Фрэнсис Бёрнетт

ТАИНСТВЕННЫЙ САД

Никто не любит Мэри — героиню знаменитой повести Фрэнсис Бёрнетт «Таинственный сад». Впрочем, и она не пылает любовью к окружающим, а если сказать больше — терпеть не может чуть ли не весь белый свет. А тут еще безвременно уходят из жизни ее родители. Складывается впечатление, что в этой жизни ничего хорошего ей не светит. Но случается чудо: сама судьба протягивает героине книги спасительную руку и выводит на тропинку, ведущую в прекрасный Таинственный сад…

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ

Фрэнсис Бёрнетт (1849–1924) родилась в Манчестере в ноябре 1849 года. У ее отца, процветающего фабриканта, было пять детей. После смерти отца семья переживала тяжелые времена, и в 1865 году им пришлось эмигрировать в Америку, в Ноксвилл. Но Фрэнсис не забыла о жизни в Англии, и ее первая книга была посвящена описанию жизни рабочих Манчестера.

В 1873 году она вышла замуж за доктора Свена Бёрнетта. Их второй сын, Вивиан, энергичный, жизнерадостный, обаятельный мальчик, стал прототипом героя ее знаменитой книги «Маленький лорд Фаунтлерой». Эта книга была напечатана в 1885 году и мгновенно завоевала популярность. В ней рассказывается об американском мальчике, которого разыскал его дедушка — знатный и богатый англичанин. Это произведение было необычайно популярным и неоднократно ставилось в театре.

Фрэнсис вернулась в Англию знаменитой писательницей, но на нее ополчилась злая судьба: за разводом с доктором Бёрнеттом последовал неудачный брак со Стефаном Таунсендом. Второй брак тоже распался. В 1890 году она узнала о смерти своего старшего сына.

Одна из главных тем творчества Фрэнсис Бёрнетт — ценность достоинства и гордости, которые ее герои сохраняют независимо от обстоятельств — отражает замечательную черту характера самой писательницы.

Вернувшись в Америку, она поселяется в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде, занимается христианской наукой, теософией и спиритизмом, а также садоводством. В 1905 году полной книгой выходит «Маленькая принцесса», которая сначала издавалась частями и была инсценирована.

Занимаясь планированием и разбивкой сада у своего дома на Лонг-Айленде, Фрэнсис задумала и написала «Таинственный сад» (1911 г.), возможно, свое лучшее произведение, книгу на все времена, которая вошла в число лучших произведений мировой детской литературы. В этой книге сад — символ душевного и физического здоровья, гармонического развития личности, радости жизни. Секрет ее обаяния нелегко объяснить, но то, что книга обладает доброй магической силой, несомненно. С ее страниц веет ветром вересковых пустошей северной Англии, доносится пение птиц и шум прекрасных садов, она повествует о жизни в богатых поместьях и домах бедных фермеров. Но это книга не о социальном неравенстве, а напротив, о равенстве людей перед вопросами, которые задает нам жизнь. Не удивительно, что «Таинственный сад» — одно из тех редких произведений, которые одинаково нравятся и взрослым, и маленьким. Оно повествует о непростом взрослении ребенка, о человеческой душе, способной умирать и возрождаться, как весной возрождается сад. Это умная и добрая повесть, которая, если и дает нам наставления, то делает это мягко и тактично, оставляя простор для нашего воображения и мысли.

В книгах этой замечательной писательницы есть и мягкий юмор, и занимательный сюжет, и мудрость всепобеждающего добра. И «Таинственный сад», и «Маленький лорд Фаунтлерой», и «Маленькая принцесса» были экранизированы. Поставленный в наши дни по мотивам «Таинственного сада» мюзикл пользовался прямо-таки фантастическим успехом. Снят и мультфильм с таким названием.

Литературоведы советской школы не жаловали творчество этой писательницы, объявив, в частности, «Маленького лорда Фаунтлероя» сентиментальным произведением, не замечая ни юмора автора, ни занимательного сюжета, ни стойкого характера главного героя, ни других несомненных достоинств книги.

Фрэнсис Бёрнетт писала и для взрослых.

Она продолжала писать до самой своей смерти в 1924 году, не дожив всего несколько недель до семидесятипятилетия.

Глава I. НЕ ОСТАЛОСЬ НИКОГО

Когда Мэри Леннокс привезли в Йоркшир, в поместье ее дяди Миссельтвейт, все говорили, что она — самый несимпатичный ребенок, какого только кому-нибудь доводилось видеть. И это было правдой. У нее было маленькое худенькое личико и маленькая худенькая фигурка, светлые редкие волосы и неизменно кислое выражение лица. У нее были желтые волосы, так же, как и лицо, потому что Мэри родилась в Индии и постоянно чем-нибудь болела. Ее отец был чиновником колониальной администрации, вечно занятый и тоже больной, а мать, которая славилась красотой, интересовалась только развлечениями и любила окружать себя веселыми молодыми людьми. Ее вообще не интересовала маленькая девочка — когда Мэри родилась, малышку отдали няне по имени Айя, которая поняла, что если хочет доставить удовольствие белой госпоже, то должна держать ребенка подальше от нее. Поэтому когда Мэри была болезненным, капризным, безобразным младенцем, ее уносили подальше, и когда она стала болезненной, раздражительной, некрасивой девочкой, ее опять уводили подальше. Она никогда не помнила, чтобы вокруг нее были какие-то другие лица, кроме темного лица Айи и других индийских слуг, и поскольку они всегда высказывали ей свое почтение и разрешали делать все, что она пожелает, потому что ее вопли могли рассердить белую госпожу, в свои шесть лет Мэри была самым деспотичным и эгоистичным поросенком, какой жил когда-нибудь на земле. Молодая гувернантка-англичанка, которая должна была научить ее читать и писать, через три месяца сдалась и отказалась от своей должности, а следующие гувернантки выдерживали еще меньше. Так что если бы Мэри не захотелось вдруг научиться читать книги, она бы, наверное, так никогда и не выучила буквы.

В одно ужасно жаркое утро, когда ей было уже лет девять, она проснулась очень злая, а ее настроение испортилось еще больше, когда она увидела, что служанка, которая стоит у кровати — это не ее Айя.

— Ты зачем пришла? — сказала она незнакомой женщине. — Я не разрешаю тебе здесь оставаться. Пришли ко мне мою Айю!

Женщина испуганно взглянула на Мэри и пробормотала, что Айя прийти не может, а когда Мэри впала в ярость и начала бить и щипать ее, она только смотрела на нее все более испуганно и повторяла, что Айя никак не может прийти к госпоже.

В это утро в воздухе ощущалось что-то зловещее. Был нарушен обычный порядок, нескольких слуг не было на месте, а те, кого увидела Мэри, крались или убегали с бледными, испуганными лицами. Но никто не сказал ей ни слова, и Айя все не приходила. Мэри по-прежнему была предоставлена сама себе и начала играть под деревом возле веранды. Она воображла, что делает клумбы, и втыкала большие красные цветы гибискуса в маленькие кучки земли, при этом злость ее все усиливалась, и девочка бормотала себе под нос все, что скажет няне, когда та вернется.

— Свинья! Свинья! Свинячья дочь! — говорила она, потому что для индийцев это — самое страшное оскорбление.

Она скрипела зубами от злости и повторяла одно и то же, когда вдруг услышала, что ее мама вышла с кем-то на веранду. Это был молодой блондин, они стояли и разговаривали странными приглушенными голосами. Мэри знала этого молодого блондина, который выглядел, как мальчик. Она слышала, что это был очень молодой офицер, который недавно приехал из Англии. Девочка внимательно смотрела на него, но еще внимательней — на маму. Мэри всегда приглядывалась к ней, при каждом удобном случае, потому что Мэм Сахиб (белая госпожа) — так чаще всего Мэри в мыслях называла свою маму — была высокой, стройной, красивой и носила очень красивые платья. Ее волосы напоминали волнистый шелк, у нее был задорный маленький носик и большие смеющиеся глаза. Все ее платья были тонкие и пышные, а Мэри говорила, что на них «полно кружев». Этим утром на платье «белой госпожи» было еще больше кружев, чем обычно, но ее глаза совсем не смеялись. Они были широко распахнуты, она смотрела на молодого офицера.

— Неужели все так плохо? В самом деле? — услышала Мэри ее слова.

— Ужасно, — дрожащим голосом ответил молодой человек. — Ужасно, миссис Леннокс. Вы должны были уехать в горы две недели тому назад.

«Белая госпожа» заломила руки.

— Ах, я знаю, что должна была уехать, — всхлипнула она. — Я осталась только из-за этого дурацкого приема. Какая же я была глупая!

В этот момент со стороны хижин для слуг донеслись такие горестные причитания и крики, что она схватилась за плечо молодого офицера, а Мэри стояла, дрожа с головы до ног. Крики стнановились все громче и громче.

— Что это? Что это? — испуганно шептала миссис Леннокс.

— Опять кто-то умер, — ответил молодой офицер. — Вы не говорили мне, что среди ваших слуг тоже есть больные.

— Я не знала! — вскрикнула Мэм Сахиб. — Пойдем со мной, пойдем! — она повернулась и вбежала в дом.

Потом случилось ужасное, и Мэри стало понятно, почему это утро было такое зловещее и странное. Вспыхнула холера в самой тяжелой форме, и люди умирали, словно мухи. Айя заболела, и ночью ее забрали, а крики в хижинах слуг раздались как раз тогда, когда она умерла. До начала следующего дня умерли еще трое слуг, а остальные в ужасе разбежались. Паника охватила всех, и люди умирали в каждом доме.

Во время замешательства и переполоха на следующий день Мэри спряталась в детской комнате, и все о ней позабыли. Никто о ней не думал, никто ее не искал, а тем временем происходили странные и страшные вещи, о которых она ничего не знала. На протяжении этих часов Мэри то плакала, то спала. Ей было известно только, что люди болели и были слышны какие-то таинственные и страшные звуки. Девочка прокралась в столовую и никого там не застала, хотя на столе еще стояли блюда с остатками еды, а стулья и тарелки выглядели так, словно их поспешно отодвинули, когда обедающие вдруг стали по какой-то причине убегать. Она съела немного фруктов и бисквитов, а поскольку ее мучила жажда, выпила целый стакан вина. Вино было сладкое, и девочка не знала, какое оно крепкое. Очень быстро она почувствовала себя сонной, вернулась в детскую и опять заперлась, испуганная криками и топотом убегающих людей. От вина она почувствовала, что ее охватила непреодолимая усталость, легла в свою кровать и надолго утратила способность понимать, что происходит вокруг.

За это время много чего произошло, но Мэри спала таким глубоким сном, что ее не смогли разбудить ни крики людей, ни шум.

Когда Мэри проснулась, то долго лежала и смотрела в стену. В доме было совсем тихо. Она и не знала, что может быть так тихо. Девочка не слышала ничьих голосов и шагов, и подумала, что все уже выздоровели от холеры, и угроза миновала. Она думала о том, кто будет заботиться о ней теперь, когда Айя умерла. Наверное, будет какая-то новая Айя, и, может быть, она знает новые сказки. Старые сказки, пожалуй, даже надоели Мэри. Она совсем не плакала по своей умершей няне. Мэри не была нежным ребенком и никогда ни о ком не заботилась. Шум, крики и беготня из-за холеры напугали ее, но сейчас она была только разозленной из-за того, что, казалось, никто не помнил о ее существовании. Все были слишком напуганы, чтобы думать о маленькой девочке, которую никто не любил. Когда вспыхнула страшная болезнь, каждый думал только о себе. Но сейчас, когда все опять в порядке, наверное, кто-нибудь придет посмотреть, что происходит с Мэри.

Однако никто не появился, и когда она лежала в ожидании, в доме, казалось, становилось все тише и тише. Вдруг Мэри услышала, как что-то ползет, и когда посмотрела вниз, то увидела маленькую змейку, которая двигалась вдоль стены и смотрела на девочку глазами, блестящими, как драгоценные камни. Мэри совсем не испугалась, потому что знала: это безобидное создание не причинит ей никакого вреда. Казалось, змейка спешит как можно скорее покинуть комнату. Она проскользнула в щель под дверью.

— Как странно и как тихо, — сказала Мэри. — Кажется, что кроме меня и змейки в доме никого нет.

Но в ту же минуту она услышала шаги сначала в саду, а потом на веранде. Это были мужские шаги — несколько мужчин вошли в дом и разговаривали приглушенными голосами. Никто не вышел им навстречу, и никто не заговорил с ними, а они, судя по звукам, открывали одну дверь за другой и заглядывали во все комнаты.

— Как здесь пусто! — услышала Мэри. — Такая красивая, очаровательная женщина! Думаю, что и ребенок тоже. Я слышал, у нее был ребенок, хотя его никто никогда не видел.

Мэри стояла посредине своей комнаты, когда через несколько минут дверь открылась. Девочка выглядела такой некрасивой, сердитой, и при этом дрожала от голода и возмущения, что о ней забыли. Первым вошел старший офицер, которого Мэри когда-то видела со своим отцом. Он выглядел усталым и озабоченным, но когда увидел ее, так изумился, что почти отпрыгнул назад.

— Барни! — крикнул офицер. — Здесь ребенок! Брошенный ребенок! В таком месте! Кто же это?

— Я — Мэри Леннокс, — сказала девочка, гордо выпрямившись. При этом она подумала, что этот человек очень груб, называя дом ее отца «таким местом». — Я уснула, когда все заболели холерой, и только сейчас проснулась. Почему никто не приходит?

— Это — тот ребенок, которого никто никогда не видел! — воскликнул офицер, обернувшись к своим спутникам. — О ней все забыли!

— Почему обо мне забыли? — закричала Мэри, топая ногами. — Почему никто не приходит?

Молодой человек, которого называли Барни, взглянул на нее с огромной грустью. Мэри даже показалось, что у него в глазах показались слезы.

— Бедная малышка! — сказал он. — В живых не осталось никого, некому приходить.

Таким странным и неожиданным образом Мэри узнала, что у нее теперь нет ни отца, ни мамы, потому что они умерли. Их похоронили ночью, а немногочисленные слуги-индийцы, которым удалось избежать смерти, покинули дом так быстро, как только могли, забыв о «маленькой Мэм Сахиб».

Вот почему было так тихо. Во всем доме в живых остались только Мэри и маленькая быстрая змейка.

Глава II. МИСС МЭРИ, УПРЯМИЦА МЭРИ

Мэри любила издали смотреть на свою маму, девочка думала, что мама — очень красивая, но почти ее не знала, и нет ничего странного в том, что она не могла ни любить ее, ни тосковать по ней, когда той не стало. И она действительно совсем не тосковала, поскольку всегда была поглощена сама собой, как и раньше. Если бы девочка была постарше, ее, конечно, испугала бы мысль о том, что она осталась одна на свете, но она была еще маленькой, и о ней всегда кто-нибудь заботился, поэтому она думала, что так будет всегда. Ей было интересно, попадет ли она к хорошим людям, которые будут добры к ней, и позволят ей вести себя, как ей захочется, как это делала Айя и другие слуги-индийцы.

Она знала, что не останется долго в доме английского пастора, куда ее сначала привезли. Ей не хотелось там оставаться. Пастор был бедным, у него было пять детей, все они были погодками, одеты в поношенную одежду, постоянно ссорились и отнимали друг у друга игрушки. Мэри возненавидела их грязный дом и была такой невыносимой для всех, что никто не хотел с ней играть. На второй день ей дали кличку, что ужасно ее разозлило.

Первым ее наделил прозвищем Бэзил. Это был маленький мальчик с голубыми глазами и вздернутым носом, Мэри его терпеть не могла. Она в одиночестве играла под деревом, совсем как в тот день, когда разразилась эпидемия холеры. Девочка делала клумбы из земли и обозначала дорожки, а Бэзил стоял поблизости и приглядывался. Он заинтересовался игрой и спросил: — Почему ты не положишь кучу камней, как будто это скалы? Вот здесь, посредине. — И он наклонился, чтобы указать место.

— Уйди! — закричала Мэри. — Терпеть не могу мальчишек! Уйди отсюда!

Сначала Бэзил рассердился, а потом начал дразниться. Он всегда дразнил своих сестер. Он танцевал вокруг нее, корчил рожи, и смеялся, и пел:

Мисс Мэри, упрямица Мэри,

Как же растет твой сад?

В нем розы цветут, незабудки растут,

И колокольчики в ряд.

Он пел до тех пор, пока остальные дети не услышали и не начали смеяться вместе с ним; и чем больше Мэри злилась, тем громче они пели: «Мисс Мэри, упрямица Мэри…»; и позже называли ее так не только между собой, но и тогда, когда обращались к ней.

— Тебя отправят домой, — сказал ей Бэзил, — в конце недели. А мы будем очень рады.

— Я тоже очень рада, — ответила Мэри. — А где этот дом?

— Она не знает, где ее дом! — презрительно воскликнул Бэзил. — В Англии, конечно! Там живет наша бабушка, и нашу сестренку Мэйбл в прошлом году отправили к ней. Но ты не поедешь к своей бабушке, нет у тебя никакой бабушки. Ты поедешь к своему дяде. Его зовут Арчибальд Крэйвен.

— Я ничего о нем не знаю, — огрызнулась Мэри.

— Конечно же, не знаешь, — злорадствовал Бэзил. — Ничего-то ты не знаешь. Девчонки никогда ничего не знают. Я слышал, как папа и мама о нем говорили. Он живет в огромном, заброшенном старом доме, и никто к нему не приходит. Он такой злой, что никого не хочет видеть, а если бы и захотел, то никто к нему не пришел бы. Он горбатый и страшный.

— Я тебе не верю, — отрезала Мэри, отвернулась от него и заткнула уши пальцами, чтобы больше ничего не слышать.

Но потом она долго думала обо всем, что ей сказал Бэзил, а когда вечером миссис Кроуфорд сказала ей, что через несколько дней она поедет в Англию, к дяде, мистеру Арчибальду Крэйвену, который живет в поместье Миссельтвейт, Мэри выглядела такой спокойной, как камень, и равнодушной, что все даже не знали, что о ней думать. Взрослые старались быть с ней добрыми, но она отворачивала лицо каждый раз, когда миссис Кроуфорд пыталась ее поцеловать, и стояла, выпрямившись, словно палку проглотила, когда мистер Кроуфорд хлопал ее по плечу.

— Это очень странный ребенок, — позже сказала с сожалением миссис Кроуфорд. — Ее покойная мать была такой очаровательной женщиной, и такой воспитанной, но Мэри — самый несимпатичный ребенок, какого я только встречала в своей жизни. Дети называют ее «упрямицей Мэри», и хотя это нехорошо с их стороны, я их прекрасно понимаю.

— Может быть, если бы ее мама чаше заглядывала в детскую комнату, Мэри не была бы такой нелюдимой. Очень грустно говорить об этом сейчас, когда эта очаровательная женщина умерла, но многие люди даже вообще не знали о том, что у нее есть ребенок.

— Я думаю, она никогда даже не взглянула на своего ребенка, — вздохнула миссис Кроуфорд. — Когда умерла няня Айя, некому было подумать о девочке. Все слуги разбежались и оставили ее одну в брошенном доме. Полковник МакГроу говорил мне, что совершенно остолбенел, когда открыл дверь и увидел девочку, стоящую посреди комнаты.

Долгую дорогу в Англию Мэри проделала под присмотром жены одного офицера, которая отвозила своих детей в школы. Она была поглощена своими детьми и была рада, когда в Лондоне могла передать Мэри женщине, которую прислал за ней мистер Арчибальд Крэйвен. Она была экономкой в поместье Миссельтвейт, ее звали миссис Мэдлок. Это была полная женщина с очень красными щеками и пронизывающим взглядом черных глаз. На ней было яркое пурпурное платье, черная шелковая накидка с бахромой и черная шляпка с пурпурными вельветовыми цветами, которые при каждом движении ее головы тряслись и дергались. Мэри эта женщина совершенно не понравилась, но поскольку она очень редко чувствовала к кому-либо симпатию, в этом не было ничего странного; кроме того, сразу было видно, что миссис Мэдлок не очень-то и заботилась о ней.

— Право слово, сразу видно, что это — тот еще ребенок! Мы слышали, что ее мама была красавицей, — сказала она. — Но ее красота не досталась дочери в наследство, правда же, мадам?

— Может быть, она похорошеет, когда вырастет, — ответила добродушная жена офицера. — Если бы только она не была такой желтушной и неприветливой… черты лица у нее довольно красивые. Дети с возрастом очень меняются.

— В таком случае ей придется очень-очень измениться, — ответила миссис Мэдлок. — К тому же, вынуждена сказать, если хотите знать, в поместье Миссельтвейт нет ничего такого, что помогло бы ей измениться в лучшую сторону!

Они думали, Мэри не слышит их разговора, потому что она стояла в отдалении возле окна в отеле, где они остановились. Девочка следила за уличным движением, но все прекрасно слышала. Ей стало очень интересно, какой же ее дядя и место, где он живет. Что это за место, и как оно выглядит? Что означает слово «горбатый»? Она никогда не видела горбатых. Должно быть, в Индии нет горбатых людей.

С тех пор, как Мэри стала жить в домах чужих людей, и у нее больше не было Айи, девочка почувствовала себя одинокой и стала думать о странных вещах, совершенно непривычных для нее. Она стала размышлять о том, почему она никогда не была чьей-то, даже тогда, когда были живы ее родители. Другие дети всегда принадлежали своим папам и мамам, и только она никогда не была чьей-то маленькой дочкой. У нее были слуги, еда и одежда, но никто и никогда не обращал на нее внимания. Мэри не знала, что все считали ее неприятным ребенком; но тогда, конечно, она не знала, что это такое. Девочка считала неприятными других, но никогда не думала так о себе.

Миссис Мэдлок казалась ей самой неприятной особой — с ее простецким краснощеким лицом и простецкой шляпкой. Когда на следующий день они двинулись в путь — дальше, в Йоркшир, Мэри шла по станции к поезду с гордо поднятой головой и старалась держаться как можно дальше от миссис Мэдлок, потому что не хотела, чтобы их видели вместе. Девочку злила одна мысль, что ее могут принять за дочь миссис Мэдлок.

Но миссис Мэдлок не волновала ни Мэри, ни ее мысли. Она была из тех женщин, которых «не интересуют детские выходки». Во всяком случае, если бы ее спросили, она бы ответила так. Она не захотела ехать в Лондон даже тогда, когда дочь ее сестры Марии выходила замуж, но ценила удобное, высокооплачиваемое место экономки, которое могла бы потерять, если бы немедленно не выполнила приказ мистера Арчибальда Крэйвена. Она не смела даже задавать никаких вопросов.

— Капитан Леннокс и его жена умерли от холеры, — сказал мистер Крэйвен в своей обычной лаконичной, холодной манере. — Капитан Леннокс был братом моей жены, поэтому я стал опекуном их дочери. Ребенка надо привезти сюда. Вы поедете в Лондон и привезете девочку.

Поэтому миссис Мэдлок упаковала свой маленький саквояж и отправилась в путешествие.

Мэри сидела в углу вагона с кислой и злой физиономией. У нее не было книги, ей не было на что смотреть, поэтому она сложила свои тоненькие ручки в черных перчатках на колени, и просто сидела молча. Черная одежда еще больше подчеркивала желтизну ее личика, а пряди жестких, светлых волос выбивались из-под черной креповой шляпки.

— «В жизни не видала такого вреднючего ребенка», — подумала миссис Мэдлок. (Словом «вреднючий» в Йоркшире называли избалованных и раздражительных детей). Она никогда не видела ребенка, способного сидеть так долго, ничего не делая; в конце концов, ей надоело приглядываться к девочке, и она заговорила пронзительным голосом:

— Думаю, пора рассказать вам о месте, куда мы едем. Знаете ли вы что-нибудь о своем дяде?

— Нет, — ответила Мэри.

— Вы никогда не слышали, чтобы ваши родители о нем разговаривали?

— Нет, — ответила Мэри и задрожала. Она задрожала потому, что осознала: отец и мать вообще никогда и ни о чем с ней не разговаривали. Они ни о чем ей не рассказывали.

— Хм! — пробормотала миссис Мэдлок, глядя на странное, замкнутое личико девочки. Какое-то время она помолчала, затем продолжила: — Я думаю, все-таки вам надо кое-что рассказать, чтобы вы приготовились. Дело в том, что мы едем в необычное место.

Мэри на это ничего не ответила, и миссис Мэдлок, разочарованная ее равнодушием, опять помолчала, а потом вздохнула и продолжала: — Надо признать, это огромный дом, но угрюмый, и мистер Крэйвен по-своему гордится им. Этому дому уже шестьсот лет, и он находится на краю огромной вересковой пустоши; там около ста комнат, хотя большинство из них заперто. И там висят картины, и стоит красивая старинная мебель — уже много веков, а вокруг огромный парк и сады. Ветки некоторых деревьев достают до самой земли. — Она снова помолчала, вздохнула и неожиданно закончила: — Вот и все, что я хотела вам рассказать.

Мэри, сама того не желая, начала прислушиваться. Все, о чем она услышала, было не такое, как в Индии, а все новое ее привлекало. Но она и виду не подала, что ей интересно. Это была одна из ее неприятных привычек. Так что она продолжала сидеть молча.

— Вот так вот, — сказала миссис Мэдлок. — И что вы об этом думаете?

— Ничего, — ответила девочка. — Я ничего не знаю о таких домах.

Этот ответ вызвал у миссис Мэдлок короткий смешок.

— Ах! — вырвалось у нее. — Да вы — совсем, как маленькая старушка. Вам что, абсолютно неинтересно?

— Какая разница — интересно мне или нет, — ответила Мэри.

— А вот тут вы совершенно правы, — подхватила миссис Мэдлок. — Абсолютно никакой разницы. Зачем вас везти в поместье Миссельтвейт, я не знаю. Наверное, это самое простое, что пришло ему в голову. Я уверена, он о вас заботиться не будет. Он никогда ни о ком не заботится.

Миссис Мэдлок примолкла, словно о чем-то вспомнив.

— У него кривая спина, — сказала она. — Вот почему он не такой, как все. С молодых лет он был раздражительным и, несмотря на свое богатство, не был счастлив, пока не женился.

Мэри подняла на нее глаза, хотя и пыталась притвориться равнодушной. Она никогда не думала, что горбун может жениться, и потому удивилась. Миссис Мэдлок это заметила, и поскольку была очень разговорчивой женщиной, продолжала свой рассказ уже более оживленно. В конце концов, это был единственный способ скоротать время путешествия.

— Она была такая милая, красивая, а он бы на край света пошел за стебельком травы для нее, если бы она только захотела. Никто не думал, что она согласится выйти за него замуж, а она вышла, и люди говорили, что это из-за его денег. Но это неправда, неправда, — с глубоким убеждением продолжала миссис Мэдлок. — Когда она умерла…

Мэри, сама того не желая, слегка подпрыгнула.

— Ах! Она умерла! — воскликнула девочка. Ей припомнилась французская сказка, которую она когда-то читала. В ней рассказывалось о горбуне и прекрасной принцессе. Мэри вспомнила сказку, и ей стало жаль мистера Арчибальда Крэйвена.

— Да, она умерла, — вздохнула миссис Мэдлок. — И с тех пор он стал еще более странным. Он никого не хочет видеть. Он много путешествует, а когда приезжает в свое поместье, запирается в западном крыле дома и никого к себе не пускает, кроме Питчера. Питчер — глубокий старик, но он нянчил хозяина, когда тот был еще ребенком, и умеет с ним обращаться.

Это была странная история, словно из книжки, и рассказ миссис Мэдлок ничуть не ободрил Мэри. Дом со ста комнатами, и почти все они заперты — дом на краю вересковой пустоши — да еще вересковая пустошь — это звучало мрачно. И горбатый человек, который никого не хочет видеть! Девочка смотрела в окно, стиснув губы, и ей показалось совершенно естественным, что в эту минуту дождь начал бить серыми косыми струями в окна вагона. Если бы еще была жива та жена-красавица, она бы озарила все вокруг, как ее мама, своим щебетом, подвижностью, хождением с одной вечеринки на другую в чудесных, украшенных кружевами платьях, платьях, на которых «полно кружев». Но ее уже не было среди живых.

— Не надейтесь его увидеть, потому что он не захочет с вами разговаривать, — предупредила миссис Мэдлок. — И не думайте, что с вами кто-то захочет разговаривать. Вам надо будет самой играть и самой о себе заботиться. Вам скажут, в какие комнаты можно будет входить, а в какие — нет. Садов там достаточно. Но нельзя расхаживать по дому и совать свой нос, куда не следует. Мистеру Крэйвену это не понравится.

— Я вовсе не собираюсь никуда совать свой нос, — ответила злючка Мэри; и так же неожиданно, как она начала жалеть мистера Крэйвена, ей подумалось, что он — неприятный человек и заслужил все то, что с ним приключилось.

И она повернулась к окну, глядя на серые потоки дождя, который, казалось, никогда не прекратится. Девочка смотрела в окно так долго и упрямо, пока все перед ее глазами не стало серым и, она не уснула.

Глава III. ДОРОГА ЧЕРЕЗ ВЕРЕСКОВУЮ ПУСТОШЬ

Мэри спала очень долго, а когда она проснулась, миссис Мэдлок купила на какой-то станции корзинку с едой, в которой были жареные цыплята и холодная говядина, хлеб с маслом и горячий чай. Дождь был еще сильней, а на станциях все были одеты в блестящие непромокаемые плащи. Проводник зажег в вагоне лампы, а миссис Мэдлок наслаждалась горячим чаем, курятиной и говядиной. Она хорошенько подкрепилась и уснула, а Мэри сидела и рассматривала ее и ее шляпу, которая грустно съехала на ухо, пока опять не уснула, втиснувшись в уголок, под монотонный шум дождя. Когда она опять проснулась, было уже совершенно темно. Поезд стоял на станции, а миссис Мэдлок трясла ее за плечо.

— Ну, вы и разоспались! — воскликнула она. — Пора открывать глаза! Мы уже на станции Твейт, а впереди еще — длинный путь.

Это была маленькая станция, и на ней никто, кроме них, не сошел с поезда. Станционный смотритель по-свойски заговорил с миссис Мэдлок, выговаривая слова как-то странно и протяжно; позже Мэри поняла, что так говорят все местные жители: — Я гляжу, вы уже воротились. И привезли с собой эту девчушку?

— Ага, это она, — так же по-йоркширски протяжно ответила миссис Мэдлок и движением головы указала на Мэри. — Как поживает ваша жена?

— Спасибо, неплохо. Ваша повозка стоит с другой стороны станции.

Экипаж стоял на дороге перед маленькой станцией. Мэри заметила, что повозка выглядит очень прилично, и слуга, который помог им забраться в нее, одет тоже очень прилично. Его длинный резиновый плащ с капюшоном, закрывающим цилиндр, блестел в струях дождя, который заливал все вокруг, не исключая и толстого станционного смотрителя.

Когда слуга закрыл дверь кареты и сел рядом с кучером, девочка села в уютном углу, но почувствовала, что спать ей совершенно не хочется. Она сидела, глядя в окно, желая что-нибудь увидеть на дороге, ведущей в это странное место, о котором ей рассказала миссис Мэдлок. Мэри была не из робкого десятка и не ощущала страха, но чувствовала: в доме, где больше ста комнат, и многие из них заперты, в доме, стоящем на краю вересковой пустоши, с ней может приключиться неизвестно что.

— А что такое «вересковая пустошь»? — вдруг спросила девочка у миссис Мэдлок.

— Смотрите в окно, и минут через десять сами увидите, — ответила та. — Пока мы доберемся до поместья, нам надо проехать пять миль по вересковой пустоши. Много вы не разглядите, потому что ночь темная, но что-нибудь, может, и увидите.

Мэри больше не задавала вопросов, но ждала в своем темном углу, вглядываясь в окно. Фонари кареты освещали небольшое пространство впереди, и Мэри различала контуры предметов, мимо которых они проезжали. Когда они выехали со станции и проезжали крошечную деревушку, она увидела побеленные домики и свет в трактире. Они миновали церковь и дом священника, и освещенную витрину маленького магазинчика с игрушками, сладостями и различными предметами, выставленными на продажу. Потом они выехали на тракт, и девочка увидела живые изгороди и деревья. Потом долго не было видно ничего интересного — или просто заскучавшей Мэри показалось, что это было долго.

Наконец лошади побежали медленней, словно взбираясь на холм, и казалось, что за окном больше нет ни живых изгородей, ни деревьев. Собственно, Мэри ничего не могла рассмотреть в полной темноте по обе стороны дороги. Девочка наклонилась вперед и прижалась лицом к окну, а карета вдруг подпрыгнула.

— Ага! Ну, вот сейчас-то мы точно въехали на вересковую пустошь, — сообщила миссис Мэдлок.

Фонари бросали бледный свет на неровную, плохую дорогу, которая, казалось, кое-где заросла кустами и какими-то очень низкими, стелющимися растениями, которые кончались где-то далеко на горизонте. Поднялся ветер, он издавал низкие, дикие и протяжные звуки.

— Это что — море, что ли? — спросила Мэри.

— Нет, это не море, — ответила миссис Мэдлок. — Это не поля и не горы, это просто бесконечные мили дикой земли, пастбища, где не растет ничего, кроме вереска, и где нет ничего живого, кроме диких пони и овец.

— Если бы здесь была вода, это было бы море, — сказала Мэри. — Шумит, совсем как море.

— Это ветер воет в зарослях. Как на меня, это дикое и пустынное место, хотя многим здесь нравится, особенно когда зацветает вереск.

Они ехали все дальше и дальше сквозь темноту, и, хотя дождь прекратился, сильный ветер за окном кареты свистел и издавал странные звуки. Дорога то поднималась, то опускалась, а несколько раз карета проезжала по маленьким мостикам, под которыми с шумом бежали ручьи. Мэри казалось, будто поездка никогда не закончится и что эти бескрайние черные просторы — это какой-то темный океан, через который они едут по узенькой полоске суши.

— «Мне здесь не нравится, — подумала Мэри. — Не нравится мне здесь», — и девочка стиснула свои и без того тонкие губы.

Лошади взбирались на холм, когда Мэри первой заметила вдали огонек. Миссис Мэдлок тоже увидела его и глубоко, облегченно вздохнула.

— Как же я рада этому огонечку! — воскликнула она. — Это — окно в доме привратника. Ну что ж, скоро мы выпьем по доброй чашке горячего чая.

Это было не так скоро, как она сказала, потому что карета, въехав через ворота, еще мили две ехала по аллее парка, где старые деревья, почти соприкасаясь верхушками, образовали что-то вроде длинного, темного свода.

Они выехали из-под этого свода на освещенное место и остановились перед невероятно длинным, низким и асимметричным каменным домом. Сначала Мэри показалось, что в доме совершенно темно, но когда она выбралась из кареты, то увидела бледный огонек в одном из окон первого этажа.

Огромная, тяжелая парадная дверь из массивных, украшенных резьбой дубовых досок, была сбита железными гвоздями и держалась на больших железных полосах. Она открывалась в гигантский холл, который был так слабо освещен, что Мэри не хотелось рассматривать лица висящих на стенах портретов и фигуры в латах. Когда она стояла на каменном полу, то выглядела очень маленькой, затерянной черной фигуркой, и чувствовала себя тоже маленькой и одинокой.

Безукоризненно одетый, худой, старый человек стоял рядом со слугой, который открыл им дверь.

— Вы должны отвести девочку в ее комнату, — сказал он хриплым голосом. — Господин не хочет ее видеть. Утром он уезжает в Лондон.

— Хорошо, мистер Питчер, — ответила миссис Мэдлок. — Поскольку я знаю, чего от меня хотят, я прекрасно справлюсь.

— Все, чего от вас хотят, миссис Мэдлок, — проскрипел Питчер, — это, чтобы господина оставили в покое, и чтобы он не видел того, чего не желает видеть.

И Мэри Леннокс повели по широкой лестнице и длинному коридору и опять вверх по нескольким ступенькам, потом снова через другой коридор, а затем через еще один, пока не открылась дверь и девочка не оказалась в комнате, где в камине горел огонь, а на столе стоял ужин.

Миссис Мэдлок сказала безо всяких церемоний:

— Ну, вот мы и на месте! Вот эта комната, и еще соседняя предназначены для вас — и вы должны быть здесь. Прошу об этом не забывать!

Вот так мисс Мэри приехала в Миссельтвейт и, пожалуй, еще никогда в своей маленькой жизни она не чувствовала себя такой настоящей упрямицей, как сейчас.

Глава IV. МАРТА

Утром она открыла глаза, потому что молодая служанка, которая пришла в ее комнату, чтобы развести огонь, стояла на коленях перед камином и с шумом выгребала из него золу. Мэри несколько минут лежала, рассматривая девушку, потом стала разглядывать комнату. Она еще никогда не видела таких странных и унылых комнат. Стены были покрыты тканью, на которой были вышиты сцены охоты. Там виднелись странно одетые люди среди деревьев, а вдали — верхушки башен замка. Там были охотники, лошади и собаки, а также дамы. Мэри чувствовала себя так, словно оказалась вместе с ними в лесу. Через окно видно было огромное волнистое пространство, где совершенно не было деревьев. Оно выглядело, как бескрайнее, грустное пурпурное море.

— Что это такое? — спросила девочка, указывая в окно.

Марта, молодая служанка, которая как раз подошла к кровати, тоже повернулась в сторону окна.

— Это? — переспросила она.

— Да.

— Это — вересковая пустошь, — с доброй улыбкой ответила девушка. — Вам нравятся вересковые пустоши?

— Нет, — отрезала Мэри. — Я их ненавижу.

— Это потому что, вы к ним непривычная, — сказала Марта, возвращаясь к камину. — Вам они кажутся сейчас слишком большими и пустынными. А потом вы пообвыкнете.

— А тебе здесь нравится? — спросила Мэри.

— Ага, очень даже нравится! — ответила Марта, энергично принимаясь чистить каминную решетку. — Я наши места просто люблю. И вовсе здесь не пусто. Здесь полно всяких растений, а запах от них какой! Здесь так красиво весной и летом, когда вереск покрывается розовыми цветочками. Пахнет, будто кто мед разлил! И столько там запахов, а небо высокое-превысокое, и пчелы гудят, и жаворонки поют! Эх! Ни за что не хотела бы жить ни в каких других краях, вдали от наших вересковых пустошей!

Мэри внимательно и удивленно прислушивалась к словам девушки. Индийские слуги были совсем другими. Они, по-рабски подобострастные, никогда не осмелились бы обратиться к господам как к себе подобным. Слуги непрестанно кланялись им, называя «покровителями бедных» и тому подобными словами. Индийским слугам отдавали приказы, а не просили их сделать что-то. Не было принято говорить им «пожалуйста» и «спасибо», и Мэри всегда била Айю по лицу, когда злилась. Сейчас Мэри подумала о том, чтобы случилось, если бы эту девушку ударили по лицу. Она была пухленькая, румяная и милая, но вела себя так смело, что миссис Мэри задумалась, не дала ли бы Марта сдачи — даже если бы ей влепила пощечину маленькая девочка.

— Ты — какая-то странная служанка, — высокомерно изрекла Мэри со своих подушек.

Марта присела на корточки с каминной щеткой в руке и добродушно рассмеялась.

— Ага! Я это хорошо знаю. Если бы госпожа еще была жива, то я бы и в помощницы горничной не сгодилась. Может быть, мне позволили бы работать в кухне, но наверх, в хозяйские комнаты, и войти бы не позволили. Слишком я простая, и говорить могу только по-тутошнему, по-йоркширски. Но этот дом какой-то чудной, хотя и такой здоровенный. Можно подумать, что здесь нет никаких господ, кроме мистера Питчера и миссис Мэдлок. Когда мистер Крэйвен дома, то ничего и знать не хочет, но и так он все время путешествует. А миссис Мэдлок дала мне это место по доброте. Она сказала, что если бы Миссельтвейт было похоже на другие поместья, то ни за что бы не взяла меня прислуживать здесь.

— Это ты будешь моей служанкой? — спросила Мэри по-прежнему высокомерно, как было принято разговаривать со слугами в Индии.

Марта опять принялась чистить каминную решетку.

— Я — служанка миссис Мэдлок, — с достоинством ответила девушка, — а она служит мистеру Крэйвену — и я должна выполнять работу горничной, да помогать вам понемногу. Но вам, наверное, и не надо так уж сильно помогать.

— А кто же будет меня одевать? — требовательно спросила Мэри.

Марта опять присела на корточки и уставилась на нее, словно не понимая, в чем дело, а потом, растягивая слова, изумленно воскликнула:

— Так вы — и одеться сама неспособная?

— Что это значит? Я не понимаю, что ты говоришь.

— Ой, я и забыла, — протянула Марта, — миссис Мэдлок говорила мне, чтобы я по-культурному говорила, а то вы меня и не поймете. Я хотела сказать, что вы же, наверное, умеете сама одеваться.

— Не умею, — оскорбилась Мэри. — Никогда в жизни я не одевалась сама. Меня одевала Айя.

— Ну, в таком случае самое время вам научиться делать это самой. — Девушка, видимо, не осознавала, насколько дерзко говорит с госпожой. — Надо было раньше научиться. Вам только на пользу пойдет, если вы сама за собой поухаживаете. Моя мама всегда удивляется, как это дети богатых господ совсем не одурели оттого, что их няньки все время моют, одевают и на прогулки водят, словно они куклы какие!

— В Индии все по-другому, — презрительно процедила сквозь зубы Мэри. Ей уже надоела слишком разговорчивая и дерзкая служанка.

Но Марту нелегко было сбить с толку.

— Да уж я сразу смекнула, что там у вас все было по-другому, — искренне продолжала она. — Я думаю, это все потому, что там столько черных — вместо настоящих, белых людей. Когда я услыхала, что вы из Индии приехали, то подумала, что вы — тоже черная.

