэ (фр. Rochers de Naye) — гора в Швейцарских Альпах, в кантоне Во. Высота её составляет 2 042 м. С её вершины открывается вид на Женевское озеро, Монтрё и Вильнёв.

⁴⁸⁴ Англофильство — идеализация английской нации и культуры.

⁴⁸⁵ Сноб — человек, с восхищением подражающий высшему обществу и стремящийся любыми путями в него попасть.

Глава 10

⁴⁸⁶ Северная Каролина — штат на востоке США, один из т. н. Южно-Атлантических штатов. Столица — г. Роли. Как можно предположить, герой романа заявляет о своём родстве с одним из губернаторов этого штата лишь ради красного словца; во всяком случае, фамилия «Дайвер» в списке губернаторов Северной Каролины не значится.

⁴⁸⁷ Безумный Энтони Уэйн (1745–1796) — американский генерал и государственный деятель, участник войны за независимость. Прозвище «Безумный Энтони» получил за отвагу.

⁴⁸⁸ Маршалл Филд (1834–1906) — американский предприниматель и благотворитель, основатель торговой сети «Marshall Field’s». Состояние его оценивалось в 125 млн. долларов. После его смерти оно было передано в доверительное управление на 40 лет в пользу его внуков.

⁴⁸⁹ Стетоскоп — медицинский диагностический прибор для выслушивания звуков, исходящих от тех или иных органов.

⁴⁹⁰ Мне на всё наплевать. (фр.)

⁴⁹¹ зд. официант (ит.)

⁴⁹² Орвието (ит. Orvieto) — город в Италии, на юго-западе региона Умбрия. Был одним из важнейших центров этрусской цивилизации. Здесь произрастает сорт белого винограда Грекетто (имеющий греческое происхождение), из которого делают белое вино, носящее, как и город, название Орвието.

⁴⁹³ Капри (ит. Capri) — остров в Тирренском (часть Средиземного) море. Популярный ещё со времён Римской республики морской курорт.

⁴⁹⁴ Голубой (лазоревый) грот (ит. Grotta Azzurra) — грот на северном берегу острова Капри. Попасть в него можно лишь с моря на лодке. Дно грота затоплено, поэтому проникающий в него свет придаёт воде и всей пещере красивую лазоревую окраску. Этот грот, являющийся фактически эмблемой острова, был известен ещё римлянам. Следует отметить, что достопримечательность с таким же названием имеется и на острове Мальта, но здесь необычный цвет создают находящиеся на дне моря минералы.

⁴⁹⁵ Шезлонг — лёгкое кресло для отдыха полулёжа.

⁴⁹⁶ Пиллерс — вертикальная стойка, служащая опорой для палубы судна.

⁴⁹⁷ Афина Паллада — в древнегреческой мифологии богиня военной стратегии и мудрости, знаний, искусств и ремёсел, а также кораблестроения и мореплавания. На афинских кораблях можно было увидеть её изображение.

⁴⁹⁸ Галера — деревянное многовёсельное парусное военное судно. Галеры находились на вооружении европейских и азиатских стран главным образом в эпоху Средневековья. Что касается традиции украшать нос корабля скульптурной фигурой или рельефом, то она является весьма древней. Именно так поступали в своё время египтяне, финикийцы, греки, римляне, а затем и викинги. При этом изображение выполняло роль оберега.

⁴⁹⁹ Бискра (Бескра) — город на севере Алжира.

⁵⁰⁰ Залив Вулумулу находится около Сиднея (Австралия).

⁵⁰¹ Известная, пожалуй, во всём мире пустыня Сахара является второй (после Антарктической) по размеру пустыней в мире. Будучи расположенной на севере Африканского континента, она частично занимает территорию более чем десяти государств (Египет, Алжир, Марокко, Тунис, Ливия и др.)

⁵⁰² Саранча (акриды) — насекомые, способные образовывать крупные стаи, мигрирующие на значительные расстояния. Различные виды саранчи встречаются в Африке, Азии, на юге Европы, в Южной и Центральной Америке, а также в Австралии. Нашествие этих созданий чревато полным уничтожением растительности и голодом.

⁵⁰³ Улед Наиль — название проживающего в Алжире племени, прославившегося благодаря своим ритуальным танцам.

⁵⁰⁴ Сенегал — государство в Западной Африке, к югу от одноимённой реки. Населяющие эту страну народы отличаются богатой музыкальной культурой. При исполнении их традиционной музыки используется множество инструментов, в том числе ряд разновидностей барабанов, а также флейты.

⁵⁰⁵ Тимгад — древнеримский город в Северной Африке, на территории современного Алжира. В 1982 году включён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

⁵⁰⁶ министерство иностранных дел (фр.)

⁵⁰⁷ Мистангет, или Мистенгет (настоящее имя — Жанна-Флорентина Буржуа) (1875–1956) — знаменитая французская певица, актриса кино, клоунесса-конферансье. Псевдоним «Мистенгет» первоначально имел форму «Мисс Тенгетт».

⁵⁰⁸ Пабло Пикассо (1881–1973) — известный испанский художник, один из создателей кубизма. Оказал значительное влияние на развитие изобразительного искусства в ХХ веке. Как театральный художник Пикассо участвовал в работе балета Сергея Дягилева, однако деятельность знаменитого мастера на этом поприще ознаменовалась скандалом. На Лазурном Берегу Пикассо прожил 27 лет.

⁵⁰⁹ По всей видимости, имеется в виду Андре Бард (1874–1945), написавший либретто к появившейся в 1925 году оперетте «Pas sur la Bouche» («Только не в губы»).

Глава 11

⁵¹⁰ Одной из особенностей почвы Лазурного Берега является наличие в ней частиц слюды, которые и дают характерный блеск. Промышленного значения, впрочем, имеющаяся на Французской Ривьере слюда не имеет, и Франция вынуждена это издавна известное человечеству полезное ископаемое импортировать.

⁵¹¹ Эстерель (фр. l'Esterel) — горный массив на Французской Ривьере. Не отличаясь высотой (не более 618 м), эти удивительно красивые горы тем не менее традиционно привлекают множество туристов.

⁵¹² Мистраль — сильный и холодный северо-западный ветер, дующий вдоль долины р. Роны с горной цепи Севенны на Средиземноморское побережье Франции.

⁵¹³ Гавр (фр. Le Havre) — город и коммуна на севере Франции, в регионе Верхняя Нормандия. Гаврский порт является одним из крупнейших (вторым по величине после Марселя) портов страны.

⁵¹⁴ Мандельё-ля-Напуль (фр. Mandelieu-la-Napoule) — небольшой город на прибрежных холмах на Лазурном Берегу, недалеко от Канн. Высота над уровнем моря колеблется здесь от 0 до 486 м. Здесь, на берегу залива Ля Напуль, расположен морской курорт.

⁵¹⁵ Гражданская война в США (1861–1865) между Союзом двадцати нерабовладельческих штатов и четырёх пограничных штатов Севера, с одной стороны, и Конфедерацией одиннадцати рабовладельческих штатов Юга, с другой, завершилась победой северян и отменой рабства.

⁵¹⁶ Белладонна (красавка) — многолетнее травянистое растение семейства паслёновых. Содержащийся в ней атропин вызывает сильное возбуждение, а также галлюцинации, бред и нарушение зрения. В старину из белладонны изготавливали приворотное зелье.

⁵¹⁷ Кофеин — вещество, стимулирующее деятельность нервной системы. Содержится в кофейном дереве, чае, какао и некоторых других растениях. Передозировка кофеина может вызывать нарушение сознания.

⁵¹⁸ Мандрагора — травянистое растение семейства паслёновых. В древности мандрагоре приписывали магическую силу. Является сильным галлюциногеном. Употребление её может привести к тяжёлому отравлению и даже к летальному исходу.

⁵¹⁹ Мустанг — одичавшая домашняя лошадь, отличающаяся быстротой, выносливостью и неприхотливостью. Мустанги появились в Северной и Южной Америке в XVI веке. Они были потомками лошадей, завезённых в Новый свет европейскими колонистами. Ныне мустанги практически истреблены.

⁵²⁰ Пресс-папье — канцелярская принадлежность в виде тяжёлого предмета из металла, стекла или мрамора, предназначенная для придавливания сложенных на столе бумаг, чтобы они не скручивались и не разлетались. Часто пресс-папье служит декоративным элементом оформления письменного стола.

⁵²¹ BonAmi (фр. «добрый друг») — линия американских моющих средств. Их более мягкая по сравнению с имевшимися в то время на рынке продуктами формула была разработана в 1886 году. К 1896 году моющие средства Bon Ami были распространены в Соединённых Штатах повсеместно. Следует отметить, что компания Bon Ami существует и поныне. В 2011 году она отметила своё 125-летие.

⁵²² 3 унции = около 85 г

⁵²³ Люминал — лекарственный препарат из группы барбитуратов, оказывающий селективное угнетающее действие на нервную систему. Назначается как седативное средство. Вызывает сонливость.

⁵²⁴ Три обезьяны, закрывающие лапами глаза, уши и рот, символизируют собой идею недеяния зла и отрешённости от неистинного. Изображение трёх обезьян стало популярным в XVII веке благодаря резному панно над дверью священной конюшни в знаменитом синтоистском святилище Тосёгу в японском городе Никко, однако корни олицетворяемого обезьянами принципа можно найти в даосизме, конфуцианстве, индуизме и многих других традиционных философских системах.

⁵²⁵ Компания «Париж — Лион — Средиземноморье» (другое её название — «Французские железные дороги») была сформирована в период с 1858 по 1862 г. г. путём объединения существовавших ранее железных дорог Париж — Лион и Лион — Средиземноморье.

Глава 12

⁵²⁶ Homosapiens (лат.) — человек разумный (человек современного типа).

⁵²⁷ Самюэль Уорд Макаллистер (1827–1895) в годы «золотой лихорадки» в Калифорнии сумел сделать блестящую карьеру адвоката. Впрочем, своего рода знаменитостью он стал по причинам, с юриспруденцией никак не связанным: славу ему принесло стремление к общественному признанию и желание войти в высшее общество. Несмотря на успех, именно за это Уорд Макаллистер и подвергался в некоторых кругах осмеянию. Упоминая его имя и при этом мимоходом иронизируя по поводу собственной профессии, Дик Дайвер прозрачно намекает на свойственный их с Николь общему знакомому снобизм.

⁵²⁸ Первые электрические часы были созданы в Великобритании в І половине ХІХ века.

⁵²⁹ туристско-информационное бюро (фр.)

Глава 13

⁵³⁰ Песня «На вечеринке обойдёмся мы без Лулы» (англ. «Don’t Bring Lulu») появилась в 1925 году. Её исполнял один из самых популярных американских певцов І половины ХХ века Билли Мюррей (1877–1954). Записывали эту песню и другие исполнители, в частности Франк Синатра.