Мэри в бешенстве уселась на постели.

— Что?! — прошипела она. — Что?! Ты думала, что я — черная? Ты! Дочь свиньи!

Марта испуганно взглянула на Мэри и покраснела.

— Кого это вы так обзываете? — сказала она. — Нельзя вам так злиться и говорить такие нехорошие слова. Не пристало молодым леди так выражаться. А против этих черных я ничего и не имею. В книжках написано, что они очень даже в бога верят. И написано, что хоть они и черные, а все равно люди и ближние. Я еще ни разу не видела ни одного черного человека, и страшно радовалась, когда сюда шла, что, наконец, увижу. Когда я сегодня утром пришла, чтобы растопить камин, то тихонько подошла к кровати и осторожно одеяло отвернула, чтобы на вас посмотреть. А вы — белая! — разочарованно призналась служанка. — Не чернее, чем я, хотя, пожалуй, и пожелтее будете.

Мэри уже даже не пыталась справиться с бешенством и унижением.

— Ты думала, что я — индуска! Как ты посмела! Ты никакого понятия об индусах нее имеешь! Они — не люди, они — слуги, которые должны нам кланяться и служить! Ты ничего не знаешь об Индии! Ты вообще ничего не знаешь!

Она впала в такое бешенство и чувствовала себя такой беспомощной под искренним взглядом Марты, и при этом такой ужасно одинокой и далекой от всего близкого и понятного, что спрятала лицо в подушку и безудержно зарыдала. Девочка плакала так отчаянно, что доброй Марте стало ее жалко. Девушка подошла к кровати и наклонилась над Мэри.

— Ну, не надо так плакать! — приговаривала Марта. — Я не знала, что вы так расстроитесь. Я совсем глупая, и ничего не знаю, правильно вы обо мне сказали. Простите меня, пожалуйста, и перестаньте плакать.

В ее искренних словах, произнесенных протяжным йоркширским говором, было что-то такое успокоительное, по-настоящему дружественное, что Мэри перестала плакать и постепенно успокоилась. Это обрадовало Марту.

— Самое время вам вставать, — сказала девушка. — Миссис Мэдлок велела, чтоб я подала вам завтрак, а потом чай и обед в соседнюю комнату. Там устроили для вас детскую комнату. Я вам помогу одеться, если вы встанете с кровати. А если одежки застегиваются сзади — конечно, вам самой с такими не справиться.

Когда Мэри, наконец, решила встать, то обнаружила, что поданная Мартой одежда — не та, в которой она приехала.

— Это не мое платье, — сказала она. — Мое — черного цвета.

Мэри рассмотрела красивое платье из толстой, мягкой белой шерсти и добавила холодным тоном: — Но оно более красивое, чем мое.

— Вы должны его надеть, — ответила Марта. — Мистер Крэйвен велел купить его в Лондоне. Он сказал: «Не хочу, чтобы по дому бродил ребенок в черном, словно затерянная душа. Это сделало бы дом еще более угрюмым. Одевайте ее в светлую одежду». Моя матушка сказала, что понимает, в чем дело. Моя матушка всегда все понимает. Ей самой тоже не нравятся черные одежки.

— Я ненавижу черный цвет! — воскликнула Мэри.

Во время одевания обе они научились чему-то новому. Марта, правда, не раз застегивала пуговицы на одежде своих сестер и братьев, но она никогда не видела ребенка, который стоял бы неподвижно и позволял другому человеку все делать за него, словно у него не было собственных ног и рук.

— Отчего же вы не обуетесь сама? — спросила она, когда Мэри спокойно выставила ногу и так стояла в ожидании.

— Меня всегда обувала Айя, — удивленно ответила Мэри. — Так принято.

Мэри часто повторяла: «Так принято». Индийские слуги всегда произносили эти слова. Когда им приказывали сделать что-то, чего их предки тысячу лет назад не делали, они смотрели в глаза со сладкой улыбкой и говорили: «Так не принято», это означало, что больше говорить об этом бесполезно.

Не было принято, чтобы Мэри хоть что-то делала сама; она только стояла и позволяла одевать себя, словно куклу; но уже до того, как она, наконец, была готова к завтраку, девочка начала догадываться, что жизнь на новом месте научит ее многим непривычным вещам — например, надевать чулки и башмачки, собирать разбросанные вещи. Если бы Марта была отлично вышколенной горничной какой-нибудь молодой и красивой дамы, она была бы более покладистой и знала, что ей следует расчесать волосы госпожи, застегнуть башмачки и собрать разбросанные вещи. Но она была всего-навсего простой деревенской девушкой из Йоркшира, воспитанной в маленьком домике на краю вересковой пустоши вместе с маленькими братьями и сестрами, и никогда ни о чем другом не думала, кроме как помочь маме заботиться о малышах, которые лежали в колыбели или начинали делать первые шаги.

Если бы Мэри Леннокс была веселым ребенком, она, возможно, посмеялась бы, слушая болтовню Марты, но Мэри только холодно слушала и поражалась свободе ее поведения. Сначала девочка вообще не интересовалась содержанием рассказа служанки, но та продолжала по-свойски болтать и болтать, и Мэри невольно начала прислушиваться.

— Ой, вы бы только поглядели на них! — стрекотала Марта. — Нас в доме — двенадцать, а отец зарабатывает всего шестнадцать шиллингов в неделю. Говорю вам, матушка часто не знает, за что купить для всех крупы или хлеба. Дети целый день бегают по вересковой пустоши, и матушка говорит, что здешний воздух их кормит. Она думает, что они едят траву, как дикие пони. А нашему Дику уже двенадцать лет, он приручил дикую маленькую лошадку, и теперь говорит, что это его лошадка.

— Где приручил? — спросила Мэри.

— Дик встретил на вересковой пустоши маленького жеребенка с матерью, и тогда он стал приносить жеребенку кусочки хлеба и рвать для него молодую траву, и они подружились. Этот жеребенок так привык к Дику, что повсюду за ним ходит, и даже разрешает садиться себе на спину. Дик — славный парнишка, и звери его любят.

У Мэри никогда не было никаких зверей, и она всегда думала, что хорошо бы иметь какую-нибудь зверюшку. Поэтому она заинтересовалась Диком, а поскольку раньше ее никто не интересовал, кроме себя самой, это было, как начало дружеских чувств.

Когда девочка вошла во вторую из предназначенных для нее комнат, то увидела, что это почти такая же комната, как та, в которой она спала. Это была комната взрослого человека, а не ребенка, с угрюмыми старыми портретами на стенах и тяжелыми старыми дубовыми стульями. Стол был накрыт к завтраку. Но у Мэри никогда не было хорошего аппетита, и она безразлично взглянула на первую тарелку, которую Марта поставила перед ней.

— Я такого не ем, — заявила она.

— Чего? Вам не по нраву овсянка? — изумилась Марта.

— Нет.

— Вы не знаете, какая это вкуснота. Надо только чуток полить патокой или посыпать сахаром.

— Я такого не ем, — повторила девочка.

— Эх! — возмутилась Марта. — Терпеть не могу, когда такие хорошие харчи попусту пропадают. Если бы здесь были наши дети, они бы все за пять минут все тарелки тут подчистили.

— Почему? — холодно поинтересовалась Мэри.

— Почему? — переспросила Марта. — Да потому, что им ни разу в жизни не доводилось, как следует, понабивать животы. Они вечно голодные, как молодые коршунята или лисята.

— Я не знаю, что такое — быть голодной, — равнодушно заметила Мэри.

Марта возмутилась.

— Хорошо бы вам немного поголодать, — откровенно сказала девушка. — Нет никакого моего терпежу видеть, как кто-нибудь сидит, и просто глазеет на хороший хлеб и мясо, а сам не ест! Господи ты Боже мой! Как же мне хочется, чтобы Дик, Фил и Джейн, и все остальные наши детишки попробовали такую еду, как на этом столе!

— Почему же ты не отнесешь ее им? — спросила Мэри.

— Потому что это не мое, — с достоинством ответила Марта. — И потом сегодня — не мой выходной. У меня, как у всех остальных, выходной — раз в месяц. Тогда я иду домой, прибираюсь там, а матушка может хоть немного передохнуть.

Мэри выпила чай и съела маленький сухарик с мармеладом.

— А теперь оденьтесь потеплее и пойдите во двор проветриться и побегать, — сказала Марта. — На свежем воздухе и аппетит нагуляете.

Мэри подошла к окну. Сквозь него видно было сад, дорожки и большие деревья, но все выглядело как-то грустно и по-зимнему.

— Во двор? Почему это я должна выходить из дома в такую плохую погоду?

— Ну, ладно. Вот останетесь вы сидеть в комнате — и что же вы будете здесь делать?

Мэри огляделась. И правда, здесь нечего было делать. Когда миссис Мэдлок устаивала здесь детскую комнату, то как-то не подумала о развлечениях. Наверное, все же лучше пойти погулять в сад.

— А кто поведет меня? — спросила девочка.

Удивленная Марта уставилась на нее.

— Вы пойдете одна, — ответила служанка. — Вам надо научиться играть одной — так, как доводится делать тем детям, у кого нет ни братишек, ни сестренок. Наш Дик как убежит на вересковую пустошь, так играет там целыми часами. Поэтому он так подружился с пони. У него на пустоши есть и знакомые овечки, и птицы, которые клюют пищу прямо с его рук. Хоть у нас в доме и мало бывает еды, он всегда припрячет крошек для своих любимцев.

Упоминание о Дике склонило Мэри выйти из дома, хотя девочка и не осознавала этого. На улице она сможет увидеть птиц, пусть там и не будет никаких пони и овечек. Здешние птицы, должно быть, не похожи на тех, которые живут в Индии, и будет интересно посмотреть на них.

Марта подала ей пальто, шляпку и пару крепких, теплых башмачков, а потом показала, какие ступеньки ведут вниз.

— Вот тут — вход в сад, — сказала служанка, указывая на калитку в живой изгороди. — Летом там много цветов, но сейчас пусто. — Казалось, она секунду колебалась перед тем, как добавить: — Один из этих садов заперт на ключ. Туда уже десять лет никто не входит.

— Почему? — невольно спросила Мэри. Значит, в этом странном доме есть еще одна дверь, запертая на ключ.

— Мистер Крэйвен запер его, когда его жена внезапно умерла. Это был ее сад. Он запер калитку, приказал выкопать яму и зарыл ключ. Ой, миссис Мэдлок звонит, мне надо бежать.

Когда она убежала, Мэри подошла к калитке в живой изгороди. Она продолжала думать о саде, в который уже десять лет никто не входил. Ей интересно было, как он выглядит, и цветут ли там цветы. Пройдя сквозь калитку, девочка оказалась в большом саду с широкими лужайками и извилистыми дорожками. Там были деревья и клумбы, и подстриженные вечнозеленые кусты странной формы, и пруд с фонтаном из серого камня посредине. Но клумбы были по-зимнему пусты, а из фонтана не брызгала вода. Видимо, это не тот сад, что заперт на ключ. Как это возможно — запереть сад? Ведь сад — это такое место, куда всегда можно войти.

Она как раз думала об этом, когда в конце дорожки, по которой шла, заметила высокую стену, заплетенную плющом. Она не знала Англии и не знала, как входят в сады и огороды, где выращивали все для кухни. Подойдя к стене, девочка увидела среди плюща приоткрытую зеленую калитку. Значит, и это не запертый сад, и сюда можно войти.

Мэри вошла через калитку и оказалась в огороде, окруженном стенами, и поняла, что он — один из многих, соединенных между собой. Она увидела еще одну зеленую калитку, а сквозь нее — кусты и дорожки между теплицами. Мэри стояла, осматриваясь, и думала о том, какое это пустынное и унылое место. Наверное, весной, когда все вокруг зазеленеет, здесь лучше, но пока и в самом деле не на что смотреть.

И тут через калитку вошел старик с лопатой на плече. В первую секунду он удивился, увидев Мэри, а потом прикоснулся к шапке. У него было старое, сморщенное лицо и, похоже, он был не очень-то доволен, увидев ее. Но и ей это не нравилось, поэтому на лице девочки появилось выражение «упрямицы Мэри», которое явно демонстрировало, что она тоже весьма недовольна этой встречей.

— Что это здесь? — спросила девочка.

— Здесь выращивают все для кухни, — ответил он.

— А там? — спросила Мэри, указывая на другую зеленую калитку.

— Такой же огород. По другую сторону стены есть еще один, а с той стороны — сад.

— Можно туда войти?

— Как вам угодно. Но там нет ничего интересного.

Мэри ничего не ответила. Она дошла до конца другой дорожки и прошла во вторую зеленую калитку. Там была еще одна стена и снова парники, а в этой стене еще одна зеленая калитка, на этот раз закрытая. Может быть, за ней был тот сад, в который десять лет никто не заходил? Поскольку Мэри никогда не была трусихой и всегда делала то, что хотела, она подошла к калитке и повернула ручку. Девочка думала, что калитка не откроется, и хотела просто убедиться, что нашла таинственный сад — но калитка легко распахнулась, и Мэри очутилась в большом саду. Вокруг была каменная стена, по которой вились растения, а посередине росли фруктовые деревья, сейчас без листьев, среди побуревшей травы. Но следующей зеленой калитки нигде не было видно. Мэри оглянулась в поисках ее, потому что когда входила сюда, то заметила, что стена продолжается, словно за ней есть еще какой-то сад. Она увидела над оградой верхушки деревьев, которые росли с другой стороны, а поскольку стояла тихо, то увидела на самой высокой из них птичку с ярко-красной грудкой. Птичка вдруг запела — словно увидела девочку и позвала ее к себе.

Мэри стояла и слушала, а милое, дружелюбное щебетание разбудило в ней приятные чувства: даже такая избалованные маленькие девочки, какой была она, не любят одиночества, а этот большой, запертый дом, и огромная вересковая пустошь, и большие, безлюдные сады вызвали у нее чувство, будто на всем свете она одна-одинешенька. Мэри слушала, пока птичка не улетела. Если бы она была добрым, чувствительным ребенком, выросшим в атмосфере тепла и любви, ее сердце разорвалось бы от тоски, однако, хотя она и была «мисс Мэри, упрямица Мэри», ощутила глубокую печаль, когда красногрудая птичка смотрела на ее кислое личико. Мэри слушала, пока птичка не улетела. Она была не похожа на индийских птиц и понравилась девочке. Мэри думала о том, увидит ли еще когда-нибудь эту птичку. Наверное, она живет в таинственном саду и знает о нем все. Должно быть, девочка так много думала о таинственном саде потому, что больше ей не было чем заняться. Ей было очень любопытно, как там сейчас все выглядит. Почему мистер Арчибальд Крэйвен закопал ключ? Если он так любил свою жену, то почему возненавидел этот сад? Девочке было интересно, увидит ли она когда-нибудь своего дядю. Но она знала, что если увидит его, то он ей не понравится, и она ему — тоже. Однако ей ужасно будет хотеться спросить, почему он так странно поступил.

— «Никто и никогда не любил меня, и я никогда и никого не любила, — подумала она. — И я никогда не умела так болтать, как дети Кроуфордов. Они всегда болтали, смеялись и шумели».

Она думала о малиновке, о том, что птичка как будто пела только для нее, а когда вспомнила, на верхушке какого дерева сидела малиновка, то вдруг резко остановилась.

— Я уверена, что это дерево растет в таинственном саду, — сказала девочка сама себе. — Ведь там была стена, но без калитки.

Она вернулась туда, где выращивались овощи для кухни, и застала там старика, который вскапывал землю. Подошла, остановилась возле него и принялась холодно рассматривать его. Он не обращал на девочку абсолютно никакого внимания, и ей пришлось заговорить первой.

— Я была в тех садах, — сказала она.

— Ничего не имею против, — равнодушно ответил он.

— Я ходила в дальний сад.

— Понятное дело, там же нет злой собаки, и калитка не заперта, — ответил он.

— Но в самый дальний сад нельзя попасть: там нет калитки, — продолжала Мэри.

— В какой такой еще дальний сад? — грубо переспросил он, перестав копать.

— Ну, в тот — с другой стороны стены, — объяснила Мэри. — Там есть деревья, я видела верхушки. На одной из них сидела красногрудая птичка, и она пела.

К своему удивлению, девочка увидела, как суровое, обветренное лицо старика мгновенно переменилось. По нему разлилась улыбка, и садовник стал неузнаваем. Мэри подумала, насколько лучше выглядят люди, когда улыбаются. Раньше ей и в голову не приходили подобные мысли.

Старик повернулся в сторону сада и начал тихонько, ласково свистеть. Мэри не могла понять, как такой суровый человек умеет так ласково подзывать птичку.

Почти в ту же секунду случилось нечто чудесное. Мэри услышала тихий шелест крыльев в воздухе — это к ним подлетела красногрудая птичка и уселась на комке земли прямо у ног садовника.

— Вот она, — засмеялся старик, а потом принялся разговаривать с птичкой, словно с ребенком: — Ну, и куда это ты подевалась, нахальная маленькая попрошайка? Что-то я сегодня тебя не видел. На свидание летала с утра пораньше? Рано тебе еще жениха искать!

Птичка наклонила головку и смотрела на старика, а ее глазки сияли, как черные капельки росы. Она выглядела совсем ручной и, казалось, совсем не боялась. Прыгала по земле и вовсю клевала в поисках семян и насекомых. Странное чувство разлилось в сердце Мэри, такая милая и славная была эта птичка. Маленькая, но пушистая, с небольшим клювом, на тоненьких маленьких ножках.

— Она что, всегда прилетает, если вы позовете? — прошептала девочка.

— Ага. Я ее знаю еще с тех пор, как на ней и перьев-то не было. Она выпала из гнезда в том саду, перелетела через стену, но была еще слабенькая, чтобы перелететь обратно, и с этого дня началась наша дружба. А потом, когда через несколько дней она вернулась в гнездо, оно было уже пустое, и она снова прилетела ко мне.

— А что это за птица? — спросила Мэри.

— Разве вы не знаете? Это малиновка, а уж малиновки-то — самые милые и забавные птахи из всех. Они почти такие же дружелюбные, как собаки — очень привязываются к людям, которые умеют с ними обращаться. Вот взгляните на нее — как она клюет и вертится. Знает, шельма, о ком разговор ведется.

Не было на свете ничего забавней, чем вид старого садовника. Он так смотрел на маленькую, пушистую птичку, словно гордился ей и любил ее.

— Она такая тщеславная, — снова рассмеялся старик. — Любит, когда о ней говорят. А уж любопытная какая! Бог мне свидетель — на свете нет другой такой любопытной и забавной птахи! Она всегда прилетает поглядеть, что я тут сею или сажу. Она такие вещи знает, которые неизвестны и хозяину — мистеру Крэйвену. Да, она тут у нас — старший садовник.

Малиновка прыгала по грядкам, все клевала да поглядывала в их сторону. Мэри казалось, что блестящие черные глазки приглядываются к ней с особым любопытством. Странное чувство в ее сердце усиливалось.

— А куда улетели другие птицы из гнезда? — спросила она.

— Никто не знает. Как только птенцы подрастут и научатся летать, как следует, старые птицы выгоняют их из гнезда, и выводок разлетается по всему свету. Эта вот птаха — смекалистая, знает, что она совсем одна.

Мэри подошла ближе к малиновке, взглянула на нее и сказала:

— И я совсем одна.

Раньше девочка не осознавала, что это было главной причиной, почему она постоянно была в плохом настроении. Она поняла это только сейчас, когда смотрела на малиновку, а малиновка смотрела на нее.

Старый садовник поправил шапку на своей лысой голове, посмотрел на девочку и сказал:

— Так это вы — та самая маленькая госпожа, что приехала из Индии?

Мэри кивнула.

— Неудивительно, что вы совсем одна. Позже, когда подрастете, будете в еще большем одиночестве, — сказал старик.

И опять начал копать, глубоко вонзая острие лопаты в жирную черную землю, а малиновка, очень этим заинтересованная, продолжала прыгать вокруг него.

— Как вас зовут? — спросила Мэри.

Он прервал работу, чтобы ответить ей.

— Бен Уэзерстафф, — сказал он, а потом со странной гримасой на лице добавил: — Я тоже одинокий, вот разве что эта птица ко мне прилетает, — и указал на малиновку. — Это мой единственный друг.

— А у меня вообще нет друзей, и никогда не было, — призналась Мэри. — Даже моя няня Айя меня не любила, и я никогда и ни с кем не играла.

В Йоркшире принято правду говорить в глаза, а поскольку Бен Уэзерстафф был родом из этих мест, то со всей откровенностью жителя вересковых пустошей он ответил: — Мы с вами, барышня, дружка на дружку слегка похожи. Обое мы не больно-то красивые с виду, и характеры у нас, готов побиться об заклад, — не сахар, ой, не сахар.

Эти слова были сказаны, что называется, «просто в лоб», а Мэри Леннокс ни разу в жизни не доводилось слышать правды о себе. Там, в Индии, слуги только кланялись да поддакивали ей во всем. Она раньше никогда особенно не задумывалась над тем, как выглядит со стороны, и теперь подумала о том, действительно ли она похожа на угрюмого Бена Уэзерстаффа — такого, каким он был до того, как появилась малиновка. Да еще характер — «ой, не сахар»… Ей стало неприятно.

Вдруг тихий, нежный звук раздался рядом с Мэри, и она обернулась. Девочка стояла рядом с молоденькой яблонькой, а малиновка слетела на одну из ее веток и залилась протяжной трелью. Бен расхохотался.

— Почему она так делает? — спросила Мэри.

— Она хочет с вами подружиться, — ответил Бен.

— Со мной? — переспросила Мэри, медленно повернулась к дереву и взглянула на птичку.

— Так ты хочешь со мной подружиться? — словно к человеку, обратилась она к малиновке. — Хочешь? — Голос девочки звучал не так сухо и холодно, как раньше. Оно был таким нежным, искренним, что садовник удивился так же сильно, как Мэри, когда услышала его свист.

— Ух, ты! — воскликнул он, — Вы так хорошо и по-людски это сказали, словно вы — настоящий ребенок, а не старая, сварливая старуха. Вы это сказали точь-в-точь так, как Дик разговаривает со своими зверюшками на вересковой пустоши.

— Так вы знаете Дика? — спросила Мэри, быстро повернувшись к нему.

— Его знают все. Он успевает везде. Даже кусты дикой ежевики и цветы вереска знают его. Могу побиться об заклад: лисы показывают ему свои норы, где выводят лисят, а жаворонки — гнезда.

Мэри хотелось задать ему еще много вопросов. Дик интересовал ее почти так же сильно, как и таинственный сад. Но в эту минуту малиновка умолкла, взмахнула крылышками и улетела. Визит был закончен, и ее ждали другие дела.

— Она перелетела через стену! — воскликнула Мэри, которая провожала птичку взглядом. — Сейчас она полетела в сад — и опять через стену — в тот сад, в котором нет калитки!

— Потому что она там живет, — сказал старый садовник. — Там она вылупилась из яйца. Если она ищет жениха — то из крылатых молодых джентльменов, которые живут там среди кустов роз.

— Кустов роз? — переспросила Мэри. — Там есть кусты роз?

Бен опять ухватился за свою лопату и принялся старательно копать.

— Десять лет тому назад были, — пробурчал он себе под нос.

— Я бы хотела увидеть их, — сказала Мэри. — Где же зеленая калитка? Где-то же она должны быть!

Бен глубоко вонзил лопату в землю, а выглядел он сейчас таким же нелюдимым, как в самом начале их встречи.

— Десять лет тому назад была, а теперь нет, — ответил старик.

— Калитки нет? Должна быть! — воскликнула Мэри.

— Нет ее, и никто ее не найдет, и никому не должно быть до этого дела. Не будьте такой любопытной и не суйте свой нос, куда не следует. Ну, мне надо работать. Идите, погуляйте где-нибудь еще. У меня нет времени.

И он, забросив лопату на плечо, ушел, даже не взглянув на девочку и не попрощавшись.

Глава V. КРИК В КОРИДОРЕ

Сначала все дни казались Мэри Леннокс точь-в-точь похожими друг на друга.

Каждое утро она просыпалась в своей комнате, где стены были обтянуты тканью, и всегда видела перед камином Марту, которая, стоя на коленях, разводила огонь; каждое утро она завтракала в своей скучной детской комнате; и каждый раз после завтрака смотрела в окно на огромную вересковую пустошь, которая казалась бесконечной. Поглядев немного в окно, она приходила к выводу, что если не выйдет во двор, то ей придется сидеть в своей комнате, и ничего не делать — и поэтому выходила. Девочка не знала, что это было лучшее, что она могла сделать, как не знала, что, когда она бегала по дорожкам и аллеям, ее медленная кровь начинала быстрее течь по жилам, и в борьбе с порывами ветра, который дул со стороны вересковой пустоши, она набиралась сил. Мэри бегала просто затем, чтобы согреться, и ненавидела ветер, который дул ей в лицо и выл, и внезапно задерживал ее на бегу, словно какой-то невидимый великан. Но могучие порывы ветра наполняли ее легкие свежим воздухом вересковых пустошей, который был лучшим лекарством для всего ее худенького тела, и разрумянивал ее щеки, и разъяснял ее грустные глаза — а она об этом даже не подозревала.

Но через несколько дней, проведенных в парке, однажды утром девочка проснулась с чувством сильного голода, а когда села завтракать, то не взглянула на овсяную кашу равнодушно и не отодвинула тарелку, а взялась за ложку и принялась быстро есть, пока тарелка не опустела.

— Скоренько же вы нынче кашу уплели, даже за ушами трещало, да? — заметила Марта.

— Каша сегодня очень вкусная, — удивленно ответила Мэри.

— Это здешний воздух нагнал вам аппетиту, — ответила Марта. — Какая ж вы счастливая — и аппетит имеется, и есть что за обе щеки умять. Нас в доме двенадцатеро детишек, и желудки у нас здоровые, вот только нечего на зуб положить. Вам надо ходить в парк каждый день, и играть там, вот тогда-то у вас на костях и мясо нарастет, поправитесь, и, может быть, уже не будете такая желтая.

— Я в парке не играю, — ответила Мэри. — Мне там нечем играть.

— Нечем играть! — воскликнула Марта. — Наши дети играются веточками и камушками. Бегают, как угорелые, орут во всю глотку да приглядываются ко всему.

Мэри не орала, но тоже ко всему приглядывалась. Больше ей нечего было делать. Ходила себе по дорожкам и рассматривала парк. Несколько раз она встречала там Бена Уэзерстаффа, но он был постоянно слишком занят работой, и выглядел очень хмуро. А однажды, когда Мэри подходила к нему, он забросил лопату на плечо, резко развернулся, и ушел — как будто специально.

Было одно место, куда она приходила чаще всего — за парком, там, где были сады, окруженные стенами. Под стенами были клумбы, сейчас пустующие, а стены густо оплетены плющом. В одном месте темно-зеленый плющ рос особенно густо. Похоже было, что эта часть садов была давно заброшена. В других местах плющ был ровно подстрижен, а здесь, в конце стены, его давно не подрезали.

Мэри заметила это через несколько дней после разговора с Беном Уэзерстаффом, приостановилась и начала думать, в чем тут дело. Она смотрела на длинный побег плюща, который колыхался от ветра, и вдруг заметила маленькое алое пятнышко, и услыхала серебряную трель — и вот она увидела на верху стены красногрудую малиновку Бена Уэзерстаффа, которая наклонилась вперед, словно хотела рассмотреть девочку.

— Ах! — воскликнула Мэри. — Это ты? — И ей ничуть не казалось странным, что она разговаривает с птичкой: девочка была уверена, что та поймет ее и ответит.

И птичка, на самом деле, ответила. Она щебетала, свистела и прыгала по стене, словно рассказывала что-то. Мэри казалось, что она понимает все, хотя малиновка и не рассказывала словами. Птица словно говорила:

— Доброе утро! Правда, сегодня приятный ветерок? А солнце какое чудесное! Правда, какое все красивое? Давай вдвоем пощебечем, посвистим и попрыгаем! Пойдем со мной! Пойдем!

Мэри начала смеяться, и по мере того, как малиновка прыгала и перелетала с места на место, бежала вдоль стены за ней. Бедная, маленькая, желтушная, безобразная Мэри — сейчас она казалась почти красивой.

— Ты мне нравишься! Ты мне нравишься! — выкрикивала Мэри, топая по дорожке, и щебетала, и пыталась свистеть, хотя, честно говоря, свистеть вовсе не умела. Но малиновка, казалось, была ею довольна, и чирикала, и заливалась, словно отвечая. А потом она развернула крылья и молниеносно взлетела на верхушку дерева, откуда донеслось ее громкое пение.

Это напомнило Мэри первую их встречу. Тогда птичка тоже сидела на верхушке дерева, а девочка стояла в саду. Сейчас она была с другой стороны сада, по другую сторону стены — и опять видела за стеной то же самое дерево.

— Вот он — сад, куда никто не ходит, — сказала она сама себе. — Вот он — сад без калитки. Птичка там живет. Как бы мне хотелось увидеть этот сад!

Она побежала вокруг стены к той зеленой калитке, через которую в первый раз вошла в сад, потом по дорожке к следующей калитке. Вбежала в сад и, взглянув вверх, увидела по другую сторону стены то же самое дерево, а малиновка, которая сидела на верхушке, завершила свою песню и принялась энергично чистить перышки клювом.

— Да, это тот сад, — сказала девочка сама себе. — Теперь я в этом совершенно уверена.

Она обошла всю стену вокруг со стороны сада, но увидела только то, что и в первый раз — в стене не было калитки кроме той, через которую она вошла. Тогда она побежала в сторону огородов и с другой стороны обошла длинную стену, увитую плющом, дошла до ее конца, внимательно все рассматривая, но калитки не было; и она пошла в обратную сторону, но калитки так и не нашла.

— Как же это странно, — сказала она сама себе. — Бен Уэзерстафф сказал, что здесь нет никакой калитки, и ее действительно нет. Но она же была десять лет тому назад, раз мистер Крэйвен зарыл ключ.

Эти мысли так захватили ее, что у нее улучшилось настроение, и она уже не сожалела о том, что приехала сюда. В Индии ей всегда было слишком жарко, она постоянно чувствовала себя усталой, и ей не хотелось ничего делать. Свежие порывы ветра с вересковой пустоши наполняли ее силой, проясняли ее мысли и пробуждали ее к жизни.

Почти весь день она была на улице, а когда вечером села ужинать, почувствовала, насколько проголодалась и устала, и это было приятно. Ее перестала раздражать болтовня Марты. Девочка даже осознала, что слушает с удовольствием, и решила кое о чем расспросить ее. После ужина, усевшись перед камином, она задала вопрос: — Почему мистер Крэйвен так ненавидит тот сад?

Она попросила Марту остаться с ней, и Марта осталась. Марта была еще очень молода и привыкла к оживленному, переполненному братишками и сестренками дому, ей не по себе было в огромном помещении для слуг, где лакеи и старшие горничные насмехались над ее деревенской речью, и поглядывали на нее свысока, и перешептывались между собой. Марта любила поговорить, и эта странная девочка, которая раньше жила в Индии, где у нее были «черные» слуги, очень интересовала ее.

Она села у камина, не дожидаясь приглашения.

— Так вы все ломаете голову над этим садом? — спросила служанка. — Вот я сразу знала, что так и будет. Точнехонько так и со мной было попервах.

— Так почему же мистер Крэйвен так ненавидит тот сад? — продолжала допытываться Мэри.

Марта поджала ноги под себя и уселась поудобнее.

— Вот только послушайте, как ветрюган завывает, — сказала она. — Если бы вы сейчас вышли из дома, то и на ногах бы, небось, не удержались.

Мэри не знала, что значит «ветрюган завывает», но прислушалась и поняла. Ветер выл, и вокруг дома раздавался свист, словно невидимый великан бил в стены и окна, пытаясь развалить его. Но в этой комнате, у камина, было тепло и уютно, и безопасно.

— Так скажи мне, наконец, почему мистер Крэйвен так ненавидит тот сад? — опять спросила Мэри, которая все же хотела узнать, известно ли Марте что-нибудь.

И Марта принялась рассказывать все, что знала.

— Чтобы вы знали, — начала она, — миссис Мэдлок строго-настрого запретила мне об этом говорить. Здесь много есть такого, о чем нельзя говорить. Так хозяин велел. Нечего слугам лезть в его дела — так он сказал. Это из-за сада он такой стал. Это был сад хозяйки, миссис Крэйвен — с того дня, как они поженились, и хозяйка этот сад очень любила, и они с хозяином весной всегда сами сажали там цветы. Никому из садовников нельзя было туда ходить. Хозяин и хозяйка шли в сад, запирали калитку на ключ и целыми часами читали да беседовали. А хозяйка такая молоденькая была — совсем еще девчонка, и там было старое дерево с изогнутыми ветками. Хозяйка обсадила дерево вьющимися розами и любила сидеть на ветке, словно на скамейке. Но однажды, когда она там сидела, сломалась ветка, и хозяйка упала на землю и так страшно ударилась, что на следующий день померла. Доктора тогда говорили, что хозяин умом тронется и тоже скоро помрет. Вот почему он так этот сад ненавидит. С тех пор никого там не было, и даже говорить об этом саде запретили.

Мэри больше ни о чем не спрашивала, смотрела в огонь и слушала, как «ветрюган завывает» — все сильнее и сильнее.

В эту минуту с ней случилось что-то хорошее. С тех пор, как она приехала сюда, с ней случилось четыре хороших вещи. Сначала ей показалось, что она понимает малиновку, и малиновка понимает ее; потом она научилась бегать и бороться с ветром, и это согрело ее кровь; впервые в жизни она испытала чувство голода и, наконец, осознала, что это такое — жалеть кого-то.

Но, прислушиваясь к вою ветра, она услышала еще кое-что. Она не знала, что это, может быть, потому, что эти звуки напоминали вой ветра. Это были какие-то странные звуки — словно далекий плач ребенка. Правда, иногда ветер звучал, словно детский плач, но на этот раз мисс Мэри была уверена, что звук раздается внутри дома — не на улице. Это было где-то далеко, но внутри дома. Она повернулась и взглянула на Марту.

— Слышишь? Кто-то плачет, — сказала девочка.

Марта, похоже, растерялась.

— Нет, — ответила она. — Это ветер. Иногда просто кажется, будто кто-то заблудился среди вересковой пустоши и стонет. Ветер тут воет на разные голоса.

— Послушай же, — настаивала Мэри. — Это в доме — в конце одного из этих длинных коридоров.

В ту же секунду, должно быть, кто-то открыл какую-то дверь внизу: страшный сквозняк в коридоре с грохотом хлопнул дверью их комнаты, и обе они вскочили, а лампа погасла, а пронзительный крик в дальнем коридоре раздался совершенно ясно.

— Вот видишь! — сказала Мэри. — Я же тебе говорила! Там кто-то плачет, и это — не взрослый человек!

Марта подбежала к двери, захлопнула ее, повернула ключ в замке, но до того, как она это сделала, обе услышали, как громко захлопнулась дверь где-то в одном из длинных коридоров, после чего все затихло, потому что и ветер успокоился на несколько минут.

— Это был ветер, — упрямо повторяла Марта. — А если не ветер, то, должно быть, эта девчонка с кухни — Бетти Баттеруорт. У нее сегодня целый день страшно болели зубы.

Но в ее голосе было что-то странное и неестественное, нечто, что заставило Мэри испытующе взглянуть на нее. Девочка не поверила ни единому слову Марты.

Глава VI. «И ВСЕ ЖЕ ТАМ КТО-ТО ПЛАКАЛ»

На следующий день с самого утра шел проливной дождь, и когда Мэри взглянула в окно, то увидела, что вересковая пустошь почти совсем закрыта густым серым туманом. О том, чтобы выйти из дому, не могло быть и речи.

— Что вы делаете в своем домике, когда идет такой сильный дождь? — спросила она Марту.

— Самое главное — это не оттоптать дружка дружке ноги, — улыбнулась Марта. — Ох, и тесно же у нас делается! Матушку у нас добрая, но в такие дни она говорит, что можно умом тронуться. Старшие ребята идут играть в коровник. А Дик на дождь внимания не обращает. Выходит себе, будто солнце светит вовсю. Он говорит, что когда дождь идет, можно увидать такие штуки, которых не увидишь при хорошей погоде. Раз он нашел маленького лисенка, который едва не утонул в своей норе, и посадил его себе за пазуху, чтобы обогреть, и принес его домой. Лисицу убили возле норы, а остальные лисята утонули. Теперь Дик держит этого лисенка в доме. В другой раз он нашел молодую ворону, которая тоже чуть не утонула, и опять-таки принес домой и приручил. Он ее назвал Сажей, потому что она совсем черная, а она повсюду за ним скачет и летает.

Прошло то время, когда Мэри раздражала болтовня Марты. Она даже стала находить рассказы девушки весьма интересными, и огорчалась, когда та умолкала или уходила. Истории, которые ей рассказывала Айя, когда она жила в Индии, были совсем другие, чем рассказы Марты о маленьком домике среди вересковой пустоши, где семья из четырнадцати человек жила в четырех маленьких комнатках и никогда не имела достаточно еды. Дети, казалось, об этом не печалились и носились по дому, словно веселый выводок щенков колли. Мэри больше всего любила слушать о маме и Дике. Когда Марта рассказывала о своей матушке, это всегда звучало как-то особенно задушевно.

— Если бы у меня был вороненок или лисенок, я бы тоже с ними играла, — сказала Мэри. — Но у меня никого и ничего нет.

Марта в замешательстве взглянула на девочку и спросила: — Вы вязать умеете?

— Нет, — ответила та.

— А шить?

— Нет.

— Ну, а читать?

— Да, умею.

— Так что ж вы чего-нибудь не почитает, или не поучитесь немного? Вы уже большая девочка, вам пора бы начать учиться.

— У меня нет никаких книжек, — объяснила Мэри. — Все мои книжки остались в Индии.

— Какая жалость! — сказала Марта. — Хорошо бы, если бы миссис Мэдлок позволила вам пойти в библиотеку, там книжек видимо-невидимо.

Мэри не спросила, где находится эта библиотека, потому что ее внезапно осенила новая идея. Она решила сама ее найти. Бог с ней, с миссис Мэдлок. Миссис Мэдлок вечно сидела в своей уютной гостиной на первом этаже. В этом странном доме редко попадался навстречу кто-нибудь. Вообще здесь были только слуги, и когда хозяин уезжал, они жили, как у бога за пазухой. В их распоряжении была огромная кухня с блестящими кастрюлями и сковородками, и такое же огромное помещение для слуг, где они пять раз в день сытно питались и весело проводили время, особенно, когда миссис Мэдлок не было поблизости.

Еду для Мэри подавали регулярно, и Марта прислуживала ей, но кроме этого абсолютно никто не заботился о девочке. Миссис Мэдлок ежедневно или через день приходила посмотреть на нее, но никто не спрашивал, чем Мэри занимается, и не говорил ей, что она должна делать. Мэри думала, что именно так в Англии принято воспитывать детей. В Индии за ней постоянно ухаживала Айя, которая повсюду ходила за ней и выполняла все ее приказания. Мэри даже тяготилась ее обществом. Сейчас никто за ней не ходил, более того: ей пришлось научиться одеваться самостоятельно, потому что Марта смотрела на нее, как на ненормальную или на дурочку, когда она требовала, чтобы ей что-нибудь подали или одели ее.

— Ну, хорошенькие мне дела, — возмутилась служанка однажды, когда Мэри стояла, растопырив руки, и ждала, когда на нее натянут перчатки. — Наша Сьюзен в два раза меньше вас, и ей всего четыре года, так она сама это делает. Мне иногда сдается, что у вас не все в порядке с головой.

Мэри потом целый час дулась на нее, но этот случай пробудил в девочке новые мысли.

В то утро, когда Марта вычистила камин и спустилась вниз, Мэри минут десять стояла у окна. Она думала о том, что пришло ей в голову, когда Марта упомянула о библиотеке. Ее интересовала не сама библиотека, потому что она еще мало читала, но вспомнились слова о ста закрытых комнатах. Ей было интересно, в самом ли деле все эти комнаты заперты на ключ, и что бы было, если бы она попала в одну из них. На самом ли деле их сто? Почему бы не пойти, и не пересчитать двери? Во всяком случае, у нее будет хоть какое-то занятие, раз она не может выйти в парк. Она не была приучена спрашивать разрешения сделать что-либо, когда ей хотелось, и она ничего не знала о таких вещах, как старшинство, поэтому ей и в голову не пришло бы спрашивать миссис Мэдлок, можно ли гулять по дому, даже если бы она встретила экономку.

Мэри открыла дверь, вышла в коридор и отправилась в путешествие. Коридор был очень длинным, с несколькими ответвлениями, по дороге ей попадались ступеньки, которые вели то вверх, то вниз. Двери, бесконечные двери, а на стенах — картины. Иногда это были темные, почерневшие пейзажи, но чаще это были портреты мужчин и женщин в странных, роскошных нарядах из атласа и бархата. Мэри оказалась в длинной галерее, все стены которой были увешаны этими портретами. Девочка никогда не думала, что в каком-нибудь доме может быть так много картин. Она медленно шла через галерею, рассматривая эти лица, а они, казалось, тоже приглядываясь к ней. У Мэри возникло ощущение, что люди с портретов хотели бы знать, что же в их доме делает маленькая девочка из Индии. На некоторых портретах были дети — маленькие девочки в тяжелых атласных платьях с широкими юбками до самого пола, и мальчики с рукавами в буфах, кружевными воротниками и длинными локонами. Мэри приостанавливалась перед портретами детей, ей было интересно, как их звали, кем они были и куда ушли, почему они так странно одеты. Среди них была маленькая, холодная, вытянутая, словно струна, девочка, очень похожая на Мэри. Она была одета в платье из зеленой парчи, а на руке у нее сидел зеленый попугай. Глаза у нее были пронзительные, любопытные.

— Где ты сейчас? — громко спросила у нее Мэри. — Я бы очень хотела, чтобы ты была здесь.

Наверное, еще ни одна девочка не проводила утро так странно. Казалось, в этом огромном доме нет никого кроме маленькой Мэри, которая блуждала вверх-вниз узкими и широкими коридорами, где, казалось, никто и никогда не ходил, кроме нее. Если здесь построили столько комнат, значит, здесь жили какие-то люди, но сейчас здесь было так пусто, что в это невозможно было поверить.

Только оказавшись на втором этаже, девочка подумала о том, что надо нажать дверную ручку. Все двери были заперты, так, как и сказала миссис Мэдлок, но когда Мэри положила руку на одну из них и нажала, ручка легко повернулась, и девочка почти испугалась. Когда она толкнула дверь, дверь медленно открылась. Это была тяжелая, массивная дверь, и вела она в просторную спальню. Там на стенах висели вышитые драпировки, и стояла инкрустированная мебель, такая же, какую она видела в Индии. Широкое, старинное окно с маленькими, оправленными в свинец стеклами, выходило на вересковую пустошь; а над камином висел еще один портрет той маленькой девочки, которая, казалось, смотрит на Мэри с еще большим любопытством.

— Должно быть, когда-то это была ее спальня, — тихо сказала Мэри, — она так странно смотрит на меня, что прямо неприятно делается.

И Мэри стала открывать двери — одну за другой. Она увидела так много комнат, что почувствовала усталость и подумала о том, что комнат, должно быть, и в самом деле сто, хотя она их и не пересчитывала. Во всех комнатах были старинные картины или старые гобелены с какими-то странными сценами. Почти везде была необычная мебель.

В одной комнате, которая выглядела, как будуар, портьеры были из вышитого бархата, а в стеклянной витрине стояло с сотню маленьких слонов, вырезанных из слоновой кости. Они были разных размеров, у некоторых на спинах были погонщики или паланкины. Некоторые были очень большие, другие — меньше, а некоторые были такими маленькими, что выглядели, словно слоны-малыши. Мэри в Индии видела слоновьи клыки, а о слонах знала все. Она открыла дверцы витрины, встала на маленький стульчик и долго играла со слонами. Когда же почувствовала, что устала, то поставила слонов на место и закрыла дверцы витрины.

За время своего долгого путешествия она не встретила ни живой души, но в этой комнате, наконец, что-то увидела. Когда девочка закрывала дверцу витрины, то услышала тихий шелест. Это заставило ее отскочить и оглядеться — на диване перед камином в углу лежала подушка, а в бархате, которым она была обтянута, дырка, а из нее выглядывала маленькая голова с парой перепуганных глазок. Мэри осторожно прошла через комнату, чтобы увидеть, что это. Блестящие глазки принадлежали маленькой серенькой мышке, которая прогрызла в подушке дырку, и устроила там уютное гнездышко. Шесть маленьких мышат, свернувшись клубочками, спали вокруг нее. Пусть в этих ста комнатах не было ни одного человека — зато здесь было семь мышек, которые вовсе не выглядели одинокими.

— Если бы они не боялись меня, я бы забрала их с собой, — прошептала Мэри.

Она еще долго, долго путешествовала, пока, наконец, почувствовала, что слишком устала, и вернулась обратно. Два или три раза она сбивалась с пути, попав не в тот коридор, и ей пришлось немного побродить, пока она, наконец, не попала опять на свой этаж. Хотя девочка была еще далеко от своей комнаты и не знала, в правильном направлении идет, или нет.

— Кажется, я опять не туда иду, — сказала она сама себе, остановившись в конце короткого пассажа со стенами, обитыми гобеленами. — И не знаю, куда надо идти. Как же здесь тихо!

В это время тишину прервали какие-то звуки. Это опять был плач, но не такой, как она слышала прошлой ночью, Сейчас послышался только короткий, злой детский крик, приглушенный толстыми стенами.

— На этот раз это ближе, — сказала Мэри, ее сердечко забилось быстрей. — И это, в самом деле, плач.

Она случайно оперлась рукой о стену, покрытую тканью, и в ту же секунду отскочила в испуге. За портьерой была дверь, она распахнулась, и за ней Мэри увидела продолжение коридора и очень сердитую миссис Мэдлок со связкой ключей в руке.

— Вы что здесь делаете? — прошипела она, схватила Мэри за руку и потащила за собой. — Вам что было сказано?

— Я заблудилась, — попыталась объяснить Мэри. — Я свернула не в тот коридор, не знала, куда идти, и услышала, что кто-то плачет.

В этот момент она ненавидела миссис Мэдлок, а через секунду возненавидела ее еще сильнее.

— Не слышали вы никакого плача, — отрезала экономка. — Сейчас же отправляйтесь в свою комнату, а не то я вам уши надеру.

И, ухватив девочку за руку, потащила ее за собой, раз за разом подталкивая, через несколько коридоров и по ступенькам, пока, наконец, не втолкнула Мэри в ее комнату.

— А сейчас, — приказала она, — вы будете сидеть там, где вам велено, иначе вас просто запрут на ключ. Лучше бы хозяин нанял для вас гувернантку, собственно, он и собирался сделать это. Вас надо держать в строгости, а мне некогда вами заниматься. У меня и без этого полно работы.

Она вышла, с грохотом захлопнув за собой дверь, а Мэри, бледная от ярости, уселась перед камином. Она не плакала, но скрипела зубами.

— И все же там кто-то плакал! Плакал! Плакал! — сказала она сама себе.

Она уже дважды слышала этот плач, и решила найти того, кто плачет. Этим утром она много чего сделала, и у нее было такое ощущение, словно она проделала длительное путешествие, во всяком случае, все это время скучно ей не было, она поиграла с фигурками слонов и увидела серую мышку и ее детей в их гнездышке из бархатной подушки.

Глава VII. КЛЮЧ ОТ САДА

Через два дня после этого, когда Мэри утром открыла глаза, она села в кровати и позвала Марту: — Ты только посмотри на вересковую пустошь!

Дождь прекратился, серый туман и облака ночью развеял ветер. Ветер утих, а над вересковой пустошью сиял прекрасное синее небо. Никогда Мэри не могла даже предположить, что небо бывает такое синее. В Индии небо горячее, палящее, а здешнее было густо-синим, прохладным, словно прекрасное бездонное озеро, а кое-где высоко-высоко под его куполом плыли маленькие снежно-белые облака. Раскинувшаяся далеко вокруг вересковая пустошь стала нежно-голубой — не такой угрюмой, пурпурно-черной и серой, как прежде.

— Ага! — радостно откликнулась Марта. — Вон как распогодилось. Так всегда бывает об эту пору. Одна ночь — и никакого ветрюгана нет и в помине, будто и не было его никогда. Такая уж у нас весна — долго собирается, зато уж как соберется, так быстро наступает.

— А я думала, что в Англии все время идет дождь и небо всегда в тучах, — сказала Мэри.

— Вот уж нет! — сказала Марта, присаживаясь на корточки посреди своих черных щеток. — Да что ж это такое вы себе удумали! Йоркшир — самое солнечное место на земле, когда здесь светит солнышко. Говорила я вам, что скоро и вы наши места полюбите, и вересковые пустоши. Вот только погодите — как расцветут ракитник да вереск, и колокольчики, да как начнут надо всем этим пчелы летать да гудеть, да как распоются жаворонки! Тогда вам захочется с самого рассвета до заката на пустоши любоваться да целыми днями по ним бегать, как наш Дик!

— А мне можно будет туда пойти? — грустно спросила Мэри, глядя сквозь окно вдаль, в густую синеву. Это было так ново, так необычно для нее, а вид за окном был прекрасен.

— Уж и не знаю, что ответить, — сказала Марта. — Вы, небось, и ходить-то непривычная. Так мне сдается. Вам не пройти пяти миль. А отсюда до нашего дома — аккурат пять миль.

— Мне очень хочется увидеть ваш дом.

Марта удивленно, с любопытством взглянула на нее и снова принялась чистить камин. Она подумала, что это маленькое бледное личико уже не выглядит таким кислым, как в тот день, когда она впервые увидела девочку. Сейчас Мэри скорее напоминала ее младшую сестренку Сьюзен, когда та о чем-нибудь упрашивала.

— Я поговорю об этом с матушкой, — сказала Марта. — Уж она-то всегда знает, что и как надо делать. Сегодня у меня выходной, и я пойду домой. Ох, как я рада! Миссис Мэдлок мою матушку очень даже уважает. Может, матушка поговорит с ней об этом.

— Мне нравится твоя мама, — сказала Мэри.

— А как же может быть иначе, — согласилась Марта, не отрываясь от работы.

— Хоть я ее никогда не видела, — продолжала Мэри.

— Ну да, — ответила Марта.

Она потерла кончик носа тыльной стороной ладони, словно в замешательстве, и решительно закончила: — Да, наша матушка такая добрая, трудолюбивая, веселая и чистюля, что ее нельзя не любить — знаете ли вы ее, или нет. Когда у меня выходной, и я иду домой, то просто подпрыгиваю от радости.

— И Дик мне нравится, — добавила Мэри, — хотя я и его никогда не видела.

— Ну да, — сказала Марта, — я же вам говорила, его любят и птицы, и кролики, и дикие овцы, и пони, даже лисы. Вот интересно, — задумчиво протянула она, взглянув на Мэри, — что бы Дик о вас подумал.

— Я бы ему не понравилась, — сухо заметила Мэри своим привычным тоном. — Я никому не нравлюсь.

Мэри опять задумалась.

— А вы сама-то себе нравитесь? — спросила она таким тоном, словно это на самом деле интересовало ее.

Мэри немного подумала.

— Ничуточки не нравлюсь, — ответила она. — Но я никогда раньше над этим не задумывалась.

Марта усмехнулась, словно что-то припомнив: — Матушка мне однажды так сказала. Она как раз стирала, а у меня было плохое настроение, и я начала ругаться на ребятишек, и тут она поворачивается ко мне и говорит: «Ах ты, маленькая ведьма! Что ты тут такое говоришь? И тот тебе не по душе, и этот. А сама-то ты себе нравишься?» Я засмеялась и сразу успокоилась.

Марта в прекрасном настроении убежала домой сразу после того, как подала Мэри завтрак. Ей предстояло пройти пять миль по вересковой пустоши, помочь маме со стиркой и напечь хлеба на неделю, но она была очень счастлива.

Мэри в ее отсутствие почувствовала себя в доме еще более одинокой, чем обычно. Она поскорее вышла в сад, и первое, что сделала — это десять раз оббежала вокруг сада с фонтаном. Она старательно считала круги, и когда закончила, то почувствовала, что ее настроение улучшилось. На солнце сад выглядел совершенно иначе. Высокий, ярко-синий купол неба красовался и над домом, и над вересковой пустошью, а Мэри, запрокинув голову, глядела в него, думая над тем, как бы себя чувствовала, если бы лежала на одном из этих маленьких белоснежных облаков и вместе с ним уплывала вдаль. Потом она пошла на первый огород и там нашла Бена Уэзерстаффа, который работал с двумя другими садовниками. Он первый заговорил с ней.

— Скоро весна, — сказал он. — Чуете?

Мэри принюхалась — она действительно почуяла весну.

— Я чую что-то приятное, свежее и влажное, — ответила она.

— Это земелькой пахнет, — сказал он, продолжая копать. — Радуется, что опять готова принять семена. Она веселится, когда наступает время сеять. Ей скучно зимой, когда нечего делать. На растениях уже появились почки. Солнышко их пригрело. Скоро вы уже увидите, как из земли покажутся новые ростки.

— А что из них вырастет? — спросила Мэри.

— Крокусы, подснежники, и нарциссы. Вы такие цветы уже видели?

— Нет. После дождей в Индии все жаркое, влажное и зеленое, — сказала Мэри. — И я думала, что все там вырастает за одну ночь.

— Наши цветы вырастают не за одну ночь, — сказал Уэзерстафф, — их обождать надо. Они то чуток подрастут, то пару бутонов выпустят, сегодня листочек появится, назавтра — другой. Вот увидите.

— Очень хочется это увидеть, — ответила Мэри.

Скоро она услышала тихий шум крыльев и сразу догадалась, что это малиновка. Птичка была такой смелой, оживленной, и прыгала около ее ног так близко, и так наклоняла головку, глядя на Мэри, что та спросила у Бена: — Как вы думаете, она меня помнит?

— Помнит ли она вас? — возмутился старый садовник. — Да она помнит каждый капустный кочан в огороде, не то, что людей. Она раньше никогда не встречала здесь маленьких девочек, вот и захотела вас разглядеть. От нее ничего не скроется.

— А в том саду, где она живет — там тоже распускаются почки? — спросила Мэри.

— В каком еще таком саду? — пробурчал садовник, мгновенно приобретя свой угрюмый вид.

— В том, где растут старые кусты роз. — Девочка не смогла удержаться от вопроса, потому что ей страшно хотелось узнать о таинственном саде хоть что-нибудь. — Там все цветы погибли, или некоторые весной оживают? И есть ли там еще розы?

— Спросите у нее, — и Бен кивнул в сторону малиновки. — Она одна знает об этом. Туда больше никто не заходил десять лет.

«Десять лет — это очень долго», — подумала Мэри. Ей самой было десять лет.

Она медленно ушла, погруженная в мысли. Ей понравился этот сад — так же, как и малиновка, и Дик, и мама Марты. И Марта тоже ей понравилась. Похоже, ей многое понравилось. И это было странно — особенно если учесть, что раньше ей ничего не нравилось. О малиновке она думала, как о человеке. Мэри пошла на свою привычную прогулку вдоль длинной, заросшей плющом стены, за которой виднелись верхушки деревьев; а когда она во второй раз проходила вдоль стены, случилось что-то странное и волнующее, и все из-за малиновки Бена Уэзерстаффа.

Мэри услышала щебет и трели, и когда взглянула влево на пустую клумбу, то увидела, что по ней прыгает малиновка и притворяется, будто ищет что-то в земле, чтобы девочка не подумала, будто она прилетела сюда специально из-за нее. Но Мэри знала, что птичка прилетела сюда за ней, и так обрадовалась, что слегка задрожала.

— Так ты меня помнишь! — воскликнула она. — Помнишь! Ты такая красивая — лучше всего на свете!

Девочка щебетала, чирикала, и нахваливала птичку, а та прыгала, распушив хвостик, и заливалась трелями. Казалось, они разговаривали. Ее красная жилетка была словно из шелка, и она раздувала горлышко, и была такой ловкой и красивой, словно хотела продемонстрировать, что малиновка — это очень важное создание и может даже быть похожей на человека. Мисс Мэри напрочь забыла, что когда-то была упрямицей, когда птичка подпускала ее все ближе и ближе, наклонилась над ней и пыталась издавать звуки, похожие на птичий щебет.

Ах! Подумать только — птичка позволила ей подойти так близко! Ничто на свете не могло больше обрадовать ее. Эта птичка была, словно человечек — самый красивый человечек на свете. Мэри была так счастлива, что боялась вздохнуть.

Клумба не была совершенно пустой. На ней не было цветов, потому что многолетние цветы подрезали перед зимним отдыхом, но здесь росли кусты, и когда малиновка прыгала среди них, Мэри заметила, как она перепрыгнула через комок свежей земли и остановилась, чтобы поискать червяков. Земля была разрыта потому, что собака охотилась на крота и вырыла довольно глубокую яму.

Мэри смотрела на нее, не понимая, откуда взялась эта яма, и увидела что-то среди раскопанной земли. Это было что-то вроде заржавевшего металлического кольца, и когда малиновка перелетела на дерево, девочка протянула руку, и подняла кольцо. Это было не кольцо, а старый ключ, который выглядел так, словно давно лежал в земле.

— А, может быть, его закопали здесь десять лет назад? — тихо прошептала Мэри. — Может быть, это ключ от того сада!

Глава VIII. МАЛИНОВКА ПОКАЗЫВАЕТ ДОРОГУ

Она долго смотрела на ключ. Вертела его в разные стороны и размышляла. Как уже говорилось, Мэри не привыкла ни у кого просить разрешения или спрашивать совета. Она думала о том, что если это ключ от запертого сада, то она может отыскать калитку и открыть ее, чтобы увидеть, что там происходит за стеной, и что приключилось с кустами роз. Ей так сильно хотелось увидеть этот сад именно потому, что он так долго был заперт. Она представляла себе, что этот сад должен быть совершенно непохожим на другие сады, и за эти десять лет с ним должно было произойти что-то необыкновенное. Кроме того, если ей там понравится, она сможет ходить туда каждый день, и запираться там, и она будет одна — никто не узнает, что она там, потому что никто вообще не будет знать, где она. Все будут думать, что калитка по-прежнему заперта, а ключ лежит в земле. Эти мысли ей очень нравились.

Одинокая жизнь, которую она вела в доме со ста таинственными запертыми комнатами, и вынужденное безделье разбудили ее когда-то ленивый мозг и воображение. И, несомненно, свежий, сильный и чистый воздух вересковых пустошей очень помог в этом. Именно он разбудил ее аппетит, а борьба с ветром не только заставила ее кровь быстрее бежать по жилам, но вырвала из сна ее ум. В Индии ей все время было жарко, она постоянно чувствовала себя слишком усталой и слабой, чтобы чем-то интересоваться, но здесь ее жизнь изменилась. Она больше не ощущала себя такой «упрямицей», хотя и не понимала, почему.

Мэри положила ключ в карман и принялась расхаживать взад-вперед вдоль стены. Казалось, сюда никто кроме нее не приходит, так что она могла ходить медленно и сколько угодно рассматривать стену, или скорее плющ, который покрывал ее. Плющ был главным препятствием. Как ни старалась она найти калитку, не видела ничего кроме плотной пелены блестящих темно-зеленых листьев. Она была очень разочарована. Ее охватило прежнее упрямство, когда она шла вдоль стены, глядя на верхушки растущих за ним деревьев. Как это глупо — быть рядом — и не иметь возможности достичь цели! Возвращаясь в дом, она забрала ключ с собой, спрятала его в карман и решила всегда брать его с собой, чтобы в случае, если найдет калитку, сразу отпереть ее.

Миссис Мэдлок разрешила Марте переночевать дома, но назавтра с самого утра она уже была на работе, с еще более румяными щеками, чем обычно, и в отличном настроении.

— Сегодня я встала в четыре часа утра, — сказала она. — Ух, и красотища же это — вересковая пустошь, когда птицы начали просыпаться, кролики запрыгали, и солнышко взошло! И мне не надо было идти всю дорогу, потому что один человек подвез меня, вот уж была радость!

Она была полна радостными воспоминаниями о прошлом выходном. Матушка так обрадовалась, что она пришла домой, и решила отложить стирку и выпечку хлеба на следующий раз. Они напекли для детей сладких пончиков.

— Пончики были еще горячие, только что из печки, когда ребятишки вернулись домой с вересковой пустоши. По всему дому пахло свежими пончиками, и огонь горел в камине, и детишки прямо пищали от радости. А Дик сказал, что наш дом такой хороший — и для короля бы сгодился.

Вечером они все уселись у камина, Марта и матушка нашивали заплатки, чинили порванную одежду и штопали чулки, а Марта рассказывала им о маленькой девочке, которая приехала из Индии, и которой там прислуживали «черные», и так за нее всегда и все делали, что теперь она сама не умеет даже чулки натянуть.

— Им очень нравится слушать про вас, — сказала Марта. — Они расспрашивали про «черных» и про корабль, на котором вы приплыли. Я даже устала рассказывать.

Мэри призадумалась.

— Перед твоим следующим выходным я расскажу тебе еще много всяких вещей, — пообещала она, — чтобы тебе было о чем рассказать. Думаю, им будет интересно услышать, как ездят на слонах и верблюдах, и о том, как офицеры охотятся на тигров.

— Боже мой! — в восторге воскликнула Марта. — Да они от радости голову потеряют. Вы, в самом деле, об этом расскажете? Это будет так же интересно, как цирк диких зверей, который, говорят, когда-то приезжал в Йорк.

— Индия — совсем не такая, как Йоркшир, — медленно произнесла Мэри и задумалась над своими словами. — Как-то раньше мне это в голову не приходило. А Дик и ваша матушка любят, когда ты рассказываешь обо мне?

— Ну да, у Дика глаза чуть на лоб не повылезали — так он слушал, — ответила Марта. — А матушка печалится, что вы такая одинокая. Она говорит: «Что ж это мистер Крэйвен не наймет для нее гувернантку или бонну?». А я говорю: «Хоть миссис Мэдлок и говорит, что ее наймут, когда хозяин об этом подумает, боюсь, он и через три года об этом не вспомнит».

— Не нужна мне никакая гувернантка, — сердито отрезала Мэри.

— Но матушка сказала, что вам уже пора учиться, и надо, чтобы за вами кто-нибудь присматривал, и она говорит: «Ты только подумай, Марта, как бы тебе было в таком огромном, пустом доме, совсем одной, без мамы. Хоть ты постарайся ее развеселить». И я пообещала, что постараюсь.

Мэри серьезно взглянула на нее: — Ты и в самом деле веселишь меня. Мне нравится слушать твои рассказы.

Тут Марта вышла из комнаты и скоро вернулась, пряча что-то под фартуком.

— А что вы скажете на то, что я принесла вам подарок? — весело спросила она.

— Подарок! — удивленно воскликнула Мэри. Как можно было из этого бедного дома, где живет четырнадцать голодных бедняков, принести подарок?

— Тут у нас через вересковую пустошь проезжал торговец, — объяснила Марта, — и он остановил свою повозку возле нашего двора. У него были и кастрюли, и сковородки, разные лоскутки, но у матушки не было ни на что денег. А когда он уже собрался уезжать, наша Элизабет сказала: «Мама, у него есть скакалки с красными и синими ручками!». А матушка вдруг говорит: «Эй, мистер, постойте-ка! Почем они?». А он говорит: «По два пенса», и матушка поискала по карманам, а потом говорит мне: «Марта, ты, должно быть, принесла заработанные деньги, ты же у меня хорошая дочь; правда, не знаю, хватит ли их на все, что нам надо, но все же я куплю за двухпенсовик скакалку для этой девочки». Ну, и купила, и вот она!

Она вытащила скакалку из-под фартука и гордо продемонстрировала ее. Это была крепкая, тонкая веревка с ручками в красно-синие полоски на каждом конце. Мэри Леннокс раньше никогда не видела скакалок, поэтому удивленно уставилась на нее.

— И что с этим делают? — полюбопытствовала она.

— Что делают? — воскликнула Марта. — Вы что, в Индии никогда не видели скакалку, хотя видели слонов, тигров и верблюдов? Ну, конечно же, в этом ничего странного, потому что там живут почти одни «черные»! Вот что с этим делают — смотрите на меня.

И она выбежала в центр комнаты, взялась за ручки скакалки и, перебрасывая веревку через голову, принялась прыгать, прыгать и прыгать. Мэри уставилась на нее, а сердитые лица со старых портретов, казалось, тоже смотрели на нее и удивлялись, как эта простая деревенская девчонка смеет у них под самым носом так скакать. Но Марта и не смотрела на них. Интерес и любопытство на лице мисс Мэри вдохновляли ее, она продолжала прыгать и считать, и, досчитав до ста, остановилась.

— Я могу прыгать и дольше, — сказала она, запыхавшись. — Когда мне было двенадцать лет, я могла прыгать по пятьсот раз, но тогда я не была такая толстая, как сейчас, ну, и была привычная.

Взволнованная Мэри вскочила со стула.

— Какая она красивая, — сказала девочка. — Твоя мама — такая добрая женщина! Как ты думаешь — у меня тоже получится?

— А вот попробуйте, — подбодрила ее Марта, подавая скакалку. — За первым разом вы до ста не дотянете, но как потренируетесь, то и дальше пойдете. Так матушка сказала: «Для нее сейчас лучше всего — скакалка. Это самая лучшая детская игрушка. Пусть играет на свежем воздухе и прыгает — это укрепит ее ноги и руки, и сил добавит».

По правде говоря, не очень-то много сил было в руках и ногах мисс Мэри, когда она начала учиться прыгать. И это не очень-то ловко у нее получалось, но ей так понравилось прыгать, что она не могла остановиться.

— Одевайтесь-ка да идите попрыгать в парк, — сказала Марта. — Матушка велела вам передать, чтобы вы побольше гуляли на свежем воздухе — сколько только можно, даже если будет дождь — надо только одеваться потеплей.

Мэри надела пальто и шапочку и перевесила скакалку через плечо. Она уже открыла дверь, и хотела было выйти, но вдруг о чем-то вспомнила.

— Марта, — сказала она, — то были твои деньги, ты их заработала. Спасибо тебе. — Она произнесла это неловко, потому что не привыкла высказывать свою благодарность людям или замечать, если кто-то что-нибудь делает для нее. — Спасибо, — повторила она, протянув руку, потому что не знала, что еще делать.

Марта неловко потрясла ее руку, словно не знала, зачем это, и рассмеялась.

— Мы с вами, как две старушки, — сказала она. — Если бы на вашем месте была наша Элизабет, то она бы меня расцеловала.

Мэри словно оцепенела: — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Марта расхохоталась еще сильнее.

— Нет, не хочу, — ответила она. — Если бы вы были другой, то сами бы захотели поцеловать меня. Ну, хватит об этом. Идите на улицу, побегайте и попрыгайте через скакалку.

Мэри, выходя из комнаты, чувствовала себя как-то странно. Эти йоркширские жители какие-то странные, а Марта постоянно озадачивала ее. Сначала она не нравилась ей, но теперь все изменилось.

Скакалка — чудесная вещь! Мэри считала и прыгала, прыгала и считала, пока ее щеки не разрумянились, и ей было так хорошо, как еще никогда в жизни. Светило солнце и дул ветерок — не резкий ветер, а ласковый ветерок, несущий запах свежевскопанной земли. Девочка прыгала вокруг сада с фонтаном и по дорожкам. Так она допрыгала до огорода, и там увидела Бена Уэзерстаффа. Старик перекапывал грядки и переговаривался с малиновкой, которая скакала вокруг него. Мэри, не прекращая вращать скакалку, приблизилась к садовнику, а он поднял голову и с интересом смотрел на нее. Мэри было любопытно, заметил ли он ее новую игрушку, ей очень хотелось показать, как она прыгает.

— Вот те раз! — воскликнул он. — Вот это да! Должно быть, вы — все-таки не старушка, и в жилах у вас течет кровь, а не кислое молоко. А щеки у вас какие красные! Не поверил бы, если бы сам не увидел!

— Я никогда раньше не прыгала через скакалку, — похвасталась Мэри. — Я только учусь. Пока дошла всего до двадцати раз.

— Смело продолжайте! — подбодрил ее Бен. — Вы и так уже ловко прыгаете, и не подумаешь, что выросли среди язычников. Взгляните только, как она за вами следит, — он кивнул в сторону малиновки. — Вчера она за вами полетела, и сегодня, должно быть, полетит. Ей хочется получше рассмотреть, что это за штука такая — ваша скакалка. Она раньше такого не видела. Эй, птаха! — обратился он к малиновке. — Твое любопытство когда-нибудь тебе боком выйдет!

Мэри оббежала со скакалкой все огороды и сады, понемножку отдыхая. Наконец она дошла до своего любимого места и решила проверить, сможет ли она проскакать вдоль всей стены. Это была длинная стена, и девочка начала прыгать потихоньку. Но, не дойдя и до половины, она почувствовала, что ей так жарко и нечем дышать, и была вынуждена остановиться. Ее это не опечалило, ведь она досчитала уже до тридцати. Девочка приостановилась, радостно улыбаясь, потому что заметила малиновку, которая раскачивалась на длинной плети плюща. Видимо, малиновка все время летела за ней. Когда Мэри двинулась в ее сторону, то почувствовала в кармане нечто тяжелое, что ударяло по ноге при каждом прыжке, а, увидев малиновку, опять рассмеялась: — Вчера ты показала мне ключ, а сегодня должна показать калитку. Но ты, наверное, и не знаешь, где она!

Малиновка плавно перелетела с колышущейся ветки плюща на верхушку стены, раскрыла клюв и издала громкую, нежную трель, просто чтобы покрасоваться. Нет на свете ничего прекраснее птицы, которая хочет покрасоваться — и малиновки почти всегда делают это.

Мэри Леннокс много чего наслушалась о чудесах, когда Айя рассказывала ей сказки, и потом всегда говорила, что с ней почти в ту же минуту приключилось чудо.

Налетел сильный ветер — достаточно сильный, чтобы зашатались стволы деревьев, и раздвинулись плети плюща, которые свисали со стены. Мэри подошла поближе к малиновке, и вдруг порыв ветра отклонил густые побеги, а девочка протянула руку и ухватилась за что-то, что заметила под плющом. Это была круглая ручка калитки.

Мэри просунула руки под листья и принялась раздвигать их в стороны. Густой плющ образовал нечто вроде занавеса, некоторые ветви цеплялись за стену, некоторые — за ветви деревьев. Сердце девочки забилось быстрей, а руки дрожали от счастья и волнения. А малиновка все пела, и заливалась, и склоняла головку набок, словно тоже была взволнована. Что же это было такое, что почувствовала Мэри под руками — квадратное, железное, с замочной скважиной?

Это был замок в калитке сада, который десять лет простоял запертым. Мэри засунула руку в карман, вытащила ключ и увидела, что он подходит к замку. Вставила ключ в замок и повернула. Ей пришлось сделать это обеими руками, но, в конце концов, замок поддался.

А потом она глубоко вздохнула, и оглянулась — не идет ли кто по дорожке. Там никого не было. Казалось, сюда никто и никогда не приходит, и она еще раз глубоко вздохнула, отвела в сторону колышущийся занавес из плюща, и толкнула калитку, которая медленно-медленно открылась.

Девочка проскользнула в калитку и закрыла ее за собой, и стояла, опираясь на нее спиной, оглядываясь и глубоко, взволнованно дыша, счастливая и потрясенная.

Она была в таинственном саду!

Глава IX. САМЫЙ СТРАННЫЙ НА СВЕТЕ ДОМ

Это было самое прекрасное и загадочное место, какое только можно было себе представить. Высокие стены, окружающие сад, изнутри были покрыты плетями вьющихся роз, на которых еще не было листьев. Эти плети так густо переплелись, что казалось — их невозможно распутать. Мэри Леннокс знала, что это розы, потому что в Индии ей приходилось видеть много роз. Вся земля была покрыта пожухшей бурой травой; из нее росли кусты, и если они еще были живыми, то это были кусты роз. Здесь были и обыкновенные розовые кусты, и штамбовые розы, которые выглядели, словно маленькие деревья. В саду росло еще множество других деревьев, а какое-то особое очарование ему придавало то, что по всем деревьям разрослись плети вьющихся роз, выпуская длинные ветви, которые то свисали вниз, то стремились вверх и создавали воздушные аркады. На них пока не было ни листьев, ни роз, и Мэри не знала, живы они, или погибли, но их тонкие, серо-коричневые ветки и побеги выглядели, словно туманная вуаль, наброшенная на стены и деревья, и даже на бурую траву, на которую они спадали и переплетались. Это нежное переплетение, эта паутина и придавала саду особое очарование и загадочность. Мэри думала, что он будет непохожим на другие сады, которые не оставались так долго заброшенными. Действительно, он очень отличался от всех садов, которые ей доводилось видеть за всю ее жизнь.

— Как же здесь тихо! — прошептала она. — Как тихо!

Она стояла и вслушивалась в тишину. Малиновка, которая прилетела на верхушку своего дерева, умолкла, как все вокруг. Даже крылышками не махала, сидела и смотрела на Мэри.

— Ничего странного, что здесь так тихо, — опять прошептала девочка. — Я первая за десять лет заговорила в этом саду.

Она отошла от калитки, ступая так тихо, словно боялась кого-то разбудить, и радуясь, что трава под ногами заглушает ее шаги. Прошла под сказочной аркой между деревьями и посмотрела на ветки и побеги.

— Хотела бы я знать, погибли они, или нет, — сказала она. — Погиб ли этот сад? Мне бы хотелось, чтобы он был живым.

Если бы она была Беном Уэзерстаффом, то сразу поняла бы, живы деревья, или нет, но она просто видела серые или коричневые побеги и ветки без малейших признаков почек.

Но она была в том самом таинственном саду, и в любой момент она сможет отодвинуть завесу из плюща и снова оказаться здесь, в этом собственном мире.

Солнце высоко сияло над этим окруженным стенами маленьким миром, а высокий, голубой купол неба казался над этим кусочком поместья Миссельтвейт еще ярче и нежнее, чем над вересковой пустошью. Малиновка слетела со своего дерева и теперь прыгала за девочкой с куста на куст. Она щебетала с весьма озабоченным выражением, словно хотела показать Мэри что-то очень важное. Все вокруг было таким странным и тихим, и казалось, что Мэри на сотни миль отдалена от всего живого, но все же она не чувствовала себя одинокой. Она беспокоилась только о том, не погибли ли все розы, оживут ли они, когда их пригреет солнце весной. Она так бы хотела, чтобы этот сад не погиб! Если этот сад жив — что это будет за чудо, когда повсюду расцветут тысячи роз!

Когда она вошла сюда, скакалка висела у нее на плече, а сейчас, немного походив, Мэри решила обскакать весь сад вокруг, останавливаясь только тогда, когда ей захочется что-нибудь рассмотреть. То тут, то там среди травы виднелись следы дорожек, а в одном или двух углах виднелись беседки из вечнозеленых растений с каменными лавочками и каменными, замшелыми урнами для цветов.

Когда Мэри приблизилась ко второй из беседок, то перестала прыгать. Когда-то здесь был цветник, и она увидела, что из черной земли что-то пробивается — несколько крошечных заостренных бледно-зеленых ростков. Она вспомнила, о чем ей говорил Бен Уэзерстафф, и опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть их.

— Да, это маленькие растения, должно быть, крокусы или подснежники, а может быть, нарциссы, — прошептала она.

Девочка наклонилась над ними и вдыхала свежий запах влажной земли. Он ей очень нравился.

— А может, еще что-нибудь растет в других местах, — сказала Мэри. — Обойду-ка я сад, и посмотрю.

Она уже не прыгала, а шла. Медленно, с глазами, обращенными на землю. Она смотрела на давно заброшенные цветочные клумбы среди травы, а потом обходила их вокруг, стараясь ничего не пропустить, и нашла так много острых бледно-зеленых ростков, что опять заволновалась.

— Нет, этот сад вовсе не умер, — тихо воскликнула она. — Даже если розы погибли — все равно здесь много других живых растений.

Правда, Мэри совершенно не разбиралась в садоводстве, но ей показалось, что густая трава так заросла в тех местах, где зеленые ростки пробивались сквозь нее, что у бедных цветов будет слишком мало места, чтобы разрастаться. Она огляделась вокруг, нашла острую палочку, стала на колени и принялась рыхлить землю, а потом вырывать сорняки и траву, пока не сделала вокруг цветов симпатичные чистые участки.

— Вот теперь им будет полегче дышать, — сказала она, когда справилась с первой клумбой. — Я собираюсь вскопать еще много участков. Сделаю все, что только могу. Если сегодня не справлюсь, приду завтра!

Она переходила с места на место, копала и рыхлила, и радость ее была огромной, а что-то тянуло ее от клумбы к клумбе, и даже на газоны в тени деревьев. Это движение так согрело ее, что она сняла сначала пальто, а потом и шляпку и, не отдавая себе в этом отчета, все время улыбалась стебелькам травы и бледно-зеленым росткам.

Малиновка была ужасно занята. Она очень обрадовалась, что в ее государстве продолжаются садовые работы. Она часто дивилась Бену Уэзерстаффу. Ведь там, где копают землю и занимаются садоводством, столько всяких вкусных вещей выкапывают из земли! И вот нашлось какое-то новое создание, вполовину меньше ростом, чем Бен, однако у него хватило ума прийти в ее сад и сразу взяться за работу.

Мисс Мэри работала в саду до тез пор, когда ей надо было идти обедать. Собственно, она даже поздновато об этом припомнила, а когда надела пальто, шляпку и подняла с земли скакалку, сама себе поверить не могла, что работала два или даже три часа. Все это время она чувствовала себя очень счастливой; а сейчас на очищенных местах виднелось множество нежных бледно-зеленых ростков, которые выглядели гораздо милей и веселей, чем раньше, когда им мешали расти сорняки и трава.

— Я вернусь сюда после обеда, — сказала она, оглядывая свое новое королевство и обращаясь к деревьям и розовым кустам, словно они могли понять ее.

Потом девочка легко пробежала по траве, с трудом открыла старую калитку и проскользнула под плющом. У нее были такие румяные щеки и такие сияющие глаза, а потом она с таким аппетитом ела обед, что Марта в восторге воскликнула: — Два куска мяса и две добавки рисового пудинга! Ух, и обрадуется матушка, когда я расскажу ей, что с вами делает скакалка.

Когда Мэри взрыхляла землю, она нашла какой-то белый корешок, похожий на луковку. Девочка положила его на место и бережно присыпала землей, а сейчас ей было интересно, сможет ли Марта рассказать ей, что же это было.

— Марта, — сказала она, — что это за такие белые корешки, похожие на луковицы?

— Это цветочные луковицы, — пояснила Марта. — Весной из них вырастает много цветов. — Самые маленькие — это подснежники и крокусы, а те, что побольше — нарциссы, гиацинты и тюльпаны. А самые большие — это лилии. Ох, какие же они красивые! Дик много таких цветов насадил в нашем садике.

— А Дик разбирается в цветах? — спросила Мэри, которой вдруг пришла в голову новая мысль.

— У нашего Дика и на каменной стене цветы вырастут. Матушка говорит, что у него цветы сами по себе, словно по волшебству, вырастают.

— А такие луковки долго живут? Они могли бы расти, если бы долгие годы за ними никто не ухаживал? — взволнованно допытывалась Мэри.

— За некоторыми цветами и ухаживать не надо — они растут сами по себе, — ответила Марта. — Поэтому и бедняки могут иметь такие цветы. Если их не беспокоить, то они растут себе, и под землей появляются все новые и новые луковицы. В парке есть такое местечко — там тысячи подснежников. Когда весна настает — не найти во всем Йоркшире места красивее этого. И никто не знает, откуда там взялся первый подснежник, кто его посадил.

— Как бы мне хотелось, чтобы уже была весна! — воскликнула Мэри. — Я хочу увидеть все, что растет в Англии.

Она расправилась с обедом и перешла на свое любимое место перед камином.

— Я хочу… я хочу, чтобы у меня была маленькая лопатка, — сказала Мэри.

— А зачем вам лопатка? — рассмеялась Марта. — Вы собираетесь перекопать весь парк? Надо и об этом рассказать матушке.

Мэри, задумавшись, смотрела в огонь. Ей надо быть очень осторожной, чтобы сохранить свое королевство в тайне. Ведь она этому саду не причинит никакого вреда, но если мистер Крэйвен обнаружит, что калитка открыта, он, скорее всего, рассердится, прикажет сделать новый ключ и снова запереть сад — навсегда. Этого она бы не перенесла.

— Это такой большой и пустынный дом, — медленно проговорила она, словно взвешивая в уме каждое слово. — Пустой дом, пустой парк и опустевшие сады. И еще столько запертых дверей. В Индии мне никогда не было что делать, но там было больше людей, на которых я могла смотреть — и индусов, и марширующих солдат, иногда играл оркестр, а моя Айя рассказывала мне сказки. А здесь мне не с кем поговорить, кроме тебя и Бена. Но у тебя всегда полно работы, а Бен Уэзерстафф не всегда хочет со мной разговаривать. Вот я и подумала, что если бы у меня была лопатка, то я могла бы где-нибудь вскопать кусочек земли, как и он, а если бы он дал мне каких-нибудь семян, я могла бы тоже что-нибудь посеять.

Марта просияла: — Ну вот! Вот именно так и говорила моя матушка, что так и надо делать! Она сказала: «Там столько свободного места — почему бы им не дать ей кусочек земли, даже если она не будет выращивать ничего, кроме петрушки и редиски? Чуток покопает, чуток засеет — вот уже и радость для девчушки». Вот именно такими словами она и сказала.

— На самом деле? — переспросила Мэри. — Твоя матушка так много знает, правда же?

— Ага! — подтвердила Марта. — Она вот как сказала: «Женщина, у которой двенадцать детей, знает побольше, чем в букваре понаписано. Детишки умеют задать задачки почище, нежели в книжках!»

— А сколько может стоить лопатка — такая маленькая? — поинтересовалась Мэри.

— Ну-у, — протянула Марта после некоторого раздумья, — в деревне Твейт есть магазин, и я там видела маленькие садовые инструменты — и лопатка, и грабли, и мотыжка — все это вместе связано, а цена всему этому — два шиллинга. Все это крепкое, можно этими инструментами в саду работать.

— У меня в кошельке денег больше, — сказала Мэри. — Миссис Моррисон дала мне пять шиллингов, а миссис Мэдлок тоже передала немного денег — от мистера Крэйвена.

— Так он о вас заботится? — воскликнула удивленная Марта.

— Миссис Мэдлок сказала, что я буду получать каждую неделю по шиллингу, и дает их мне каждую субботу. До сих пор я не знала, на что потратить эти деньги.

— Господи, какая ж вы богатая! — восхитилась Марта. — Да за такие деньжищи можно скупить, чего только душа пожелает! Плата за наш домик — шиллинг и три пенса за месяц, и когда приходит пора платить — это все равно как коренной зуб щипцами выдрать! Однако мне кое-что пришло в голову, — и она подбоченилась.