⁵³¹ Чарльстон — танец, получивший своё название в честь города Чарльстон в Южной Каролине (США). Пик популярности его пришёлся на 1920-е годы. Чарльстону суждено было стать символом протеста против «сухого закона».

⁵³² Санкт-Мориц (нем. St. Moritz) — коммуна в Швейцарии, курорт, центр горнолыжного спорта.

⁵³³ Кембриджский университет (англ. University of Cambridge) — один из старейших (второй после Оксфордского) и крупнейших в Великобритании университетов. Формирование его началось в ХІІІ веке.

⁵³⁴ Строгий английский этикет XVIII века в числе прочего требовал от аристократа хорошей осанки. Манера слегка откидывать голову назад была связана с тем, что распространённые в ту эпоху причёски сильно утяжеляли волосы, а выставлять вперёд ногу английским модницам, возможно, приходилось оттого, что они носили кринолины.

⁵³⁵ Кастильское мыло — сорт мыла, производимый в Кастилии (Испания). Оно содержит только натуральные ингредиенты, основным из которых является оливковое масло. Подходит для чувствительной, в том числе и детской, кожи. Имеет характерный запах оливкового масла. В эпоху Средневековья кастильское мыло ценилось на вес золота и было доступно лишь аристократии.

⁵³⁶ Англофилия — то же, что англофильство (см. прим. 484). Особый колорит данному «диагнозу» придаёт его внешнее сходство с рядом медицинских терминов, обозначающих заболевания (в том числе психические расстройства); если англофильство — это образ мышления, то англофилия — уже болезнь!

⁵³⁷ Кроме немецкого, французского и итальянского языков, в Гштаде говорят на ретороманском.

⁵³⁸ Гштад (нем. Gstaad) — деревня в кантоне Берн (Швейцария). Горнолыжный курорт международного класса.

⁵³⁹ Гондола (ит. gondola) — традиционная венецианская гребная лодка, один из символов Венеции. Изначально являлась главным средством передвижения по каналам города, однако впоследствии стала развлечением для многочисленных туристов.

⁵⁴⁰ Фондю (фр. fondue — растопленный, расплавленный, тянущийся) — национальное блюдо швейцарской кухни, также распространённое в граничащих со Швейцарией районах Франции и Италии. В состав его входит расплавленный сыр, чеснок, мускатный орех и кирш (алкогольный напиток из чёрной черешни). Едят фондю макая в него хлеб. Что же касается валлийских гренок, то они представляют собой хлеб, запечённый с маслом, сыром, взбитым яйцом и специями.

⁵⁴¹ Если быть точным, последнее десятилетие ХІХ века в истории Соединённых Штатов Америки получило название «эра прогресса», а предыдущий период, ознаменовавшийся ускоренным темпом индустриального развития, классик американской литературы Марк Твен назвал «позолоченням веком» (the guilded age).

⁵⁴² Цугское озеро (нем. Zugersee) — озеро в Швейцарии, в северных предгорьях Альп, на территории кантонов Цуг, Швиц и Люцерн.

⁵⁴³ Приват-доцент — должность в системе высшего образования ряда европейских стран. Занимать её может учёный, защитивший докторскую диссертацию, но ещё не получивший профессуры. Приват-доцент внештатно (без соответствующей заработной платы) выполняет некоторые функции профессора (чтение лекций, ведение семинаров, приём экзаменов). Вероятнее всего, подвыпивший Дик величает своего полностью сосредоточенного на практической работе друга приват-доцентом в шутку.

⁵⁴⁴ Эйген Блейлер (1857–1939) — известный швейцарский психиатр. Ввёл термин «шизофрения» и внёс значительный вклад в разработку учения о данном заболевании.

⁵⁴⁵ Огюст Анри Форель (1848–1931) — известный швейцарский невропатолог и психиатр. Основал Международный союз медицинской психологии и психотерапии. Работал в Цюрихе директором кантональной лечебницы для умалишённых. Немало усилий приложил для борьбы с алкоголизмом. Наряду с психиатрией занимался изучением насекомых.

⁵⁴⁶ Альфред Адлер (1870–1937) — австрийский психолог, психиатр и мыслитель, создатель системы индивидуальной психологии.

⁵⁴⁷ Центральное отопление в Цюрихе появилось в конце 1920-х годов.

⁵⁴⁸ Занен (нем. Saanen) — коммуна в Швейцарии, на юго-западе кантона Берн.

⁵⁴⁹ Йодль — особая манера пения без слов, с характерным чередованием грудных и фальцетных звуков. Исторически он возник из голосовых сигналов, которыми обменивались, находясь на вершинах гор, пастухи. Йодль существует в музыкальной культуре многих народов, к примеру, швейцарцев, тирольцев, персов, грузин, азербайджанцев, а также в некоторых областях России.

⁵⁵⁰ Термин «психогигиена» был введён немецким психиатром Робертом Зоммером, однако популярность он приобрёл благодаря усилиям американца Клиффорда Бирса. Сам являясь бывшим пациентом психиатрической клиники, этот человек на основе собственного опыта создал книгу под названием «Разум, который нашёл себя». В 1909 году он основал Национальный комитет психогигиены, а в 1913 году открыл в Нью-Хейвене собственную клинику. Почему упомянутая в романе «статейка» привела Дика Дайвера в бешенство, наверняка сказать трудно. Возможно, его возмущал тот несоответствующий, по его мнению, ценности идей Бирса размах, с которым в США шла популяризация новомодного учения. Однако вероятнее всего другое: ему претила закономерным образом вытекающая из самой идеи «психогигиены» практика сознательного ограждения собственной психики от всякого рода страданий.

⁵⁵¹ Как известно, созданные фантазией древних греков легендарные амазонки исповедовали принципы воинствующего матриархата.

⁵⁵² Гриль-бар — одна из разновидностей бара. Блюда для посетителей (мясо или рыбу гриль) готовят здесь прямо у стойки. Может быть самостоятельным заведением или частью ресторана.

Глава 14

553 Сергей Сергеевич Прокофьев (1891–1953) — русский советский композитор, пианист и дирижёр. Один из наиболее значительных композиторов ХХ века. Опера «Любовь к трём апельсинам» была создана им в США в 1919 году по мотивам одноимённой сказки Карло Гоцци. Впервые поставлена в Чикаго в 1921 году.

554 На самом деле японцы, согласно традиции, используют вместо подушек валики. По современной версии, преимущество последних заключается не в ограничении кровообращения, а в профилактике шейного остеохондроза.

555 Фредерик Шопен (1810–1849) — знаменитый польский композитор и пианист. Наиболее широкую известность получил благодаря своим вальсам, полонезам и ноктюрнам.

556 Филигранная работа (филигрань) представляет собой ажурный либо нанесённый на металлическую поверхность узор из золотой или серебряной проволоки.

⁵⁵⁷ Имеется в виду ар-деко (фр. art déco) — оказавшее значительное влияние на дальнейшее развитие западноевропейской культуры течение в изобразительном и декоративном искусстве первой половины ХХ века. Зародившись во Франции в 1920-х годах (самое непосредственное отношение к его возникновению имела состоявшаяся в Париже в 1925 году Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств, о которой, следует отметить, упоминалось в романе ранее), ар-деко вскоре распространилось по всей Европе. Главными его чертами были сочетающаяся с новаторством строгость геометрических форм, использование этнических орнаментов, пастельные тона в оформлении, а также употребление современных, нередко весьма дорогостоящих материалов. К началу Второй мировой войны данное направление постепенно утрачивает свою значимость, трансформируясь в функционализм.

558 Эдвардианская эпоха в истории Великобритании — это время правления короля Эдуарда VII (1901–1910 г.г.) Иногда к этому периоду относят также годы от кончины короля Эдуарда до подписания Версальского договора (1919). Будучи гораздо более традиционным, чем захлестнувшее в эти десятилетия континентальную Европу «арт-нуво», эдвардианский стиль в интерьере отличался эклектичностью. Он вобрал в себя черты предыдущих эпох, прежде всего грегорианской и викторианской, а также отчасти веяния модерна. Следует отметить, что, отличаясь массивностью и солидными размерами, мебель эдвардианской эпохи тем не менее радует глаз многообразием расцветок и плавностью линий.

⁵⁵⁹ Эксгибиционист — человек, страдающий психическим расстройством, проявляющимся в стремлении появляться на людях обнажённым.

⁵⁶⁰ Площадь Звезды (фр. place de l’Etoile) — площадь в западной части VIII округа Парижа. В настоящее время носит имя Шарля де Голля.

⁵⁶¹ Пирровой называют победу, доставшуюся слишком высокой ценой и потому равносильную поражению. Возникла эта фраза в связи с событиями, произошедшими в далёкой античности: в 279 году до н. э. состоялась битва при Аускуле, в ходе которой эпирская армия царя Пирра хотя и сломила сопротивление римлян, но сама при этом понесла столь колоссальные потери, что удручённый царь произнёс ставшие впоследствии легендарными слова: «Ещё одна такая победа, и я останусь без войска!»

⁵⁶² Парез — неврологическое заболевание, проявляющееся в неспособности нервной системы управлять двигательной функцией организма.

Глава 15

563 «Рено» (фр. Renault) — широко известная марка французских автомобилей. Производящая их корпорация была основана Луи Рено в 1898 году.

⁵⁶⁴ Цуг (нем. Zug) — город в Швейцарии, столица кантона Цуг. Расположен на высоте 425 м над уровнем моря на берегу Цугского озера.

⁵⁶⁵ Достоверных сведений о данном мероприятии обнаружить не удалось.

⁵⁶⁶ Пульчинелла (ит. Pulcinella) — персонаж итальянского народного театра масок. Сугубо деревенские лень и обжорство уживаются в нём со сметливостью простолюдина-горожанина.

⁵⁶⁷ Корсаж (фр. corsage) — предмет женской одежды, покрывающий бюст. Может быть как неотъемлемой частью платья, так и отдельным элементом, который пришивают к юбке. Первые корсажи появились не позже II века до н. э., однако периодом их максимальной популярности следует считать XVIII в.

⁵⁶⁸ В связи с тем, что ландшафт Швейцарии изобилует горами, жители различных её кантонов на протяжении длительного времени были лишены возможности полномасштабного культурного обмена. Это стало причиной не только языковых различий, но и неоднородности народного, в том числе женского, костюма. К примеру, представительницы кантона Берн носили (и сейчас одевают по случаю традиционных праздников) светло-синие юбки и чёрные корсажи, для Вале было характерно сочетание чёрного и красного цветов, в женском костюме кантона Во преобладает белый, Женевы — ярко-красный (дополнением к наряду служит широкополая шляпа), Люцерна — жёлтый, Цуга — светло-синий (плоскую шляпу украшали цветами), Цюриха — ярко-синий с чёрным и т. д.

⁵⁶⁹ Мадам! Вы не возражаете, если я оставлю у вас на пару минут этих малышей? Я должен спешить… Я дам вам десять франков. (фр.)