— Что? — поспешно переспросила Мэри.

— В этом магазине в Твейт продаются еще пакетики с семенами разных цветов, а наш Дик — он знает, какие цветы — самые красивые, и как их выращивать. В Твейт он ходит почти каждый день, просто так, чтобы прогуляться. — Внезапно Марта спросила: — А вы умеете писать печатными буквами?

— Умею, — ответила Мэри. — Я и не печатными умею.

Марта отрицательно помахала головой: — Наш Дик умеет читать только печатные буквы. Если вы сможете написать ему письмо печатными буквами, то можно будет его попросить, чтобы он пошел и купил и садовые инструменты, и семена.

— Ох, какая же ты добрая! — обрадовалась Мэри. — Ты страшно добрая! Я даже и не думала, что ты такая хорошая. Если я постараюсь, то могу написать письмо и печатными буквами. Давай попросим у миссис Мэдлок ручку, чернила и немного бумаги.

— У меня все есть, — сказала Марта. — Я себе купила, чтобы в воскресенье написать матушке весточку печатными буквами. Пойду и принесу.

И она выбежала из комнаты, а Мэри осталась у камина, радостно потирая руки.

— Если у меня будет лопатка, — прошептала она, — я смогу выкапывать сорняки, а земля потом будет мягкая и пушистая. А если у меня еще и семена будут, и цветы вырастут — то сад не будет мертвым — он оживет.

В этот день после обеда она уже не выходила в сад, потому что когда Марта вернулась с ручкой, чернилами и бумагой, она должна была еще все убрать со стола и отнести тарелки на кухню. Там была миссис Мэдлок, и она дала Марте какое-то поручение, так что Мэри довольно долго пришлось ждать ее возвращения. Потом было много работы с сочинением письма Дику. Мэри очень мало училась, потому что гувернантки ее не любили, и ни одна из них не оставалась надолго в доме родителей Мэри. Так что с грамотой Мэри не очень-то и дружила, но если старалась, то могла написать письмо печатными буквами. Вот что ей продиктовала Марта:

«Дорогой Дик!

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Я жива и здорова. У миссис Мэри — куча денег, и она хочет, чтобы ты пошол в Твейт и купил для нее семена цветов и набор садового струмента. Чтоб она могла себе устроить клумбу. Ты выбери самые красивые цветочки — такие, чтоб за ними не надо было много ухаживать. Потому что она раньше ничего в саду не сеяла. А жила она в Индии, где все по-другому. Не так как у нас. Передай мой привет матушке и всем вам. Мисс Мэри еще много всякого мне расскажет. Так что как я приду в выходной следующим разом, то расскажу вам про слонов и верблюдов и про таких джентмунов которые убивают львов и тигров.

Всегда твоя любящая сестра

Марта Соуэрби.»

— Ну, вот и готово. А теперь вложите деньги в конверт, я отдам его помощнику мясника, а тот отвезет Дику. Они с ним — закадычные приятели, — сказала Марта.

— А как я получу все это, когда Дик купит все, что надо?

— Он сам принесет. Он любит сюда приходить.

— Ах! — воскликнула обрадованная Мэри. — Так я его увижу! Никогда не думала, что смогу увидеть Дика.

— Так вам хотелось его увидеть? — спросила Марта, удивившись тому, как радуется Мэри.

— Очень. Я еще никогда не видела мальчика, которого любят лисицы и вороны. Мне ужасно хочется его увидеть.

Марта потерла лоб, словно о чем-то вспомнила.

— Подумать только, — сказала она, я чуть не позабыла — а думала, что сегодня утром первым делом расскажу вам об этом. Я сказала матушке, а она обещала сама поговорить с миссис Мэдлок.

— Ты имеешь в виду… — начала Мэри.

— То, о чем мы говорили во вторник. То есть, разрешит ли она вам поехать к нам когда-нибудь, и поесть матушкиного горячего овсяного печенья с домашним маслом, и попить парного молочка.

Казалось, в этот день с Мэри происходили только приятные вещи. Подумать только, что за счастье это будет — ехать через вересковую пустошь днем, когда небо такое голубое! Подумать только — она окажется в доме, где двенадцать детей!

— Как ты думаешь, миссис Мэдлок разрешит мне это сделать? — взволнованно спросила она.

— Ага, думаю, позволит. Миссис Мэдлок знает, что моя матушка — большая аккуратистка, и в какой чистоте она содержит наш дом.

— Если бы я к вам поехала, то увидела бы и матушку, и Дика, — задумчиво произнесла Мэри, радуясь своим мыслям. — Она, наверное, совсем непохожа на индийских мам.

Работа в саду и волнения этого дня погрузили Мэри в состояние блаженного покоя и задумчивости. Марта оставалась с ней до самого ужина, но они обе наслаждались тишиной, и мало разговаривали. Но в тот момент, когда Марта хотела спуститься за ужином, Мэри спросила:

— Марта, а что — у той девушки в кухне опять болят зубы?

Марта вздрогнула.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что, пока я ждала тебя, то вышла в коридор посмотреть, не идешь ли ты. И я опять услышала далекий плач, точно, как тогда ночью. Сегодня нет никакого ветра, значит, это был вовсе не ветер.

Марта заволновалась: — Эх, нечего вам по коридорам расхаживать да прислушиваться. Мистер Крэйвен страшно разгневается, если узнает об этом.

— Да ни к чему я вовсе не прислушивалась, — принялась оправдываться Мэри. — Я ждала тебя, и опять услышала этот плач. Это уже в третий раз.

— О господи! Миссис Мэдлок звонит! — воскликнула Марта и почти выбежала из комнаты.

— Это самый странный на свете дом, в каком только доводилось жить людям, — сонно пробормотала Мэри себе под нос, откидывая голову на спинку глубокого кресла, в котором она сидела. Свежий воздух, копание и скакалка так утомили ее, что девочка тут же уснула.

Глава Х. ДИК

Вот уже почти неделю солнце сияло над таинственным садом. «Таинственным садом» его называла Мэри, когда думала о нем. Ей нравилось это название, и еще намного больше ей нравилось ощущение, что когда она оказывается за старыми прекрасными стенами, то никто не знает, где она, и не сможет найти ее. Ей казалось, что она была заперта вдали от всего мира, в какой-то волшебной стране. В тех немногочисленных книжках, которые она прочла и полюбила, были сказки о разных заколдованных местах и таинственных садах, где иногда люди спали и по сто лет, но это казалось Мэри глупым и скучным. Она вовсе не собиралась засыпать, наоборот — с каждым днем, проведенным в Миссельтвейт, она пробуждалась к жизни. Ей понравилось гулять в саду; теперь она уже перестала ненавидеть ветер: он даже радовал ее. Она стала быстрее и дольше бегать, а через скакалку могла перепрыгнуть сто раз подряд. Луковки в таинственном саду, должно быть, удивлялись: вокруг них сделали такие прекрасные, чистые, прополотые и взрыхленные пространства, что теперь им было чем дышать и куда разрастаться. Солнце теперь еще сильнее пригревало, а когда шел весенний дождь, они могли вволю напиться, вот они и стали вовсю разрастаться.

Мэри была немного странной, но решительной девочкой, а сейчас ей было чем интересоваться и к чему стремиться, и новые занятия полностью захватили ее. Она работала, рыхлила землю, упорно вырывала сорняки, и ей эта работа не только не надоедала — наоборот, с каждым часом нравилась все больше. Это стало для нее новой, захватывающей игрой. Она нашла еще очень много зеленых ростков, больше, чем могла ожидать. Казалось, они пробиваются повсюду, и каждый день она находила новые, такие крошечные, что их еле было видно над землей. Их было так много, что она припомнила слова Марты о тысячах подснежников, о луковках, которые сами размножаются и вырастают. Эти цветы были предоставлены сами себе целых десять лет и, наверное, разрослись, как подснежники, тысячами. Иногда она переставала копать и выпрямлялась, чтобы окинуть взглядом сад и представить себе, как он будет выглядеть, когда его покроют тысячи прекрасных цветов.

За эту солнечную неделю Мэри успела подружиться со старым садовником. Несколько раз она внезапно возникала рядом с ним, словно вырастая из-под земли. А дело было в том, что девочка боялась, что он заберет свою лопату и грабли и уйдет, если увидит, ее, поэтому тихонько подкрадывалась за ним. Но Бен теперь относился к ней иначе, чем вначале. Может быть, в глубине души он и радовался тому, что девочку привлекало общение со стариком. Ну и, разумеется, Мэри стала намного воспитанней, чем была. Она не знала, что при их первой встрече обратилась к нему, как привыкла в Индии разговаривать со слугами, и не знала, что этот неприветливый, крепкий старик из Йоркшира не привык быть прислужником для своих хозяев — он от всей души помогал им ухаживать за садом.

— Вы, барышня, чисто как та малиновка, — сказал он ей однажды утром, подняв голову и внезапно увидев девочку рядом. — С ней тоже так: никогда неизвестно, когда она появится и с какого боку выскочит.

— Мы с ней очень подружились, — сказала Мэри.

— Да, она у нас такая, — пробурчал Бен. — Морочит голову барышням — а все из-за тщеславия и легкомыслия. Она на все готова, только бы покрасоваться да похвастаться, какие у нее красивые перышки. А уж задается — ну прямо чисто тебе павлин.

Старик редко бывал разговорчивым, иногда даже отвечал на вопросы Мэри простым хмыканьем, но этим утром разговорился, как никогда.

— Вы, барышня, давно здесь? — буркнул он.

— Да с месяц уже, наверное, — ответила она.

— Видно, что жизнь в этих краях пошла вам, барышня, на пользу. Вы уже чуток поправились, да и не такая желтая, как вначале. Когда вы в первый раз пришли сюда, в сад, то были похожи на неоперившегося вороненка. Я тогда себе так подумал, что еще никогда в жизни не видел такого некрасивого и несимпатичного ребятенка.

Мэри не была тщеславной и не имела слишком высокого мнения о своей внешности, поэтому ничуточки не обиделась.

— Я знаю, что поправилась, — признала она. — Чулки теперь еле налазят на меня, а были слишком большие. О! Малиновка прилетела!

В самом деле, прилетела малиновка, и Мэри подумала, что она стала еще красивей, чем раньше. Ее красный жилет блестел, словно шелковый. Птичка разворачивала крылышки и хвостик, наклоняла головку и прыгала вокруг них, словно ожидая, чтобы Бен восхитился ей. Но Бен лишь подтрунивал:

— Ага, вот мы и прилетели! Как некому больше голову морочить — так ты и обо мне вспоминаешь! Должно быть, эти две недели ты только и делала, что чистила перышки да перед женихами красовалась. Думаешь, ты такая замечательная дамочка, что лучше всех малиновок в округе?

— Ах! Вы только посмотрите на нее! — воскликнула Мэри.

Малиновка была в прекрасном настроении. Она приближалась и приближалась, и заглядывала в глаза Бену. Потом она взлетела на ближайший смородиновый куст, склонила головку и запела, словно обращаясь к садовнику.

— Ты думаешь, что за такие твои штучки я тебе все прощу, — сказал Бен, так нахмурившись, что Мэри показалось, будто он специально старается выглядеть как можно неприятней. — Ты думаешь, что перед тобой никому не устоять, да?

Малиновка раскинула крылышки — и Мэри не поверила своим глазам. Птичка подлетела к старику и уселась на рукоятку его лопаты. В ту же секунду выражение лица старика изменилось. Он стоял тихо-тихо, словно боялся вздохнуть и решил не сдвинуться с этого места до тех пор, пока не улетит малиновка. Садовник прошептал:

— Эх, тут-то я и запропал! — сказал он так нежно, будто произносил какие-то другие слова. — Вот знаешь же, как взять старика за самое сердце! Это прямо чудо какое-то невероятное! Вот ведь умница какая!

И он стоял, не шевелясь, сдерживая дыхание, пока малиновка опять не развернула крылышки и не улетела. Старик долго смотрел на рукоятку лопаты, словно она была заколдована, а затем молча принялся копать.

Но, поскольку он время от времени улыбался, Мэри не побоялась заговорить с ним.

— А у вас есть свой сад? — спросила она.

— Нет. Я бобыль, холостяк, живу в сторожке возле ворот вместе с Мартином.

— А если бы у вас был сад, — продолжала расспрашивать Мэри, — то что бы вы там посадили?

— Капусту, картошку и лук.

— А если бы вы захотели устроить клумбу, то что бы вы посеяли?

— Посадил бы цветочные луковки, и посеял бы всякое-разное, чтобы приятно пахло. Ну, и, конечно, розы посадил бы.

Мэри просияла.

— Так вы любите розы? — спросила она.

Бен Уэзерстафф вырвал сорняк, отбросил его и только потом ответил:

— Ну да, люблю. А научила меня этому одна молодая леди, у которой я был садовником. У нее было много роз в саду, который она особенно любила. А уж как она любила розы! Словно это дети или малиновки. Не раз я видел, как она наклонялась над розами и целовала их. — Он снова вырвал сорняк и задумался. — А было это лет десять тому.

— Где же сейчас эта леди? — спросила Мэри.

— На небе, — ответил он, глубоко вонзая лопату в землю, — если то, что говорят священники — правда.

— А что случилось с розами? — с неослабевающим интересом спросила Мэри.

— Они остались заброшенными.

Мэри волновалась все сильней: — Так они все погибли? Ведь если за розами не ухаживать, то они погибнут? — рискнула спросить она.

— Я научился их любить — я полюбил ее, а она любила розы, — как бы через силу ответил Бен. — Раз или два в году я хожу туда — земельку взрыхлить, сухие ветки обрезать… Они сейчас одичали, но были посажены в богатую землю — так что много роз уцелело.

— А если на них нет листиков, и ветки серые, коричневые и сухие, то как можно проверить, мертвые они, или живые? — допытывалась Мэри.

— Вы подождите, пока не настанет весна, когда их солнышко согреет да дождик польет — вот тогда-то все станет понятно.

— Как это? — забыв об осторожности, воскликнула Мэри.

— Надо посмотреть на ветки и побеги, а если на них есть такие коричневые утолщения, то вот посмотрите, что будет после того, как их польет теплым дождичком. — Садовник вдруг умолк и взглянул в ее нетерпеливое лицо. — А что это вы ни с того, ни с сего стали так переживать за розы?

Мисс Мэри почувствовала, как все ее лицо вспыхнуло, и боялась ответить.

— Я… Я просто хотела поиграть… Ну, будто бы у меня есть собственный сад, — пробормотала она. — Мне здесь нечего делать и не с кем поиграть. У меня ничего нет.

— Да-а-а, — медленно протянул Бен, глядя на девочку, — что правда, то правда. Ничего у вас нет.

Он произнес эти слова как-то так странно, что Мэри показалось, будто он немного жалеет ее. Сама она никогда себя не жалела; только иногда чувствовала себя усталой и сердитой, потому что никого и ничего не любила. Но сейчас мир вокруг нее словно бы стал изменяться и становиться лучше. Если никто не узнает о таинственном саде, она сможет быть там, сколько угодно.

Мэри еще некоторое время побыла с садовником, задавая ему множество вопросов. Он отвечал на них в своей обычной, хмурой манере, но вовсе не казался сердитым, не забирал лопату и не уходил. Когда Мэри уже собиралась уходить, он сказал что-то о розах, и это напомнило ей тех забытых цветах, которые он так любил.

— А сейчас вы иногда заглядываете к этим розам? — спросила она.

— В этом году еще не был. Мой ревматизм что-то больно разгулялся, косточки так и ноют.

Он раздраженно пробурчал эти слова, а потом вдруг вроде как рассердился на нее, хотя она вовсе этого не заслуживала.

— А теперь послушайте-ка! — резко сказал садовник. — Не надо задавать так много вопросов. Нечего меня все время расспрашивать. В жизни не видал таких любопытных. Шли бы вы куда-нибудь поиграть. На сегодня с меня хватит болтовни.

Он произнес это так сурово, что по его тону Мэри поняла: нет ни малейшего смысла оставаться рядом с ним хотя бы на минуту. Она взяла скакалку и, прыгая, вдоль наружной стены и думая о том, что, как ни странно, был еще один человек, который ей понравился, несмотря на его неуживчивый характер. Ей нравился старый ворчун Бен Уэзерстафф. Да, он, в самом деле, нравился ей. Она всегда старалась разговорить его. К тому же она поверила, что ему известно о цветах абсолютно все.

В саду была широкая дорожка, окруженная живой изгородью из лавра, которая окружала таинственный сад и заканчивалась возле ворот, выходивших на лес, составлявший часть огромного парка. Мэри решила попрыгать со своей скакалкой по этой дорожке и заглянуть в лес, посмотреть, нет ли там кроликов. Ей нравилось прыгать через скакалку, а когда она приблизилась к воротам, то открыла их и пошла дальше, потому что услышала странный, тихий звук и решила посмотреть, что это.

Это было что-то очень необычное. Мэри задержала дыхание и остановилась, чтобы посмотреть. Под деревом, опираясь на ствол спиной, сидел мальчик и играл на деревянной дудочке. Это был забавный мальчик лет двенадцати. Он был аккуратно одет, у него был вздернутый нос, а щеки — красные, словно маки, и никогда еще мисс Мэри не видела таких круглых и таких синих глаз — ни у кого из мальчишек. На дереве, о которое он опирался, сидела рыжая белка и смотрела на мальчика, из-за кустов, осторожно вытянув шею, выглядывал фазан, а рядом с ним сидели два кролика, шевеля носами — и казалось, что все звери потихоньку подбираются поближе, чтобы слушать странные, нежные, тихие звуки дудочки.

Заметив Мэри, мальчик медленно поднял руку и проговорил голосом, тихим, как его игра: — Не надо шевелиться, а то они поубегают.

Мэри застыла в неподвижности. Мальчик перестал играть и начал медленно подниматься с земли. Он делал это так медленно, что почти невозможно было заметить, как он вообще двигается, но, в конце концов, выпрямился, и тогда белка сиганула в крону дерева, фазан скрылся в кустах, а кролики улепетнули во все четыре лапы, хотя вовсе и не выглядели напуганными.

— Меня зовут Дик, — представился мальчик. — А вы — я знаю — мисс Мэри.

И тут Мэри осознала, что сразу поняла, кто перед ней. Кто же еще смог бы заклинать кроликов и фазанов, как факиры заклинают в Индии змей? У мальчика был большой рот с пухлыми красными губами, а улыбка освещала лицо.

— Я потому так медленно двигаюсь, — пояснил он, — что если бы я резко сорвался, они бы испугались. Люди должны очень осторожно двигаться и говорить негромко, когда рядом зверюшки.

Он обращался к ней не как к чужой, а так, словно они давно были знакомы. Мэри не привыкла разговаривать с мальчиками и поэтому отвечала как-то скованно.

— Ты получил письмо от Марты? — спросила она.

Мальчик кивнул рыжей кудрявой головой: — Потому-то я здесь.

Он наклонился, чтобы поднять с земли что-то, положенное раньше: — Я вам садовый инструмент принес. Лопатку, грабли и мотыжку. Ох, и острые! И совочек тоже есть. А когда я покупал семена, хозяйка магазина от себя добавила еще пакет белого мака и синей лобелии.

— Ты покажешь мне семена? — спросила Мэри.

Ей понравилось, как протяжно и чудно он говорит, и она надеялась, что когда-нибудь и у нее так получится. Казалось, они уже давно знакомы, словно Мэри нравилась ему, и он ничуть не сомневался в том, что тоже понравится ей, хотя он — всего лишь простой мальчишка с вересковой пустоши, в одежде с заплатками, с забавным лицом и рыжей шевелюрой. Когда Мэри подошла к нему ближе, то почувствовала, что от него исходит чистый свежий запах вереска, травы и листьев, словно он был из них сделан. Ей это очень понравилось, а когда она взглянула в его забавное лицо, с красными щеками, вздернутым носом и круглыми синими глазами, то совсем забыла о своей робости.

— Присядем вот на этот пенек и рассмотрим все, — предложила она.

Они сели, и Дик достал из кармана неуклюжий сверток из коричневой бумаги. Развязал веревочку, внутри свертка оказались маленькие пакетики с нарисованными цветами.

— Есть много резеды и маков, — сказал он. — Резеда пахнет лучше всех цветов, а растет повсюду — где бы ее ни посеяли, и маки — тоже. Оглянуться не успеешь, только посеял — а они уже взошли, и вот уже и цветут. Самые хорошие цветы.

Он умолк и быстро повернул голову, а его краснощекая физиономия так и просияла в улыбке.

— Откуда это нас зовет малиновка? — спросил мальчик.

Трели доносились с покрытого красными ягодами куста остролиста, и Мэри сразу догадалась, чей это голос.

— Она, в самом деле, зовет нас? — спросила Мэри.

— Да, — подтвердил Дик, словно это было самой естественной на свете вещью, — она зовет кого-то из своих друзей. Это как будто она говорит: «Я здесь. Посмотри на меня. Давай поболтаем!» Вот она — на этом кусте. Чья это птица?

— Бена Уэзерстаффа, но мне кажется, что она и меня немного знает, — ответила Мэри.

— Ага! Она вас знает, — тихо подтвердил Дик. — И вы ей нравитесь. Она вас зовет. Сейчас она мне все о вас расскажет.

Он приблизился к кусту тем медленным движением, которое Мэри заметила раньше, а потом издал звук, почти настоящую трель малиновки. Малиновка несколько секунд внимательно слушала, потом защебетала, словно отвечая на вопрос.

— Ага, она говорит, что вы с ней подружки, — улыбнулся Дик.

— Ты так думаешь? — переспросила Мэри. Ей, в самом деле, очень хотелось это знать. — Ты думаешь, я ей, правда, нравлюсь?

— Она бы не подлетела так близко, если бы вы ей не нравились, — ответил Дик. — Птицы — народ переборчивый, а такая малиновка может кого хочешь обмануть — не хуже, чем человек. Посмотрите, как она красуется. Будто хочет сказать: «Разве вы не видите, какая я красотка?»

Казалось, все так и есть. Малиновка щебетала, прыгая по кусту, испускала трели и склоняла головку.

— Ты понимаешь все, что говорят птицы? — спросила Мэри.

Лицо Дика просияло, он широко улыбнулся и взъерошил свою шевелюру.

— Мне кажется, что я понимаю, и они думают, будто понимаю, — ответил он. — Я уже так давно живу среди них на вересковой пустоши. Я так часто видел, как они из яиц вылупились, как на них перышки вырастали, как они учились летать и начинали петь, что мне иногда начинает казаться, будто и я — птица, или лисица, или кролик, или белка, или даже жук.

Он засмеялся, вернулся к своему дереву и снова принялся рассказывать о семенах цветов. Он рассказал ей, как они будут выглядеть, когда зацветут, как их надо сеять, ухаживать за ними и поливать.

— Слушайте, — вдруг сказал он, оборачиваясь и глядя прямо ей в глаза, — я сам их для вас посею. Где ваш сад?

Худенькие руки Мэри стиснулись в кулачки. Она не знала, что ответить, поэтому с минуту сидела молча. Она об этом не подумала. Ей стало как-то не по себе, и она почувствовала, что сначала краснеет, а потом бледнеет.

— Вам же выделили кусочек сада, разве нет? — спросил Дик.

Мэри продолжала то краснеть, то бледнеть. Дик это заметил, а поскольку она все еще ничего не говорила, мальчик почувствовал себя озадаченным.

— Они что, не выделили вам ни кусочка земли в саду? — переспросил он. — У вас еще ничего нет?

Девочка еще сильней стиснула руки и подняла на него глаза.

— Я не знаю, можно ли доверять мальчишкам, — медленно произнесла она. — Сумеешь ли ты сохранить тайну, если я тебе расскажу? Это большая тайна. Не знаю, что бы со мной было, если бы о ней кто-то узнал. Я бы, наверное, умерла! — последние слова она почти выкрикнула.

Дик растерялся еще больше и снова принялся тормошить свою рыжую шевелюру, но ответил весело: — Я всегда берегу тайны. Если бы я не мог держать в секрете от других ребят, где находятся лисьи норы и птичьи гнезда, то на вересковой пустоши ничего живого бы не осталось. Ага, я умею хранить секреты!

Не осознавая, что делает, мисс Мэри ухватилась за его рукав.

— Я украла сад, — быстро проговорила она. — Он не мой. Он ничей. До него нет никому дела, никто о нем не заботится, никто туда даже не приходит. Может быть, все там уже погибло — я не знаю.

Она чувствовала, что ей стало жарко, и злилась, как еще никогда в своей жизни.

— Все равно! Все равно! Никто не имеет права отнять его у меня, потому что я одна о нем забочусь. Они бросили его умирать, заперли его на ключ, — взволнованно закончила она, закрыла лицо руками и взорвалась громким плачем — бедная, маленькая мисс Мэри.

Круглые голубые глаза Дика становились все круглее и круглее.

— Ага-а-а! — протянул он, что означало и удивление, и симпатию.

— Мне нечего делать, — сказала Мэри. — У меня ничего нет. Я сама его нашла, и сама вошла в него. Я там совсем как малиновка, а ведь у малиновки сад не отнимают.

— А где этот сад? — приглушенным голосом спросил Дик.

Мисс Мэри мгновенно вскочила. Она понимала, что опять впала в злое, капризное, упрямое настроение, но ей было абсолютно все равно. Она стала такой же нетерпимой, какой была в Индии, и одновременно была полна энергии и грусти.

— Пойдем со мной, я покажу, где этот сад, — сказала она.

Она провела его по обсаженной лавровыми кустами дорожке до того места, где рос густой плющ. Дик шел за ней со странным, сочувственным выражением лица. Он чувствовал себя так, словно его вели посмотреть гнездо какой-то неведомой птицы, и надо ступать на цыпочках. Когда Мэри подошла к стене и подняла свисающий плющ, он вдруг приостановился. Он увидел калитку, Мэри толкнула ее, калитка медленно открылась, и они вошли в сад. Тогда Мэри остановилась и обвела рукой вокруг: — Вот он — таинственный сад. Я одна на всем свете хочу, чтобы он остался живым.

Дик долго оглядывал все вокруг.

— Ух, ты! — почти прошептал он. — Какое же это странное, прекрасное место. Оно выглядит так, словно человек, который спит глубоким сном.

Глава XI. ГНЕЗДЫШКО ДРОЗДА

Две или три минуты он стоял, оглядываясь вокруг, а Мэри наблюдала за его лицом; потом он начал осторожно двигаться вперед, может быть, еще осторожней и тише, чем Мэри, когда она оказалась среди этих стен впервые. Казалось, его глаза замечают все: и серые деревья с серыми вуалями вьющихся по ним ветвей, и густоту перепутанных побегов на стенах и среди травы, и заросшие беседки с каменными лавочками и большими каменными вазами.

— Вот уж не думал, что мне доведется увидеть это место, — наконец, прошептал он.

— Ты слышал о нем? — спросила Мэри.

Она говорила громко, и Дик приложил палец к губам: — Мы должны разговаривать тихо, чтобы нас здесь никто не услышал и не увидел.

— Ох, я и забыла! — испугалась Мэри, прикрывая рот рукой. — Так ты уже знал об этом саде? — повторила она, когда немного успокоилась.

Дик кивнул.

— Марта мне говорила, что здесь есть сад, куда никто никогда не ходит, — ответил он. — Нам всегда было интересно, как он выглядит.

Он остановился и окинул взглядом прекрасную серую вуаль вокруг, и его круглые глаза казались странно счастливыми.

— Ох, сколько же гнезд будет здесь весной! — воскликнул мальчик. — Это будет самое лучшее место в Англии для гнезд. Никто сюда не ходит, и так переплелись ветки и розы! Удивительно, почему все птицы с вересковой пустоши не слетелись сюда, чтобы вить гнезда.

Мисс Мэри опять, сама этого не замечая, ухватилась за его рукав.

— Расцветут ли розы? — прошептала она. — Ты можешь мне сказать? Потому что я боюсь, что все они могли засохнуть.

— Да нет же! Не все! — ответил он. — Посмотрите сюда!

Он подошел к ближайшему дереву — очень, очень старому, кора которого была покрыта серым мхом, а ветви оплетены занавесом перепутанных веток роз. Мальчик достал из кармана большой нож и раскрыл одно из лезвий.

— Здесь много сухих веток, которые надо бы обрезать, — сказал он. — И большая часть деревьев мертва, но в прошлом году появились свежие побеги. Вот этот — новый, — и он прикоснулся к ветке, которая была не серой, а коричневато-зеленой.

Мэри стремительно и с благоговением прикоснулась к ветке.

— Эта? — переспросила она. — Вот эта — она живая?

Дик широко улыбнулся.

— Такая же живая, как вы или я.

— Какое счастье! — прошептала девочка. — Я хочу, чтобы все они были живы. Давай обойдем весь сад и посмотрим, много ли живых деревьев осталось.

Она прямо дрожала от волнения, и Дик тоже волновался. Они шли от дерева к дереву и от куста к кусту. Дик не выпускал ножа из рук и показывал ей разные вещи, которые казались ей чудом.

— Они одичали, — говорил мальчик, — но самые сильные остались. Слабые засохли, зато те, что остались, разрастаются и разрастаются, и пускают новые побеги, просто удивительно! Посмотрите сюда! — и он наклонил толстую серую, на вид сухую ветку. — Можно подумать, что она засохла, но я в это не верю. Обрежу возле самой земли, и посмотрим.

Он стал на колени и надрезал ветку без листьев над землей.

— Вот! — обрадованно воскликнул он. — Я же говорил. Внутри дерево живое, зеленое. Вы только посмотрите!

Он еще не успел произнести это, а Мэри уже стояла на коленях, вся превратившись в слух.

— Когда они такие зеленые и сочные, это значит, что они живые, — объяснял он. — А если внутри сухие и легко ломаются, как вот этот кусок, который я отрезал, то уже погибли. Вот этот толстый ствол — живой, и пускает свежие побеги, а когда все сухое отрежем, вокруг окопаем, да будем за ним ухаживать, то он выздоровеет. — Он приостановился и поднял лицо к свешивающимся сверху плетистым побегам: — Летом здесь будет настоящий водопад из роз.

Они ходили от куста к кусту и от дерева к дереву. Дик был сильным, ловко пользовался ножом и знал, какие ветки надо обрезать, какая ветка действительно усохла, а в какой еще дремлет жизнь. Через полчаса Мэри подумала, что теперь и она все умеет, и когда Дик надрезал на вид безжизненную ветку, при виде хотя бы тени свежей зелени ей хотелось кричать от радости. Лопатка, грабли и мотыжка очень пригодились. Дик показал девочке, как пользоваться граблями, пока он окапывал круги вокруг деревьев и кустов и рыхлил землю, чтобы к корням доходил воздух.

Они прилежно трудились возле одной из самых больших штамбовых роз, когда Дик вдруг увидел нечто, что заставило его изумленно вскрикнуть.

— Что это? — воскликнул он, указывая на траву в нескольких шагах от себя. — Кто это сделал?

Это было одно из расчищенных Мэри мест вокруг зеленых побегов.

— Это я, — ответила Мэри.

— А я-то думал, что вы про садоводство совсем ничего не знаете, — удивился мальчик.

— А я и не знаю, — ответила она. — Но они были такие маленькие, а трава вокруг такая густая и высокая, и казалось, что им мало место, и они задыхаются. Вот я и расчистила для них место. Я даже не знаю, что это за растения.

Дик подошел к расчищенному месту, стал на колени и засмеялся.

— Все хорошо, — сказал он. — Никакой заправский садовник лучше бы не сделал. Они вырастут, как бобовый побег у Джека из сказки, до самого неба. Это крокусы и подснежники, а вон там — нарциссы. Эх, и красота здесь будет!

Он бегал от одного расчищенного места к другому.

— Так вы кучу работы переделали, как я погляжу, а такая на вид маленькая, — сказал он.

— Я здесь поправилась, — сказала Мэри, — и стала сильней. Раньше я все время была усталой. Но когда копаю, то совсем не устаю. Мне очень нравится запах свежей земли.

— Это для вашего здоровья очень даже полезно, — серьезно сказал Дик, кивая головой. — Нет на свете ничего лучше, чем запах хорошей, свежей земли — разве что запах свежих растений, которые вырастают из нее, когда их польет весенний дождик. Когда идет дождь, я часто выхожу на вересковую пустошь, ложусь под кустом и слушаю, как шумят капли, которые падают на вереск — и нюхаю, и нюхаю. Матушка говорит, что у меня кончик носа шевелится, будто у кролика.

— Ты что, не боишься простудиться? — спросила Мэри, глядя на него во все глаза. Она еще никогда не встречала такого забавного мальчика, да и такого милого — тоже.

— Я — и простудиться! — Дик состроил смешную гримасу. — Да с тех пор, как я на свет появился — ни разу не болел. Со мной не очень-то нянчились. Я бегаю, как кролик, по вересковой пустоши, в любую погоду. Матушка говорит, что за двенадцать лет я так надышался свежим воздухом, что уже никогда не простужусь. Такой я закаленный.

Все это время он не прекращал копать, а Мэри помогала ему, разрыхляя землю граблями или вырывая сорняки.

— Ух, и работы же здесь! — вдруг сказал он радостно, оглядываясь вокруг.

— А ты придешь еще, чтобы помочь мне? — попросила Мэри. — Я уверена, что и я смогу тебе помочь. Я уже умею копать, вырывать сорняки, и сделаю все, что ты скажешь. Ох, Дик, приходи же!

— Если вам так надо, то я могу приходить каждый день, и в дождь, и в солнечную погоду, — решительно пообещал он. — Это самое интересное в моей жизни — быть здесь, в этом закрытом и пробуждающемся саду.

— Если ты придешь, — сказала Мэри, — если поможешь мне оживить сад — то я… я не знаю, что сделаю. Что бы я могла сделать для тебя?

— Я скажу вам, что вы можете для меня сделать, — ответил Дик со своей сияющей улыбкой. — Вы поправитесь, и будете голодная, как молодая лисичка, и научитесь разговаривать с малиновкой так, как я. Вот уж весело будет!

Он принялся расхаживать по саду, задумчиво поглядывая на деревья, стены и кусты.

— Я не хотел бы сделать его похожим на обычный сад, весь подстриженный и ухоженный, — сказал он. — Лучше пусть будет так, как сейчас — с дикорастущими плетями роз, правда?

— Давай не будем его слишком уж приводить в порядок, — испуганно сказала Мэри. — Если он станет чересчур ухоженным и аккуратным, то перестанет быть таинственным.

Дик в замешательстве начал приглаживать свою рыжую шевелюру.

— Это, конечно, таинственный сад, — сказал он, — но, похоже, что кроме малиновки кто-то еще бывал здесь за эти десять лет.

— Но калитка была закрыта, а ключ закопан, — сказала Мэри. — Никто не мог сюда войти.

— Это правда, — согласился Дик. — Странное место. Кажется мне, что кто-то здесь подрезал ветки позже, чем десять лет назад.

— Как же это возможно? — удивилась Мэри.

Он, рассматривая ветку штамбовой розы, помотал головой.

— Угу, как же это возможно? — пробормотал мальчик. — Калитка-то заперта, а ключ закопан.

Мэри казалось, что за всю ее жизнь у нее не было такого прекрасного утра, как то, когда ее сад начал оживать. В самом деле, в то утро казалось, что все начинает расти. Когда Дик расчищал землю, чтобы посеять цветы, ей припомнилась песенка, которую Бэзил пел, чтобы поддразнить ее.

— Есть ли цветы, которые выглядят, как колокола? — спросила она.

— Ландыши похожи на маленькие колокольчики, — ответил он, вскапывая землю лопаткой, — и колокольчики, и кампанулы.

— Давай их посеем, — предложила Мэри.

— Ландыши здесь уже растут, я видел. Они растут слишком тесно, надо будет их рассадить, их здесь видимо-невидимо. А те цветы должны два года расти после того, как их посеяли, но я могу из дому принести отростки, они есть в нашем маленьком садике. А почему вы хотите их посадить?

Тогда Мэри рассказала ему о Бэзиле, его братьях и сестрах в Индии, как она их ненавидела, и как они дразнили ее «мисс Мэри, упрямица Мэри».

— Они танцевали вокруг меня и пели:

Мисс Мэри, упрямица Мэри,

Как же растет твой сад?

В нем розы цветут, незабудки растут,

И колокольчики в ряд.

Я как раз вспомнила эту песенку, и мне было интересно, есть ли цветы, похожие на колокольчики.

Она наморщила лоб и, словно со злостью, ударила граблями о землю.

— Я вовсе не была такой упрямицей, как они.

Но Дик расхохотался.

— Эх, — сказал он, разминая в руке комочек теплой черной земли и с удовольствием вдыхая ее запах. — Сдается мне, что никому и не захочется быть упрямцем, когда вокруг такие цветы. И столько чудесных, диких растений, которые растут повсюду, и животные и птицы, которые строят дома и вьют гнезда, и поют, и щебечут, правда?

Лицо Мэри, которая стояла возле него на коленях и подавала ему семена, просияло.

— Дик, — сказала она, — ты, в самом деле, такой хороший, как и рассказывала Марта. Ты мне нравишься, и ты — уже пятый, кто мне нравится. Никогда и подумать не могла, что мне понравятся целых пять человек.

Дик присел на корточках, как Марта, когда она чистила камин. Мэри подумала, что он выглядит одновременно забавно и симпатично — со своими круглыми синими глазами, румяными щеками и смешным, задорным носом.

— Вам нравятся только пять человек? — переспросил он. — А кто же остальные четверо?

— Твоя матушка и Марта, — принялась загибать пальцы Мэри, — и малиновка, и Бен Уэзерстафф.

Дик так расхохотался, что ему пришлось руками закрыть себе рот.

— Я знаю, что вы думаете, будто я странный парень, — сказал он, наконец, — но я думаю, что вы — самая странная барышня, которую я только видал.

Тогда Мэри сделала странную вещь. Она наклонилась вперед и задала ему вопрос, который раньше никогда не приходил ей в голову: — А я тебе нравлюсь?

— Ага! — от всего сердца ответил он. — Что да, то да. Вы мне страшно нравитесь — и малиновке тоже.

— Тогда у меня есть уже два друга, — сказала Мэри.

И они продолжали работать — еще старательней и радостней, чем раньше. Мэри испугалась и опечалилась, когда услыхала со двора бой больших часов и колокол, который звал на обед.

— Мне надо идти, — грустно сказала она. — Но тебе, наверное, тоже пора уходить, правда?

Дик улыбнулся: — Мой обед легко унести с собой. Мама всегда старается положить мне в карман что-нибудь.

Он поднял из травы свою куртку и вытащил сверток в большом, чистом платке из бело-голубой ткани. В нем было два толстых куска хлеба с чем-то еще внутри.

— Чаще всего это только хлеб, — сказал он, — но сегодня мама положила еще кусочек жирного бекона.

Мэри подумала, что это странный обед, но Дик, похоже, был им доволен.

— Поторопитесь, и хорошенько пообедайте, — сказал мальчик. — Я-то со своим обедом быстро управлюсь. Да еще немного поработаю перед тем, как идти домой.

Он сел на землю и оперся спиной о ствол.

— Позову сюда малиновку, — сказал он, — и дам ей поклевать шкурку от бекона. Они очень любят жирное.

Мэри трудно было расстаться с Диком. Вдруг ей показалось, что Дик — вроде сказочного лесного духа, который исчезнет, и она его больше не застанет, когда после обеда вернется в сад. Он казался слишком хорошим, чтобы быть настоящим. Она медленно прошла половину дороги до калитки, потом остановилась и вернулась.

— Что бы ни случилось, ты никому не расскажешь? — спросила она.

Его румяные щеки оттопырились от первого куска хлеба с беконом, но он попытался ободряюще улыбнуться.

— А если бы вы были дроздом и показали мне, где ваше гнездо, то, как вы думаете, разве бы я кому сказал? Нет, я не такой, — сказал он. — Так что можете быть спокойной, как дрозд.

И Мэри действительно чувствовала себя совершенно спокойной.

Глава XII. «МОЖНО МНЕ ПОЛУЧИТЬ КУСОЧЕК ЗЕМЛИ?»

Мэри бежала так быстро, что вбежала в свою комнату, совершенно запыхавшись. Ее волосы растрепались, щеки алели румянцем. Обед уже ждал ее на столе, а Марта стояла неподалеку.

— Вы чуток опоздали, — сказала девушка. — Где это вы были так долго?

— Я видела Дика! — объявила Мэри. — Я видела Дика!

— Я знала, что он придет, — обрадовалась Марта. — Как он вам понравился?

— Я думаю… Я думаю, он — прекрасный! — решительно сказала Мэри.

Марта была слегка озадачена, но видно было, что ей приятны эти слова.

— Ну да, — сказала она, — мой братишка — самый хороший парень на свете, но мы никогда не считали его особенным красавцем. Слишком уж у него нос торчит вверх.

— А мне нравятся такие носы, — сказала Мэри.

— И глаза у него такие круглые, — сомневаясь, произнесла Марта. — Хотя и красивого цвета.

— Мне нравится, что они круглые, — заявила Мэри, — А цвет у них — точь-в-точь как у неба над вересковой пустошью.

Марта засияла от удовольствия.

— Матушка говорит, они у него такие, потому что он все время высматривает птиц на небе. Но ведь рот у него великоват, правда?

— Мне нравится его рот, — решительно сказала Мэри. — Я бы хотела, чтобы и у меня был такой.

Марта рассмеялась.

— Это бы смешно выглядело при таком маленьком личике, как у вас, — сказала она. — Я так и знала, что будет, когда вы его увидите. А как вам понравились цветочные семена и инструменты?

— Откуда ты знаешь, что он их принес? — спросила Мэри.

— Я знала, что он обязательно принесет их. Он такой надежный парень!