⁵⁷⁰ О да, разумеется! (фр.)

⁵⁷¹ Ну-ну, смелее! Поиграйте с этой славной тётей. (фр.)

⁵⁷² Ладно, Дик. (фр.)

⁵⁷³ Седьмая дщерь седьмой дщери, рождённой на брегах Нила… Входите, месье! (фр.)

⁵⁷⁴ Нет, вы только посмотрите! (фр.)

⁵⁷⁵ Посмотрите, что вытворяет эта англичанка! (фр.)

⁵⁷⁶ Свенгали — один из главных героев вышедшего в 1894 году романа Джорджа Дюморье «Трильби». В 1931 году американский режиссёр Арчи Майо снял по этому роману фильм ужасов под названием «Свенгали». В соответствии с сюжетом, злобный, но обладающий необъяснимой притягательностью музыкант Свенгали, используя магию, телепатию и, в числе прочего, гипноз, пытается добиться любви юной парижской натурщицы по имени Трильби, сделав её всемирно известной певицей. Исход честолюбивого замысла маэстро Свенгали, как нетрудно догадаться, плачевен: его стяжавшая славу, но вследствие гипноза напрочь лишённая собственной воли жертва покидает этот бренный мир. Следует отметить, что по мотивам «Трильби» в разное время было снято целых пять фильмов (последний в 2013 году). Более чем очевидно, что пусть и находящаяся во власти недуга, но всё же обладающая достаточно сильным характером Николь именует безуспешно пытающегося вернуть её к реальности Дика «Свенгали» с сарказмом.

⁵⁷⁷ Благодарю вас, месье. Ах, месье чрезвычайно щедр… Месье, мадам, мы чудесно провели время… Прощайте, милые малютки! (фр.)

⁵⁷⁸ Термин «шизофрения» образован сложением греческих слов schisis (расщепление) и phrenus (разум, душа, сознание). Возникнув первоначально в немецком языке (как уже отмечалось, его ввёл в употребление Эйген Блейлер), с распространением научных представлений о психических заболеваниях он вошёл и в русский.

⁵⁷⁹ 100 ярдов = 91.44 м

⁵⁸⁰ У Дайверов случилась беда с машиной. (фр.)

⁵⁸¹ 100 футов = 30.48 м

Глава 16

⁵⁸² Как известно, Цвингли был чужд мистицизма. По некоторым предположениям, фраза «чудеса Цвингли» значит «нечто экстраординарное, из ряда вон выходящее и почти невозможное».

⁵⁸³ Как свидетельствует история психиатрической науки, во ІІ половине XIX — начале ХХ в. в. профессиональные съезды европейских врачевателей человеческих душ проводились более или менее регулярно. В частности, имеются сведения о съездах 1898 и 1920 г. г., состоявшихся в Германии. Начиная с 1950 г., когда была создана Всемирная психиатрическая ассоциация, конгрессы психиатров проводятся каждые три года.

⁵⁸⁴ В 1927 году Форелю было 79 лет. Следует отметить, что упоминаемый далее Блейлер также был не молод: ему было 70.

⁵⁸⁵ ранее (преждевременное) слабоумие (лат.) Именно благодаря критическому анализу традиционного учения о dementia praecox на более поздних этапах развития европейской психиатрии сформировалось современное научное представление о шизофрении.

⁵⁸⁶ Ротари-клуб — организация представителей бизнеса, исповедующих в качестве основополагающих ценностей т. н. созидательное предпринимательство (т. е. необходимость благотворительности), а также важность поддержания собственной безупречной деловой репутации. Первый Ротари-клуб был создан Полом Харрисом в 1905 году в Чикаго. Название «Ротари» он получил в связи с регулярной сменой (ротацией) мест, где проводились его собрания. В настоящее время такие клубы существуют во многих странах мира.

⁵⁸⁷ Форарльберг (нем. Vorarlberg) — самая западная из федеральных земель Австрии. Граничит с Германией, Швейцарией, Лихтенштейном и федеральной землёй Австрии Тироль. Расположенные здесь горные хребты, наиболее известными из которых являются Сильвретта, Ретикон и Арльберг, относятся к Восточным Альпам и представляют интерес в первую очередь как горнолыжные курорты.

⁵⁸⁸ Наиболее вероятно, что отрицательное отношение Дика Дайвера к Англии объясняется её внешней и внутренней политикой в данный период. В результате Первой мировой войны в этой стране произошло значительное снижение жизненного уровня, что привело к протестам в пролетарских слоях. Революция в России способствовала росту рабочего движения и активизации деятельности Британской социалистической партии. 1920-е годы стали в Англии десятилетием промышленных конфликтов. 3-13 мая 1926 года там состоялась Всеобщая стачка. Кроме того, в связи с угрозой передела колоний резко ухудшились отношения Англии с Германией, что и привело к созданию Антанты. Неоднозначной была в эти годы и английская политика на Востоке — в Ираке, Аравии, Афганистане, Турции, а также в Персидском заливе. Нельзя не упомянуть и англо-советский конфликт 1927 года в связи с революцией в Китае, а также пресловутый «ирландский вопрос»: в апреле 1916 года в Дублине ирландцы подняли национальное восстание, которое было жестоко подавлено.

⁵⁸⁹ «TheCentury» (англ. «Столетие») — журнал, издававшийся в США с 1881 по 1930 г. г. Публиковавшиеся в нём материалы освещали целый ряд важнейших для американского общества этой эпохи проблем (американский национализм, борьба за гражданские права, социализм), а также вопросы религии, науки, литературы и искусства.

⁵⁹⁰ «TheMotionPicture» (англ. «Кинематограф») — первый журнал для киноманов, выпускавшийся ежемесячно в Соединённых Штатах с 1911 по 1977 г. г.

⁵⁹¹ «L'Illustration» (фр. «Иллюстрация») — еженедельный французский общественно-политический и литературный журнал, выпускавшийся в Париже с 1843 по 1944 г. г. Первый французский иллюстрированный журнал. Редакционная политика его была достаточно консервативной (журнал защищал христианские ценности) и патриотической.

⁵⁹² «FliegendeBlätter» (нем. «Летучие страницы») — немецкий еженедельный юмористический журнал, выходивший в Мюнхене с 1845 по 1944 г. г.

⁵⁹³ Совершенно очевидно, что вырвавшийся из привычного круга забот Дик воссоздаёт в своей памяти много раз слышанную им в юности новозаветную историю о рождении, распятии и смерти Иисуса Христа.

⁵⁹⁴ Савона (ит. Savona) — город в Италии, к западу от Генуи, административный центр одноимённой провинции, порт на Средиземном море.

Глава 17

⁵⁹⁵ Мариенплац (нем. Marienplatz) — главная площадь Мюнхена, одна из наиболее известных достопримечательностей центральной части города.

⁵⁹⁶ Бийл-стрит (англ. Beale Street) находится в американском городе Мемфисе, штат Теннесси. В конце XIX — начале ХХ в. в. эта простирающаяся примерно на 2,9 км улица, на которой располагались находящиеся в собственности главным образом афроамериканцев клубы, рестораны и магазины, стала центром блюза и борьбы за права чернокожих.

⁵⁹⁷ Юзеф Клеменс Пилсудский (1867–1935) — польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрождённого Польского государства, основатель польской армии, маршал Польши. Заключив весной 1920 года союз с С.В.Петлюрой, Пилсудский начал наступление на Киев, в результате чего Красная армия пошла в контрнаступление на Минск, Гродно, Вильно, Брест и, наконец, Варшаву, которую, впрочем, русским взять не удалось. 18 марта в Риге между большевиками и армией Пилсудского был заключён мирный договор. Следует добавить, что в эпоху правления Пилсудского Польша монархическим государством уже не являлась, следовательно, упоминание Томми о «придворном» портном является ошибкой. Процесс превращения Польши из монархии в республику окончательно завершился в 1918 году.

⁵⁹⁸ Ирония заключается в том, что скуола (в средневековой Италии) — это вовсе не учебное заведение, а созданное с благотворительной целью братство. Скуола Святого Марка (Сан-Марко, ит. Scuola Grande di San Marco) — здание в Венеции, по соседству с одноимённым собором. Построено оно в 1485–1505 г. г. В настоящее время в нём располагается городская больница, однако некогда там находилась одна из шести венецианских т. н. больших скуол.

⁵⁹⁹ Иннсбрук (нем. Innsbruck) — город в Австрии, административный центр федеральной земли Тироль. Крупнейший промышленный, туристический и культурный центр страны.

⁶⁰⁰ В период с 1920 по 1933 г. г. в Соединённых Штатах действовал т. н. «сухой закон» — общенациональный запрет на производство, транспортировку и продажу спиртных напитков. Одним из наиболее значимых последствий его (несомненно, наряду с резким снижением потребления спиртного) стал рост связанной с торговлей алкоголем преступности. В частности, в американских городах в этот период функционировала целая сеть нелегальных притонов, где под видом чая или кофе продавали крепкие напитки (speakeasy).

⁶⁰¹ В период, о котором идёт речь, в США существовало несколько периодических изданий, в названии которых фигурировало слово herald. Вероятнее всего, имеется в виду NewYorkHerald Tribune — газета, созданная в 1924 году путём слияния New York Herald и New York Tribune. Выпускалось данное издание до 1966 года. (См. тж. прим. 44)

⁶⁰² Теннисный клуб (полное название — Racquets and TennisClub, racquets («ракетки») — упрощённый вид тенниса на закрытом корте) — частный спортивный клуб, созданный для любителей тенниса и его разновидностей в Нью-Йорке. Располагающееся по адресу Парк Авеню, 370 здание клуба было спроектировано Чарльзом Фолленом Мак-Кимом в стиле итальянского Возрождения. Строительство его продолжалось с 1916 по 1918 г. г.

⁶⁰³ Гарвардский клуб в Нью-Йорке был основан группой выпускников Гарвардского университета в 1865 году. Выполненное в нео-георгианском стиле здание клуба на 44-й стрит было спроектировано Чарльзом Фолленом Мак-Кимом. Среди членов клуба были Джон Кеннеди, Франклин Делано Рузвельт и Теодор Рузвельт.

⁶⁰⁴ Бюргер (нем. Bürger) — горожанин. Возникнув в эпоху раннего средневековья, в новейшее время это слово стало употребляться в значении «гражданин государства, имеющий закреплённые законами права».

Глава 18

⁶⁰⁵ Максимилиан I (1459–1519) — король Германии, носивший также титул императора Священной Римской империи, эрцгерцог Австрийский, реформатор государственных систем Германии и Австрии, один из создателей многонациональной державы Габсбургов. Мемориальная скульптурная группа, о которой идёт речь в романе, находится в иннсбрукской церкви Хофкирке и состоит из коленопреклонённой фигуры императора и двадцати восьми статуй его родственников и современников. В их числе можно увидеть и легендарного короля Артура, которого Максимилиан считал одним из своих предков.

⁶⁰⁶В 1562 году в Иннсбруке была основана иезуитская школа грамматики, которая в 1669 году была преобразована в университет. В настоящее время Инсбрукский университет имени Леопольда и Франца является крупнейшим образовательным центром федеральной земли Тироль. Одной из лучших его традиций является то, что учебные корпуса этого университета окружены зелёными насаждениями, благодаря чему студенты в свободное от занятий время имеют возможность отдыхать на лоне природы. Иезуиты (Общество Иисуса) — это мужской духовный орден Римско-католической церкви. Т. к. в средние века представители этого ордена были весьма сильны в казуистике, слово «иезуит» стало означать хитрого, двуличного человека. Однако, называя студентов Иннсбрукского университета иезуитами, автор желает лишь подчеркнуть, что некогда их учебное заведение представляло собой центр средневекового иезуитства.

⁶⁰⁷ гороховый суп (нем.)

⁶⁰⁸ сосиска (нем.)

⁶⁰⁹ Пильзенское пиво, или пильзнер (нем. Pilsner) — пиво так называемого низового брожения (лагер). Имеет характерный пивной аромат и мягкий вкус хмеля. Производство его было начало в І половине ХІХ века в г. Пльзень (Чехия), однако затем его начали выпускать также в Германии, Бельгии, Голландии и США.

⁶¹⁰ Кайзершмаррн (нем. Kaiserschmarren, Kaiserschmarrn), или кайзеровский (императорский) омлет — сладкое мучное блюдо австрийской кухни. Готовится из теста для сладких блинчиков с добавлением сливового повидла, изюма, орехов и т. д. Считается, что это было любимое блюдо императора Франца Иосифа І.

⁶¹¹ По всей вероятности, запоздалые сожаления уставшего быть главой семьи Дика по поводу брачного контракта вызваны тем, что континентальное право (характерное в первую очередь для континентальной Европы) предусматривает принцип равенства супругов, в то время как в общем праве (характерном для США и Великобритании) данный принцип не закреплён законодательно и не подтверждён судебной практикой, в связи с чем главная роль в семье традиционно принадлежит мужчине.

⁶¹² Бирккаршпитце (нем. Birkkarspitze) — одна из вершин горного региона Вильдмоос, самая высокая из гор Карвендель. Высота её составляет 2749 м. Находится в австрийской федеральной земле Тироль, неподалёку от Иннсбрука.

⁶¹³ Каблограмма — телеграмма, переданная по подводному кабелю.

⁶¹⁴ Диакон — низшая степень служения в христианстве. Являясь помощником священника, он выполняет при церкви самые разнообразные, в том числе хозяйственные, функции. В протестантизме диаконом может быть и мирянин.

⁶¹⁵ Вирджиния, или Виргиния — штат на востоке США, один из т. н. Южно-Атлантических штатов. Столица — г. Ричмонд.

⁶¹⁶ Рукоположение (хиротония) — это обряд, совершаемый епископом и наделяющий кандидата правом проповедовать, а также совершать церковные таинства. Выражаясь светским языком, это назначение священника, диакона и т. д. на должность. В протестантизме этот обряд трактуется как призвание христианина на служение проповеди и таинства.

⁶¹⁷ Совершенно очевидно, что именуя свой век «позолоченным», Дик Дайвер выражается образно. Как указано в прим. 541, позолоченный век (the guilded age) — это период, оставшийся в предыдущем, ХІХ веке (1870-80-е г. г.)

Глава 19

⁶¹⁸ Нью-Йоркская бухта (англ. New York Harbour) представляет собой совокупность рек, заливов и приливных эстуариев (эстуарий — однорукавное воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря) поблизости от устья реки Гудзон в пределах Нью-Йорка. В Нью-Йоркской бухте расположен остров Либерти, где в 1886 году была установлена статуя Свободы.

⁶¹⁹ Округ Уэстморленд (англ. Westmoreland County) располагается в американском штате Вирджиния. Является место рождения первого президента США Джорджа Вашингтона.

⁶²⁰ Чесапикский залив (англ. Chesapeake Bay) — крупнейший в США эстуарий реки Саскуэханна. Один из наиболее известных природных ландшафтов Северной Америки. Представляет собой вдающуюся в материк и расположенную между штатами Вирджиния и Мэриленд часть Атлантического океана.

⁶²¹ XVII век стал периодом активной колонизации Нового Света европейцами.

⁶²² К так называемым четырём стихиям (элементам) в античной и средневековой натурфилософии относились огонь, воздух, вода и земля.

⁶²³ Кают-компания — общее помещение для командного состава корабля, предназначенное для совместного приёма пищи и отдыха.

⁶²⁴ Бойсе (англ. Boise) — столица и крупнейший город американского штата Айдахо.

⁶²⁵ Айдахо (англ. Idaho) — штата США на тихоокеанском Северо-Западе. Относится к числу горных штатов.

⁶²⁶ Гибралтар (англ. Gibraltar) — заморская территория Великобритании, оспариваемая Испанией, на юге Пиренейского полуострова. Гибралтарский пролив находится между южной оконечностью данного полуострова и северо-западным побережьем Африки. Соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном.

⁶²⁷ Неаполь (ит. Napoli) — город в Италии, административный центр области Кампания и провинции Неаполь, морской порт. Расположен в бухте Неаполитанского залива.

⁶²⁸ Кассино (ит. Cassino) — город в Италии, в регионе Лацио. Подчиняется административному центру Фрозиноне.

⁶²⁹ Фрозиноне (ит. Frosinone) — коммуна в Италии, в регионе Лацио, в провинции Фрозиноне.

⁶³⁰ Построенный в 1865 году отель «Квиринал» существует в Риме и по сей день. Он расположен в самом начале Виа Национале (см. ниже), поблизости от площади Республики.

⁶³¹ Виа Национале (ит. Via Nationale) — улица в историческом центре Рима.

⁶³² Corriere della Sera (ит. «Вечерний вестник») — итальянская ежедневная газета. Издаётся в Милане с 1876 года.

⁶³³ «в романе Синклера Льюиса «Уолл-Стрит» автор подвергает всестороннему анализу общественную жизнь небольшого американского городка» (ит.) Синклер Льюис (1885–1951) — американский писатель, первый в США лауреат Нобелевской премии по литературе (1930). Его роман «Главная улица» («Main Street») стал манифестом радикальной американской интеллигенции 1920-х годов в области художественной литературы. В попавшейся Дику итальянской газете имеет место совершенно очевидная ошибка: вместо «Main Street» роман назван «Wall Street». (Уолл-Стрит — улица в Нью-Йорке, на которой находится фондовая биржа; синоним американского фондового рынка.) Следует отметить, что в 1929 году в США также вышел фильм под названием «Уолл-Стрит».

⁶³⁴ Джин-тоник — коктейль, состоящий из джина (крепкого алкогольного напитка, см. прим. 168) и тоника (горько-кислого безалкогольного напитка, содержащего хинин и обладающего свойством облегчать похмельный синдром), с добавлением лимона или лайма, а также льда. Был изобретён солдатами Британской Ост-Индской компании.

⁶³⁵ Флоренция (ит. Firenze) — итальянский город на реке Арно, административный центр региона Тоскана. Этот город дал миру таких знаменитостей, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Данте, Галилей и др.

⁶³⁶ Скачки в Риме проводятся на ипподроме Капанелле, учредителем которого стал в 1881 году лорд Джордж Станхоп. В 1936 году ипподром подвергся реконструкции.

Глава 20

⁶³⁷ Монтаж (в кино) — соединение отдельных предварительно отснятых сцен в целостную композицию.

⁶³⁸ Эдна Фарбер (1885–1968) — американская писательница, сценарист и драматург. Лауреат Пулитцеровской премии.

⁶³⁹ Пинчо (ит. Pincio) — один из холмов Рима. Не относясь к числу семи классических холмов, он тем не менее пользуется наибольшей известностью. Название его происходит от семейства Пинчиев, которому некогда принадлежали здесь обширные владения. Украшением холма служат садовые комплексы — вилла Медичи, где располагается Французская академия в Риме, и вилла Боргезе.

⁶⁴⁰ Холм Пинчо — настоящее средоточие исторических памятников. В 1816–1824 г. г. архитектором Джузеппе Валадье (Валадьером) (1762–1839) здесь был создан великолепный парк, украшенный множеством фонтанов, а также статуй и бюстов выдающихся людей Италии и не только. Среди тех, кого можно «повстречать» в садах Пинчо — Галилео Галилей, Джордано Бруно, Торквато Тассо, поэты Лукреций, Гораций и Вергилий, Юлий Цезарь, Цицерон, Архимед, Пифагор, Фома Аквинский, Наполеон, Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэль, Данте, Петрарка, Макиавелли и многие другие, в том числе сам Валадьер. На вилле Медичи можно увидеть бюсты, статуи и барельефы на тему античной римской мифологии, а также фрески на сюжеты басен Эзопа.

⁶⁴¹ Ворота святого Себастьяна — самые большие и наилучшим образом сохранившиеся городские ворота античного Рима. От них начиналась Аппиева дорога (см. ниже). Названы в честь христианского мученика Себастьяна (по Аппиевой дороге паломники в своё время ходили к расположенным неподалёку от ворот катакомбам и базилике Сан-Себастьяно).

⁶⁴² Аппиева дорога — наиболее значимая из античных общественных дорог Рима. Строительство её было начато в 312 году до н. э. при цензоре Аппии Клавдии Цеке (отсюда и название). Первоначально дорога проходила из Рима в Капую, однако позднее через неё было налажено сообщение Рима с Грецией, Египтом и Малой Азией. Вдоль дороги расположено множество исторических памятников различных (от республиканского Рима до Ренессанса и барокко) эпох.

⁶⁴³ Колизей — одно из наиболее известных и грандиозных сооружений Древнего мира, амфитеатр, являющийся памятником древнеримской архитектуры. Разрушению его положили начало нашествия варваров. В 1349 году южная часть Колизея обрушилась в результате землетрясения. И хотя в настоящее время эта всемирно известная достопримечательность находится под охраной и частично отреставрирована, совершенно очевидно, что Колизею уже никогда не бывать таким, как в дни завершившего его строительство императора Тита.

⁶⁴⁴ Амфитеатр — античная постройка для массовых зрелищ (таких как гладиаторские бои), представляющая собой круглый театр без крыши, где вокруг арены ступенеобразно возвышаются ряды сидений. Наиболее известным амфитеатром является римский Колизей.

⁶⁴⁵ Туника — сшитая из двух полотнищ одежда с отверстиями для головы и рук, отчасти напоминающая платье. Была распространена в Древнем Риме. Туники носили и мужчины и женщины, причём фасон изделия и характер имеющихся на нём украшений должны были соответствовать социальному статусу владельца.