Мэри опасалась, что девушка начнет задавать ей вопросы, на которые трудно будет ответить, но напрасно. Марта больше всего интересовалась семенами и садовым инструментом, и был только один момент, когда Мэри испугалась: когда Марта начала спрашивать, где она посеет цветы.

— Вы у кого-то спрашивали об этом? — допытывалась девушка.

— Еще ни у кого, — уклончиво ответила Мэри.

— Не советую вам говорить об этом со старшим садовником. Он слишком важный господин, этот мистер Роуч.

— Я его никогда и не видела, — сказала Мэри. — Я видела только помощников садовника и Бена Уэзерстаффа.

— Если бы я была на вашем месте, я бы спросила Бена Уэзерстаффа, — посоветовала Марта. — Он и наполовину не такой плохой, каким старается казаться, хотя всегда такой угрюмый. Мистер Крэйвен разрешает ему делать все, что он захочет, потому что он работал здесь, еще, когда была жива миссис Крэйвен, и старик всегда умел рассмешить ее. Она его любила. Наверное, он найдет для вас какой-нибудь уголок в саду, на отшибе.

— Если бы это было где-нибудь в сторонке, и никому этот кусок земли не был нужен, это никому не помешает, ведь правда же? — осторожно спросила Мэри.

— Конечно, не помешает, — ответила Марта. — Вы ведь этим никому не причините вреда.

Мэри съела обед так быстро, как только смогла, а когда встала из-за стола, то собиралась побежать в другую комнату за своей шляпой, но Марта остановила ее.

— Я должна вам кое-что сказать, только подумала, что лучше вам сначала спокойно пообедать. Мистер Крэйвен приехал утром и, похоже, хочет вас увидеть.

Мэри побледнела, как полотно.

— Ох! — воскликнула она. — Почему? Почему? Он же не захотел меня увидеть, когда я только приехала. Я слышала, как Питчер говорил об этом.

— Ну, — принялась объяснять Марта, — миссис Мэдлок говорит, что это из-за матушки. Она шла в Твейт и встретилась с ним. Раньше она никогда с ним не разговаривала, но мистер Крэйвен был несколько раз в нашем доме. Он об этом забыл, но матушка об этом помнит, и потому осмелилась заговорить с ним. Не знаю, что она о вас говорила, но что-то такое она сказала, и вот теперь он хочет обязательно вас увидеть перед тем, как завтра уедет.

— Ах! — обрадовалась Мэри. — Так он завтра уезжает? Как же я рада!

— Он уезжает надолго. Теперь не вернется до самой осени или даже зимы. Будет путешествовать по разным странам. Он всегда так делает.

— Ах! Как же я рада! — повторяла благодарная Мэри.

Если он не вернется до самой зимы, пусть даже осени, у нее будет время ухаживать за таинственным садом. И даже если потом он узнает обо всем и заберет у нее ее сад, эти радостные минуты у нее уже никто не сможет отнять.

— А как ты думаешь, когда он захочет увидеть… — она не успела договорить, потому что распахнулась дверь и вошла миссис Мэдлок. На ней было ее лучшее черное платье и чепчик, а на воротничке красовалась брошка с портретом какого-то мужчины. Это была раскрашенная фотография мистера Мэдлока, который умер много лет тому назад, и она всегда надевала ее в самые торжественные моменты. Миссис Мэдлок выглядела взволнованной.

— Волосы взлохмаченные, — быстро проговорила она. — Иди и пригладь их щеткой. Марта, подай самое лучшее платье, помоги ей одеться. Мистер Крэйвен приказал привести ее в его кабинет.

Щеки Мэри побледнели. Ее сердечко тревожно забилось. Она почувствовала, что опять превращается в скованного, унылого, молчаливого ребенка. Она даже ничего не ответила миссис Мэдлок, а просто повернулась и вышла в свою спальню в сопровождении Марты. Она молчала, когда ее переодевали и причесывали, молчала, когда шла по коридорам за миссис Мэдлок. Что же она могла сказать? Мэри должна была пойти на встречу с мистером Крэйвеном, хотя знала, что она ему не понравится, и он не понравится ей. Она заранее знала, что он о ней подумает.

Ее привели в ту часть дома, где она еще не была. Наконец, миссис Мэдлок постучала в дверь, а когда кто-то сказал: — Войдите, — они вместе вошли в комнату. В кресле перед камином сидел какой-то человек, и миссис Мэдлок заговорила с ним.

— Это мисс Мэри, сэр, — сказала она.

— Можете уйти, а ее оставьте здесь. Я позвоню, когда ее надо будет забрать, — сказал мистер Крэйвен.

Когда она вышла и закрыла за собой дверь, Мэри только и оставалось, что стоять — грустному, бледному созданию с судорожно стиснутыми руками. Она сразу заметила, что человек в кресле — вовсе не горбатый, просто у него слегка согнутые плечи, а черные волосы припорошены сединой.

— Подойди сюда! — сказал он.

Мэри приблизилась к нему.

Он не был уродливым. Его лицо было бы даже красивым, если бы он не был таким худым. Он выглядел так, словно вид Мэри беспокоил и огорчал его, и он не знал, что же с ней делать.

— Тебе здесь хорошо? — спросил он.

— Да, — ответила Мэри.

— О тебе как следует заботятся?

— Да.

Он грустно потер лоб, глядя на нее.

— Ты очень худенькая, — сказал он.

— Но я уже начала поправляться, — ответила Мэри, чувствуя, насколько скованно это прозвучало.

Какое же грустное лицо было у него! Его черные глаза выглядели так, словно не видели ее, и он с трудом осознавал ее присутствие.

— Я о тебе забыл, — сказал он. — Как я мог помнить о тебе? Я собирался прислать к тебе гувернантку или няню, или кого-нибудь, но я забыл.

— Пожалуйста… — начала Мэри. — Пожалуйста… — но сдавленное рыдание перехватило ее горло.

— Что ты хотела сказать? — спросил он.

— Я… Я уже слишком большая, чтобы у меня была няня, — выдушила из себя Мэри. — И, пожалуйста… пожалуйста, не надо пока присылать ко мне гувернантку.

Он опять потер лоб и уставился на нее.

— То же самое говорила миссис Соуэрби, — пробормотал он.

Тогда Мэри собралась с силами.

— Это… это мама Марты? — переспросила она.

— Да, кажется это она.

— Она знает, что детям нужно, — сказала Мэри. — У нее их двенадцать. Она знает.

Казалось, мистер Крэйвен приходит в себя.

— А что бы ты хотела делать?

— Я хотела бы играть в саду, — ответила Мэри, надеясь, что ее голос не дрожит. — В Индии мне это не нравилось, а здесь у меня появился аппетит, и я даже поправляюсь.

Он присмотрелся к ней.

— Миссис Соуэрби тоже сказала, что это тебе полезно, — проговорил он. — Возможно, она права. Она говорит, что ты должна набраться сил перед тем, как гувернантка начнет тебя учить.

— Я чувствую себя сильной, когда играю во дворе, а ветер дует со стороны вересковой пустоши, — сообщила Мэри.

— А где ты играешь? — продолжал расспрашивать он.

— В-везде понемногу, — заикалась Мэри. — Мама Марты прислала мне скакалку. Я прыгаю и бегаю, и смотрю, как растения начинают пробиваться из земли. Я никакого вреда не сделаю.

— Не надо так бояться, — сказал он обеспокоенно. — Ведь такой ребенок, как ты, не может причинить никакого вреда. Можешь делать все, что захочешь.

Мэри схватилась рукой за горло: боялась, дядя заметит, что от волнения у нее почти пропал голос, и подошла к нему на шаг ближе.

— В самом деле? — переспросила она, дрожа всем телом.

Ее испуганное личико, казалось, опечалило его еще больше.

— Да не бойся же ты так! — воскликнул он. — Конечно, ты можешь делать все, что хочешь. Я — твой опекун, хотя опекун для ребенка из меня не очень подходящий. Я не могу уделить тебе ни времени, ни внимания. Я слишком болен, несчастен и растерян; но я хотел бы, чтобы ты чувствовала себя счастливой и довольной. Я ничего не знаю о детях, но миссис Мэдлок должна следить за тем, чтобы у тебя было все, что тебе нужно. Я послал за тобой потому, что миссис Соуэрби сказала, что я должен с тобой повидаться. Ее дочь рассказывает ей о тебе. Она считает, что тебе нужны свежий воздух, свобода и движение.

— Она знает, что нужно детям, — не отдавая сама себе отчета, опять повторила Мэри.

— И должна знать, — сказал мистер Крэйвен. — Я подумал сначала, что это слишком смело с ее стороны — задерживать меня на вересковой пустоши, но она сказала… что миссис Крэйвен была добра к ней. — Казалось, ему было неимоверно трудно произнести имя умершей жены. — Она почтенная женщина. Сейчас, когда я тебя увидел, то понял, что она говорила умные вещи. Играй на улице, сколько тебе хочется. Парк очень просторный, и ты можешь играть, где и как хочешь. У тебя есть какие-нибудь желания? — добавил он, словно под влиянием неожиданной мысли. — Тебе нужны игрушки, книги, куклы?

— А… м-можно мне, — проговорила, запинаясь, Мэри, — можно мне получить кусочек земли?

От волнения она не отдавала себе отчета в том, как странно прозвучали ее слова, и что она вовсе не это намеревалась сказать.

— Земли! — повторил дядя. — Что ты имеешь в виду?

— Чтобы я могла посеять растения… и смотреть, как они развиваются… как они начинают жить, — продолжала Мэри.

Он посмотрел на нее и провел рукой по глазам.

— Ты так заботишься о саде? — медленно спросил он.

— Я ничего не знала о садах, когда жила в Индии, — ответила Мэри. — Я там постоянно болела, чувствовала себя усталой, там всегда так жарко. Иногда я делала из песка маленькие клумбы и втыкала в них сорванные цветы. Но здесь все по-другому.

Мистер Крэйвен встал с кресла и принялся медленно ходить по комнате.

— Кусочек земли, — повторил он сам себе, и Мэри подумала, что, должно быть, напомнила ему о чем-то из прошлого. Когда он остановился и заговорил с ней, его темные глаза смотрели ласково.

— Ты получишь столько земли, сколько захочешь, — сказал дядя. — Ты напомнила мне о человеке, который тоже очень любил землю и растения. Когда ты увидишь тот кусочек земли, который тебе понравится, — с тенью улыбки сказал он, — возьми его себе, дитя, и верни его к жизни!

— А можно мне выбрать такой кусочек земли там, где я захочу, лишь бы он был никому не нужен?

— Где угодно, — ответил он. — А сейчас иди, я устал. — Он прикоснулся к звонку, чтобы вызвать миссис Мэдлок. — До свидания! Я уезжаю на все лето.

Экономка появилась так быстро, что Мэри подумала, будто она, должно быть, поджидала в коридоре.

— Миссис Мэдлок, — сказал ей мистер Крэйвен, — Сейчас, когда я увидел этого ребенка, я понял, что имела в виду миссис Соуэрби. Девочке необходимо окрепнуть перед тем, как приступать к учебе. Давайте ей здоровую, простую пищу и разрешайте свободно бегать по парку. Не связывайте ее постоянным надзором. Ей нужны свобода, свежий воздух и движение. Миссис Соуэрби может посещать ее время от времени, и девочка, если захочет, может пойти к ним в гости.

Миссис Мэдлок выглядела обрадованной. Она вздохнула с облегчением, когда услышала, что не должна «связывать ее постоянным надзором». Забота о Мэри казалась ей весьма тягостной обязанностью, и она старалась видеться с девочкой только тогда, когда это было необходимо; кроме того, она очень любила маму Марты.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она. — Мы со Сьюзен Соуэрби вместе ходили в школу, и я знаю, что она умная и добросердечная женщина, другую такую в округе не сыскать, хоть ищи целый день. У меня-то детей не было, а вот у нее их двенадцать, и все здоровые и хорошие. Мисс Мэри они не причинят никакого вреда. Когда речь шла о детях, я всегда советовалась с Сьюзен Соуэрби. У нее столько здравого смысла — если вы меня понимаете.

— Я понимаю, — ответил мистер Крэйвен, — А сейчас проводите мисс Мэри в ее комнату и пришлите ко мне Питчера.

Когда миссис Мэдлок рассталась с ней в конце коридора, Мэри вбежала в свою комнату. Там ее ждала Марта, которая прибежала обратно сразу же после того, как отнесла посуду на кухню.

— У меня будет собственный сад! — воскликнула Мэри. — Я могу выбрать себе кусок земли, где только захочу! И у меня еще долго не будет гувернантки! И твоей матушке можно приходить ко мне, и я могу ходить к вам в гости! Он сказал, что такая маленькая девочка, как я, никому не нанесет вреда, и я могу ходить, где только захочу — везде!

— Ах! Как это хорошо с его стороны, правда? — обрадовалась Марта.

— Марта, — торжественно объявила Мэри, — он — очень хороший человек, вот только лицо у него такое несчастное, и лоб в морщинах.

Так быстро, как только могла, она побежала в сад. Она задержалась в доме намного дольше, чем собиралась, и знала, что Дику предстоит преодолеть пять миль обратного пути. Когда она протиснулась под занавесом из плюща в калитку, то не застала мальчика на том месте, где он оставался. Садовые инструменты были аккуратно сложены под деревом. Она побежала в ту сторону, но Дика нигде не было видно. Он ушел, а таинственный сад опустел — в нем была только малиновка, которая как раз перелетела через стену, и уселась на высоком кусте розы, наблюдая за девочкой.

— Ушел, — опечаленно сказала она. — Ох, может быть, это был лесной дух?

Вдруг ее взгляд привлекло что-то белое, прикрепленное к кусту. Это был кусочек бумаги, собственно, кусочек письма, которое Мэри написала для Марты печатными буквами Дику. Оно было наколото на длинный шип, и девочка сразу поняла, что его оставил Дик. На бумаге были какие-то печатные буквы и что-то вроде картинки. Сначала она не знала, что это значит. Потом увидела, что там нарисовано гнездо, внутри которого видит птичка. Под рисунком печатными буквами было написано:

«Я исчо вирнус».

Глава ХІІI. «Я — КОЛИН»

Возвращаясь на ужин в дом, Мэри взяла с собой картинку, и показала ее Марте.

— Вы только поглядите! — с гордостью сказала Марта. — Никогда не думала, что наш Дик такой умный. Это он нарисовал дрозда в гнездышке — такой же величины, как и на самом деле, и к тому же — совсем, как живой.

Тут Мэри поняла, что Дик хотел сказать этим рисунком. Таким образом он хотел убедить ее, что сохранит тайну. Таинственный сад был ее гнездом, а сама она — дроздом. Как же ей нравился этот странный, простой мальчик!

Она крепко уснула, надеясь, что завтра утром Дик вернется.

Но никогда невозможно предвидеть, какая погода будет в Йоркшире, особенно весной! Ночью ее разбудил звук тяжелых дождевых капель, которые били в стекло. С неба лились потоки дождя, а «ветрюган» завывал по углам и в трубах огромного старого дома. Мэри села в кровати, чувствуя себя ужасно несчастной и сердитой.

— Этот дождь — такой же упрямый, какой я была раньше, — сказала она. — Он пришел потому, что знал, как мне не хочется, чтобы он был.

Она бросилась на кровать и зарылась лицом в подушки. Она не плакала, а просто лежала и чувствовала ненависть к монотонному плеску дождя и завыванию «ветрюгана». Она больше не могла уснуть. Печальные звуки не давали ей спать, потому что она чувствовала себя одинокой и грустной. Если бы она была счастливой, эти звуки были бы лучшей колыбельной песней. Как же завывает этот ветер, и как тяжело эти огромные капли бьют о стекло!

— Это звучит так, словно кто-то заблудился на вересковой пустоши, и ходит, и плачет, — сказала она сама себе.

Она лежала так, переворачиваясь с боку на бок, целый час, и вдруг услышала что-то, что заставило ее сесть в кровати и повернуть голову к двери, прислушиваясь. Она прислушивалась и прислушивалась.

— Сейчас это точно не ветер, — сказала она громким шепотом. — Нет, это не ветер. Это что-то другое. Это опять тот плач, который я уже слышала.

Дверь ее комнаты выходила в коридор, откуда доносился отдаленный, слабый плач рассерженного ребенка. Она прислушивалась несколько минут, и с каждой минутой чувствовала себя все более уверенной. Она чувствовала, что должна найти, что это. Это казалось ей еще более странным, чем таинственный сад и зарытый ключ. Может быть, ей придало храбрости ее бунтарское настроение. Она спустила ноги с кровати и ступила на пол.

— Я найду, что это, — сказала она сама себе. — Все спят, а миссис Мэдлок меня абсолютно не волнует!

Возле ее кровати стояла свеча, она взяла ее и тихо вышла из комнаты. Коридор казался очень длинным и темным, но она была слишком взволнованной, чтобы замечать это. Девочка думала, что помнит дорогу, которую надо пройти, чтобы попасть в тот короткий коридор с дверью, закрытой тканью — откуда вышла миссис Мэдлок в тот день, когда она заблудилась. Плач доносился именно из этого коридора. Итак, она шла вперед со свечой, которая горела слабым огоньком, ведомая чувством, а сердце ее билось так громко, что она слышала его удары. Отдаленный плач продолжался и указывал ей дорогу. Временами он затихал, а затем начинался снова. Здесь ли надо поворачивать? Да, здесь. Она остановилась и подумала. Теперь еще по этому коридору, потом налево, потом две широкие ступеньки, потом опять направо. Да, вот она — дверь, скрытая портьерой.

Мэри тихо открыла ее и неслышно прикрыла за собой. Сейчас она стояла в коридоре и услышала плач совсем ясно, хотя он был негромким. Плач доносился с другой стороны стены, расположенной по ее левую руку — а через несколько ярдов дальше была дверь. Под этой дверью внизу виднелась полоса света. Кто-то плакал за этой дверью, и это точно был кто-то очень молодой.

Она подошла к двери, толкнула ее и оказалась в комнате!

Это была большая комната со старинной, красивой мебелью. Слабый огонь горел в камине, ночник горел возле резной кровати с четырьмя колоннами, накрытой парчой, и на этой кровати лежал мальчик, содрогаясь от плача.

Мэри не знала, где она находится, что это за место — наяву ли она видит все это, или все это ей снится.

У мальчика было острое, маленькое лицо цвета слоновой кости, а его глаза казались слишком большими для этого лица. Густые локоны спадали ему на лоб, и от этого его лицо казалось еще меньше. Он выглядел больным, но плакал скорее от усталости и злости, а не от боли.

Мэри стояла у двери со свечой в руке и боялась вздохнуть. Потом она прошла через комнату, а когда приблизилась, свет привлек внимание мальчика, он повернул голову на подушке и уставился на нее, его серые глаза открылись так широко, что теперь казались огромными.

— Ты кто? — спросил он, наконец, испуганным шепотом. — Может, привидение?

— Нет, — таким же испуганным шепотом ответила Мэри. — А ты?

Мальчик не отрывал от нее взгляда. Мэри заметила, какие странные у него глаза. Они были цвета серого агата, и казались слишком большими для лица, потому что их осеняли длинные черные ресницы.

— Нет, — ответил он спустя какое-то время. — Я — Колин.

— Что за Колин? — переспросила она.

— Колин Крэйвен. А ты кто?

— Я — Мэри Леннокс. Мистер Крэйвен — мой дядя.

— Он — мой отец, — сказал мальчик.

— Т-твой отец… — пробормотала Мэри. — Мне никто не говорил, что у него есть сын! Почему мне не сказали?

— Подойди сюда! — позвал он, не спуская с нее своих странных испуганных глаз.

Мэри приблизилась к кровати, он протянул руку, и прикоснулся к ней.

— Так ты — настоящая? — спросил мальчик. — Мне часто снятся странные сны. Может быть, и ты мне снишься?

Когда Мэри выходила из своей комнаты, то завернулась в шерстяную шаль, и сейчас дала ему в руку бахрому от этой шали.

— Пощупай эту шаль, она такая толстая и теплая, — сказала Мэри. — Я могу тебя немного ущипнуть, если ты хочешь убедиться, что я — настоящая. Мне сначала тоже показалось, что ты мне снишься.

— Откуда ты пришла? — спросил он.

— Из моей комнаты. Ветер так завывал, что я не могла спать, услышала, как кто-то плачет, и решила найти, кто это. Почему ты плачешь?

— Потому что я тоже не мог уснуть, и у меня болела голова. Скажи мне еще раз, как тебя зовут.

— Мэри Леннокс. Тебе что, никто не говорил, что я приехала сюда жить?

Он все еще держал в руке кончик ее шерстяной шали, но, похоже, поверил в то, что она — живой человек.

— Нет, — ответил он. — Им нельзя.

— Почему? — спросила Мэри.

— Потому что тогда бы я испугался, что ты захочешь прийти ко мне. Я не люблю видеть людей и разговаривать с ними.

— Но почему? — опять спросила Мэри, удивляясь все больше.

— Потому что я всегда такой, как сейчас — больной, и мне надо лежать. Отец не разрешает людям болтать обо мне. Слугам не разрешено говорить обо мне. Если я не умру, то буду горбатым, но я не выживу. Отец не может перенести мысль, что я буду такой же, как он.

— Ох, какой же это странный дом! — воскликнула Мэри. — Что за странный дом! Здесь полно всяких секретов. Запертые комнаты, запертые сады — и ты! Тебя что, тоже запирают?

— Нет. Я остаюсь в этой комнате потому, что не хочу из нее выходить. Это слишком меня утомляет.

— А твой отец приходит повидаться с тобой? — рискнула спросить Мэри.

— Иногда. Чаще всего тогда, когда я сплю. Он не хочет меня видеть.

— Почему? — опять не смогла удержаться от вопроса Мэри.

Словно злая тень промелькнула по лицу мальчика.

— Моя мама умерла, когда я родился, и это заставляет его страдать, когда он меня видит. Он думает, что я об этом не знаю, но я слышал, как об этом говорили люди. Он меня почти ненавидит.

— Он ненавидит сад, потому что она умерла, — вполголоса пробормотала Мэри.

— Какой сад? — спросил мальчик.

— Ох! Ну — просто один сад, который любила твоя мама, — запинаясь, ответила Мэри. — А ты всегда здесь живешь?

— Почти всегда. Иногда меня возили в разные места к морю, но я не хочу туда ездить, потому что все на меня смотрят. Я носил такую специальную штуку, вроде корсета, чтобы моя спина держалась прямо, но приехал из Лондона один знаменитый доктор, чтобы осмотреть меня. Он сказал, что это глупо, велел снять этот корсет и часто бывать на свежем воздухе. Но я ненавижу свежий воздух и не хочу выходить на улицу.

— Я тоже не любила сначала, когда только приехала сюда, — сказала Мэри. — Но почему ты так все время присматриваешься ко мне?

— Потому что сны бывают такими реальными, — слегка раздраженно ответил он. — Иногда, когда я открываю глаза, то не могу поверить, что не сплю.

— Мы оба не спим, — подтвердила Мэри. Она взглянула на комнату с высоким потолком, углы которой оставались в тени из-за приглушенного света ночника. — Это все, правда, похоже на сон, сейчас середина ночи, и в доме все спят — кроме нас. Только мы не спим.

— Я бы не хотел, чтобы это был сон, — быстро проговорил мальчик.

У Мэри возникла новая мысль.

— Если ты не любишь, когда на тебя смотрят, — начала она, — то, может быть, ты хочешь, чтобы я ушла?

Мальчик по-прежнему держался за конец ее шали; сейчас он слегка дернул за него.

— Нет, — возразил он. — Если ты уйдешь, я буду думать, что ты мне приснилась. А если ты — настоящая, то присядь, пожалуйста, в это большое кресло, и рассказывай. Я хочу что-нибудь узнать о тебе.

Мэри поставила свечу на столик у кровати, а сама удобно расположилась в мягком кресле с подушками. Ей не хотелось уходить отсюда. Она хотела остаться в этой загадочной комнате и поговорить с этим загадочным мальчиком.

— О чем же тебе рассказать? — спросила она.

Ему было интересно, как давно она приехала в поместье; он хотел знать, в котором из коридоров расположена ее комната; чем она занималась; так ли она ненавидит вересковую пустошь, как и он; где она жила до того, как приехала в Йоркшир. Мэри ответила на все эти вопросы, и еще на множество других, а он лежал среди своих подушек и слушал. Он попросил подробно рассказать о жизни в Индии и об ее путешествии через океан. Она поняла, что из-за своей болезни он не знал о многих играх, в которые играют дети. Одна из его нянь научила его читать, когда он был совсем маленьким, и он постоянно читал и рассматривал картинки в великолепных книгах.

Хотя отец редко виделся с ним, он присылал множество прекрасных вещей, чтобы мальчик играл с ними. Но его это не радовало. Он мог иметь все, что только ему захочется, и никогда его не заставляли делать что-то против его воли.

— Все должны делать то, что я прикажу, — равнодушно сказал он. — Потому что если я рассержусь, то заболею еще хуже. Никто не верит, что я буду жить долго.

Он произнес это так, словно привык к этой мысли, и ему было все равно. Казалось, ему нравится звук голоса Мэри. Когда она рассказывала, он с интересом слушал. Один или два раза он, казалось, начинал засыпать, но потом задавал вопросы, которые давали новые темы для разговора.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Десять, как и тебе, — забывшись, ответила Мэри.

— Откуда ты знаешь, сколько мне лет? — удивился мальчик.

— Потому что, когда ты родился, заперли калитку в сад и закопали ключ. А это было десять лет тому назад.

Колин приподнялся, опираясь на локти.

— Какую калитку заперли? Кто это сделал? Где закопали ключ? — внезапно заинтересовался он.

— Это… это как раз ключ от того сада, который ненавидит мистер Крэйвен, — нервно сказала Мэри. — Он запер калитку. Никто… никто не знал, где закопан ключ.

— Что же это за сад? — взволнованно настаивал Колин.

— Десять лет туда никому нельзя было войти, — осторожно ответила Мэри.

Но уже было поздно проявлять осторожность. Колин был слишком похож на нее саму. Ему тоже не было о чем думать, и мысль о запертом саде так же заинтересовала его, как и Мэри в свое время. Мальчик задавал вопрос за вопросом. Где он? Не старалась ли она отыскать калитку? Не расспрашивала ли она садовников?

— Они не хотят об этом говорить, — пояснила Мэри. — Я думаю, им запретили отвечать на такие вопросы.

— Я прикажу им отвечать, — заявил Колин.

— Ты прикажешь? — переполошилась Мэри. Если он начнет приказывать людям, кто знает, что может случиться!

— Всем приказано слушаться меня. Я же тебе говорил, — сказал он. — Если я останусь в живых, когда-нибудь это все станет моим. Все об этом хорошо знают. Я прикажу им все рассказать мне.

Мэри не отдавала себе отчета в том, что сама была капризным ребенком, но ясно видела, что за характер у этого загадочного мальчика. Он думал, что ему принадлежит весь мир. Какой же он был странный, и как холодно говорил о смерти!

— Ты думаешь, что не проживешь долго? — спросила она, наполовину из любопытства, наполовину надеясь отвлечь его от мыслей о саде.

— Не думаю, что я проживу долго, — ответил он по-прежнему равнодушным тоном. — Сколько я себя помню, люди вокруг постоянно говорили об этом. Сначала они думали, что я слишком маленький и ничего не понимаю, а сейчас они думают, будто я ничего не слышу. Но я слышу. Мой врач — двоюродный брат моего отца. Он совсем бедный, и если я умру, то он после смерти моего отца получит Миссельтвейт. Так что, думаю, он не хочет, чтобы я выжил.

— А ты хочешь выжить? — спросила Мэри.

— Нет, — зло и устало сказал он. — Но и умирать я не хочу. Когда я чувствую себя больным, то лежу здесь и думаю об этом, а потом плачу.

— Я три раза слышала твой плач, — сказала Мэри, — но не знала, кто это. Ты из-за этого плакал? — Она так хотела, чтобы он забыл о саде!

— Пожалуй, — ответил он. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Поговорим об этом саде. Тебе хочется увидеть его?

— Да, — тихо ответила Мэри.

— Мне тоже, — настойчиво продолжал он. — Я думаю, что никогда раньше не хотел увидеть что-нибудь, а сейчас хочу увидеть этот сад. Хочу откопать этот ключ. Хочу, чтобы калитку открыли. Я приказал бы отвезти меня туда в моем кресле. Там бы можно было подышать свежим воздухом. Я прикажу им отпереть калитку.

Он был очень взволнован, и его странные глаза засияли, как звезды, и казались еще больше, чем всегда.

— Они должны выполнять все мои приказания, — сказал он. — Я прикажу им отвезти меня туда и тебе разрешу пойти со мной.

Мэри стиснула руки. Значит, все пропало! Дик больше никогда не вернется. И она больше никогда не почувствует себя в безопасности, как дрозд в гнезде.

— Ох, не делай этого, пожалуйста, не делай! — воскликнула она.

Он посмотрел на нее, как на сумасшедшую: — Почему? Ты же так хотела туда попасть?

— Я и сейчас хочу, — ответила она, чуть не рыдая, — но если ты прикажешь отпереть калитку и отвезти себя туда, это уже перестанет быть тайной.

Колин наклонился вперед: — Тайной? Что ты имеешь в виду? Расскажи.

Слова Мэри полились бессвязным потоком: — Видишь ли… видишь ли… — задыхалась она, — если бы об этом не знал никто, кроме нас… если бы была калитка, спрятанная где-то под плющом… а мы бы нашли ее и могли протиснуться туда, и закрыть ее за собой, и если бы никто не знал, что там кто-то есть, и мы называли бы его своим садом — как будто мы — дрозды, и это — наше гнездо. И если бы мы играли там почти каждый день, и копали, и сеяли семена, и смогли вернуть этот сад к жизни…

— Так этот сад умер? — прервал он ее.

— Если никто о нем не позаботится, то скоро умрет, — продолжала она. — Луковички выживут, но вот розы…

Он опять прервал ее, такой же взволнованный, как и она: — Что за луковички?

— Из них вырастают нарциссы, лилии и подснежники. Сейчас они изо всех сил растут под землей — выпускают бледно-зеленые ростки, потому что скоро весна.

— Скоро весна? — переспросил мальчик. — А какая она? Когда все время болеешь и лежишь в комнате, то не знаешь, какая весна.

— Весна — это когда солнце светит, и идут дожди, а растения выпускают побеги, и под землей разрастаются, — ответила Мэри. — Если бы сад оставался таинственным, мы могли бы ходить туда и смотреть, как все с каждым днем разрастается, и узнали бы, сколько роз осталось в живых. Понимаешь? Неужели ты не понимаешь, насколько было бы лучше, если бы все это оставалось тайной?

Мальчик откинулся на подушки и лежал со странным выражением лица.

— У меня никогда не было тайн, — сказал он, — кроме одной — что я должен умереть в детстве. Они все не знают, а я знаю, и это вроде как тайна. Но твоя тайна нравится мне больше.

— Если бы ты не требовал, чтобы тебя отвезли в этот сад, — умоляла Мэри, — я почти уверена, что смогу придумать способ, как туда попасть. А потом, если доктор хочет, чтобы тебя вывозили на свежий воздух на кресле, и если ты всегда можешь делать все, что хочешь, то может… может, мы могли бы найти какого-нибудь мальчика, который мог бы возить твою коляску, и мы могли бы ходить в сад сами, а сад навсегда бы остался тайной.

— Мне это нравится, — сказал он очень медленно, глаза у него были мечтательные. — Это было бы прекрасно. Свежий воздух в таинственном саду точно помог бы мне.

Мэри понемногу почувствовала себя в безопасности, потому что идея держать все в секрете, кажется, очень понравилась ему. Девочка была почти полностью уверена в том, что если и дальше будет рассказывать ему о саде и сумеет изобразить сад таким, каким она его видела, то тогда мальчику так понравится сад, что он просто не вынесет мысли, что кто-то кроме него сможет войти туда.

— Я расскажу тебе, как я представляю себе вид этого сада, когда нам удастся в него попасть, — сказала она. — Он так долго был закрыт, что, наверное, все разрослось и превратилось в непроходимую чащу.

Он спокойно лежал и слушал, а Мэри продолжала рассказывать о вьющихся розах, которые могли оплетать дерево за деревом и свисать с веток, словно фестоны, о множестве птиц, которые могли свить там себе гнезда, потому что там так безопасно. А потом она рассказала ему о малиновке и о Бене Уэзерстаффе, и так много надо было рассказать о малиновке, а тема была такой легкой и безопасной, что она совершенно перестала бояться. Рассказ о малиновке так понравился ему, что он улыбался, улыбка осветила его всегда грустное лицо, и он выглядел почти прекрасным, а ведь сначала Мэри казалось, что он даже более некрасив, чем она — с этими большими глазами и тяжелыми локонами.

— Я не знал, что бывают такие птицы, — сказал он. — Но если все время сидеть в комнате, то ничего такого не увидишь. Как много ты знаешь! Мне даже кажется, что ты уже была в этом саду.

Она не знала, что сказать, и потому умолкла. Он же, видимо, и не ожидал никакого ответа, а потом преподнес ей сюрприз.

— Я хочу тебе что-то показать, — сказал он. — Ты видишь эту розовую шелковую занавеску на стене над камином?

Мэри сначала не заметила ее, но сейчас взглянула вверх и увидела ее. Это была занавеска из мягкого шелка, которая закрывала что-то, должно быть, картину.

— Да, — ответила она.

— Там сбоку есть шнурок, — сказал Колин. — Подойди и потяни за него.

Мэри встала, весьма заинтересованная, и нашла шнурок. Когда она потянула за него, раздвинулась шелковая занавеска, и показался портрет. Это был портрет молодой улыбающейся девушки. У нее были светлые волосы, связанные голубой лентой, а ее веселые, прекрасные глаза точь-в-точь были похожи на грустные глаза Колина, тоже серые, как агаты, и кажущиеся еще больше из-за черных, длинных ресниц.

— Это моя мама, — грустно сказал Колин. — Не знаю, почему она умерла. Иногда я за это ненавижу ее.

— Как это странно! — сказала Мэри.

— Если бы она была жива, я не болел бы так много, — жаловался он. — И, наверное, даже не умер бы. А мой отец смотрел бы на меня без ненависти. И, наверное, у меня была бы сильная, прямая спина. Задерни занавеску, пожалуйста.

Мэри сделала то, что он попросил, и вернулась в кресло.

— Она намного красивее тебя, — сказала девочка, — но ее глаза — такие же, как у тебя, по крайней мере, такой же формы и цвета. Почему портрет закрыт занавеской?

Мальчик неловко отвернулся.

— Это я велел так сделать, — признался он. — Иногда мне не хочется, чтобы она смотрела на меня. Она все время улыбается, а я — больной и несчастный. Кроме того, это моя мама, и я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, смотрел на нее.

Наступила тишина, а потом заговорила Мэри.

— Что бы сделала миссис Мэдлок, если бы узнала, что я здесь была? — спросила она.

— Она сделала бы то, что я приказал бы ей, — ответил он. — А я бы сказал ей, что хочу, чтобы ты приходила сюда каждый день и разговаривала со мной. Я очень рад, что ты пришла.

— Я тоже рада, — сказала Мэри. — Я буду приходить, как только смогу, но, — она засомневалась, — я же должна каждый день искать калитку сада.

— Да, должна, — согласился Колин. — А потом ты мне обо всем расскажешь. — Он полежал немного, размышляя, а потом опять начал: — Я думаю, и твое посещение надо держать в тайне. Я ничего не скажу им, пока они сами не узнают. Я всегда могу отправить сиделку из комнаты и сказать, что хочу побыть один. Ты знаешь Марту?

— Да, я очень хорошо ее знаю. Она прислуживает мне.

Он указал кивком на другую сторону коридора, — Это она спит там во второй комнате. Сиделка вчера ушла, чтобы на всю ночь остаться у своей сестры, а она всегда велит Марте оставаться со мной, когда сама уходит. Марта тебе скажет, когда прийти сюда.

Только сейчас Мэри поняла, почему у Марты был такой озабоченный взгляд, когда она расспрашивала о плаче.

— Так Марта знала о тебе все это время? — спросила она.

— Да, она часто прислуживает мне. Сиделка любит брать выходные, и тогда приходит Марта.

— Я здесь уже долго сижу, — сказала Мэри. — Наверное, мне уже пора уходить? У тебя сонные глаза.

— Я хотел бы уснуть раньше, чем ты уйдешь, — несмело попросил он.

— Закрой глаза, — сказала Мэри, — придвигая свое кресло поближе, — а я сделаю то, что делала моя Айя в Индии. Я буду держать тебя за руку, гладить ее и потихоньку петь.

— Я думаю, это будет очень приятно, — сонно отозвался он.

Мэри стало его жаль, и она не хотела, чтобы он лежал без сна, поэтому она наклонилась над его кроватью, тихо гладила его по руке и напевала индийскую песню.

— Какая красивая песня! — говорил он все более сонным голосом, а она продолжала напевать, и гладить его руку. А когда девочка опять взглянула на него, его черные ресницы упали на глаза, и он уснул. Тогда она потихоньку встала, взяла свечу и бесшумно вышла из комнаты.

Глава ХІV. ЮНЫЙ РАДЖА

Когда наступило утро, вересковая пустошь была скрыта туманом, и шел бесконечный дождь. Разговора о том, чтобы выйти на улицу, не могло и быть. Марта была так занята, что у Мэри не было возможности поговорить с ней, но она попросила девушку прийти после обеда и посидеть в ее комнате. Марта пришла, принеся с собой чулки, которые она всегда вязала, когда больше нечего было делать.

— Ну, что там у вас новенького? — спросила она, как только уселась. — У вас такое лицо, будто вам очень хочется что-то мне рассказать.

— Хочется. Я нашла того, кто плакал, — сказала Мэри.

Марта уронила вязание на колени и уставилась на нее испуганными глазами: — Быть этого не может! — воскликнула она. — Никогда!

— Я услышала плач ночью, — продолжала Мэри. — Я встала, и пошла посмотреть, откуда он доносится. Это плакал Колин. Я нашла его.

Лицо Марты покраснело от ужаса.

— Ах! Мисс Мэри! — воскликнула она, чуть не плача. — Не надо было это делать! Это может доставить мне столько неприятностей! Я никогда вам о нем ничего не говорила. И все же у меня могут быть неприятности. Меня выгонят с работы, и что же тогда будет делать моя матушка?!

— Тебя не выгонят с работы, — сказала Мэри. — Он был рад, что я пришла. Мы много разговаривали, и он сказал, что рад моему приходу.

— Рад? — воскликнула Марта. — Вы уверены? Вы не знаете, какой он бывает, когда ему что-то не нравится. Он слишком большой парень, чтобы плакать, как младенец, Но если разозлится — кричит так, что можно испугаться. Он знает, что все должны его слушаться.

— Но он совсем не злился, — сказала Мэри. — Я спросила его, надо ли мне уйти, а он попросил меня остаться. Он задавал мне разные вопросы, а я сидела в большом кресле, и рассказывала ему об Индии и о малиновке, и о садах. Он не разрешал мне уйти. Он показал мне портрет своей мамы. Перед тем, как уйти, я спела ему колыбельную, и он уснул.

Марта онемела от изумления.

— Не могу в это поверить! — воскликнула она. — Это все равно, как если бы вы осмелились войти в логовище льва. Если бы он был таким, каким он бывает всегда, то впал бы в бешенство и разбудил весь дом. Он терпеть не может, когда чужие на него смотрят.

— Мне он позволил смотреть на него. Я все время смотрела на него, и он смотрел на меня. Мы смотрели друг другу в глаза! — сказала Мэри.

— Не знаю, что и делать! — причитала Марта. — Если об этом узнает миссис Мэдлок, она подумает, что я нарушила ее приказы, и рассказала вам обо всем, и она отправит меня обратно к матушке.

— Он пока не собирается ничего рассказывать миссис Мэдлок. Все пока останется тайной, — решительно сказала Мэри. — И он говорил, что все должны выполнять его приказания.

— Ага, что правда, то правда! Вот уж вредный мальчишка! — вздыхала Марта, вытирая лоб фартуком.

— Он сказал, что и миссис Мэдлок должна его слушаться. И он хочет, чтобы я приходила к нему каждый день. А ты должна мне говорить, когда я могу приходить.

— Я! — ужаснулась Марта. — Я потеряю эту работу — вот теперь уж точно!

— Ничего ты не потеряешь, если будешь делать то, что он прикажет, ведь все должны исполнять его приказы, — убеждала ее Мэри.

— То есть вы хотите сказать, — расспрашивала Марта, широко открыв глаза, — что он на вас не рассерчал?

— Я думаю, я ему даже понравилась, — ответила Мэри.

— Должно быть, вы его околдовали! — решила Марта, вздохнув с облегчением.

— Ты имеешь в виду чудеса? — переспросила Мэри. — Я слышала о чудесах в Индии, но я не умею колдовать. Я просто вошла в его комнату, и когда увидела его, то так удивилась, что просто стояла, и смотрела. И он повернулся, и тоже уставился на меня. Он подумал, что я — привидение, или сон — а я подумала о нем то же самое. И это было так странно — вдруг оказаться вдвоем посреди ночи, ничего не зная друг о друге. Мы начали задавать друг другу вопросы. А когда я спросила его, надо ли мне уйти, он сказал, что не надо.

— Конец света! — воскликнула Марта.

— Что с ним? — спросила Мэри.

— Никто ничего толком не знает, — ответила Марта. — Мистер Крэйвен с ума сходил, когда он появился на свет. Врачи думали, что надо будет закрыть его в сумасшедшем доме. А все потому, что миссис Крэйвен умерла — я вам об этом уже рассказывала. Он даже не хотел взглянуть на ребенка. Он только бредил, и говорил, что ребенок будет горбатым, как он сам, и что лучше бы он умер.