⁶⁴⁶ Потоками на профессиональном жаргоне кинематографистов называют текущий съёмочный материал фильма в целом.

⁶⁴⁷ Янки — пренебрежительное наименование американцев.

⁶⁴⁸ Мельпомена — в древнегреческой мифологии муза трагедии, ставшая символом лицедейства в целом. «Слугами» её принято называть тех, чья деятельность напрямую связана со зрелищным искусством.

⁶⁴⁹ «Замок Цезаря» (ит.)

⁶⁵⁰ Форумом в Древнем Риме именовали рыночную площадь, на которой происходили важные общественные события жизни города, а также заключались деловые соглашения.

⁶⁵¹ Автором крылатого выражения «Хлеба и зрелищ!» является знаменитый римский сатирик Ювенал. Лозунг этот воплотил в себе мировоззренческую позицию большинства свободных римлян в эпоху распада их империи.

Глава 21

⁶⁵² Отель «Эксцельсиор», открытый в Риме в 1906 году, располагается по адресу Via Vittorio Veneto, 125, между виллой Боргезе и Испанскими ступенями.

⁶⁵³ Талбот-Сквер (англ. Talbot Square) — комплекс апартаментов в Лондоне, в 900 м от Гайд-Парка.

⁶⁵⁴ Как известно, 1914 год ознаменовался началом Первой мировой войны. Вполне естественно, что он запомнился жителям целого ряда стран обострением всякого рода политических противоречий, что неизбежно сопровождалось ожесточённой борьбой за умы и души простых людей.

⁶⁵⁵ Майкл Арлен (1895–1956) — английский писатель армянского происхождения (настоящее имя — Тигран Гуюмджян). Наиболее известные его произведения — «Лондонские записки» и роман «Зелёная шляпа». Известно, что Фицджеральд весьма высоко ценил его творчество. Следует отметить, что отношения Арлена с британскими властями были далеко не идеальны.

⁶⁵⁶ Римский ресторан «Ульпия» находится по адресу Foro Traiano, 2, недалеко от виллы Медичи, Испанских ступеней и церкви Тринита-деи-Монти.

⁶⁵⁷ «Звучит наш духовой оркестр» (ит.) Эту песню, посвящённую военной тематике, в 20-е — 40-е годы исполнял известный итальянский тенор Фернандо Кривелли (Crivel).

⁶⁵⁸ Траттория (ит. trattoria) — разновидность итальянского ресторана. Отличается небольшим набором блюд, «домашней» кухней, упрощённым сервисом и ориентацией на постоянную клиентуру, а также менее формальной, чем в обычном ресторане, обстановкой.

⁶⁵⁹ Как известно, эпоха правления королевы Виктории (1837–1901) отличалась строгостью нравов. Ассоциация с викторианством проносится в мозгу Дика Дайвера потому, что он, будучи ослеплённым ничем не оправданной ревностью, тем не менее понимает, что судить Розмари он не вправе.

⁶⁶⁰ Адажио (в балете) — медленная часть танца, сопровождающаяся соответствующей музыкой лирического характера и состоящая из плавных, широких движений.

⁶⁶¹ Ливорно (ит. Livorno) — крупнейший порт Тосканы, административный центр одноимённой провинции. Расположен на восточном берегу Лигурийского моря.

⁶⁶² Чёрная Смерть — пандемия чумы, охватившая в середине XIV века Азию, Европу, Северную Африку, а также о. Гренландию. От неё погибло около 60 млн. человек. Причиной распространения из природного очага на территории пустыни Гоби чумной палочки стало резкое изменение климата в Евразии (начало т. н. малого ледникового периода).

Глава 22

⁶⁶³ «Да… Да… Да…» (ит.)

⁶⁶⁴ Орсини — старинный римский феодальный род, возникший в ХІ веке. Продолжает существовать и в настоящее время.

⁶⁶⁵ Испанские ступени, или Испанская лестница — грандиозная лестница в Риме. Состоит из 138 ступеней, которые ведут с Испанской площади к расположенной на вершине холма Пинчо церкви Тринита-деи-Монти.

⁶⁶⁶ Английский поэт Джон Китс (см. прим. 1) умер в здании, расположенном рядом с Испанскими ступенями.

⁶⁶⁷ Амэрикан Экcпресс (англ. American Express) — основанная в 1850 году американская финансовая компания. В 1895 году было открыто её представительство в Париже, а в последующие годы — и во многих других городах за пределами США. Одним из направлений деятельности Амэрикан Экспресс являются международные банковские операции.

⁶⁶⁸ «Бонбоньери» — название ресторана в Риме.

⁶⁶⁹ Базиликами в древнеримских городах назывались крупные общественные здания, служившие главным образом для административных целей и одновременно являвшиеся неким подобием современных клубов. В дальнейшем христиане начали называть базиликами построенные по римскому образцу храмы. Одной из крупнейших в Риме была базилика Ульпия.

⁶⁷⁰ Кабаре (фр. Cabaret) — небольшое развлекательное заведение с определённой программой, состоящей из вокальных (шансон) и танцевальных номеров, а также одноактных пьес, объединённых выступлениями конферансье.

⁶⁷¹ До перехода на евро лира была денежной единицей Италии.

⁶⁷² Бирмингем (англ. Birmingham) — второй по численности населения (после Лондона) город Великобритании.

⁶⁷³ Римский род Колонна (ит. Colonna) возник в І половине ХІ века и продолжает существовать до сих пор. В средневековой истории Рима он играл немаловажную роль. Особенно известны постоянные распри его с родом Орсини.

⁶⁷⁴ Из знатного итальянского рода Гаэтани, или Каэтани (ит. Gaetani, Caetani) вышли два папы римских и свыше десяти кардиналов. Возникнув в Х веке, продолжает существовать и в настоящее время.

⁶⁷⁵ Римская Кампанья (ит. Campagna di Roma) — низменные окрестности Рима, занимающие площадь около 2100 м². Через этот район проходят реки Тибр и Аньене. Здесь находится множество болот, являющихся источником заражения малярией и лихорадками. Во времена императоров в этих местах были виллы, поля и виноградники, однако в дальнейшем бесчисленные войны стали причиной запустения.

⁶⁷⁶ Сколько (ит.)

⁶⁷⁷ Сто лир. (ит.)

⁶⁷⁸ Тридцать пять лир и чаевые. (ит.)

⁶⁷⁹ 0,5 мили = около 800 м

⁶⁸⁰ жандармы (ит.)

⁶⁸¹ Стоя перед капитаном полиции, Дик чувствует себя подсудимым. Вполне естественно, что участников разразившегося «процесса» он подразделяет на две категории: вступившийся за него на улице человек — это «защита», а четвёрка озлобленных таксистов — «обвинение».

⁶⁸² по-итальянски (ит.)

⁶⁸³ по-французски (ит.)

⁶⁸⁴ Да. (фр.)

⁶⁸⁵ Так вот. Послушай. Поезжай в «Квиринал». И ложись спать. Послушайте: вы пьяны. Заплатите шофёру сколько он требует. Вам понятно? (фр.)

⁶⁸⁶ Нет, я не хочу. (фр.)

⁶⁸⁷ Я заплачу сорок лир. Этого вполне довольно. (фр.)

⁶⁸⁸ Послушай! Вы пьяны. Вы избили шофёра. Вам что, не ясно?! Скажите спасибо, что я не приказал вас арестовать! Заплатите ему столько, сколько он сказал — сто лир. И проваливайте в «Квиринал».

⁶⁸⁹ Две сотни лир! (ит.)

Глава 22

⁶⁹⁰ Фрэнсис Мэрион Кроуфорд (1854–1909) — американский писатель, проживший много лет в Риме. По мнению критиков, произведения его, отличаясь высокохудожественным изображением природы, тем не менее грешат условностью характеров, неправдоподобностью событий и отсутствием психологизма. По всей видимости, Бэби читает его «итальянскую тетралогию» («Сарацинеска» (1887), «Сант-Иларио» (1889), «Дон Орсино» (1892) и «Корлеоне» (1892). Эти произведения представляют собой авантюрно-приключенческую хронику аристократической итальянской семьи. Начало действия относится к 1867 году.

⁶⁹¹ Мы не понимаем по-английски. (ит.)

⁶⁹² Ах, так?! Ну, хорошо… Хорошо же!

⁶⁹³ Имеется в виду развевающийся над зданием посольства американский флаг.

⁶⁹⁴ Гротон (англ. Groton) — город на северо-востоке США, в штате Коннектикут.

⁶⁹⁵ Наусник — применявшееся в конце ХІХ — начале ХХ века приспособление для придания усам нужной формы. Надевали его после умывания или на время сна, а также, для предохранения усов от загрязнения, перед приёмом пищи. Своей популярностью наусники были обязаны активно рекламировавшему их в газетах и журналах придворному парикмахеру императора Германии Вильгельма ІІ.

⁶⁹⁶ Кольдкрем (англ. cold-cream — холодные сливки) — изобретенная в Англии мазь против раздражения кожи. В числе её ингредиентов были воск, миндальное масло и розовая вода.

⁶⁹⁷ Госдепартамент США (англ. State Department) — департамент в правительстве США, выполняющий функцию министерства иностранных дел.

⁶⁹⁸ всё время прямо, направо, налево (ит.)

⁶⁹⁹ Путь от «Эксцельсиора» до «Квиринала» можно пройти пешком за 15 минут.

⁷⁰⁰ Тоскана (ит. Toscana) — область (регион) Италии. Столица области — Флоренция.

⁷⁰¹ Форс-мажор — юридический термин, обозначающий не зависящие от воли участников сделки чрезвычайные события, которые тем не менее препятствуют выполнению обязательств и освобождают стороны от ответственности. Здесь имеется в виду, что Дик воспринимает случившуюся с ним беду исключительно как неудачное стечение обстоятельств и не намерен никого винить.

⁷⁰² Прагматизм — философское течение, в соответствии с которым критерием истины является практика. Основателем его является американский философ ХІХ века Чарльз Пирс. Среди наиболее известных представителей прагматизма — Уильям Джеймс, Джон Дьюи и Джордж Сантаяна.

⁷⁰³ Фемида — в древнегреческой мифологии богиня правосудия. Её изображение с повязкой на глазах, весами и мечом в руках сегодня распространено ничуть не менее, чем в древности. Является олицетворением законности и справедливого суда.

⁷⁰⁴ Как гласит легенда, Ромул и Рем, являвшиеся детьми бога Марса, были основателями Рима.

⁷⁰⁵ Фраскати (ит. Frascati) — город в Лацио, в 21 км от Рима.

⁷⁰⁶ следователь (ит.)

⁷⁰⁷ Морфий — наркотик, получаемый из сока опийного мака. В медицине применяется под строгим контролем как болеутоляющее средство.

Примечания к части 3

Глава 1

⁷⁰⁸ Норма Толмадж (1894–1957) — американская актриса и продюсер эпохи немого кино. Пик её популярности пришёлся на начало 1920-х годов. Следует отметить, что её сёстры Констанс (см. прим. 63) и Натали Толмадж тоже были известными актрисами.

⁷⁰⁹ Не исключено, что Франц более или менее осознанно лжёт. Имеются сведения, что в І половине ХІХ века (то есть за сто лет до описываемых в романе событий) боксёрские поединки разрешалось устраивать на палубах кораблей американского военно-морского (но никак не гражданского!) флота.

⁷¹⁰ Автором басни о незадачливом Зайце, который из-за собственной лени и самоуверенности проиграл соревнование в беге мудрой Черепахе, является знаменитый древнегреческий баснописец Эзоп. В дальнейшем басня на данный сюжет была создана Лафонтеном. Мораль её заключается в том, что нередко труд берёт верх над природными способностями, а самомнение приводит к позорному поражению.

Глава 2

⁷¹¹ Шлафрок — мужской домашний халат. Несомненно, здесь речь идёт об убожестве не только в прямом, материальном смысле: будучи лишённым той душевной щедрости, которая необходима, чтобы безоговорочно принять пережившего личную катастрофу Дика таким, каков он есть, Франц вынужден оправдывать натянутость своих с ним отношений… собственной ограниченностью!

⁷¹² Содержащийся в различных органах и тканях человеческого организма гормон адреналин является нейромедиатором (то есть участвует в передаче нервных импульсов). Инъекции синтетического адреналина применяются при тяжёлых аллергических реакциях. Имеет ряд серьёзных противопоказаний.

⁷¹³ Нейросифилис — сифилитическое поражение головного и спинного мозга. Сопровождается психическими расстройствами.

⁷¹⁴ Реакция Вассермана — методдиагностики сифилиса, предложенный немецким иммунологом Августом Вассерманом (1866–1925).

⁷¹⁵ Спинномозговая жидкость представляет собой жидкую среду, которая окружает спинной и головной мозг, а также заполняет его внутренние полости (желудочки). При позднем нейросифилисе в спинномозговой жидкости можно обнаружить деструктивные изменения.

⁷¹⁶ «Отель трёх миров» (фр.)

⁷¹⁷ Хэрроу, или Харроу (англ. Harrow School) — одна из известнейших и старейших английских привилегированных школ для мальчиков, расположенная в нескольких милях от Лондона. Здесь, в частности, учились Джордж Гордон Байрон, Джон Голсуорси, Уинстон Черчилль и целый ряд более или менее известных английских политиков.

⁷¹⁸ Кингс-колледж (англ. King's College), или Королевский колледж — один из колледжей Кембриджского университета. Основан королём Генрихом ІV в 1441 году.

⁷¹⁹ Кантаридин — высокотоксичное вещество, выделяемое жуком Epicauta funebris. Наряду с пагубным воздействием на целый ряд органов человека и млекопитающих, стимулирует половую функцию.

⁷²⁰ Метаболизм представляет собой набор химических реакций, которые обеспечивают в организме поддержание жизни.

⁷²¹ Концерн — крупное объединение ряда промышленных, финансовых и торговых предприятий.

⁷²² Опиаты — наркотические вещества, выделяемые из опийного мака. В XIX веке относящиеся к их числу морфин и героин применялись в медицине как обезболивающие. В дальнейшем, однако, героин стал одним из самых распространённых наркотиков.

⁷²³ Барбитураты — лекарственные средства, оказывающие угнетающее влияние на центральную нервную систему. Применяются как седативное средство.

⁷²⁴ Аннексия — насильственное присоединение государством всей или части территории другого государства в одностороннем порядке.

⁷²⁵ нежелательное лицо (лат.) Данное выражение, первоначально употреблявшееся как дипломатический термин, в дальнейшем стало обозначать вообще человека, которого где-либо не желают видеть.

⁷²⁶ Как уже отмечалось, издание с таким названием перестало выходить в 1924 году (см. прим. 44). По всей видимости, Дик читает The New York Herald Tribune.

⁷²⁷ Месье, он исчез! (фр.)

⁷²⁸ Но как?! (фр.)

⁷²⁹ Он исчез! (фр.)

⁷³⁰ месье (фр.)

⁷³¹ «Свадьба раскрашенной куклы» («The Wedding of the Painted Doll») — песня из вышедшего в 1929 году американского мюзикла «Бродвейская мелодия» («Broadway Melody»).

Глава 3

⁷³² Клептомания — болезненное влечение к воровству.

⁷³³ Ром изготавливают путём сбраживания и перегонки побочных продуктов сахарно-тростникового производства, таких как патока и тростниковый сироп.

⁷³⁴ Полпинты составляет около 0, 25 л.

⁷³⁵ Брокер — профессиональный участник рынка ценных бумаг, совершающий сделки на основе возмездных договоров с клиентом.

⁷³⁶ В протестантизме употребление алкоголя считается грехом.

⁷³⁷ Эверест — самая высокая гора в мире (8 848 м над уровнем моря). Расположена в Гималаях.

⁷³⁸ местным вином (фр.)

Глава 4

⁷³⁹ Шпиц — декоративная порода собак.

⁷⁴⁰ Байонна (фр. Bayonne) — город и коммуна на юго-западе Франции, недалеко от северной границы Испании.

⁷⁴¹ Силихэм-терьер — порода собак, выведенная в Уэльсе. Ныне относится к числу редких.

⁷⁴² Пекинес — декоративная порода собак, выведенная в Древнем Китае более 2000 лет назад.

⁷⁴³ Спиртовка — горелка для жидкого топлива. Применяется главным образом с целью подогрева веществ при химических опытах.

⁷⁴⁴ Знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон прибыл в Италию (Венецию) в 1816 году и находился там вплоть до своего отбытия в Грецию (1823).

⁷⁴⁵ В настоящее время запасы марганцевых руд, размеры которых, однако, сравнительно невелики, имеются в таких азиатских странах, как Иордания, Турция, Иран и Саудовская Аравия.

⁷⁴⁶ Линия Мэйсона-Диксона (англ. Mason-Dixon Line) — граница, проведённая в 1763–1767 г. г. английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном с целью разрешения территориального спора между британскими колониями в Америке Пенсильванией и Мэрилендом. До гражданской войны линия Мэйсона-Диксона служила символической границей между свободным Севером и рабовладельческим Югом. В словах о том, что южнее этой линии нового супруга Мэри не пустили бы в пульмановский вагон, содержится весьма прозрачный намёк на то, что несмотря на формальную отмену рабства белая раса по-прежнему оставалась в Соединённых Штатах привилегированной, и особенно это бросалось в глаза на Юге — там, где проживали потомки чернокожих рабов и по-прежнему бытовали расовые предрассудки.

⁷⁴⁷ Пульмановским называется большой комфортабельный пассажирский спальный железнодорожный вагон (по имени его изобретателя — американского фабриканта Джорджа Пульмана). Выпуск таких вагонов был начат компанией «Пульман» в 1864 году. С тех пор само слово «Пульман» сделалось синонимом в высшей степени комфортабельного пассажирского железнодорожного транспорта.

⁷⁴⁸ Берберы — общее название принявших в VII веке ислам коренных жителей Северной Африки (от западных границ Египта на востоке до Атлантического океана на западе; от реки Нигер на юге до Средиземного моря на севере). Проживают в Марокко, Алжире и ряде других африканских стран. Кабилы — народ группы берберов, проживающий в горах на севере Алжира, к востоку от г. Алжир. Что касается сабиев, то само это понятие в арабском языке означает людей, обратившихся из иных религий в мусульманство. Как утверждает Коран, всемилостивый Аллах обещает им, даже если окажется, что они вступили на путь истинный в последний день существования земного миропорядка, в потустороннем мире «награду». В ряде мусульманских и европейских источников под именем сабиев упоминаются самые разнообразные, жившие в различные эпохи народности. По-видимому, религия части сабиев была подобна христианству, в то время как другие были звёздопоклонниками. Благодаря литературным памятникам так называемых сирийских сабиев мусульмане познакомились с культурно-философским наследием древних вавилонян и греков. Как бы то ни было, несомненным является тот факт, что родина сабиев находилась в пределах территории распространения ислама. И наконец, завершением упомянутого в тексте романа «пояса» является расположенная в Южной Азии Индия.

⁷⁴⁹ Мажордом — домоправитель, старший лакей, управляющий.

⁷⁵⁰ Тюрбан (чалма) — традиционный мужской и женский головной убор представителей народов Северной Африки, Аравийского полуострова, Индии и других азиатских стран. Представляет собой обмотанный вокруг головы кусок ткани.

⁷⁵¹ Паранджа — традиционная для мусульманских стран женская верхняя одежда (подобие халата), закрывающая лицо.

⁷⁵² Несессер — шкатулка или футляр для мелких предметов, например, для косметических или рукодельных принадлежностей.

⁷⁵³ Американская фондовая биржа (англ. American Stock Exchange), местоположением которой является Нью-Йорк, была основана в 1921 году.

⁷⁵⁴ Карболка (карболовая кислота, фенол) — применявшееся с 1865 года в медицине дезинфицирующее средство. Получают его из каменноугольной смолы. Как выяснилось впоследствии, обладает высокой токсичностью.

⁷⁵⁵ Пери — в иранской мифологии существа в виде прекрасных девушек, своеобразное подобие европейских фей. Употребляется в значении «восточная красавица».

Глава 5

⁷⁵⁶ В Древнем Риме гладиаторские бои относились к числу наиболее популярных развлечений. Трезубец и короткий меч — нередко употреблявшиеся в их ходе виды оружия.

⁷⁵⁷ шабли Мутон (фр.) Разновидность вина шабли (см. прим. 763). Мутон — один из наиболее известных виноградников винодельческого региона Шабли.

⁷⁵⁸ Ублюдок! (фр.)

⁷⁵⁹ Прощайте, мадам! Всего наилучшего! (фр.)

⁷⁶⁰ буйабесс (т. е. марсельскую уху) (фр.) Данное блюдо представляет собой традиционный провансальский суп из рыбы и других морепродуктов, характерный для всего средиземноморского побережья Франции, но всё же наиболее популярный в Марселе. В состав его входят обжаренные и тушёные овощи, около десяти наименований рыбы, морепродукты, лук, чеснок, фенхель, апельсиновая цедра, шафран и ряд других компонентов. Едят буйабесс с поджаренными багетами и чесночным соусом.

⁷⁶¹ Шафран — пряность, получаемая из высушенных цветков шафрана посевного. Известна с древнейших времён. Вследствие трудоёмкости производственного процесса относится к числу наиболее дорогостоящих.

⁷⁶² Мидии — разновидность морских двустворчатых моллюсков. Широко используются в качестве пищевого продукта. Креветки — ракообразные из отряда десятиногих. Относятся к числу деликатесов. Кальмары — отряд десятируких головоногих моллюсков. Многие из них тоже находят применение в кулинарии.