— Разве Колин горбатый? — спросила Мэри. — Он не похож на горбатого.

— Сейчас-то еще нет, — ответила Марта. — Но он появился на свет в плохой час. Матушка говорит, в доме было столько горя и отчаяния, что и самый здоровый ребенок расхворался бы. Они все боялись, что у него слабая спина, все время с ним носились — велели ему лежать, не позволяли ходить. Потом надели на него какую-то штуковину, от которой он совсем разболелся. А потом приехал знаменитый врач и приказал все это снять. Он грубо разговаривал с другим доктором — хотя вроде и культурными словами. Он сказал, что больному дают слишком много лекарств и слишком много ему позволяют.

— Я думаю, Колин — очень избалованный мальчик, — заметила Мэри.

— Да это самый испорченный мальчишка на свете! — воскликнула Марта. — Конечно, он много болел. У него был кашель, и он был простужен так, что два или три раза чуть не умер. Еще у него была ревматическая горячка, и тифом он переболел. Ох! Вот уж когда миссис Мэдлок страху натерпелась! Она думала, что он не слышит, и сказала сиделке: «Сейчас он точно умрет — но так будет лучше и для него, и для всех нас». Тут она посмотрела на него — а он лежит с широко открытыми глазами и смотрит. Она не знала, что теперь будет, а он только посмотрел на нее и сказал: «Дайте мне воды и прекратите болтовню».

— Как ты думаешь — он и вправду скоро умрет? — спросила Мэри.

— Матушка говорит, что трудно выжить ребенку без свежего воздуха, если он ничего не делает, только лежит, смотрит книжки с картинками и глотает лекарства. Поэтому он такой слабый и не любит, чтобы его выносили в сад, он легко простуживается и все время болеет.

Мэри сидела, глядя в огонь.

— А вот интересно, — медленно произнесла она, — не полегчало ли бы ему, если бы он оказался в саду, и посмотрел, как растут растения. Мне это очень помогло.

— Один из самых страшных приступов, — продолжала Марта, — случился с ним, когда его привезли в то место у фонтана, где много роз. Он вычитал в какой-то книжке, что люди болеют «розовой лихорадкой», и начал чихать. И сразу сказал, что у него эта самая лихорадка. А когда новый садовник, который еще не знал здешних порядков, пришел и уставился на него, Колин прямо взбесился и стал кричать, что когда на него смотрят, то у него растет горб. Он так кричал, что и в самом деле у него началась горячка, и ему было плохо целую ночь.

— Если он когда-нибудь так разозлится на меня, я к нему больше никогда не пойду, — сказала Мэри.

— Пойдете, если он этого захочет, — сказала Марта. — Можете быть уверены.

Очень скоро после этого прозвенел звонок, и она собрала свое вязание.

— Я думаю, это сиделка хочет, чтобы я посидела с ним немного, — предположила девушка. — Надеюсь, он в хорошем настроении.

Она вышла из комнаты, но примерно через десять минут вернулась с весьма озабоченным выражением лица.

— Вы таки, в самом деле, околдовали его, — сказала она. — Он сидит на диване со своей книжкой. Он отпустил сиделку до шести часов. Я как раз была в соседней комнате, и как только сиделка ушла, он позвал меня к себе и говорит: «Я хочу, чтобы ко мне пришла поговорить Мэри Леннокс, но помни: об этом нельзя рассказывать никому». Пойдемте, пожалуйста, поскорей.

Мэри охотно побежала. Правда, ей не так сильно хотелось увидеть Колина, как Дика, но она охотно воспользовалась приглашением.

Когда она вошла в комнату, в камине ярко горел огонь, и при свете дня она увидела, что эта комната действительно прекрасна. Ковры, портьеры, книги на полках — все было теплых, богатых тонов и создавало уютную и теплую обстановку, несмотря на серое небо и проливной дождь за окном. Колин и сам выглядел как картинка — в мягком вельветовом костюмчике, опираясь на богато вышитые парчовые подушки. Щеки у него пылали.

— Входи же, — сказал он. — Я думал о тебе все утро.

— Я тоже о тебе думала, — ответила Мэри. — Ты не представляешь себе, как Марта боится. Она говорит, что миссис Мэдлок подумает, будто это она рассказала мне о тебе, и тогда ее выгонят с работы.

Мальчик нахмурился.

— Иди и позови ее, — велел он. — Она в соседней комнате.

Мэри пошла и привела Марту; ноги под бедняжкой подгибались. Колин продолжал хмуриться.

— Ты должна делать все, что я прикажу? — спросил он сурово.

— Да, сэр, я должна выполнять ваши приказания, — выдавила из себя Марта, густо краснея.

— А миссис Мэдлок тоже должна делать все, что я прикажу?

— Да, сэр, и она, и все, — ответила Марта.

— Ну, хорошо. Так если я приказал привести ко мне мисс Мэри, то почему миссис Мэдлок должна тебя выгнать, если она об этом узнает?

— Пожалуйста, сэр, не позволяйте ей это делать, — умоляла Марта.

— Я уволю ее — вот только пусть осмелится хоть слово сказать, — величественно произнес молодой мистер Крэйвен. — Уверяю тебя, этого ей вовсе не хочется.

— Благодарю вас, сэр, — присела в книксене Марта, — Я просто хотела выполнить свою обязанность, сэр.

— Твоя обязанность — выполнять все, что я пожелаю, — еще величественнее заявил Колин. — Я о тебе позабочусь. А сейчас можешь уйти.

Когда дверь за Мартой закрылась, Колину показалось, что мисс Мэри смотрит на него весьма удивленно.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросил он девочку. — О чем ты думаешь?

— Я думаю о двух вещах.

— О каких же? Садись и расскажи мне.

— Первая вещь такая, — начала Мэри, удобно усаживаясь в большое кресло. — Однажды в Индии я видела мальчика, который был раджой, то есть правителем. Одежда на нем была вся в рубинах, изумрудах и бриллиантах. Он разговаривал со своими слугами точно так же, как ты с Мартой. Все должны были немедленно исполнять его приказания. Я думаю, если бы кто-то не послушался, его бы немедленно убили.

— Ты должна побольше рассказать мне об этом радже, — сказал мальчик. — Но сначала скажи, что же это за вторая вещь, о которой ты думала.

— Я думала о том, какие вы с Диком разные, — ответила Мэри.

— Кто такой Дик? — спросил он. — Какое странное имя!

Она подумала, что о Дике можно рассказать, не упоминая о таинственном саде. Ей тоже нравилось, когда Марта рассказывала о нем. Кроме того, ей хотелось рассказать о нем. Рассказывая, она как бы станет ближе к нему.

— Дик — брат Марты. Ему двенадцать лет, — объяснила она. — На свете нет другого такого мальчика, как он. Он умеет заклинать лис, и белок, и птиц — совсем как в Индии заклинают змей. Он тихонечко играет на дудке, а они приходят и слушают.

На столе лежало несколько больших книг, и Колин вдруг подтащил поближе одну из них.

— Здесь на картинке есть заклинатель змей! — воскликнул он. — Иди, посмотри.

Это была прекрасная книга с великолепными цветными иллюстрациями, Колин показал на одну из них.

— А он так умеет? — оживленно спросил мальчик.

— Дик играл на дудочке, а звери слушали, — пояснила Мэри. — Но он не называет это магией. Он говорит, это так потому, что он давно живет на вересковой пустоши и знает все их дорожки. Он говорит, что иногда чувствует себя, словно птица или кролик, поэтому они ему так нравятся. А с малиновкой он разговаривал, отвечал на ее вопросы. Они словно переговаривались щебетаньем.

Колин лежал, опираясь на подушки, и его глаза становились все больше и больше, а щеки пылали.

— Расскажи мне о нем еще, — попросил он.

— Он знает все о птичьих гнездах и птенцах, — продолжала Мэри. — И он знает, где живут лисы, барсуки и выдры. Дик держит все это в тайне, чтобы другие мальчики не нашли их норы и не напугали их. Он знает все о растениях и животных на вересковой пустоши.

— Ему нравится вересковая пустошь? — спросил Колин. — Как можно любить это большое, грустное, пустое место?

— Это самое прекрасное место на свете! — возразила Мэри. — Там растут тысячи прекрасных растений и живут тысячи маленьких созданий, которые строят гнезда, копают ямы и норы, щебечут, поют и перекликаются друг с другом. Они все так заняты, и так прекрасно живут под землей, на деревьях, среди вереска — везде! Это — их мир.

— Откуда ты знаешь об этом? — спросил Колин, приподымаясь на локте, чтобы взглянуть на нее.

— По правде говоря, я там еще никогда не была, — сказала Мэри, словно вдруг припомнив о чем-то. — Я только проезжала через вересковую пустошь в полной темноте, и она показалась мне отвратительной. Сначала Марта рассказала мне о ней, а потом Дик. Когда Дик о чем-нибудь рассказывает, то кажется, что ты все видишь и слышишь, словно стоишь там, среди вереска, в солнечном сиянии, вдыхаешь медовый запах — а везде полно пчел и бабочек.

— Когда все время болеешь, ничего такого не видишь, — быстро сказал Колин. Он выглядел, как человек, который прислушивается к какому-то далекому звуку и не понимает, что это.

— Ты так ничего и не увидишь, если будешь оставаться в своей комнате, — сказала Мэри.

— Я не могу поехать на вересковую пустошь, — с бессильной грустью отозвался мальчик.

Мэри с минуту помолчала, а потом дерзко сказала: — Ты бы мог — время от времени.

Он удивленно взглянул на нее: — Поехать на вересковую пустошь! Как же я могу? Я ведь скоро умру!

— Откуда ты знаешь? — спросила Мэри без тени сочувствия. Ей не нравилось, когда он говорил о смерти. Ей не очень было жаль его. Казалось, он даже хвастается этим.

— Ох, я постоянно слышу об этом, с тех пор, как помню себя, — сердито ответил он. — Все вокруг постоянно перешептываются, им кажется, будто я ничего не замечаю. И они хотят, чтобы я умер.

Мисс Мэри ощутила, что в ней пробудился прежний, упрямый дух. Она стиснула губы.

— Если бы кто-то хотел, чтобы я умерла, — выпалила она, — я бы назло осталась в живых! И кто же это хочет твоей смерти?

— Все слуги… и, конечно, доктор Крэйвен, потому что тогда он получит в наследство все это поместье и уже не будет бедным, как сейчас. Он не говорит об этом, но всегда становится довольным, когда мне хуже. Когда я болел тифом, то он даже потолстел. Я думаю, даже мой отец хочет, чтобы я умер.

— А вот я в это совершенно не верю, — решительно выпалила Мэри.

Этот ответ заставил Колина повернуться и взглянуть на нее.

— В самом деле? — переспросил мальчик.

Потом он оперся на подушки и молчал, словно о чем-то размышляя. Молчание было долгим. Должно быть, оба они размышляли о странных вещах, о которых дети обычно не думают.

— Мне нравится этот знаменитый доктор из Лондона, потому что он велел снять с тебя эту железную штуковину, — наконец произнесла Мэри. — Разве и он сказал, что ты умрешь?

— Нет.

— А что он сказал?

— Он не шептал, — ответил Колин. — Наверное, он понял, что я ненавижу, когда шепчутся. Я слышал, как он громко сказал: «Парень будет жить, если возьмется за ум. Его надо развеселить». Это прозвучало так, словно он сердится.

— Я скажу тебе, кто тебя, возможно, и развеселит, — задумчиво сказала Мэри. Она почувствовала, что ей хочется, чтобы эта проблема, наконец, как-то разрешилась. — Думаю, это может сделать Дик. Он всегда говорит о жизни. Он никогда не говорит о смерти или болезнях. Он все время смотрит в небо, потому что высматривает там птиц — или смотрит на землю, чтобы увидеть, как растут цветы. Поэтому у него такие круглые, голубые глаза, что он все время что-то высматривает. И он так искренне смеется во весь свой большой рот — и щеки у него такие румяные — красные, как большие вишни.

Она придвинула кресло поближе к дивану, а выражение ее лица совершенно изменилось при воспоминании о широкой улыбке Дика и его широко распахнутых глазах.

— Вот послушай меня, — сказала она. — Давай не будем больше говорить о смерти. Мне это не нравится. Давай говорить о жизни. Давай говорить о Дике. А потом мы посмотрим твои картинки.

Это было самое лучшее, что она могла сказать. Говорить о Дике — означало говорить о вересковой пустоши и о бедном домике, и о семье из четырнадцати человек, живущей на шестнадцать шиллингов в неделю, и о детях, которые поправляются от травы вересковой пустоши, словно дикие пони. И о матушке Дика… и о скакалке…и о солнце над вересковой пустошью… и о бледных зеленых ростках, пробившихся из черной земли. И все это так было полно жизни, что Мэри говорила больше обычного. Колин тоже говорил больше и слушал внимательней — как никогда раньше. Потом они принялись беспричинно хохотать — как дети, когда они просто счастливы быть вместе. А смеялись они так, что подняли такой шум, словно были обычными, здоровыми десятилетними детьми, а не маленькой, несимпатичной девочкой и болезненным мальчиком, убежденным, что он скоро умрет.

Им было так весело, что они забыли о картинках и о времени. Они хохотали над Беном Уэзерстаффом и его малиновкой, а Колин сидел, выпрямившись, словно забыл о своей больной спине. Вдруг он что-то припомнил: — Знаешь, о чем мы не подумали? Ведь мы с тобой — двоюродные брат и сестра.

Им показалось настолько странным, что они так много разговаривали, а не вспомнили о такой простой вещи, и дети расхохотались еще громче — просто у них было такое настроение, когда люди смеются над чем угодно. В самый разгар этого веселья распахнулась дверь, и вошли доктор Крэйвен и миссис Мэдлок. Доктор Крэйвен, пораженный, остановился, как вкопанный, а миссис Мэдлок чуть не упала, потому что уткнулась с размаху в его спину.

— О Боже! — воскликнула бедная миссис Мэдлок, а глаза у нее буквально вылезли на лоб. — О Боже!

— Что это? — сказал доктор, шагая, наконец, вперед. — Что это значит?

Мэри опять припомнился юный раджа, когда Колин ответил с таким спокойствием, словно тревога доктора и удивление миссис Мэдлок совершенно его не волновали. Он не был больше удивлен или встревожен, если бы в комнату вошли старый кот или пес.

— Это моя кузина, Мэри Леннокс, — объявил он. — Я пригласил ее прийти сюда и поговорить со мной. Она мне нравится. Она будет приходить сюда и разговаривать со мной каждый раз, когда я пошлю за ней.

Доктор с укоризненным взглядом повернулся к миссис Мэдлок.

— Ох, сэр! — вздохнула она. — Я не знаю, как это случилось. Среди слуг нет никого, кто посмел бы сказать об этом хоть слово: все знают приказ.

— Ей никто ничего не говорил, — вмешался Колин. — Она услышала мой плач, и сама нашла меня. Я рад, что она пришла. И хватит этих глупостей, Мэдлок.

Мэри видела, что доктор недоволен, но было совершенно ясно: он не осмелится возразить своему пациенту. Доктор сел возле Колина и взял его за пульс.

— Я боюсь, что здесь было слишком много волнений. Вам нельзя волноваться, мой мальчик, — сказал доктор.

— Я разволнуюсь, если она уйдет, — ответил Колин, его глаза опасно вспыхнули. — Мне лучше. Я чувствую себя лучше благодаря ей. Пусть ее чай сиделка принесет сюда. Мы будем пить чай вместе.

Экономка и доктор озабоченно переглянулись, но явно не могли ничего поделать.

— Пожалуй, он лучше выглядит, сэр, — наконец отважилась произнести миссис Мэдлок. — Но, — подумав некоторое время, добавила она, — и утром он выглядел лучше, еще до того, как она пришла сюда.

— Она пришла сюда прошлой ночью. Долго сидела со мной. Она спела мне индийскую песню, и я уснул, — сказал Колин. — И когда я проснулся, мне стало лучше. Я с аппетитом позавтракал. Теперь я хочу вместе с ней пить чай. Позовите сиделку, миссис Мэдлок.

Доктор Крэйвен не оставался долго. Он несколько минут поговорил с сиделкой, когда та вошла в комнату, и высказал несколько предостережений Колину. Ему нельзя слишком много разговаривать; он не должен забывать о том, что болен; он не должен забывать о том, что легко утомляется. Мэри подумала, что на свете есть слишком много неприятных вещей, о которых должен не забывать бедный Колин.

Колин с едва сдерживаемым гневом выслушал распоряжения и вперил свои странные глаза, окаймленные черными ресницами, в лицо доктора.

— Я как раз хочу забыть обо всем этом, — отрезал он, наконец. — Она помогает мне забыть. Вот почему я хочу, чтобы она была здесь.

Покидая комнату, доктор Крэйвен не выглядел особенно счастливым. Он остановил удивленный взгляд на маленькой девочке, сидящей в углу большого кресла. Как только он вошел в комнату, Мэри опять стала замкнутым, молчаливым ребенком, и он не мог понять, что в ней привлекает Колина. Мальчик, в самом деле, сейчас лучше выглядел, а доктор, идя по коридору, тяжело вздыхал.

— Они всегда заставляют меня есть, когда мне не хочется, — пожаловался Колин, когда сиделка внесла чай и поставила на стол перед диваном. — А сейчас, если ты будешь есть — то и я поем. Эти булочки аппетитно выглядят, они еще теплые. Расскажи мне еще о радже.

Глава XV. СТРОИТЕЛЬСТВО ГНЕЗДА

После целой недели дождей высокий купол голубого неба показался опять, а солнце начало сильно пригревать. Хотя и речи не было о том, чтобы увидеть таинственный сад или Дика, Мэри было очень хорошо. Неделя не показалась ей длинной. Каждый день по несколько часов она проводила с Колином в его комнате, рассказывая о радже, или садах, или Дике, и домике на вересковой пустоши. Они рассматривали великолепные книги с картинками, иногда Мэри читала Колину вслух, а иногда он читал ей. Когда он был занят и увлечен, она думала о том, что он вовсе не похож на инвалида, и только его бледное лицо да то, что он целыми днями лежал на диване, придавали ему вид больного.

— Вы — хитрая девчонка, прислушиваетесь да с кровати встаете, и ходите, разнюхиваете, что где происходит, — сказала миссис Мэдлок. — Хотя, по правде говоря, это на пользу многим из нас. С тех пор, как вы подружились, у него не было приступов. Сиделка уже хотела увольняться, потому что чуть было сама не разболелась из-за него, но сейчас остается, потому что вы заменяете ее при нем, — рассмеялась она.

В своих разговорах с Колином Мэри очень осторожно касалась таинственного сада. Она хотела узнать от него несколько вещей, но чувствовала, что лучше не спрашивать напрямую. Прежде всего, подружившись с Колином, она хотела узнать, можно ли ему доверить тайну. Он совсем не был похож на Дика, но было видно, что мысль о саде, о котором никто не знает, так ему нравится, что ему, пожалуй, можно будет довериться. Но она еще недостаточно хорошо знала его, чтобы быть до конца уверенной. Вторая вещь, которую она хотела знать, была такая: если ему на самом деле можно было доверять, получится ли взять его с собой в сад так, чтобы никто об этом не узнал? Знаменитый доктор сказал, что ему надо дышать свежим воздухом, а сам Колин сказал, что не против дышать свежим воздухом в таинственном саду. Как знать, может быть, если бы он подольше был на воздухе, и познакомился с Диком, и с малиновкой, если бы видел, как растут молодые растения, то и не думал бы так много о смерти. Мэри иногда видела себя в зеркале и убедилась в том, что совершенно непохожа на того ребенка, который приехал из Индии. Даже Марта заметила происшедшие с ней перемены.

— Воздух вересковой пустоши уже пошел вам на пользу, — сказала она. — Вы теперь не такая желтая и не такая тощая. Даже волосы уже не такие прилизанные. Они тоже немного ожили и начинают даже завиваться.

— Я тоже ожила, — подхватила Мэри. — Волосы стали пышнее, а я — толще. К тому же волосы стали намного длиннее.

— Это точно, — согласилась Марта, поправляя ее прическу. — Вы теперь уже не такая некрасивая, как раньше, и румянец на щеках появился.

Если сад и свежий воздух помогли ей, то, может быть, помогут и Колину. Но если он терпеть не может, когда на него смотрят люди, то, наверное, не захочет видеть Дика.

— Почему ты сердишься, когда на тебя смотрят? — спросила Мэри однажды.

— Я всегда это ненавидел, — ответил он, — даже когда был еще совсем маленьким. Потом, когда меня повезли к морю, и я обычно лежал в коляске, все на меня смотрели, а леди задерживались и разговаривали с няней. Всегда они начинали перешептываться, а я знал, о чем они говорили: о том, что я скоро умру. Иногда некоторые гладили меня по голове и говорили: «Бедное дитя!». Однажды, когда одна дама так сказала, я громко закричал и укусил ее за руку. Она так испугалась, что убежала.

— Должно быть, она подумала, что ты взбесился, как собака, — безо всякого энтузиазма отозвалась Мэри.

— Мне все равно, что она подумала, — нахмурясь, сказал Колин.

— Мне интересно, почему же ты не кричал и не кусался, когда я вошла в твою комнату? — с улыбкой спросила Мэри.

— Я подумал, что ты — привидение или сон, — ответил мальчик. — Нельзя укусить ни привидение, ни сон, и криком с ними ничего не сделаешь.

— А мог ли бы ты вытерпеть, если бы… если бы один мальчик смотрел на тебя? — робко спросила Мэри.

Колин лежал на подушках и задумчиво молчал.

— Есть один такой мальчик, — произнес он так медленно, словно взвешивал каждое слово, — есть один мальчик, взгляд которого не раздражал бы меня. Это тот мальчик, который знает, где живут лисицы — Дик.

— Я уверена, что его взгляд не будет тебя раздражать, — сказала Мэри.

— Ведь его не боятся ни птицы, ни звери, — все так же задумчиво продолжал Колин, — может, и я не буду бояться его взгляда. Он — как будто заклинатель зверей, а я — мальчик-звереныш.

Произнеся эти слова, он расхохотался, и Мэри тоже расхохоталась. Очень уж им стало смешно при мысли о мальчике-звереныше, который прячется в своей норе.

Мэри была очень рада, что можно не беспокоиться о Дике.

В то утро, когда впервые распогодилось, Мэри проснулась очень рано. Солнце падало в комнату косыми лучами сквозь шторы, и было в этом свете столько какого-то веселья, что она вскочила с кровати, и подбежала к окну. Девочка раздвинула шторы и распахнула окно, а свежий ароматный воздух хлынул на нее теплой волной. Вересковая пустошь сияла голубизной, и весь мир был словно заколдован. В воздухе раздавались еле слышные тона и звуки, словно сотни птиц пробовали голоса, готовясь к началу весеннего концерта. Мэри протянула руку за окно и держала ее на солнце.

— Как тепло! — воскликнула девочка. — Теперь все зеленые расточки очень быстро поднимутся над землей, а луковички и корни вовсю будут разрастаться!

Она как можно дальше высунулась из окна, дышала полной грудью и втягивала воздух, пока не принялась смеяться, вспомнив, что мама Дика говорила о кончике его носа, который шевелится, словно у кролика.

— Наверное, еще очень рано, — сказала сама себе Мэри. — Маленькие облака — такие розовые, и я еще никогда не видела такого неба. Еще все спят, даже конюхов не слышно.

Неожиданная мысль заставила ее вскочить на ноги: «Я не могу ждать! Я хочу увидеть мой сад!»

Она уже умела одеваться сама, и через пять минут была готова. Девочка знала маленькую боковую дверь, на которой сама могла открыть засов, и сбежала по ступенькам в одних чулках, только в холле обувшись. Она сняла с тяжелой входной двери цепочку, открыла засов и широко распахнула дверь, потом одним прыжком спрыгнула со ступенек и оказалась на зеленом газоне. Солнечные лучи грели, над головой плыли волны ароматного воздуха. Со стороны всех деревьев и кустов доносилось пение и щебетание птиц. Мэри всплеснула руками от радости и посмотрела в небо, которое было такое голубое, слегка розоватое и жемчужно-белое, такое залитое весенним солнцем, что ей захотелось летать и громко петь, и поняла, что дрозды, малиновки и жаворонки тоже поют от радости. Сквозь заросли и по дорожкам она побежала в таинственный сад.

— Все теперь выглядит иначе, — говорила она сама себе. — Трава зеленее, везде все прорастает, что-то растет, на ветках раскрываются почки и показываются зеленые листья. Я уверена, что Дик придет сегодня после обеда.

Продолжительный теплый дождь привел к странным переменам на цветниках, которые окружали дорожку у низкой стены. Разные растения начали выпускать ростки, то тут, то там виднелись королевский пурпур и золото крокусов и гиацинтов. Шесть месяцев тому назад Мэри не заметила бы, как мир просыпается ото сна — но сейчас ничто не прошло мимо ее внимания.

Когда она добралась до места, где находилась спрятанная под плющом калитка, ее внимание привлек странный, громкий звук. Это было карканье вороны, а доносилось оно с верхушки стены, когда же Мэри взглянула туда, то увидела, что там сидит взъерошенная иссиня-черная птица, которая очень серьезно смотрела на нее. Девочка никогда раньше не видела ворон так близко, и карканье слегка раздражало ее, но птица развернула крылья и, хлопая ними, перелетела в таинственный сад. Мэри надеялась, что птица не собирается остаться там, и толкнула калитку, чтобы убедиться в этом. Но когда девочка вошла в сад, то подумала, что ворона решила остаться здесь, потому что птица сидела на карликовой яблоне, под которой лежал маленький, рыжий зверек с пушистым хвостом. И ворона, и лисенок приглядывались к склоненной фигуре и рыжей шевелюре Дика, который, стоя на коленях, трудился в поте лица.

Мэри одним прыжком очутилась рядом с ним.

— Ах, Дик! — воскликнула она. — Как ты сумел прийти так рано? Ведь солнце только что встало!

Он встал с колен, улыбаясь, с взлохмаченной шевелюрой и глазами, словно кусочки неба.

— Ага! — сказал он. — Я сегодня проснулся до рассвета. Как я могу в кровати вылеживаться! Сегодня утром будто весь мир заново народился. И везде полно работы, все строят гнезда, гудят, пищат. Когда солнце взошло, вся вересковая пустошь словно с ума сошла от радости, я был среди вереска, и сам бегал, как ненормальный, кричал и пел. И пришел прямо сюда. Я не мог выдержать. Ведь этот сад ждет нас!

Мэри прижала сердце руками и быстро дышала, словно тоже бежала.

— Ах, Дик! — воскликнула она. — Я такая счастливая, что могу задохнуться!

Увидев, что мальчик разговаривает с кем-то незнакомым, зверек с пушистым хвостом встал со своего места под деревом и подошел к нему, а ворона, каркнув, слетела с ветки и уселась у него на плече.

— Это тот лисенок, — сказал он, почесывая рыжую голову зверька. — Его зовут Капитан. А это Сажа. Сажа летела за мной через вересковую пустошь, а Капитан бежал так, будто за ним собаки гнались. Они чувствуют то же, что и я.

Казалось, звери ничуть не боятся Мэри. Когда Дик начал расхаживать, Сажа продолжала сидеть у него на плече, а Капитан быстро переступал лапками рядом с ним.

— Посмотрите сюда! — показал Дик. — Посмотрите, как здесь все подросло, и здесь, и здесь! А сюда посмотрите!

Он опустился на колени, и Мэри — тоже. Они попали на большое гнездо разноцветных крокусов — пурпурных, оранжевых и золотистых. Мэри наклонила голову и принялась целовать их.

— Человека нельзя целовать так, — сказала она, подняв голову. — Но цветы — это совсем другое.

Он выглядел удивленным, но улыбнулся: — Я не раз так целовал мою матушку, когда возвращался с вересковой пустоши, где пробегал целый день, а она стояла на пороге дома, такая счастливая и добрая, вся залитая солнцем!

Они перебегали с одной стороны сада на другую и находили столько чудес, что им постоянно приходилось напоминать друг другу о необходимости говорить шепотом или потихоньку. Дик показывал ей набухшие почки на кустах роз, которые раньше казались им засохшими. Он показывал ей тысячи новых побегов, вырастающих из земли. Их любопытные, молодые носы вдыхали весенний запах земли, они копали, пололи и радостно смеялись, пока волосы мисс Мэри не растрепались так же, как и шевелюра Дика, и ее щеки не расцвели, как два красных мака.

Столько радости было тем утром в таинственном саду, и случилось нечто прекрасное и поразительное. Неслышно перелетела через стену словно тень птицы с красной грудкой, которая что-то несла в клюве, и скрылась в заросшем углу. Дик застыл, положив руку на плечо Мэри, словно осознал, что они смеются в церкви.

— Не двигайтесь, — прошептал мальчик. — Сейчас даже дышать надо осторожно. Когда я видел ее последний раз, то сразу понял, что она ищет себе пару. Это малиновка Бена. Она строит себе гнездо. Она останется здесь, если ее никто не спугнет.

Дети уселись на траву и сидели неподвижно.

— Надо делать вид, будто мы на них вообще не смотрим, — сказал Дик. — Если птица заметит, что к ней приглядываются, когда она вьет гнездо — то прощай, дружба! Они сейчас очень изменились. Они себе строят дома. Теперь они будут пугливые и подозрительные. У них нет времени ходить в гости и сплетничать. Мы должны сидеть тихонько и выглядеть так, будто мы — трава, деревья или кусты. Потом, когда они привыкнут к нашему виду, я потихоньку зачирикаю, и малиновки будут знать, что мы ничего плохого им не сделаем.

Мисс Мэри вовсе не была уверена, что у нее получится прикинуться травой, деревом или кустом. Но Дик так сказал эти странные вещи, словно это было самым простым и естественным на свете, так что несколько минут она ждала, не станет ли он зеленеть и выпускать ветки и листья. Но он только неподвижно сидел, а когда говорил, то так понижал голос, что его почти не было слышно.

— Это тоже часть весны — строительство гнезд, — прошептал мальчик. — Ручаюсь, так бывает каждый год с начала времен. Они, птицы, размышляют на какой-то свой, особый манер, и людям лучше к ним не приближаться. Если будешь весной слишком любопытным — легко можно потерять друзей.

— Если мы будем говорить о малиновке, то я не смогу не смотреть на нее, — как можно тише произнесла Мэри. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Я кое-что хочу тебе сказать.

— Малиновка тоже хотела бы, чтобы мы говорили о чем-то другом, — согласился Дик. — Что вы хотите мне сказать?

— Ну… ты знаешь о Колине? — прошептала она.

Мальчик повернул голову и взглянул на нее.

— А что знаете о нем вы? — спросил он.

— Я его видела. Вот уже неделю мы с ним видимся каждый день, и разговариваем. Он хочет, чтобы я к нему приходила. Он говорит, что когда видит меня, то забывает о своих болезнях и о том, что скоро умрет, — ответила она.

Когда выражение изумления исчезло с его круглого лица, Дик выглядел так, словно вздохнул с огромным облегчением.

— Я рад! — воскликнул он. — Я ужасно рад! Теперь мне будет легче. Я знал, что о нем запрещено говорить, а я не люблю что-то скрывать.

— Ты не хочешь скрывать тайну сада? — переполошилась Мэри.

— Я никогда не расскажу об этом, — пообещал мальчик. — Но я сказал матушке: «Мама, — говорю я, — у меня тайна, о которой нельзя рассказать. В этом нет ничего плохого. Это так, как если бы я скрывал, где спрятано гнездышко какой-то птицы. Ты на меня не сердишься?»

Мэри всегда было интересно послушать о его матушке.

— И что же она сказала? — спросила девочка, ничуть не опасаясь за ответ.

Дик широко улыбнулся.

— Я наперед знал, что она скажет, — ответил он. — Она погладила меня по голове, засмеялась и сказала: «Эх, парень, пусть у тебя будут какие угодно секреты. Я-то знаю тебя уже целых двенадцать лет…»

— А как ты узнал о Колине? — спросила Мэри.

— Все, кто знают мистера Крэйвена, знают, что у него есть сын, который будет калекой, и все знают, что мистер Крэйвен не любит, когда об этом говорят. Люди жалеют хозяина, потому что миссис Крэйвен была такая красавица, и они так друг друга любили! Миссис Мэдлок всегда останавливается у нас, когда едет в Твейт, и разговаривает с матушкой при нас, потому что знает — наша матушка так нас воспитала, что нам можно доверять. А как вы узнали о нем? Марта, когда последний раз приходила домой, очень переживала. Она сказала, что вы слышали, как он кричал, и не знала, что вам ответить.

Тогда Мэри рассказала ему, как однажды ночью ветер выл так, что разбудил ее, как она услышала далекий плач и стоны, которые привели ее по темным коридорам, как она шла со свечой в руке до самой двери, как открыла дверь, и оказалась в полутемной комнате с резной кроватью. Когда она начала описывать маленькое личико цвета слоновой кости и странные глаза с черными ресницами, Дик только покачал головой.

— Говорят, что у него такие же глаза, как у его матери, только у нее глаза всегда были веселые, — сказал мальчик. — Говорят, что мистер Крэйвен потому не может видеть сына, когда он не спит, что его глаза так похожи на глаза мамы — но такие другие на его худом, печальном лице.

— Ты думаешь, отец хочет, чтобы он умер? — прошептала Мэри.

— Нет, но он хотел бы, чтобы сын никогда не родился. Матушка говорит, что это — самое плохое, что может приключиться с ребенком. Нелюбимым детям трудно остаться в живых. Мистер Крэйвен купил бы за деньги все, что только можно купить на свете, но хотел бы забыть, что его сын живет на земле. И еще он боится, что у Колина когда-нибудь вырастет горб.

— Колин так боится этого, что даже не хочет сидеть, — сказала Мэри. — Он говорит, что если почувствует, как у него на спине что-то растет, то будет плакать, пока не умрет.

— Эх! Не надо бы ему все время лежать, да думать о таких вещах, — сказал Дик. — Самый здоровый парень мог бы расхвораться, если бы все время о таком думал.

Лисенок лежал на траве рядом с ним, поглядывая так, словно просил не забывать о нем, и Дик наклонился, чтобы погладить его по спине, а потом несколько минут молча размышлял. Потом мальчик поднял голову и окинул взглядом сад.

— Когда мы пришли сюда в первый раз, — сказал он, — все казалось серым. А сейчас посмотрите вокруг и скажите мне, есть ли разница.

Мэри взглянула и глубоко вздохнула: — Что? Эта серая стена изменяется! Она выглядит так, будто ее заслоняет зеленый туман, как будто все покрыто зеленой вуалью.

— Ага! — радостно подтвердил Дик. — И этой зелени будет становиться все больше и больше, пока вся стена не зазеленеет. Угадайте-ка, о чем я сейчас думаю?

— О чем-то хорошем, — убежденно сказала Мэри. — Мне кажется, ты думаешь что-нибудь о Колине.

— Мне пришло в голову, что если бы он был с нами, то не думал бы ни о каких горбах; он смотрел бы на готовые раскрыться бутоны роз, и сразу бы почувствовал себя здоровей, — объяснил Дик. — Интересно, удастся ли нам когда-нибудь привести его в хорошее настроение и привезти в коляске под эти деревья.

— Я тоже об этом думала, и то почти каждый раз, когда встречалась с ним, — подхватила Мэри. — Мне только интересно, сумеет ли он сохранить тайну. И еще я думала о том, как бы привезти его сюда незаметно. Я думала, что ты сможешь везти его кресло. Доктор сказал, что Колин должен дышать свежим воздухом. И он хотел бы выйти, но только вместе с нами, а его все должны слушаться. Он ни с кем другим не хочет выходить, наверное, они будут только рады, если он захочет выйти с нами. Садовникам можно приказать не входить в парк, так что никто ничего не увидит.

Дик напряженно размышлял, поглаживая Капитана по спине.

— Для его здоровья это было бы очень хорошо — я могу поручиться, — сказал он. — Ведь мы не думаем о том, чтобы было лучше, если бы он никогда не родился. Мы — просто двое детей, которые любят смотреть, как все в саду растет, а он просто был бы третьим. Два мальчика и одна девочка, которые просто смотрят на весну. Ручаюсь, это было бы для него лучшим из лекарств.

— Он так давно лежит в своей комнате и так давно боится за свою спину, что стал немножко странным, — сказала Мэри. — Из книг он много узнал о разных хороших вещах, но по-настоящему он мало о чем знает. Он говорит, будто был слишком больным, чтобы присматриваться, что вокруг него происходит, и что он ненавидит выходить из дома, не любит парк и садовников. Но ему нравится слушать об этом саде, потому что это — тайна. Я не могла слишком много рассказать ему, но он очень хочет увидеть этот сад.

— Уж мы его сюда доставим в лучшем виде, будьте уверены, — пообещал Дик. — Я могу катить его кресло. Вы видели, как малиновка и ее дружок работали, пока мы тут сидели? Посмотрите — как она сидит и высматривает, куда бы приспособить веточку, которую принесла в клюве.

Сказав это, Дик издал тихий звук, словно щебетание, малиновка повернула головку и вопросительно взглянула на мальчика, все еще держа в клюве ветку. И Дик принялся разговаривать с ней, словно Бен Уэзерстафф, но его тон был дружески-поучительным.

— Где ты ни захочешь построить гнездышко, — сказал он, — везде тебе будет хорошо. Ты знаешь, как строить гнезда, еще с тех пор, как сидела в яйце. Вперед, за работу! Нельзя терять время.

— Как же мне нравится, когда ты с ней разговариваешь! — счастливо рассмеялась Мэри. — Бен Уэзерстафф все время поучает ее и подсмеивается над ней, а она прыгает с таким выражением, будто понимает каждое слово, и я знаю, что ей это нравится. Бен говорит, она такая тщеславная, что предпочитает, чтобы ее ударили камнем, чем остаться незамеченной.

Дик тоже рассмеялся и продолжал, обращаясь к малиновке: — Ты хорошо знаешь, что мы тебя беспокоить не будем. Мы тоже, как две птицы. Мы тоже строим здесь себе гнездо. Смотри только, не разболтай о нас никому!

И хотя малиновка ничего не ответила, потому что клюв у нее был занят, когда она улетала с веткой в свой угол сада, Мэри по ее глазам, блестящим, как два черных бриллианта, поняла, что птица ни за какие сокровища мира не выдаст их тайну.

Глава XVI. «НЕ ХОЧУ!» — СКАЗАЛА МЭРИ

У них в это утро было много работы, и Мэри опоздала на обед, а потом она так спешила вернуться в сад, что только в последний момент вспомнила о Колине.

— Передай Колину, что я пока не могу прийти к нему, — попросила она Марту. — У меня очень много работы в саду.

Марта испугалась: — Ох! Мисс Мэри, когда я скажу ему об этом, он ужасно рассердится!

Но Мэри, в отличие от других людей, не боялась его, и, кроме того, не любила идти на уступки:- Я не могу сидеть в доме, меня ждет Дик. — И она убежала.

После обеда распогодилось пуще прежнего, и работы было еще больше, чем утром. Они выпололи уже почти все сорняки, а деревья обкопали и очистили от засохших веток. Дик принес свою лопату, и показал Мэри, как пользоваться садовыми инструментами. Уже сейчас было видно, что хотя это очаровательный, дикий уголок не будет похож на ухоженный садовником сад, не успеет закончиться весна, как он станет цветущими зарослями.

— Над головами у нас будет море цветущих яблонь и черешен, — приговаривал Дик, работая изо всех сил. — Зацветут персики и виноград, что вьется по стенам, а газоны будут похожи на ковер из пестрых цветов.

Лисичка и ворона были так же счастливы и хлопотали вместе с детьми, а малиновка и ее дружок постоянно летали туда-сюда, словно два крошечных алых лепестка. Иногда ворона хлопала своими черными крыльями и перелетала на деревья парка. Каждый раз, возвратившись из путешествия, она садилась поблизости от Дика и стрекотала, словно рассказывала ему о своих приключениях, а Дик разговаривал с ней, как и с малиновками. Когда же мальчик был очень занят и ответил не сразу, Сажа села ему на плечо, широким клювом ухватила его за ухо и слегка потянула. Мэри устала и захотела немного отдохнуть, Дик сел рядом с ней на траве под деревом, вытащил из кармана дудочку и сыграл несколько нот, тут же на стене показались две любопытные белки, приглядываясь и прислушиваясь.

— Вы, мисс Мэри, стали гораздо сильней, чем раньше, — сказал Дик, глядя, как она копает. — Да и выглядите вы теперь иначе.

Румяная от работы Мэри улыбнулась.

— Я становлюсь с каждым днем все толще и толще, — похвасталась она. — Миссис Мэдлок придется купить мне платья побольше. Марта говорит, что волосы у меня стали гораздо длиннее, и теперь не такие прилизанные и редкие, как раньше.

Когда они шли домой, солнце уже садилось, бросая на землю и деревья косые золотые лучи.

— Завтра будет хорошая погода, — сказал Дик. — Я начну работать на рассвете.

— Я тоже, — подхватила Мэри.

Она побежала домой, что было сил в ногах. Ей хотелось поскорее рассказать Колину о маленькой лисичке и вороне — друзьях Дика, и обо всех весенних чудесах. Она была уверена, что ему будет интересно услышать об этом. Поэтому она огорчилась, войдя в комнату и увидев там грустную Марту.

— Ну, как? — спросила она. — Что сказал Колин, когда ты передала ему мои слова?

— Ох! — вздохнула Марта. — Лучше бы вы пошли к нему. Вот посмотрите, у него точно опять будет приступ. Я с ним целый день промучилась, чтобы его успокоить. Он только и делал, что все время смотрел на часы.