⁷⁶³ шабли (фр.) Белое сухое вино, производимое из винограда сорта шардоне, который произрастает в Северной Бургундии (Франция).

⁷⁶⁴ Бухта (залив) Ангелов (фр. Baie des Anges) — живописная бухта во французском Средиземноморье, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег, простирающаяся перед городом Ниццей. Именно здесь расположен известный бульвар, именующийся Английская Набережная.

⁷⁶⁵ Стюард — член экипажа пассажирского судна, в чьи обязанности входит обслуживание пассажиров, а также забота об их безопасности.

⁷⁶⁶ Манишка (пластрон) — съёмная или пришитая нагрудная вставка, являющаяся дополнением к мужской рубашке или женскому платью. Появившись ещё в XVIIІ веке, манишки становятся особенно популярными в конце XIX, когда вследствие демократизации моды представители всё более широких слоёв населения начали носить одежду из белой ткани (те, кто не мог позволить себе иметь множество белоснежных рубашек, решали проблему путём ежедневной смены манишек).

⁷⁶⁷ Триклиний — являвшееся частью интерьера древнеримской столовой ложе в форме буквы П, на котором во время пиршества могли возлежать три человека.

⁷⁶⁸ Но для нас, героев, необходимо время, Николь. Видите ли, мелкие, эпизодические проявления героизма — это… В общем, это совсем не то. Истинному подвигу надлежит обладать монументальностью… (фр.)

⁷⁶⁹ Ах, Николь, давайте лучше будем говорить по-французски! (фр.)

⁷⁷⁰ Рональд Колман (1891–1958) — английский актёр. Основываясь на собственном жизненном опыте (участие в Первой мировой войне и ранение), сумел создать в высшей степени реалистичные образы тех, кто волею судьбы оказался на поле боя.

⁷⁷¹ Североафриканском корпусе (фр.)

⁷⁷² Девятка — популярная, главным образом детская карточная игра.

⁷⁷³ Британской империи суждено было стать крупнейшим из существовавших за всю историю человечества государств. Истоки её формирования следует искать ещё в Средневековье (в 1169 году началась колонизация Ирландии, в 1282 был присоединён Уэльс), а завершением её распада считается 1997 год (передача КНР суверенитета над Гонконгом). Тем не менее, после Первой мировой войны империя переживает нелёгкие времена. В этот период возникает угроза нападения со стороны Японии и Германии. Кроме того, в результате национально-освободительной борьбы независимость получают Ирландия, Индия и Египет, а ряду других территорий удаётся существенно расширить свои права.

⁷⁷⁴ Декаданс, или декадентство (фр. décadent — упадочный) — направление в литературе и искусстве рубежа ХІХ — ХХ в. в. Главные его черты — эстетизм, индивидуализм, имморализм (возникший как реакция на викторианство). Пренебрежение к интересам общества и отвращение к повседневной жизни нашли своё выражение в свойственном декадансу отрыве от реальности, моде на демонизм, преобладании формы над содержанием, стремлении к внешним эффектам и приверженности лозунгу «искусство для искусства». В Великобритании представителем декадентства считался Оскар Уайльд.

⁷⁷⁵ Эмансипе (фр. émancipé) — (разг. шутл.) женщина, стремящаяся к равноправию с мужчинами и вследствие этого ведущая себя в общественной жизни и в быту излишне свободно.

⁷⁷⁶ Джон Хельд (1889–1958) — американский художник-карикатурист. По мнению некоторых критиков, достижения его в избранной им сфере деятельности равны достижениям самого Фицджеральда в литературе.

⁷⁷⁷ Сипаи — наёмные солдаты в колониальной Индии, рекрутировавшиеся колонизаторами-англичанами из среды местного населения.

⁷⁷⁸ Рэгтайм — жанр американской музыки, считающийся одним из предшественников джаза. Особенно популярен рэгтайм был в самом начале ХХ века, однако после Первой мировой войны он на некоторое время вновь входит в моду как салонный танец. Городок Эдинборо находится в США, в штате Пенсильвания.

⁷⁷⁹ «Дэнни Дивер» — стихотворение Редьярда Киплинга, написанное в 1890 г. В нём повествуется о казни совершившего убийство британского солдата в колониальной Индии. Написанное в традиционном стиле, оно вскоре превратилось в песню.

⁷⁸⁰ Произведение леди Сибли-Биэрс построено по принципу лимерика. Лимерик, представляющий собой пятистишие абсурдистского содержания, является традиционным английским стихотворным жанром.

⁷⁸¹ Как дети! (фр.)

⁷⁸² Куда там Расину! (фр.)

⁷⁸³ Малайцы — австронезийский народ в Юго- Восточной Азии. В настоящее время проживают во многих странах, однако исторической родиной их является восток Суматры. Главным занятием малайцев является земледелие, причём наряду с рисом, кокосовыми пальмами и гевеей они выращивают также и кофе.

⁷⁸⁴ Флагшток — вертикальная стойка (металлическая или деревянная), на которой поднимается флаг (в том числе на кораблях).

⁷⁸⁵ Т. е. по-французски. Пьер Корнель (1606–1684) — французский поэт и драматург, отец французской трагедии. Жан-Батист Расин (1639–1699) — выдающийся французский драматург.

⁷⁸⁶ Как пишет древнегреческий историк Геродот, царь Лидии Крез (I пол. VI в. до н. э.) был обладателем несметных сокровищ. Иносказательно Крез — очень богатый человек.

⁷⁸⁷ по-английски (фр.)

Глава 6

⁷⁸⁸ кофе с молоком (фр.)

⁷⁸⁹ Сосна болотная, или длиннохвойная, произрастает в Северной Америке и является деревом-символом штата Алабама.

⁷⁹⁰ Новозеландский бакаут считается самым твёрдым деревом в мире. Относится к числу редких.

⁷⁹¹ Провансальский диалект считается одним из наречий окситанского языка, хотя существует мнение, что это отдельный язык. Говорят на нём в Провансе и в восточной части департамента Гар.

⁷⁹² Пьемонт (ит. Piemonte) — административная область в Италии, граничащая с Францией и Швейцарией. Пьемонтский язык является одним из галло-итальянских языков и относится к т. н. «итальянским диалектам».

⁷⁹³ Полинезия — субрегион Океании, состоящий из более чем 1000 островов, разбросанных по центральной и южной части Тихого океана. Образует треугольник, вершинами которого являются Гавайские острова, остров Пасхи и Новая Зеландия. Следует отметить, что несмотря на широкое распространение обезьян по земному шару, достоверные сведения о наличии их на островах Полинезии отсутствуют.

⁷⁹⁴ Камфора — лекарственное средство растительного происхождения. Оказывает антисептическое, местное болеутоляющее и противовоспалительное действие. Применяется в виде мазей, компрессов и растираний.

Глава 7

⁷⁹⁵ Шасси (фр. châssis) — собранный комплект агрегатов передачи, ходовой части и механизмов управления автомобиля.

⁷⁹⁶ Кутюрье (фр. couturiere) — художник-модельер, создающий высокохудожественные модели одежды и аксессуары.

⁷⁹⁷ В 1920-е годы вследствие усилившейся эмансипации женская мода претерпевает разительные изменения. В частности, именно в этот период в неё проникают брючные костюмы. Однако, наряду с общей тенденцией к демократизации для высокой моды этой эпохи характерно использование дорогостоящих тканей, таких, как шёлк, бархат и атлас.

⁷⁹⁸ Волнорез — гидротехническое сооружение, предназначенное для защиты береговой линии.

⁷⁹⁹ Ух ты, ух ты! (фр.)

⁸⁰⁰ «празднеств» (фр.)

⁸⁰¹ Модерн (фр. moderne — современный) — направление в архитектуре, а также декоративно-прикладном и изобразительном искусстве, пользовавшееся наибольшей популярностью в последнем десятилетии XIX — начале XX в. в. Одной из отличительных особенностей модерна является отказ от прямых линий и углов в пользу более естественных, «природных» форм. Во Франции модерн именовался «арт-нуво».

⁸⁰² 50 футов = около 15 м

⁸⁰³ Акваплан — спортивный плот (доска), служащий для передвижения спортсмена по воде на буксире за самоходными судами. Буксировка производится посредством прочного шнура длиной 10–15 м, за который держится спортсмен. Во время движения на акваплане спортсмены выполняют различные гимнастические упражнения.

⁸⁰⁴ 200 фунтов = около 90 кг

⁸⁰⁵ «Замок» (фр.)

⁸⁰⁶ 10 футов = около 3 м

⁸⁰⁷ мама (фр.)

⁸⁰⁸ мадмуазель (фр.)

⁸⁰⁹ Анита Лус (1888–1981) — пользовавшаяся в своё время огромной популярностью американская писательница и сценарист. Наиболее известные её книги (сатирического содержания) — «Джентльмены предпочитают блондинок» и «Но женятся джентльмены на брюнетках». На их основе был создан фильм с Мэрилин Монро в главной роли.

⁸¹⁰ твёрдыми активами (фр.)

⁸¹¹ Пудель — порода преимущественно декоративных собак. Считается, что пудели были выведены во Франции, хотя, по другой версии, их родиной является Германия.

⁸¹² Госдепартамент (англ. State Department) в правительстве США фактически выполняет функцию министерства иностранных дел.

⁸¹³ Франц Шуберт (1797–1828) — австрийский композитор, один из основоположников романтизма в музыке. За свою недолгую жизнь создал, в числе прочего, девять симфоний, около шестисот вокальных композиций (на слова Шиллера, Гёте, Гейне и других поэтов), а также множество фортепианных произведений. Творениям его суждено было стать наиболее известными образцами классической музыки.

⁸¹⁴ Контральто — самый низкий женский певческий голос с широким диапазоном грудного регистра.

⁸¹⁵ Мавританская архитектура сформировалась под влиянием берберского и испанского стилей в Северной Африке и Аль-Андалусе. Развитию её в немалой степени способствовал благодатный климат Пиренейского полуострова, позволивший испанским маврам из суровых воинов превратиться в народ отнюдь не чуждый культуры и искусства. Наиболее известные памятники мавританского архитектурного стиля — Большая мечеть в Кордове, башни Хиральда и Алькасар в Севилье, а также гранадские дворцы Альгамбра и Хенералифе. Следует отметить, что в архитектурном ансамбле каждой из этих достопримечательностей действительно (более или менее выраженно) присутствует такой элемент, как плоская крыша.

Глава 8

⁸¹⁶ Как известно, нумерация прославленных ароматов «Шанель» с логикой и математикой не в ладах. Ярким примером этого может служить то, что самый первый из них, созданный по просьбе ставшей легендой эпохи Габриэль («Коко») Шанель бывшим парфюмером русского императорского двора Эрнестом Бо в 1921 году, по сей день известен и пользуется популярностью как «№ 5». Объясняется это тем, что знаменитая мадмуазель считала число «5» для себя счастливым — именно поэтому из десяти представленных на её суд ароматов она выбрала пятый. Что же касается «Шанель № 16», то, по мнению некоторых специалистов, в эпоху становления бренда Chanel духи с таким названием вполне могли реально существовать, хотя достоверных сведений о них не сохранилось.

⁸¹⁷ Давай по-французски. (фр.)

⁸¹⁸ Имеется в виду бухта Ангелов (см. прим. 764).

⁸¹⁹ Имеется в виду Эстерель (см. прим. 38 и 511).

⁸²⁰ Штат Северная Дакота расположен на севере центральной части США. Южная Дакота — штат, находящийся на Среднем Западе. Как известно, хлопок на протяжении всей истории США традиционно выращивался (первоначально с использованием труда чернокожих рабов) в южных штатах.

⁸²¹ Эспадрильи — матерчатая летняя обувь на плоской верёвочной подошве, с завязками вокруг щиколотки. Стали элементом моды в 1920 г., хотя испанские и провансальские крестьяне носили их начиная с XV века.

⁸²² Лангедок (фр. Languedoc) — историческая область на юге Франции, население которой говорило в прошлом и в значительном числе продолжает говорить до сих пор на окситанском языке. Лангедок — старейший винодельческий район страны, кроме того, в нём можно увидеть целый ряд прекрасно сохранившихся памятников галло-римской культуры.

⁸²³ Поль Сезанн (1839–1906) — французский художник-живописец, яркий представитель постимпрессионизма. То, о чём говорит Николь, можно, в частности, увидеть на его картине «Натюрморт с драпировкой».

⁸²⁴ У Пикассо (см. прим. 508) нечто подобное просматривается в картинах «Три музыканта» и «Алжирские женщины».

⁸²⁵ Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) — русский военачальник. В годы Гражданской войны являлся одним из руководителей Белого движения на Юге России. Был в числе создателей и главнокомандующих т. н. Добровольческой армии (1917–1920).

⁸²⁶ Больё (фр. Beaulieu) — коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег, округ Ницца. Расположена между городами Ницца и Монако, является одним из курортов Лазурного Берега. Полное её название — Больё-сюр-Мер — по-французски значит «красивое место у моря».

⁸²⁷ Монако (фр. Monaco-Ville) — столица ассоциированного с Францией карликового государства Монако. Этот расположенный на юге центральной части княжества, на берегу Средиземного моря город стоит на скале и окружён морем. Возник в 1215 году.

⁸²⁸ Ментона (фр. Menton) — курортный город, порт и коммуна на юго-востоке Франции, на Лазурном Берегу Средиземного моря, в 30 км от Ниццы.

⁸²⁹ Дамаск — столица и второй по величине город Сирии. Вполне очевидно, что, будучи одним из старейших городов мира и к тому же центром ислама, он ассоциируется в воображении Николь с древней и загадочной восточной культурой.

⁸³⁰ Лука — изгиб переднего или заднего края седла.

⁸³¹ Существовавшая с 1206 по 1368 г. г. монгольская империя включала в себя огромное множество территорий Центральной Азии, Южной Сибири, Восточной Европы, Ближнего Востока, Китая и Тибета. Монголы, первоначально придерживавшиеся шаманизма и буддизма, постепенно приняли ислам.

Глава 9

⁸³² Арль (фр. Arles) — город и коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Кроме множества античных построек, этот город знаменит ещё и тем, что здесь родилась одна из самых известных долгожительниц Жанна Кальман (умерла в возрасте 122 лет).

⁸³³ Авиньон (фр. Avignon) — город и коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Первые упоминания о нём относятся к VI–V в. в. до н. э.

⁸³⁴ Николь, как дела? (фр.)

Глава 10

⁸³⁵ Да, да… Простите, с кем я говорю? Да. (фр.)

⁸³⁶ Что?! (фр.)

⁸³⁷ Офелия — несчастная возлюбленная шекспировского Гамлета. Ассоциация с ней возникает в сознании Дика потому, что она, подобно юной Николь, страдала душевным расстройством.

⁸³⁸ Антиб (фр. Antibes) — коммуна на юго-востоке Франции, в регионе Прованс — Альпы — Лазурный Берег. Простирающийся на четыре километра в море мыс Антиб является знаменитым курортом. Проживание здесь традиционно считается признаком принадлежности к самому высшему обществу.

⁸³⁹ нет-нет, речь не идёт о смертоубийстве либо ненадлежащем обращении с транспортным средством (фр.)

⁸⁴⁰ Приморские Альпы (фр. Alpes Maritimes) — часть Альп на юго-востоке Франции, на границе с Италией.

⁸⁴¹ Эльзас (фр. Alsace) — историческая область на северо-востоке Франции, граничащая с Германией и Швейцарией. Как можно предположить, именно здесь родился месье Госс.

⁸⁴² Употреблено в ироническом значении. Летаргия — слабо изученное явление, когда человек впадает в подобное глубокому сну состояние на долгое время (к примеру, на несколько десятилетий), и при этом его организм перестаёт реагировать на внешние раздражители. Одной из причин летаргии является сильный или длительный стресс.

⁸⁴³ англичанку (фр.)

⁸⁴⁴ документы (фр.)

⁸⁴⁵ Стремясь как можно более сгустить краски, Дик допускает неточность: к «громкой» фамилии Джона Дэвисона Рокфеллера (1839–1937), американского предпринимателя, филантропа и первого долларового миллионера в истории человечества, он присовокупляет фамилию другого богатого и влиятельного американца, а именно Эндрю Меллона (1855–1937), который был мультимиллионером, промышленником и банкиром, министром финансов США, а также коллекционером произведений искусства и меценатом.

⁸⁴⁶ Генри Форд (1863–1947) — американский промышленник и изобретатель, владелец множества автомобилестроительных заводов во всём мире.

⁸⁴⁷ «Ситроен» (фр. Citroёn) — французская автомобилестроительная компания, созданная в 1919 году Андре Ситроеном.

⁸⁴⁸ Излагаемые доктором Дайвером доводы есть чистейшая ложь. С 1910 по 1936 г. г. титул принца Уэльского носил Эдуард, будущий король Эдуард VIII. Среди его братьев были герцог Йоркский, герцог Глостерский и герцог Кентский, однако герцога Букингемского не было и быть не могло, т. к. данный титул, впервые возникший в XV веке, не существует с 1889 года.

⁸⁴⁹ Отель «Маджестик» был построен в Каннах, на набережной Круазет, в 1926 году. Благодаря своей красоте, аристократизму и изысканной кухне пользуется огромной популярностью.

⁸⁵⁰ Ландолэ (ландолет) — автомобиль с открытыми пассажирскими сиденьями. Считается признаком роскоши.

Глава 11

⁸⁵¹ Прошу прощения! (фр.)

⁸⁵² Отель «Карлтон» был построен в Каннах, по адресу Набережная Круазет, 58, в 1911 году. Основание его было связано с именем швейцарского предпринимателя Генри Руля.

⁸⁵³ лимонный сок (фр.)

⁸⁵⁴ стакан пива (фр.)

⁸⁵⁵ Blackenwite (англ. Black and White (чёрное и белое) — марка т. н. смешанного (т. е. 1 часть виски на 4 части спирта) шотландского виски. Годом его создания считается 1902. Продавали его в бутылках с этикетками, на которых были изображены чёрный и белый терьеры, вследствие чего продукт и сменил своё первоначальное название House of Commons («Палата Общин») на Black and White. Напиток этот приобрёл особую популярность во Франции, а также в Бразилии и в Венесуэле. В настоящее время Black and White можно купить в Великобритании.

⁸⁵⁶ Простите, месье, но «Блэк-энд-Уайт» у нас больше нет. Есть лишь «Джонни Уокер». (фр.) «Джонни Уокер» (англ. JohnnieWalker) — известная марка шотландского виски. Создателем производившей его компании был владелец бакалейной лавки шотландец Джон Уокер (1805–1857). Выпускается данный продукт с 1867 года. К 1920 г. купить его можно было уже в 120 странах мира.

⁸⁵⁷ Идёт! (фр.)

⁸⁵⁸ Принесите мне джину и сифон. (фр.) Сифон — специальный сосуд для приготовления газированной воды.

⁸⁵⁹ Да, месье. (фр.)

⁸⁶⁰ Нью-Йорк Таймс (англ. New York Times) — американская ежедневная газета, выходящая в Нью-Йорке с 18 сентября 1851 года. Является второй по тиражу в стране (после Wall Street Journal).

⁸⁶¹ Немедленно заткнитесь и убирайтесь к чёрту! (фр.)

⁸⁶² Тур-де-Франс (фр. Le Tour de France) — наиболее известная и престижная велогонка мира, проводимая с 1903 г. во Франции.

⁸⁶³ Идите же к чёрту! (фр.)

⁸⁶⁴ Я могу дать ей больше, чем ты. (фр.)

⁸⁶⁵ «могу дать» (фр.)

⁸⁶⁶ Семейное гнёздышко! (фр.)

Глава 12

⁸⁶⁷ Сардиния — второй по величине остров Средиземного моря. Входит в состав Италии в качестве автономной области. Т. н. Изумрудный Берег на северном побережье Сардинии является крупной курортной зоной.

⁸⁶⁸ 3 фута = около 0,9 м

⁸⁶⁹10 кварт = около 9 л

⁸⁷⁰ «Эй-энд-Пи» (англ. A&P, The Great Atlantic and Pacific Tea Company) — американская сеть супермаркетов. Была основана в 1859 году. В 1910 году объявила о своём банкротстве.

⁸⁷¹ Габсбурги — одна из наиболее могущественных монарших династий Европы. Правили целым рядом государств, в том числе Священной Римской империей и Австрией, на протяжении Средневековья и Нового времени. Основателем династии был Гунтрам Богатый (ок. 930–990). С 1736 года данная династия именуется Габсбургами-Лотарингскими. Следует отметить, что род Габсбургов не угас и поныне.

⁸⁷² Анис — однолетнее травянистое растение, применяется а кулинарии в качестве пряности. На основе его производят целый ряд крепких спиртных напитков, в том числе итальянский ликёр, известный с 1851 года.

⁸⁷³ По всей вероятности, имеется в виду Чарльз Уильям Эллиот (1834–1926), 21-й президент Гарвардского университета.

Глава 13

⁸⁷⁴ Батавия — город в округе Дженеси штата Нью-Йорк.

⁸⁷⁵ Локпорт — город в штате Нью-Йорк.

⁸⁷⁶ Женева — город в штате Нью-Йорк, к северу от озера Сенека.

⁸⁷⁷ Фингер-Лейкс (Фингер) — группа из одиннадцати пресноводных озёр на западе штата Нью-Йорк. Район, где они расположены, является популярным местом отдыха и занятия водными видами спорта.