Мэри поджала губы. Она, как и Колин, не привыкла считаться с другими и не видела никакой причины, по которой разозленный капризный мальчишка мог ей помешать поступать так, как ей хочется. Девочке была непонятна излишняя впечатлительность вечно больных и нервных людей, которые не умели владеть собой и доводили окружающих до отчаяния. Когда у нее самой раньше в Индии болела голова, она делала все возможное, чтобы довести до головной боли окружающих. И ей казалось, что так и должно быть. Теперь же она ясно видела: Колин совершенно неправ.

Колин не сидел на диване, когда Мэри вошла в его комнату. Он лежал на спине в кровати и даже не повернул головы в ее сторону. Это был плохой знак, и рассерженная Мэри подошла к нему.

— Ты почему не встал? — спросила девочка.

— Я встал сегодня утром, когда думал, что ты придешь, — ответил он, не глядя на нее. — Но после обеда я приказал уложить меня в кровать. У меня болела спина, и голова болела, и я чувствовал себя усталым. Почему ты не пришла?

— Я работала в саду с Диком, — ответила Мэри.

Колин нахмурился и соизволил взглянуть на нее.

— Я запрещу этому мальчишке приходить сюда, если ты будешь водиться с ним вместо того, чтобы приходить ко мне, — надменно произнес он.

Мэри вскипела от бешенства. Она умела быть ужасно разозленной безо всякого шума. В таких случаях девочка становилась язвительной, упрямой, и ее совершенно не волновало, к чему все это может привести.

— Если ты прогонишь Дика, ноги моей никогда больше не будет в этой комнате, — заявила она.

— Тебе придется прийти сюда, если я так захочу, — сказал Колин.

— Не приду! Не хочу! — выкрикнула Мэри.

— Я тебя заставлю! — настаивал на своем Колин. — Тебя силой приведут, если я прикажу.

— Пусть меня приведут силой, мистер раджа! — зашипела взбешенная Мэри. — Они могут привести меня силой, но никто не может заставить меня говорить. Я сяду, стисну зубы и больше никогда и ничего тебе не скажу. Не хочу даже смотреть на тебя. Буду смотреть на пол!

Они стóили друг друга — эта миленькая парочка капризных детей, готовых вцепиться друг другу в волосы. Если бы они были двумя беспризорниками, то так бы и поступили, и хорошенько поколотили бы друг друга. Во всяком случае, они уже делали первые шаги в этом направлении.

— Ты — ужасная эгоистка! — кричал Колин.

— А ты кто? — парировала Мэри. — Кто сам эгоист, тот так всегда говорит на других! Каждый для него эгоист, если не хочет делать так, как ему хочется. Ты — эгоист еще хуже, чем я. Ты самый эгоистичный мальчишка, какого я когда-нибудь видела.

— Все ты врешь! — фыркнул Колин. — Я не такой эгоист, как твой миленький Дик! Он задерживает тебя в саду, чтобы ты с ним в грязи копалась, хотя знает, что я тут совершенно один! Это он — эгоист, если хочешь знать!

Глаза Мэри метали молнии.

— Дик — лучше и воспитанней всех остальных мальчишек! — вскричала она. — Он… Он — как ангел! Может, это и звучит смешно, но именно так и есть.

— Ничего себе ангел! — возмущенно бубнил Колин. — Обыкновенный мальчишка с вересковой пустоши!

— Он лучше, чем раджа! — отрезала Мэри. — В тысячу раз лучше!

Из них двоих она была сильнее, и начинала побеждать. По правде говоря, ему еще ни разу в жизни не доводилось спорить с кем-то на равных и, собственно, это было даже хорошо для него, хотя ни он, ни Мэри этого не понимали. Он отвернулся и закрыл глаза, а большие слезы закапали на подушку. Ему стало ужасно жалко себя — разумеется, не других.

— Я не такой эгоист, как ты, потому что всегда лежу больной, и знаю, что на спине у меня растет горб, — бормотал он. — К тому же я скоро умру.

— Ничего ты не умрешь! — возмутилась Мэри.

От возмущения он широко раскрыл глаза. Никто и никогда так с ним не разговаривал. Он был одновременно возмущен и немного обрадован, если можно испытывать два этих чувства одновременно.

— Я не умру? — крикнул он. — А вот и умру! Ты знаешь, что я умру! Все об этом говорят!

— А я в эти глупости не верю! — настаивала Мэри. — Ты специально так говоришь, чтобы тебя жалели. Ты этим гордишься! Все равно я тебе не верю! Если бы ты был хорошим мальчиком, может быть, это и была бы правда. Но ты слишком уж противный!

Не обращая внимания на свою больную спину, Колин сел в кровати, кипя от злости.

— Уходи из моей комнаты! — крикнул он, схватил подушку и швырнул в Мэри. У него не было достаточно сил, чтобы добросить до нее, и подушка упала к ногам девочки, у которой было такое выражение лица, словно она готова искусать его.

— Уйду, — ответила она. — Уйду и больше никогда не приду!

Она пошла было к двери, а потом задержалась, обернулась и выпалила:

— Я хотела рассказать тебе много интересного. Дик приносил свою лисичку и ворону, и я хотела тебе о них рассказать. А теперь я ничего тебе не расскажу, ничего.

Мэри вышла из комнаты, хлопнув дверью, и, к своему изумлению, очутилась нос к носу с «высококвалифицированной медицинской сестрой», то есть, попросту сиделкой, которая подслушивала под дверью и, что самое удивительное, давилась смехом. Это была сильная, красивая, молодая женщина, у которой не было никакого призвания к такой работе. Она терпеть не могла больных и калек, и вечно находила предлоги, чтобы оставить Колина на Марту или кого-нибудь еще. Мэри ее не любила, и сейчас она просто остановилась и смотрела, как та хихикает в свой носовой платок.

— Над чем вы смеетесь? — спросила девочка.

— Над вами обоими, — ответила сиделка. — Нельзя придумать ничего более удачного для этого разбалованного мальчишки, чем стычка с таким же капризным ребенком, как он сам, — и она снова захихикала. — Если бы у него была сестра-злючка, и они могли драться между собой, он был бы здоров.

— Он, правда, умирает?

— Не знаю, и это меня совершенно не волнует, — ответила сиделка. — Вся его болезнь — это истерия и плохое настроение.

— Что такое истерия?

— Скоро вы сама увидите, что с ним будет. Но, во всяком случае, теперь у него хотя бы есть причина для припадка — и я этим очень довольна.

Мэри вернулась в свою комнату совсем не в таком настроении, как после сада. Она чувствовала себя злой и разочарованной, но ей совершенно не было жаль Колина. А она собиралась столько ему рассказать, и хотела убедиться, что ему можно раскрыть их тайну. Мэри начинала уже думать, что это возможно, но теперь ее мнение изменилось. Она никогда ничего ему не расскажет, пусть сидит взаперти в своей комнате, без свежего воздуха, и пусть даже умрет, если ему так нравится! Так ему и надо! Она была такой злой и безжалостной, что на какой-то момент даже почти забыла о Дике и о прозрачном зеленом покрове, который окутал весь мир, и о нежном дуновении ветерка с вересковой пустоши.

Марта поджидала Мэри, выражение испуга на ее лице сменилось любопытством. На столе стоял деревянный ящик, крышка была снята, внутри виднелись несколько красиво упакованных свертков.

— Мистер Крэйвен прислал это для вас, — объяснила Марта. — Похоже, там книжки с картинками.

Мэри вспомнила, как дядя спросил у нее в тот день, когда она пришла в его комнату: — «Тебе надо что-нибудь — кукол, игрушек, книг?». Она развернула сверток, размышляя, о том, прислал ли он ей куклу, и что с этой куклой делать. Но это была не кукла. Дядя прислал несколько прекрасных книг — таких, как у Колина, две из них были посвящены садоводству, и в них было много красивых рисунков. Кроме того, в ящике было еще две или три игры, а также очаровательная папка для писем с золотой монограммой, золотая ручка и чернильница.

Все было такое красивое, что от радости гнев ее начал утихать. Она не думала, что дядя помнит о ней, и ее маленькое твердое сердечко потеплело.

— У меня лучше получаются рукописные буквы, чем печатные, — бормотала она, — и первое, что я напишу этой ручкой — это письмо к дяде, с благодарностью за подарки.

Если бы он с Колином по-прежнему были друзьями, она сразу бы побежала к нему показать свои подарки, и они вместе рассматривали бы картинки, и почитали о садоводстве, а, может быть, попробовали бы играть в новые игры, и он отвлекся бы, и не думал уже о смерти и не щупал бы свою спину, проверяя, не растет ли там горб. Она терпеть не могла, когда Колин так делал. Это пугало ее, потому что у Колина было несчастное лицо. Он говорил, что если бы однажды почувствовал под пальцами хоть малейшую шишку, то был бы уверен, что это начинает расти горб. К этим мыслям его подтолкнули перешептывания миссис Мэдлок и сиделки; сначала он вспоминал об этом только иногда, а потом подозрение укрепилось в его воображении. Миссис Мэдлок сказала, что спина его отца вот так же начала горбиться еще в детстве. Он никогда не говорил никому, кроме Мэри, что большинство его так называемых «приступов» случалось из-за этого панического страха. Мэри в первую минуту, когда он ей это сказал, пожалела его.

— Он всегда начинает думать об этом горбе, когда злится или устает, — сказала она сама себе. — А сегодня он был зол. И, может… может, он целый день об этом думал?

Девочка тихо стояла, уставившись в ковер и размышляя.

— Я сказала, что никогда больше не приду к нему, — засомневалась она, наморщив брови, — но, может,… может, все-таки пойду… спросить его, хочет ли он, чтобы я пришла завтра утром. А если он опять швырнет в меня подушкой? Все равно, наверное, лучше пойти.

Глава XVII. ПРИСТУП

Мэри встала очень рано, за целый день наработалась в саду, была усталой и сонной, поэтому сразу после ужина легла спать. Засыпая, она еще бормотала:

— Завтра я опять выйду до завтрака и буду работать с Диком, а потом… потом, наверное, все же пойду к Колину.

Около полуночи ее разбудили такие ужасные звуки, что она вскочила с кровати. Что такое? В следующий момент она поняла, в чем дело. Открывались и закрывались двери, в коридоре был слышен топот, кто-то ужасно кричал и плакал.

— Это Колин, — сказала она. — Опять у него приступ, то, что сиделка называет истерией. Что за жуткие звуки!

Слушая эти рыдания и крики, она понимала, почему ему разрешали абсолютно все, лишь бы не слышать его воплей. Мэри закрыла ладонями уши. Она чувствовала себя больной и дрожала всем телом.

— Что же делать, что же делать? — повторяла она. — Я не вынесу этого!

Ей пришло в голову, что, может быть, он перестал бы кричать, если бы она пошла к нему. Но потом она вспомнила, как он выгнал ее из своей комнаты, и подумала, что при ее виде ему может стать еще хуже. Хотя она изо всех сил зажимала уши, все равно не могла отгородиться от этих ужасных звуков. Она так их возненавидела, и они так действовали ей на нервы, что девочка рассвирепела. Может, и у нее сейчас случится приступ, и теперь она напугает его? Она не привыкла терпеть чье-либо плохое настроение, кроме собственного. Мэри оторвала ладони от ушей, вскочила и затопала ногами.

— Его надо остановить! Кто-то должен его остановить! Кто-то должен отколотить его как следует! — кричала она.

Вдруг она услышала, что кто-то бежит по коридору, дверь открылась и вошла сиделка. Сейчас ей было явно не до смеха. От волнения она даже побледнела.

— У него опять приступ истерии, — выпалила она. — Ему может стать хуже. Мы не можем с ним справиться. Вы — хорошая девочка, попробуйте помочь ему. Он к вам хорошо относится.

— Он выгнал меня из своей комнаты сегодня утром, — возразила Мэри, от злости притопнув ногой.

Сиделка даже обрадовалась, что девочка топает ногой: она боялась застать Мэри в слезах, с головой, накрытой подушкой.

— Вот и прекрасно, — сказала она. — У вас как раз подходящее настроение. Пойдите и отругайте его хорошенько. Пусть он удивится! Пойдем, дитя мое, надо торопиться.

Только спустя какое-то время Мэри поняла, насколько ситуация была одновременно и смешной, и ужасной: взрослые люди были настолько испуганы, что обратились за помощью к маленькой девочке, ибо считали ее почти такой же избалованной и капризной, как Колин.

Она неслась по коридору, и чем громче раздавались вопли Колина, тем сильнее становился ее гнев. Она была совершенно бешеной, когда добежала до двери.

— Прекрати же, наконец! — выкрикнула Мэри. — Замолчи! Я тебя ненавижу! Все тебя ненавидят! Как бы я хотела, чтобы все ушли из дома, а ты вопил бы здесь, пока не умер! Ты очень скоро умрешь от крика! Я очень этого хочу! Так тебе и надо!

Никакой добрый, хороший ребенок никогда в жизни не смог бы подумать о подобном, не то, что произнести такие жестокие слова, но случилось так, что именно вызванный ими шок стал лучшим лекарством для этого истеричного мальчика, которому еще никогда и никто не осмелился возражать.

Он лежал на подушках, размахивая руками и дергаясь в конвульсиях, но при звуках злого голоса Мэри повернулся к ней. Его лицо выглядело ужасно — бледное, опухшее, с красными пятнами на щеках. Он всхлипывал и стонал, но Мэри, разъяренная, словно дикая кошка, не обращала на это никакого внимания.

— Если ты хотя бы еще раз пикнешь, — прошипела она, — я заору во все горло — а я умею кричать очень громко — вот посмотришь, как я тебя испугаю!

От удивления он примолк. Крик застрял у него в горле. По лицу катились огромные слезы, худенькое тело содрогалось.

— Я не могу остановиться! — задыхаясь, рыдал он. — Н-не могу! Н-не м-могу!

— Можешь! — выкрикнула Мэри. — Вся твоя болезнь — это просто истерика и злость! Истерика! Истерика! — и за каждым словом она топала ногами.

— Я почувствовал нарост на спине… Это горб… Я его почувствовал… — прохрипел Колин. — Я знал, что так будет! У меня вырастет горб на спине, и я умру! — он снова принялся дергаться, всхлипывал и стонал, но уже не плакал.

— Неправда! Никакого нароста у тебя нет! — сердито возразила Мэри. — Если какой нарост и есть, то только истерический. Ничего нет на этой твоей противной спине — одна только истерика! Ну-ка, повернись, я сама посмотрю!

Ей нравилось слово «истерика», и она чувствовала, что на Колина оно производит впечатление. Должно быть, мальчик, как и она, никогда раньше не слышал этого слова.

— Подойдите, пожалуйста, немедленно сюда, — скомандовала она сиделке, — и сейчас же покажите мне его спину!

Сиделка, миссис Мэдлок и Марта, сбившись в кучку, испуганно стояли у двери, с открытыми ртами глядя на Мэри. От страха все они боялись даже дышать. Испуганная сиделка подошла ближе. Колин содрогался от рыданий.

— Может… может, он не позволит… — тихо проговорила она.

Но Колин услышал ее слова и прорыдал:

— П-покажите ей! П-пусть сама ув-видит!

И сиделка приподняла рубашку с этой бедной, худой спины. Можно было, не прикасаясь, пересчитать все ребра и позвонки. Но Мэри их не пересчитывала, когда наклонила над ними свое разозленное лицо и принялась внимательно изучать. При этом ее кислая физиономия, серьезная, как у маленькой старушки, выглядела так смешно, что сиделка с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться. В комнате воцарилась тишина, потому что даже Колин старался затаить дыхание, когда Мэри рассматривала его спину, с таким выражением, словно она была знаменитым врачом из Лондона.

— Нет здесь никакого нароста! — изрекла она, наконец. — Нет никакого нароста, даже самого маленького, хотя бы с булавочную головку. Прощупываются только позвонки, потому что ты такой худой. У меня тоже были такие же кости, и они торчали, как и твои, пока я не поправилась, и даже сейчас я не настолько толстая, чтобы не прощупывались позвонки. Ничего у тебя на спине нет. Если ты еще хоть раз скажешь о горбе, я тебя высмею!

Только Колин знал, какое впечатление произвели на него эти гневные слова. Если бы у него была возможность перед кем-нибудь выговориться, высказать все свои тайные страхи, если бы он позволили кому-то разговаривать с ним, если бы у него было общество детей, и ему не приходилось целыми днями лежать в постели в огромном угрюмом доме, живя в атмосфере страха людей, которые были в лучшем случае к нему равнодушны, а зачастую — просто боялись его, он бы понял, что все его тревоги и болезни были плодами воображения. Но он лежал в одиночестве, наедине со своими грустными мыслями, часы сливались в дни, а дни и месяцы — в годы. И только сейчас, когда эта разъяренная упрямая девчонка заявила, что он не настолько болен, как себе вообразил, Колин подумал, что, может быть, она и права.

— Я не знала, — отважилась сказать сиделка, — что мастер Колин думает, будто у него на спине растет горб. Просто у него слабая спина, потому что он не пытается даже сидеть прямо. Я и сама могла бы ему сказать, что нет у него никакого горба.

Колин всхлипнул и немного повернул голову, чтобы взглянуть на нее: — П-правда?

— Да, сэр!

— Я же тебе говорила! — воскликнула Мэри.

Колин опять прижался лицом к подушке, и теперь лежал спокойно, только слезы тихо лились из его глаз, а тело время от времени содрогалось от утихающих рыданий, словно от последних порывов ветра после грозы. Эти тихие слезы указывали на то, что, наконец, наступило облегчение, и мальчик потихоньку успокаивался. Вскоре он повернулся, опять взглянул на сиделку — на этот раз он вовсе не походил на раджу: — Как вы думаете, я останусь в живых и вырасту?

Сиделка не была ни особенно сообразительной, ни мягкосердечной, но у нее хватило ума повторить мальчику слова знаменитого лондонского врача: — Разумеется, вы останетесь в живых, если будете делать то, что вам советуют, то есть сдерживать свой характер и больше бывать на свежем отдыхе.

Приступ миновал. Колин был обессилен после плача и, должно быть, поэтому смягчился. Он протянул руку в сторону Мэри, и поскольку — я говорю об этом с радостью — и ее злость прошла, девочка пожала его руку, и так они помирились.

— Я… Я выйду с тобой на улицу, Мэри, — сказал мальчик. — Я больше не буду ненавидеть свежий воздух, а если мы найдем… — Тут он вовремя припомнил, что при посторонних нельзя упоминать о таинственном саде, и закончил: — Я охотно с тобой выйду, если Дик будет везти мое кресло. Мне очень хочется увидеть и Дика, и лисенка, и ворону.

Сиделка расправила постель и уложила подушки удобнее. Потом она приготовила Колину бульон и угостила чашкой бульона и Мэри, которой он очень пригодился после всех этих волнений. Миссис Мэдлок и Марта, к их удовольствию, ушли спать, а теперь, когда опять воцарилось спокойствие и порядок, сиделке тоже захотелось как можно скорее вернуться в постель. Молодая и здоровая женщина злилась, что ей помешали спать, и, постоянно зевая, смотрела на Мэри, которая придвинула большое кресло к постели и держала Колина за руку.

— Шли бы вы спать, — сказала сиделка . — Он скоро уснет — он уже успокоился. А я тогда прилягу в соседней комнате.

— Хочешь, я спою тебе песню, которую пела мне моя Айя? — шепотом спросила Мэри мальчика.

Он притянул ее руку к себе и умоляюще взглянул на нее усталыми глазами: — О да! Это такая нежная мелодия. Я сразу же усну.

— Я усыплю его, — обратилась Мэри к зевающей сиделке. — Можете уйти, если хотите.

— Ладно, — ответила та с облегчением, — Если в течение получаса он не уснет, тогда позовите меня.

— Хорошо, — сказала Мэри.

Сиделка поспешила уйти, и, как только она вышла из комнаты, Колин опять потянул Мэри за руку.

— Я чуть не проболтался, — сказал он, — но вовремя остановился. Я не могу сейчас разговаривать, потому что мне хочется уснуть, но ты сказала, что хотела рассказать мне много интересного. Может… может, ты нашла дорогу в таинственный сад?

Мэри взглянула на его бедное усталое лицо и ввалившиеся глаза, и ее сердце стиснулось от жалости.

— Да-а, — медленно проговорила она, — мне кажется, нашла. Если ты сейчас уснешь, то завтра я тебе обо всем расскажу.

Его рука дрожала.

— Ох, Мэри! — воскликнул он. — Если бы я мог попасть туда, то точно бы выздоровел! Может быть, вместо того, чтобы петь песенку Айи, ты расскажешь, как представляешь себе этот сад, помнишь — как в первую нашу встречу? Это поможет мне уснуть — я уверен.

— Ну, ладно, — согласилась Мэри. — А сейчас закрой глаза.

Колин закрыл глаза и лежал спокойно, девочка взяла его за руку и начала говорить очень тихо и медленно:

— Я думаю, этот сад оставался заброшенным так долго, что все там разрослось и переплелось, и превратилось в чудесные заросли. Думаю, что розы вились, вились и вились по веткам, деревьям, стенам и даже по траве — так, что их ветки затянули все, как странный серый туман. Некоторые из них засохли, но много веток еще живы, и когда наступит лето, там будут настоящие занавесы и каскады роз. Я думаю, что этот сад заполнен нарциссами, подснежниками, лилиями и ирисами, которые пробиваются сквозь темную землю. Уже пришла весна, и, может быть… может быть…

Ее ласковый монотонный голос постепенно усыплял мальчика, она заметила это и продолжала еще тише:

— Может быть, их ростки уже появились среди травы, может быть, уже видны целые островки фиолетовых и золотистых крокусов. Может быть, бутоны уже начинают раскрываться и, наверное, серые ветки начинают превращаться в зеленую вуаль, которая покрывает все-все. А птицы прилетают посмотреть на все эти чудеса, потому что чувствуют себя там уютно и спокойно. И, может быть… может быть, — еще тише прошептала она, — малиновка уже нашла себе пару, и они начали вить гнездо…

Но Колин уже спал.

Глава XVIII. «ДАВАЙТЕ НЕ ТЕРЯТЬ ВРЕМЕНИ!»

Конечно же, на следующее утро Мэри не смогла проснуться рано. Она спала долго, потому что очень устала, и когда Марта принесла ей завтрак, то рассказала, что Колин уже совсем успокоился, но разболелся — у него температура, как всегда бывает после приступов крика и плача. Мэри медленно поедала свой завтрак, слушая ее.

— Он сказал, что просит вас прийти к нему, как только вы сможете, — тараторила Марта. — Даже чудно — как он с вами подружился. Наверное, это после этой ночи, да? Еще никто и никогда так с ним не разговаривал. Бедный мальчик! Его так разбаловали, что уже ничего не поможет. Мама говорит, что на свете есть две самых плохих вещи для детей — когда они делают все, чего им только захочется, или наоборот — они никогда не могут этого сделать. Она не знает, что хуже. Но и у вас характер — тоже ой-ой-ой! А когда я зашла к нему в комнату, он сказал: «Пожалуйста, попросите мисс Мэри, чтобы она изволила зайти ко мне». Подумать только! Мистер Колин — и говорит: «Пожалуйста!». Так вы пойдете к нему, мисс?

— Сначала я сбегаю повидаться с Диком, — ответила Мэри. — Или нет: сначала я пойду повидаться с Колином и скажу ему… Я знаю, что я ему скажу! — воскликнула она в порыве вдохновения.

Когда она вошла в его комнату в шляпке, Колин на какую-то секунду ощутил разочарование. Он лежал в постели. Его лицо было поразительно бледным, вокруг глаз — темные круги.

— Я рад, что ты пришла, — сказал он. — У меня болит голова и ноют все кости, потому что я устал. Ты куда-то уходишь?

Мэри подошла ближе и облокотилась о его кровать.

— Я ненадолго, — ответила она. — Сейчас я иду к Дику, но скоро вернусь. Колин, я уже кое-что знаю о саде.

Его лицо просияло улыбкой и окрасилось слабым румянцем.

— Ох! В самом деле? — воскликнул мальчик. — Он снился мне всю ночь. Я слышал, как ты говорила о том, что серые ветки становятся зелеными, и мне приснилось, что я стою в месте, полном дрожащих под ветром маленьких зеленых листочков — и везде птицы в гнездах — и это было прекрасно. Я буду лежать и думать обо всем этом, пока ты не вернешься.

Через пять минут Мэри была с Диком в таинственном саду. Лисичка и ворона опять были с ними, и на этот раз он привел с собой еще двух прирученных белок.

— Сегодня я приехал верхом на своем пони, — сказал Дик. — Эх! Забавная зверюшка — этот мой Прыгун! А белки приехали в моих карманах. Эту зовут Орешек, а вот эту — Скорлупка.

Когда он сказал «Орешек», одна из белок забралась на его правое плечо, а при слове «Скорлупка» вторая вскочила на левое. Они уселись на траве с Капитаном, который свернулся у их ног, а ворона по кличке Сажа внимательно приглядывалась к ним с дерева, белки же вертелись поблизости, и Мэри показалось, что она не в силах будет расстаться с такой приятной компанией; но когда девочка начала свой рассказ, один взгляд на обычно веселое лицо Дика заставил ее изменить мнение. Она увидела, что Дику очень жаль Колина — даже еще больше, чем ей. Он взглянул на небо, потом огляделся вокруг.

— Вы только послушайте этих птиц — кажется, что на целом свете только и слышно, как они щебечут и поют, — сказал мальчик. — Посмотрите, как они летают, как зовут друг друга. Когда весна идет, кажется, что весь мир поет. Можно увидеть, как листочки раскрываются. А запах какой! — продолжал он, забавно шевеля своим вздернутым носом. — А этот бедняга лежит там, запертый в своей комнате, и ничего этого не видит. Ему только и остается, что думать о всяких грустных вещах да плакать. Ладно! Была — не была, мы должны его привезти сюда, пусть его солнышко согреет. И надо поскорей сделать это.

Когда Дик был чем-нибудь увлечен, он говорил на протяжном йоркширском наречии, хотя обычно старался говорить правильно, чтобы Мэри лучше понимала его. Но Мэри очень нравилось, как говорят местные жители, и она мысленно пробовала подражать их речи. Она попыталась говорить так же.

— Ага, надо-таки поторопиться, — подхватила девочка. — Давайте не терять времени! Я скажу тебе, что надо сперва сделать, — продолжала она, а Дик улыбнулся, потому что когда она заговорила на местном наречии, он очень удивился. — Ты ему очень даже пришелся по нраву. Он хочет с тобой повидаться, и с Сажей, и с Капитаном. Я сейчас вернусь в дом потолковать с ним и спрошу, хочет ли он, чтобы ты завтра утром пришел к нему и привел своих зверей, а потом, когда распогодится и будет больше весенних листьев, мы обязательно привезем его сюда, ты будешь толкать его коляску, и мы все ему покажем — все тутошние места.

Выпалив все это на одном дыхании, Мэри даже загордилась. Впервые она произнесла такую длинную речь на местном диалекте.

— Вам надо поговорить по-тутошнему, на йоркширский манер, с мастером Колином, — рассмеялся Дик. — Это его развеселит, а для больных нет ничего здоровее, как хорошенько посмеяться. Моя матушка говорит, что полчаса смеху и веселья с утреца могут спасти от самой страшной хвори — даже от тифозной лихоманки.

— Сегодня же поговорю с ним на йоркширский манер, — засмеялась и Мэри.

Тем временем растения в саду с каждым днем распускались, и казалось, что добрые волшебники делают землю, ветки и цветы все краше и краше. Тяжело было заставить себя уйти отсюда, тем более, что Орешек вскарабкался Мэри на платье, а Скорлупка запрыгнула на ствол яблони, под которой они сидели, и оттуда поглядывала на девочку своими любопытными глазами. Но Мэри все же вернулась в дом, и когда она присела возле кровати Колина, тот начал принюхиваться, как и Дик.

— Ты пахнешь, как цветы и молодая листва! — радостно воскликнул мальчик. — Что это за запах? Он и холодный, и теплый, и сладкий одновременно.

— Это ветер с вересковой пустоши, — ответила Мэри. — А пахну я так оттого, что сидела под деревом со всей честной компанией — с Диком, Капитаном, Сажей, Орешком и Скорлупкой. Весной все на дворе пахнет теплой земелькой.

Она говорила это протяжно, как только могла. Вы себе и представить не можете, как протяжно и забавно говорят жители Йоркшира. Это невозможно представить себе — это надо слышать. Колин расхохотался.

— Как ты говоришь? — спросил мальчик. — Я никогда не слышал, чтобы ты так разговаривала. Это звучит очень смешно.

— Я говорю с тобой по-тутошнему, по-йоркширски, — ликовала Мэри. — Я не умею пока говорить так хорошо, как Дик и Марта, но я уже чуток выучилась. Ты меня понимаешь? Хоть чуток понимаешь? Ты же здесь родился и вырос — стыдно тебе было бы не понимать по-тутошнему!

Она тоже расхохоталась, и они смеялись так, что не могли остановиться — вся комната наполнилась их смехом, и когда миссис Мэдлок открыла было дверь, то поспешно отступила в коридор и стояла там, удивленно прислушивыаясь.

— Ну и ну! Да господи ж ты Боже мой! — по-йоркширски протяжно бормотала она себе под нос, потому что никто не слышал ее, и можно было не следить за речью. — Да что ж это такое деется-то! Да кто ж бы мог такое удумать!

Детям было о чем поговорить. Казалось, Колину никогда не наскучат рассказы о Дике, Капитане, Саже, Орешке, Скорлупке и о пони по кличке Прыгун. Мэри побежала с Диком в лес, чтобы его увидеть. Это был маленький, лохматый конек с длинной гривой, которая свисала ему на глаза, славной мордочкой и подвижными бархатными ноздрями. Он был довольно худой, потому что питался только травой на вересковой пустоши, но такой жилистый и мускулистый, словно его маленькие ножки были сделаны из стальных пружин. Он поднял голову и тихонько заржал, как только увидел Дика, подбежал к нему и положил голову на плечо мальчика. Дик шепнул ему что-то на ухо, а Прыгун ответил ему ржанием, фырканьем и сопением. Дик заставил его подать Мэри переднее копытце и поцеловать ее в щеку бархатной мордочкой.

— Неужели он на самом деле понимает все, что ему говорит Дик? — спросил Колин.

— Похоже, понимает, — ответила Мэри. — Дик сказал, что любая зверюшка поймет тебя, если ты — друг ей. Но надо на самом деле быть ей другом.

Колин какое-то время лежал неподвижно, и казалось, будто он смотрит на стену, но Мэри знала, что он о чем-то раздумывает.

— Мне бы очень хотелось подружиться со зверюшками, — сказал он, наконец. — Но я не умею. Я никогда и ни с кем не дружил. Я терпеть не могу людей.

— А меня ты можешь терпеть? — спросила Мэри.

— Да, могу, — ответил мальчик. — Это смешно — ты мне даже очень нравишься.

— Бен Уэзерстафф сказал, что я похожа на него, — продолжала Мэри. — Он говорит, что у нас с ним одинаково неприятные характеры. Мне же кажется, что и ты похож на него. Все мы похожи друг на друга — ты, я и Бен. Он говорил, что у нас с ним одинаково неприятное выражение лица, и поэтому на нас неприятно смотреть. Но я думаю, что теперь я не такая уж неприятная — с тех пор, как познакомилась с малиновкой и Диком.

— Не кажется ли тебе иногда, будто ты ненавидишь людей?

— Да, — призналась Мэри. — Тебя бы я точно невзлюбила с первой минуты знакомства, если бы раньше не подружилась с малиновкой и Диком.

Колин протянул свою худую руку и прикоснулся к ее плечу.

— Мэри, — выдохнул он, — я хотел бы взять обратно свои слова о том, что прикажу выгнать Дика отсюда. Я возненавидел тебя, когда ты сказала, что он — ангел, и смеялся над тобой, но… должно быть, он и в самом деле — ангел.

— Ну, может быть, я тогда сказала глупость, — искренне признала Мэри, — потому что, как для ангела, у него слишком вздернутый нос, и веснушки, и рот у него великоват, и одежда вся в заплатках, и говорит он забавно и протяжно, как все местные жители. Но если бы в Йоркшире на самом деле был ангел, и он жил бы среди вересковых пустошей… Если бы существовал такой йоркширский ангел — то, думаю, он понимал бы язык цветов, знал бы, как за ними ухаживать, и умел бы разговаривать со зверюшками, как это делает Дик, и они знали бы, что он — их настоящий друг.

— Я не против того, чтобы встретиться с Диком, — сказал Колин. — Я хочу увидеть его.

— Как я рада, что ты говоришь это, — ответила Мэри, — потому что… потому что…

Неожиданно она поняла: наступил, наконец, момент, когда ему можно все рассказать.

— Потому что — что? — нетерпеливо переспросил мальчик.

Мэри была так взволнована, и ее внезапно охватил такой страх, что она встала, подошла к нему и схватила его за руки.

— Я могу тебе поверить? Я поверила Дику, ведь ему даже птицы доверяют. Но могу ли я на самом деле верить тебе? — умоляющим тоном спросила она.

У нее было такое торжественное выражение лица, что он ответил почти шепотом: — Да… Да!

— Так вот, Дик придет к тебе завтра утром и приведет с собой всех своих зверюшек.

— Ох!

— Но это еще не все, — продолжала Мэри, побледнев от волнения, — Я должна тебе рассказать еще кое-что поважнее. Я знаю, где находится калитка таинственного сада. Я нашла ее. Она скрыта под плющом.

Если бы он был сильным и здоровым мальчиком, Колин, наверное, громко закричал: «Ура!», но, поскольку он был слабым и нервным, его серые глаза раскрывались все шире и шире, и у него перехватило дыхание.

— Ох, Мэри! — чуть не зарыдал он. — И я смогу его увидеть? И я смогу туда пойти? И я не умру? — говоря это, он ухватился за ее руки.

— Конечно же, ты его увидишь! — с негодованием воскликнула Мэри. — Разумеется, ты туда пойдешь! Что за глупости ты говоришь!

И она была при этом такой умиротворенной и по-детски естественной, что он успокоился и рассмеялся сам над собой. Через несколько минут она уже рассказывала ему не о том, как представляла себе таинственный сад, а о том, каким он был на самом деле. Колин зачарованно слушал ее, забыв о болезнях и слабости.

— Ты точно так и представляла себе его, — сказал он, наконец. — Мне уже тогда показалось, что ты там побывала. Помнишь? Я сказал тебе об этом, когда ты рассказывала мне впервые.

Мэри слегка посомневалась, а потом отважно выпалила:

— Я видела этот сад — я была в нем раньше. Я нашла ключ и уже несколько недель хожу туда. Но я не решалась тогда сказать тебе об этом, потому что не знала, можно ли тебе доверять по-настоящему!

Глава XIX. «ВЕСНА ПРИШЛА!»

Конечно же, сразу же после ночного приступа Колина утром послали за доктором Крэйвеном. Его всегда срочно вызывали, когда случались такие приступы, и каждый раз, приехав, он заставал бледного, угрюмого мальчика, который лежал в своей постели все еще такой нервный, что в любую минуту мог опять взорваться плачем. Собственно говоря, доктор терпеть не мог подобных визитов. Поэтому он приехал в поместье только после обеда.

— Ну, как там наш больной? — спросил он миссис Мэдлок, не скрывая раздражения. — У него когда-нибудь во время такого приступа лопнут кровеносные сосуды. Вся болезнь этого мальчишки — это истерия и неумение держать себя в руках.

— Я вот что скажу вам, сэр, — ответила миссис Мэдлок . — Вы глазам своим не поверите, когда его увидите. Эта обыкновенная, вредная девчонка, почти такая же невыносимая, как и он сам, прямо-таки околдовала его. Как у нее это получилось — и не расскажешь. Видит бог — не на что посмотреть и нечего послушать, когда она говорит, но она сделала то, чего никто из нас сделать не осмелился. Она ворвалась к нему, рассвирепев, словно дикая кошка, затопала на него ногами и приказала ему немедленно прекратить кричать, и так поразила его, что он тут же умолк, а сегодня после обеда… идите, сэр, и убедитесь сами. В это невозможно поверить.

То, что увидел доктор Крейвен, переступив порог комнаты пациента, и в самом деле очень удивило его. Когда миссис Мэдлок открыла дверь, он услышал смех. Колин уже не лежал, а сидел, выпрямившись, на кушетке, нарядно одетый, и рассматривал картинки в одной из книг о растениях, беседуя с этой обыкновенной, некрасивой девочкой, которую трудно было в этот момент назвать некрасивой, потому что ее лицо излучало радость.

— Видишь эти высокие, с голубыми цветами — их надо бы побольше, — объяснял Колин. — Они называются дельфиниумы.

— Дик говорит, что их там много-много.

Они заметили доктора Крейвена и умолкли. Мэри сидела тихо, а Колин выглядел раздраженным.

— Я огорчился, узнав, что вам, мой мальчик, ночью было плохо, — нервно произнес доктор. Он был довольно нервным человеком.

— Сейчас я чувствую себя лучше — намного лучше, — изрек Колин важно, словно юный раджа. — Я собираюсь завтра или через пару дней, если будет хорошая погода, выехать в сад на своем кресле. Мне необходим свежий воздух.

Доктор присел рядом с ним, стал считать пульс и внимательно приглядываться к больному.

— Хорошо, но погода должна быть очень теплой, — ответил он, — и вам надо быть очень осторожным, чтобы не переутомиться.

— Свежий воздух меня не переутомит, — сказал юный раджа.

Поскольку раньше этот самый юный джентльмен неоднократно громко вопил и настаивал на том, что на свежем воздухе он непременно простудится и обязательно умрет, его доктор слегка растерялся.

— Я думал, вам не нравится свежий воздух, — пробормотал он.

— Он мне не нравился, когда я был один, — ответил раджа, — но моя кузина пойдет на прогулку вместе со мной.

— Ну, и, разумеется, сиделка? — подсказал доктор.

— Нет, сиделка мне не нужна, — изрек Колин так величественно, что Мэри припомнилось, как выглядел юный индийский принц в своей одежде, усыпанной бриллиантами, изумрудами и жемчугами, с огромными рубинами на маленьких смуглых руках, которыми он подавал слугам знак приблизиться с поклонами и отдавал приказания.

— Моя кузина знает, как обо мне заботиться. Я всегда лучше себя чувствую, когда она со мной. Прошлой ночью она очень помогла мне. А один сильный мальчик будет везти мое кресло.

Доктор не на шутку растерялся. Если этому надоедливому истерическому мальчишке удастся выздороветь, в таком случае сам он утратит возможность унаследовать Миссельтвейт; но доктор, хоть и обладал слабым характером, все же не был бессовестным человеком и не хотел, чтобы Колину угрожала какая-нибудь опасность.

— Это должен быть сильный и надежный мальчик, — сказал доктор. — И я хотел бы что-нибудь о нем узнать. Кто это? Как его зовут?

— Это Дик, — неожиданно вырвалось у Мэри. Ей казалось, что каждый, кому хоть что-нибудь известно о вересковой пустоши, должен знать Дика. И она не ошиблась. Строгое лицо доктора озарилось улыбкой.

— Ах, Дик, — сказал он. — Если это Дик, то за вас можно не беспокоиться. Он сильный, как пони с вересковой пустоши, этот Дик.

— И надежный, — продолжала Мэри. — Он самый надежный парень в Йоркшире. — При этом, забывшись, она заговорила протяжно, как истинная местная жительница.

— Что, Дик научил вас местному наречию? — расхохотался доктор.

— Я учусь говорить по-йоркширски, как раньше училась французскому языку, — холодно ответила Мэри. — Это так же, как с местными диалектами в Индии. Умные люди стараются изучить их. Нам с Колином нравится, как здесь разговаривают.

— Ну ладно, ладно, — сказал доктор. — Если вас это забавляет, разговаривайте, как хотите, вреда это вам не причинит. Колин, вы принимали бром сегодня ночью?

— Нет, — ответил Колин. — Сначала я не хотел его пить, а потом меня успокоила и усыпила Мэри, рассказывая, какие чудеса происходят в весеннем саду.

— Это поразительно, — пробормотал доктор, все более удивляясь и искоса поглядывая на миссис Мэри, та же тихонько сидела в своем кресле и разглядывала ковер. — Я вижу, что вам стало лучше, но все же вы должны помнить…

— Я не желаю ничего такого помнить, — прервал его юный раджа. — Когда я лежу здесь один и вспоминаю, у меня начинает все болеть, и я думаю о таких вещах, что опять плачу и кричу, потому что все это ненавижу. Если бы где-нибудь был такой доктор, который умеет сделать так, чтобы больные забывали о своих болезнях, я бы хотел, чтобы его привезли сюда. — И он повелительно взмахнул тонкой рукой, которая была достойна перстней с рубинами. — Мне всегда легче, когда приходит моя кузина, потому что она помогает забыть о болезнях.

Еще никогда визит доктора Крэйвена после приступа не был таким коротким; обычно ему приходилось оставаться надолго и проводить много лечебных процедур. В этот же день он не прописал никакого лекарства, не отдал никаких распоряжений и был избавлен от неприятных сцен. Доктор был погружен в глубокое раздумье, когда спускался по лестнице и миссис Мэдлок заметила, что у него было очень озабоченное лицо, когда он разговаривал с ней в библиотеке.

— Ну и как, доктор, — несмело поинтересовалась она, — правда же, в это трудно поверить?

— Я уверен, что в его состоянии произошел коренной перелом, — ответил врач. — И, несомненно, сейчас ему значительно лучше.

— Думаю, Сьюзен Соуэрби была права, — продолжала миссис Мэдлок. — Вчера я заезжала к ней, и мы немного поговорили. И она сказала: «Знаете ли, Сара Энн, может быть, Мэри не очень добрая и не очень красивая с лица, но она — ребенок, а ребенку надо быть с другими детьми». Мы с ней вместе ходили в школу — со Сьюзен Соуэрби.

— Она — лучшая из всех известных мне сиделок, — признался доктор. — Когда я вижу ее у постели больного, то всегда уверен, что он выздоровеет.

Миссис Мэдлок улыбнулась. Она очень любила Сьюзен Соуэрби.

— Она так хорошо умеет объяснить свои мысли, — сообщила экономка. — Сегодня я все утро думала над одной вещью, которую она мне вчера сказала. Она сказала так: «Как-то, когда я хотела хорошенько отругать своих ребят за то, что они подрались в школе, я им говорю: «Когда я была в школе, то моя учительница географии объясняла, что земля круглая, как апельсин, и как исполнилось мне десять лет, так я уже знала, что весь этот апельсин никому не принадлежит. Никто не имеет больше, чем тот кусочек земли, на котором он живет, а иногда кажется, что и места-то не всем достает. Но никто из вас — никто пусть не думает, что весь апельсин ваш — потому что это не так — а не то вам надают тумаков, и вы сами поймете, что это не так. Дети учатся от других детей, — так она сказала, — что это немыслимо — чтобы кто-то забрал себе весь этот апельсин, со шкуркой и всем остальным. Если бы кто так хотел сделать, то ему бы и косточек не досталось, а если бы косточки и достались, то слишком горькие, чтобы их можно было есть».

— Она — смекалистая женщина, — похвалил доктор.

— Да, да, она умеет все толково объяснить, — закончила свой рассказ весьма довольная миссис Мэдлок. — Я не раз говорила ей: «Эх, Сьюзен, если бы ты говорила не по-тутошнему, не по-йоркширски, а по-культурному, то была бы очень ученой женщиной».

Этой ночью Колин спал, на разу не проснувшись, и когда наутро открыл глаза, то лежал, улыбаясь сам не зная чему — улыбался, потому что ему было как-то странно хорошо. Ему было приятно, что он проснулся, он с удовольствием поворачивался с боку на бок и потягивался. Мальчик почувствовал, словно порвались какие-то тонкие, невидимые нити, которые раньше удерживали его, и теперь он свободен. Доктор Крэйвен сказал бы, что его нервы отдохнули и успокоились. Вместо того, чтобы лежать, уставившись в стену и жалеть о том, что проснулся, как это было раньше, Колин думал о тех планах, которые возникли вчера у него и Мэри, о прекрасном саде, и Дике, и его забавных зверюшках. Это было так приятно — думать о чем-то хорошем. Не прошло и десяти минут с момента его пробуждения, как он услышал топот быстрых ног в коридоре. Это была Мэри. И вот она уже в его комнате, подбегает к кровати, принося с собой аромат, полный утренней свежести.

— Ты была в саду! Была, правда? Опять от тебя пахнет зеленью и свежестью! — воскликнул он.

Мэри запыхалась от бега, ее распущенные волосы взметнулись волной, вся она сияла радостью и разрумянилась.

— Там так прекрасно! — сказала девочка, немного задыхаясь от бега. — Ты в жизни не видел ничего подобного! Она пришла! Я думала вчера, что это уже весна, но это было только ее приближение. А сегодня она пришла! Весна пришла!

— Неужели? — подхватил Колин, и хотя ничего не знал о весне, но почувствовал, что его сердце забилось сильнее. Он сел в кровати.

— Распахни окно! — потребовал он, смеясь немного от радостного возбуждения, немного от своего каприза. — Может, мы услышим золотые фанфары!

И, хотя он шутил, Мэри в одну секунду подбежала к окну и распахнула его настежь — а комната наполнилась весенней свежестью и птичьим щебетом.

— Это свежий воздух, — сказала девочка. — Вдыхай его полной грудью. Дик так делает, когда лежит на траве. Дик говорит, что тогда ощущает в своей крови запах вересковой пустоши, это придает ему силы, и он чувствует, что мог бы жить так всегда, бесконечно. Дыши же, дыши!

Девочка только повторяла слова Дика, но они захватили воображение Колина.

— Жить всегда! Дышать полной грудью! — и он снова и снова глубоко вдыхал свежий, ароматный воздух, пока не почувствовал, что с ним происходит что-то непонятное и чудесное.

Мэри опять подошла к нему.

— Все начинает прорастать из земли, — спешила поделиться новостями девочка. — Цветы раскрываются, ветки покрываются зелеными бутонами, и свежая зелень покрывает все-все; а птицы так спешат вить гнезда, что боятся опоздать, и некоторые даже дерутся за места в таинственном саду. А ветки вьющихся роз оживают, и все оплетают, в лесу и на лугах уже полно примул. Те семена, которые мы посеяли, все повсходили, а Дик привел с собой лисенка, и ворону, и белочек, и новорожденного ягненка.

Тут Мэри пришлось остановиться, потому что, выпалив эту тираду, она чуть не задохнулась.

Новорожденного ягненка Дик нашел три дня тому назад на вересковой пустоши среди кустов — он лежал рядом с умершей матерью. Это не был первый ягненок без матери, которого ему довелось найти, и мальчик знал, что делать в таких случаях. Дик забрал его к себе домой, закутал в свою куртку, положил поближе к печке и напоил теплым молоком. Ягненок был чудесный — с милой глупенькой мордочкой и длинными ножками. Дик нес его на руках через вересковую пустошь, а бутылочка с соской была у него в том самом кармане, где любили сидеть белки. Мэри сидела под деревом с теплым ягненком на коленях и ощущала такую радость, что и слова вымолвить не могла. Ягненок! Живой, настоящий ягненок, которого она держала на руках, словно ребенка!

Она рассказывала обо всем этом Колину, и мальчик лежал, заслушавшись, и дышал полной грудью. Когда вошла сиделка, ее удивил вид открытого окна. Ей не раз приходилось сидеть в этой комнате в жаре и духоте, потому что ее пациент был уверен: возле открытого окна непременно простудится.

— Вы уверены, что не заболеете, мастер Колин? — осторожно спросила она.

— Нет. Я дышу свежим воздухом. Это полезно для здоровья. Я собираюсь встать к завтраку, моя кузина позавтракает со мной.

Сдерживая улыбку, сиделка вышла, чтобы отдать распоряжение принести два завтрака. Она считала, что в буфетной комнате находиться гораздо приятнее, чем в палате больного, а сейчас все хотели услышать, что же происходит наверху. Слуги подшучивали над маленьким отшельником, которого не очень-то любили. Повар сказал, что «нашла коса на камень» — и так ему и надо. Все слуги уже устали от частых «приступов» Колина, а камердинер, у которого было много детей, однажды сказал, что «инвалид» давно бы выздоровел, если бы с ним обращались построже.

Когда Колин уже сидел на диване и подали завтрак на двоих, мальчик отдал сиделке распоряжение, опять непререкаемым тоном юного раджи:

— Сегодня ко мне придут один мальчик, и лиса, и ворона, и две белки, и маленький ягненок. Я хочу, чтобы их привели сюда, как только они появятся. Не вздумайте задерживать их в буфетной и играть со зверюшками. Приведите их сюда немедленно.

Сиделка от неожиданности широко раскрыла рот, а потом попыталась замаскировать это кашлем.

— Слушаюсь, сэр, — пробормотала она.

— Я скажу вам, что вы можете сделать, — взмахнул рукой Колин, — Вы можете сказать Марте, чтобы она привела их сюда. Это мальчик — брат Марты. Его зовут Дик, и он — заклинатель зверей.

— Надеюсь, эти звери не станут кусаться, мастер Колин, — сказала сиделка.

— Говорю же вам, он — заклинатель зверей. Звери заклинателей никогда не кусаются.

— В Индии есть заклинатели змей, — сообщила Мэри. — Они могут даже брать головы змей в рот.

— Господи ты Боже мой! — содрогнулась в ужасе сиделка.

Дети завтракали у раскрытого окна, откуда веяло утренней свежестью. Колин с аппетитом уплетал еду, а Мэри заинтересованно наблюдала за ним.

— Вот увидишь, скоро и ты начнешь толстеть, как я, — заметила девочка. — Когда я жила в Индии, у меня никогда не было аппетита, а сейчас мне все время хочется есть.

— Сегодня утром у меня тоже появился аппетит, — ответил Колин. — Наверное, это из-за свежего воздуха. Как ты думаешь, когда придет Дик?

Дик не заставил себя ждать. Минут через десять Мэри подняла руку и сказала: — Послушай! Ты слышишь ворону?

Колин прислушался и услышал звук, древний, как мир, но странный в стенах дома — это было хриплое «Карр! Карр!».

— Да, слышу, — ответил он.

— Это Сажа, — пояснила Мэри. — Послушай еще. Ты слышишь тихое блеяние?

— О да! — воскликнул Колин, разрумянившись от радости.

— Это новорожденный ягненок, — сказала Мэри. — Они уже пришли.

У Дика были грубые, тяжелые башмаки, и хотя он старался ступать как можно тише, все равно звуки его шагов в длинном коридоре отдавались эхом. Мэри и Колин прислушивались, как он шел, шел, пока не пока не вошел через дверь с портьерой, которая вела в комнату Колина и не оказался на мягком ковре.

— С вашего позволения, сэр, — объявила Марта, которая открыла дверь, — С вашего позволения, сэр, пришел Дик со своими зверюшками.

Дик вошел, улыбаясь во весь рот. В руках он нес новорожденного ягненка, а рядом с ним топтался маленький рыжий лисенок. Орешек сидел на его левом плече, Сажа — на правом, а из кармана куртки виднелись смешная мордочка и лапки Скорлупки.

Колин медленно сел и смотрел, смотрел широко раскрытыми глазами — как тогда, когда впервые увидел Мэри; но теперь это был взгляд, полный восхищения и радости. Несмотря на то, что ему рассказывали о Дике, он понятия не имел, как тот будет выглядеть. И что лиса и ворона, белки и ягненок могут находиться так близко от мальчика, словно составляя с ним единое целое. Колин еще ни разу в жизни не разговаривал ни с какими мальчиками, и был так ошеломлен своей радостью, что вообще забыл о разговоре.

Но Дик не чувствовал себя ни смущенным, ни озадаченным. Он не чувствовал себя неловко потому, что когда впервые встретился с вороной, она тоже не понимала его языка и только смотрела на него. Каждый должен сначала понять, с кем имеет дело. Дик подошел к дивану и положил ягненка Колину на колени, и ягненок сразу прислонился к теплой вельветовой курточке и принялся что-то искать, носом и кудрявой головой слегка подталкивая его в бок. Ясное дело, разговор завязался сам собой.

— Что он делает? — спросил Колин. — Чего он хочет?

— Он хочет к маме, — рассмеялся Дик. — Я принес его к вам немного голодным, потому что знал: вам будет интересно посмотреть, как он ест.

Он встал у дивана на колени и достал из кармана бутылочку с соской.

— Иди сюда, малыш, — позвал он, нежно поворачивая кудрявую головку ягненка своей загорелой рукой. — Я знаю, чего тебе хочется. Из этого ты вытянешь больше, чем из вельветовой курточки. На, — и он вложил соску в мягкие губы ягненка, а тот принялся жадно пить молоко.

Разговор завязался сам собой. Насытившись, ягненок уснул, а вопросы посыпались один за другим, и Дик отвечал на все. Он рассказал, как три дня тому назад на рассвете нашел ягненка. Он был на вересковой пустоши, слушал, как поет жаворонок, и следил, как он поднимается все выше и выше, пока не превратился в маленькую точку в голубой вышине.

— Я бы его потерял, если бы он не пел, и я думал, как это так — что я его не вижу, а слышу, как он поет, и вдруг услышал какой-то другой звук в кустах. Это было тихое блеяние, и я сразу смекнул, что это маленький голодный ягненок, и что он не был бы голодный, если бы не потерял мать. Вот я и принялся его искать. Ну, и намучился я, пока его нашел! Я бегал посреди кустов, и все мне казалось, что не в ту сторону, куда надо. А потом на скале в конце пустоши я увидел что-то белое, вскарабкался и нашел мальца — он был полумертвый от голода и усталости.

Пока Дик вел свой рассказ, Сажа величественно то влетала, то вылетала через окно, и каркала, словно хотела рассказать, что происходит во дворе, а Орешек и Скорлупка путешествовали среди старых деревьев в саду — бегали по стволам и прыгали по ветвям. Капитан свернулся рядом с Диком, который присел у камина.

Они рассматривали картинки в книжках о садоводстве. Дик знал все деревенские названия цветов и знал, которые из них растут в таинственном саду.

— Названия этого цветка я не знаю, — сказал он, указывая на картинку, под которой было написано «Аквилегия», — но у нас его называют водосбор, или орлик, а вот это — львиный зев — и эти цветы уже одичали, их там много-премного; а в книжке они крупнее. Орликов в саду много. Когда они все зацветут, то будут, как бело-голубые мотыльки.

— Я хочу их увидеть! — воскликнул Колин. — Хочу их увидеть!

— Ага, ясное дело, — серьезно подхватила Мэри. — Так давайте поторопимся.

Глава XX. «Я БУДУ ЖИТЬ ВЕЧНО!»

Но им пришлось ждать больше недели: сначала наступили очень ветреные дни, потом Колин простудился; эти два препятствия, несомненно, разозлили бы его, если бы теперь у них было столько таинственных планов, и если бы не Дик, который приходил почти каждый день и рассказывал, что происходит на вересковой пустоши, на полянах, в зарослях и на берегах ручьев. Того, что он поведал о жилищах куниц, ласк, выдр, водяных крыс, не говоря уже о птичьих гнездах и норках полевых мышей, было достаточно, чтобы кого угодно привести в состояние восхищения, когда обо всех деталях рассказывал «заклинатель зверей» и можно было представить, с каким трепетным рвением и тревогой работал весь этот трудолюбивый маленький народец.

— Они — точно такие, как мы, — говорил Дик, — только им каждый год приходится строить свои дома. И у них столько всякой работы, что им надо очень поспешать.

Больше всего времени у детей занимала подготовка к тому, чтобы в полной секретности вывезти Колина в сад. Никто не должен был видеть кресло на колесиках, Дика и Мэри за определенным углом живой изгороди и после того, как они перейдут на дорожку, окружающую увитую плющом стену таинственного сада. С течением времени Колин все более утверждался в убеждении, что таинственность, окружающая сад, является его достоинством, одной из причин его очарования. Нельзя уничтожить это очарование. Надо вести себя так, чтобы никто и не заподозрил, будто у них завелись какие-то секреты. Пусть все думают, что он попросту отправляется с Мэри и Диком на прогулку потому, что они ему нравятся и он не злится, когда они на него смотрят. Дети вели длинные, захватывающие беседы о путешествии. Значит, так: сначала они пойдут вверх по этой дорожке, потом вниз по той, а потом — поперек дорожки и вокруг фонтана — они обойдут клумбы и будут делать вид, что их интересует высадка рассады под руководством главного садовника, мистера Роуча. Это будет выглядеть естественно, и никому и в голову не придет, что у детей возникли какие-то загадочные намерения. Потом они войдут на обсаженные кустами дорожки и скроются с глаз наблюдателей, а затем доберутся до большой аллеи. Дети обсуждали свои планы так серьезно и тщательно, словно генералы, которые разрабатывают планы военной кампании.

Тем временем вести о том, что происходило в комнате «больного», через слуг, работающих в доме, дошли до конюхов и садовников, тем не менее, мистер Роуч был поражен, когда получил из комнаты мастера Колина, которую он никогда не имел чести посетить, приказ лично явиться туда, потому что «больной» желает поговорить с ним.

— Ну и ну, — бормотал старший садовник, поспешно переодеваясь в одежду получше, — что ж это такое приключилось? Его Королевское Высочество, на которого никому и смотреть-то не разрешается, зовет к себе человека, которого никогда в глаза не видел!

Нельзя сказать, чтобы мистер Роуч не испытывал любопытства. Раньше ему не доводилось даже одним глазком взглянуть на мальчика, а слышал он с дюжину преувеличенных рассказов о его странной внешности, вздорном характере и нелепых выходках. Чаще всего говорили, будто он в любой момент может умереть, и было много россказней о его горбатой спине и бессильных ногах. Эти россказни распространяли люди, которые никогда не видели Колина.

— В этом доме все меняется, мистер Роуч, — заметила миссис Мэдлок, когда сопровождала садовника по задней лестнице в коридор, ведущий к ранее недоступным для него загадочным апартаментам.

— Будем надеяться, что к лучшему, — ответил тот.

— Да уж хуже быть не может, — продолжала она, — и хотя происходит что-то странное, должна сказать, для многих в этом доме стало намного легче выполнять свои обязанности. Вы только не удивляйтесь, мистер Роуч, если окажетесь посреди зверинца и увидите брата Марты Соуэрби Дика, который распоряжается, словно в собственном доме, и ведет себя смелее, чем вы или я.

Видимо, не напрасно Мэри всегда думала, что Дика окружало какое-то волшебство. Заслышав его имя, мистер Роуч расплылся в добродушной улыбке.

— Этот мальчик чувствовал бы себя, как дома, и в Букингемском дворце, и среди шахтеров. И не потому, что он наглый — вовсе нет. Просто он — славный парнишка.

Наверное, хорошо, что мистер Роуч был предупрежден, а то бы он мог и испугаться. Как только распахнулась дверь, большая ворона, которая сидела на высокой спинке резного стула, громким «Карр! Карр!» оповестила о его приходе. Несмотря на своевременное предупреждение миссис Мэдлок, садовник еле удержался, чтобы не выскочить обратно в коридор.

Юного раджи не было ни в кровати, ни на диване. Он сидел в кресле, а возле него стоял ягненок, помахивая хвостиком от удовольствия, потому что Дик, стоя на коленях, кормил его из бутылочки молоком. На согнутой спине Дика сидела белка и сосредоточенно разгрызала орех. Девочка из Индии сидела на широкой подножке кресла и наблюдала эту картину.

— К вам мистер Роуч, мастер Колин, — представила миссис Мэдлок.

Юный раджа обернулся и окинул своего подданного с головы до ног — во всяком случае, такое впечатление возникло у садовника.

— Ах, это вы, мистер Роуч? — сказал Колин. — Я послал за вами, потому что у меня есть для вас несколько очень важных поручений.

— Всегда к вашим услугам, сэр, — ответил Роуч, подумав, что сейчас, наверное, получит приказ выкорчевать все дубы в парке или превратить сады в пруды для разведения рыбы.

— Я собираюсь сегодня после обеда выехать в своем кресле в сад, — сказал Колин. — Если мне станет лучше на свежем воздухе, я буду выезжать каждый день. Когда я буду в саду, никого из садовников не должно быть поблизости большой аллеи и садовой ограды. Чтобы никто не смел туда даже приближаться! Я выеду примерно в два часа дня, а им можно будет вернуться к работе только тогда, когда позволю.

— Слушаюсь, сэр, — ответил мистер Роуч, явно обрадованный тем, что не надо будет корчевать дубы и копать пруды.

— Мэри, — сказал Колин, поворачиваясь к ней, — как в Индии принято говорить, когда разговор окончен, и господин разрешает слугам уйти?

— Обычно говорят: «Позволяю вам уйти», — подсказала Мэри.

Раджа взмахнул рукой: — Позволяю вам уйти, мистер Роуч. Прошу не забыть о том, что я вам сказал — это очень важно.

— Карр-карр! — хрипло, но вежливо вставила свое замечание ворона.

— Слушаюсь, сэр! Будет сделано, сэр! — отчеканил садовник, и миссис Мэдлок вывела его из комнаты.

В коридоре он заулыбался, а потом и рассмеялся — он был добродушным человеком.

— Честное слово! — сказал садовник. — Ну, и манеры у него — чистый тебе лорд! Прям все королевское семейство в одной персоне!

— Ах, — воскликнула миссис Мэдлок, — да он с самого рождения у всех нас по головам танцевал, вот ему и кажется, что люди созданы для того, чтобы он ими повелевал!

— Я думаю, он с годами наберется ума, если только в живых останется, — заметил мистер Роуч.

— Ну, об одном только я могу сказать уверенно, — заявила миссис Мэдлок. — Если он останется в живых, а эта девчонка из Индии будет по-прежнему жить здесь, уж она-то научит его, что никому не принадлежит весь апельсин, как говорит Сьюзен Соуэрби. Помаленьку и он сообразит, что ему досталась всего лишь одна долька.

А тем временем в комнате Колин откинулся на подушки.

— Вот теперь все готово, — сказал он. — И сегодня я увижу этот сад — я буду в нем!

Дик со своими зверюшками вернулся в сад, а Мэри осталась с Колином. Тот не выглядел усталым, но был необычайно спокоен все время перед ленчем и тогда, когда они ели. Мэри очень этому удивлялась и, наконец, сказала:

— Какие у тебя, Колин, большие глаза! Когда ты о чем-то размышляешь, они становятся огромными, словно блюдца. О чем ты сейчас думаешь?

— Я не могу перестать думать о том, как это выглядит, — ответил он.

— Что? Сад? — переспросила Мэри.

— Нет. Весна. Я думал о том, что никогда не замечал ее раньше. Я редко выходил из дома, а когда выходил, то не смотрел. Я никогда даже не думал о ней.

— И я никогда не видела весны — потому что в Индии ее не бывает, — сказала Мэри.

Запертый в комнате и постоянно ощущающий себя несчастным, Колин обладал гораздо более богатым воображением, чем Мэри, потому что он много времени проводил над прекрасными книжками с картинками.

— Сегодня утром, когда ты вбежала и закричала: «Она пришла! Весна пришла!», я почувствовал себя как-то странно. Мне показалось, что там, на улице, движется какая-то торжественная процессия под звуки труб и музыки. В одной из моих книг есть такая картинка — толпа красивых людей и детей с гирляндами цветущих веток, и все смеются, танцуют, играют на свирелях. Поэтому я и сказал: «Может, мы услышим золотые фанфары» и попросил тебя открыть окно.

— Как смешно! — воскликнула Мэри. — И если бы все цветы, и все листья, и все птицы, и все звери начали танцевать — вот это бы была толпа! Я уверена, что если бы все они запели, это звучало бы, как золотые фанфары.

И они звонко расхохотались — но не потому, что эта мысль показалась им смешной, а потому, что она им очень понравилась.

Некоторое время спустя сиделка одела Колина. Она заметила, что вместо того, чтобы лежать, словно бревно, он сел и даже пытался одеться сам, и все время переговаривался и смеялся с Мэри.

— Это один из его лучших дней, сэр, — поделилась она своими наблюдениями с доктором Крэйвеном, который пришел со своим обычным визитом. — И благодаря хорошему настроению ему сразу стало лучше.

— Я загляну сюда еще раз после обеда, когда он вернется с прогулки, — сказал доктор. — Мне необходимо увидеть, как он будет себя чувствовать. Я хотел бы, — очень тихо добавил он, — чтобы Колин разрешил вам пойти с ними.

— Я бы предпочла находиться подальше отсюда даже в тот момент, когда вы ему это предложите это, сэр, — неожиданно решительно возразила сиделка.

— Что ж, не стану настаивать, — хотя и нервно, но согласился доктор. — Решимся на этот эксперимент. Дику я бы доверил заботиться даже о новорожденном.

Самый сильный из слуг снес на руках Колина по ступенькам и усадил в кресло на колесах, возле которого ждал Дик. Когда слуга укрыл Колина пледами и поправил подушки, раджа повелительно махнул рукой ему и сиделке.

— А сейчас позволяю вам удалиться, — сказал он, и они мгновенно скрылись в стенах дома (следует сказать, что они долго хихикали, наконец, почувствовав себя в безопасности).

Дик начал медленно и уверенно толкать кресло на колесиках. Мисс Мэри шла рядом, а Колин сидел, слегка откинувшись назад и подняв лицо к небу. Его голубой купол сегодня казался еще более высоким, чем обычно, а небольшие снежно-белые облака выглядели, словно стаи белых птиц, которые распростерли свои крылья в хрустальной синеве. Со стороны вересковой пустоши ветер доносил необычные, свежие, сладкие ароматы. Колин дышал полной грудью, вдыхая их, а его глаза были широко распахнуты.

— Сколько здесь щебета, гула, разных звуков! — сказал он. — Чем пахнет этот ветер?

— Это запах весенних цветов с вересковой пустоши, — ответил Дик. — Эх! Сегодня у пчел полно работы!

В парке они не увидели ни единой живой души. Потому что всех садовников и их помощников на это время убрали из парка. Но дети все равно, как и было запланировано, «заметали следы», передвигаясь среди кустов, объехали вокруг фонтана и клумб — для того, чтобы растянуть удовольствие в предчувствии чуда. Когда же они, наконец, повернули в большую аллею возле заплетенной плющом стены, их охватило странное чувство волнения, и непонятно почему они начали говорить шепотом.

— Это здесь, — выдохнула Мэри. — Вот здесь я гуляла, гуляла себе и размышляла.

— Здесь? — переспросил Колин, внимательно вглядываясь в заросли плюща. — Но я ничего не вижу, — прошептал он. — Здесь нет никакой калитки.

— Вот и я так думала, — ответила Мэри.

Дети некоторое время сосредоточенно и торжественно продвигались вперед.

— А вот это — сад, в котором работает Бен Уэзерстафф, — объяснила Мэри.

— Здесь? — уточнил Колин.

Они сделали еще несколько шагов, после чего Мэри снова зашептала: — А вот здесь малиновка перелетела через стену.

— Здесь? — воскликнул Колин. — Как бы мне хотелось, чтобы она опять прилетела!

— А здесь, — торжественно провозгласила Мэри, указывая на большой куст сирени, — малиновка села на ком земли и показала мне, где был закопан ключ.

Колин выпрямился в своем кресле.

— Где? Где? Здесь? — спрашивал он, а глаза у него были такие огромные, как у волка из сказки о Красной Шапочке. Дик остановился, и кресло на колесиках — тоже.

— А вот сюда, — продолжала Мэри, приближаясь к стене, увитой плющом, — я подошла, чтобы поговорить с малиновкой, когда она уселась на верхушку стены и защебетала. И ветер раздвинул вот эти ветки, — девочка отодвинула рукой зеленую завесу.

— Ах! И в самом деле! — прошептал Колин.

— И вот она, ручка, и вот она, калитка. Дик, толкай же кресло, да поскорее!

Дик сделал это одним сильным, спокойным, великолепным движением.

Но Колин в тот же момент откинулся на подушки, и хотя глубоко и взволнованно дышал, закрыл глаза руками и ни на что не смотрел, пока они не оказались в таинственном саду, где его кресло остановилась, словно по мановению волшебной палочки, и пока калитка за ними не закрылась. Только тогда он отнял руки от лица и принялся разглядывать все вокруг, как когда-то Дик и Мэри. Но сейчас уже свежая зелень, словно воздушная вуаль, начала покрывать стены, землю и деревья, и вьющиеся плети роз, и побеги, а среди травы, под деревьями, и в серых каменных вазах, везде было полно золотистых и пурпурных пятен. Деревья над их головами были покрыты белоснежными и розовыми цветами, и повсюду звенели птичьи голоса, трепетали крылья, гудели пчелы и шмели, а в воздухе разливались сладкие ароматы. А солнце теплыми лучами, словно любящая рука, ласкало их лица. Мэри и Дик стояли и удивленно смотрели на Колина. Он выглядел очень странно и необычно — солнечный свет, словно пламя, облил его зарумянившееся лицо, шею, руки…

— Я выздоровею! Я непременно выздоровею! — воскликнул он. — Мэри! Дик! Теперь я обязательно выздоровею! Я буду жить вечно! Вечно! Вечно!

Глава XXI. БЕН УЭЗЕРСТАФФ

Такая уж странная вещь иногда приключается с людьми — они начинают чувствовать себя так, словно будут жить вечно. Некоторых это чувство охватывает, когда, проснувшись на рассвете и выйдя на улицу, они стоят, высоко запрокинув голову, и наблюдают, как медленно меняется бледное небо и на востоке происходят величественные перемены, пока все почти сливается в едином крике и сердце останавливается при виде неизменного величия восхода солнца, хотя все это повторяется много тысячелетий. Тогда на какой-то момент человек забывает обо всем. А иногда это чувство возникает, когда человик стоит один-одинешенек посреди леса на закате и загадочная, принизанная золотыми лучами тишина разливается по стволам и ветвям деревьев, словно почти неслышно рассказывает о каких-то странных вещах, и ее услышать могут только деревья. И еще ощущение громадного темного ночного неба с миллионами мерцающих звезд, которые глядят на нас, дает нам уверенность, что мы будем жить вечно; иногда же в этой вере нас убеждают звуки прекрасной музыки или чей-то взгляд.

Это чувство впервые охватило Колина, когда он впервые увидел, услышал и ощутил весну среди стен таинственного сада. Казалось, в этот день весь мир сговорился показать свою красоту и совершенство, быть радостным и добрым для одного мальчика. Может быть, это из-за своей божественной доброты весна пришла и собрала столько чудес вместе. Дик раз за разом отрывался от работы и стоял с растушим удивлением в глазах.

— Эх! Что за чудный денек выдался! — сказал он. — Мне уже тринадцатый год, я за эти годы много дней прожил, но, сдается мне, я ничего прекрасней не видывал.

— Ага, денек чудный, — подхватила Мэри и от радости вздохнула. — Готова поклясться — это самый прекрасный день из всех.

— А не сдается ли вам, — протяжно сказал Колин, стараясь говорить, как местные жители, — что все это — специально для меня, словно по заказу?

— О господи! — восхитилась Мэри. — Вот это сказано по-йоркширски! Впервой — а как здорово!

И воцарилось всеобщее веселье.

Кресло установили под сливой, которая была вся белой от цветов и гудела от жужжанья пчел. Она была, словно балдахин над троном сказочного королевича. Вокруг были черешни и яблони, покрытые бело-розовыми бутонами, кое-где уже раскрывались цветы. Сквозь цветущие ветки проглядывала голубизна неба, словно чьи-то прекрасные глаза.

Мэри и Дик принялись за работу, а Колин наблюдал за ними. Они приносили и показывали ему разные вещи — то раскрывающиеся почки, то другие, еще закрытые, то ветки, которые только начали выпускать зеленые листочки, то перышки дятла, которые он потерял в траве, то пустую скорлупку от яйца, из которого уже вылупился птенец. Дик медленно возил кресло по саду, ежеминутно приостанавливась, чтобы Колин мог полюбоваться чудесами, вырастающими из-под земли. Это было так, словно кого-то привезли в заколдованную страну и показывали все ее загадочные богатства.

— Интересно, увидим ли мы малиновку? — сказал Колин.

— Надо еще обождать, еще наглядитесь, — ответил Дик. — Когда птенцы повылупливаются из яиц, бедняжка будет такая занятая, что у нее голова кругом пойдет. Вот увидите — она будет летать взад-вперед и таскать здоровенных червяков, почти с нее размером. А уж писку и шуму будет, когда она их до гнезда донесет — столько клювов пораскрывается, что она и не будет знать, кого кормить первым. Моя матушка говорит, что когда видит, сколько такая малиновка хлопочет, пока выведет птенцов, то ей самой начинает казаться, что она — госпожа, которой нечего делать.

Эти слова так их развеселили, что они захохотали, но вовремя вспомнили, что их никто не должен слышать, и закрыли рты руками. Колина уже несколько дней обучали говорить тихо и шептать. Эта таинственность привлекала его, и он старался выполнять все указания, как только мог, но среди такого веселья трудно было шептаться и сдерживать громкий смех.

Каждая минута этого сказочного дня приносила новые сюрпризы, а солнце с каждым часом пригревало все жарче. Кресло опять установили под балдахином, Дик сел на траву и вынул из кармана деревянную дудочку, и тут Колин увидел то, на что раньше не обратил внимания.

— Это дерево — вон там — оно, наверное, очень старое, правда? — спросил он.

Дик и Мэри взглянули на дерево, не зная, что ответить.

— Да, — наконец ответил Дик, и его тихий голос прозвучал как-то особенно.

Мэри задумчиво смотрела на дерево.

— Ветки совсем серые, и нигде нет ни одного листочка, — продолжал Колин. — Наверное, оно совсем засохло, да?

— Ага, — согласился Дик. — Но розы оплели его, и когда они расцветут, не будет видно ни кусочка мертвого дерева — только листья и цветы. И оно станет красивее всех.

Мэри по-прежнему задумчиво смотрела на дерево.

— Похоже, там отломалась огромная ветка, — заметил Колин. — Интересно, как это случилось.

— Это было уже давно, — ответил Дик. — Ой, смотрите! — обрадовался он и положил руку Колину на плечо. — Вы только посмотрите на эту птичку! Она принесла еду для своей подружки!

Колин не успел присмотреться как следует, он только заметил вроде как тень птицы с красной грудкой и с чем-то в клюве. Птица пролетела сквозь зелень в свой укромный уголок и исчезла. Колин откинулся на свои подушки и рассмеялся: — Кавалер полетел к своей даме на чай. Должно быть, уже пять часов. Я бы тоже с удовольствием попил чаю.

Дик и Мэри были спасены.

— Это просто чудо, что прилетела птица, — потом сказала Мэри Дику. — Я знаю — это чудо.

Дети боялись, что Колин начнет расспрашивать о дереве, ветка которого сломалась десять лет тому назад, и, как могли, отвлекали его. Дик озабоченно поскреб затылок: — Надо нам делать вид, что это дерево — такое же, как и все остальные. Нельзя, чтобы бедный парнишка узнал, как оно сломалось. Если он еще когда-нибудь спросит об этом, доведется нам как-то выкручиваться.

— Ага, будем выкручиваться, — поддакнула Мэри.

Но она все же чувствовала, что не может заставить себя улыбаться, когда смотрит на это дерево, и долго думала о том, удастся ли им скрыть его тайну. Дик задумчиво теребил свою рыжую шевелюру, а выражение задумчивости в его голубых глазах сменилось теплотой.

— Миссис Крэйвен была такой красивой и молодой, — говорил он, немного запинаясь, словно в сомнении, — Моя матушка говорит, что, может быть, она сейчас смотрит с неба на мастера Колина — так, как делают матери, когда бог забирает их к себе от маленьких детишек. Она, должно быть, иногда возвращается сюда. Может быть, она была в саду, и подсказала нам, чтобы мы позаботились о ее цветах и привели его сюда.

Мэри подумала, что он, должно быть, имеет в виду волшебство. Сама она очень верила в силу волшебства. В глубине души девочка была убеждена, что Дик умеет применять магию — добрую магию, разумеется, ко всему, что находится вокруг, поэтому все люди так любят его, а дикие звери чувствуют, что он — их друг. Ей казалось, что именно Дик своей таинственной силой призвал малиновку как раз в тот момент, когда Колин задал свой опасный вопрос. Она чувствовала, что волшебная сила Дика действовала на протяжении всего этого дня, и Колин стал выглядеть, как другой человек. Трудно было поверить, что он — то самое ненормальное создание, которое совсем еще недавно верещало нечеловеческим голосом и швырялось подушками. Даже его бледность отступила. На его лице появился легкий румянец, шея и руки порозовели — теперь он выглядел, как живой ребенок, а не как кукла из слоновой кости или воска.

Они видели, как дружок малиновки несколько раз приносил ей в гнездо еду, и это так напоминало Колину о послеобеденном чае, что он решил перекусить. Он попросил Мэри: — Пожалуйста, пойди в дом и скажи, чтобы кто-нибудь из слуг принес нам еду в корзинке — в аллею, где растут рододендроны. А потом вы с Диком принесете ее сюда.

Эта идея им понравилась, сделать все, как задумано, было легко, и когда на траве разложили белую скатерть и подали горячий чай, тосты с маслом и сухарики, дети с жадностью набросились на еду, а птицы сначала поглядывали издали, что же там такое происходит, а потом принялись склевывать крошки. Орешек и Скорлупка прыгали по деревьям с кусочками пирожных в зубах, а Сажа стащила половину тоста с маслом, скрылась в углу и клевала, и приглядывалась к добыче, и вертела ее во все стороны, и выкрикивала что-то хриплым голосом, пока наконец не решилась радостно заглотить целиком огромный кусок.

День клонился к закату. Золото солнечных лучей темнело, пчелы возвращались в ульи, а птицы — в гнезда. Дик и Мэри сидели на траве, посуда и скатерть были собраны в корзинку, а Колин лежал, опираясь на подушки. Его тяжелые локоны были откинуты со лба, а цвет лица был почти как у здорового ребенка.

— Так не хочется, чтобы закончился этот день, — сказал он. — Но я вернусь сюда завтра, и послезавтра, и послепослезавтра.

— Ну как, понравилось тебе на свежем воздухе, да? — спросила Мэри.

— Очень понравилось — больше всего на свете, — ответил он. — Сегодня я увидел весну, с теперь хочу увидеть и лето. Я буду смотреть, как здесь все растет. И сам буду расти.

— Что да, то да, — подхватил Дик. — Нам обоим прямо невтерпеж увидеть, как вы здесь будете бегать и копать, как все люди.

Колин вспыхнул от радости: — Бегать! Копать! Да разве я смогу?

Дик озадаченно взглянул на него. Ни он, ни Мэри никогда не спрашивали, что с его ногами.

— Конечно же, сможете! — убежденно воскликнул Дик. — Бог дал вам такие же ноги, как у всех людей.

Мэри заволновалась, но ее успокоил ответ Колина: — Ноги у меня никогда не болели, но они такие тонкие и слабые. Они дрожат, поэтому я боюсь вставать на них.

Мэри и Дик облегченно вздохнули.

— Когда вы перестанете бояться, то точно встанете на ноги, — снова улыбнулся Дик. — А бояться вы перестанете очень даже скоро.

— Неужели? — сказал Колин и умолк, словно о чем-то размышляя.

Воцарилась тишина. Солнце опускалось к горизонту. В этот час все затихает после трудового дня, а у них день был очень напряженный и богатый на события. Колин наслаждался отдыхом. Даже зверюшки перестали бегать и вертеться вокруг детей, и теперь спокойно отдыхали рядом. Сажа уселась на низкой ветке, поджала одну лапку, и ее глаза затянулись серой пленкой. Мэри даже показалось, что вот-вот — и ворона захрапит.

Вдруг все вздрогнули, потому что Колин посреди этой тишины приподнял голову и тревожно прошептал: — Кто этот человек?

Дик и Мэри вскочили на ноги.

— Человек? — тоже шепотом переспросили они.

Колин указал на высокую стену: — Смотрите! — шептал он взволнованно. — Смотрите же!

Мэри и Дик подошли к стене поближе и увидели возмущенное лицо Бена Уэзерстаффа, который смотрел на них поверх стены, стоя на вершине лестницы. Старик погрозил Мэри кулаком.

— Если бы я был женатый и у меня была такая дочь, — закричал он, — уж я бы ей всыпал как следует!

Он поднялся еще на одну перекладину, словно решил спрыгнуть с лестницы и расправиться с Мэри, но когда девочка подошла ближе, видимо, раздумал, и теперь стоял на самой высокой перекладине, по-прежнему размахивая кулаком.

— Вот сразу вы мне не понравились! — буйствовал он. — Терпеть я вас не мог с того самого момента, как вы мне на глаза попались! Физиономия кислая, как уксус, сама худая, как щепка, и все задает вопросы да сует свой любопытный нос, куда ее не просят. Я знаю, чего вы все ко мне подкатывались — это все из-за малиновки, чтоб она…

— Бен Уэзерстафф! — воскликнула Мэри, когда наконец смогла вдохнуть. Она стояла на земле и кричала вверх. — Бен Уэзерстафф! Это малиновка мне дорогу показала!

Тут уж всем показалось, что сейчас Бен на самом деле спрыгнет со стены — так он раскипятился.

— Ах ты, дрянная девчонка! — вопил он во всю глотку. — И ты еще смеешь свою вину на малиновку сваливать? Малиновка, конечно, та еще шельма, но такое про нее говорить! Дорогу она показала! Птица! Ишь, какая выискалась! — Тут его, видимо, одолело любопытство, потому что он спросил: — А каким же таким манером вы туда попали?

— Малиновка показала мне дорогу, — упрямо повторила Мэри. — Наверное, она и сама этого не понимала, но показала. Я бы вам рассказала, как это было, но не могу же я с вами разговаривать, когда вы кулаками размахиваете.

Вдруг Бен опустил кулак, а его рот от удивления раскрылся — он изумленно вглядывался во что-то, что приближалось к нему по газону.

Когда Бен взорвался потоком слов, Колин был так поражен, что мог только сидеть и смотреть, будто загипнотизированный. Но потом он опомнился и кивнул Дику: — Подвези меня туда! Подвези меня поближе к нему и останови кресло напротив него!

Вот почему, если хотите знать, Бен Уэзерстафф так широко разинул рот от удивления. К нему приближалось кресло на колесиках, выложенное раскошными подушками и пледами, которое выглядело, словно придворный экипаж, потому что в нем сидел юный раджа с повелительным выражением огромных, окруженных черными ресницами глаз, и властным движением указывал на старика тонкой белой рукой. Кресло остановилось под самым носом Бена. Ничего странного, что бедняга так разинул рот.

— Вам известно, кто я? — повелительным тоном спросил раджа.

Как же Бен Уэзерстафф вытаращился на него! Его старые, красные, подслеповатые глаза уставились на странное явление, которое возникло перед ним, так, словно он увидел привидение. Он смотрел, не отрываясь, и, словно задохнувшись, не мог вымолвить ни слова.

— Вам известно, кто я? — еще более царственным тоном повторил Колин. — Отвечайте же!

Старик грубой, натруженной ладонью протер глаза и лоб, а потом странным, хриплым просипел: — Кто вы? Ох, я догадываюсь, кто вы, раз с вашего лица на меня глядят глаза вашей покойной матушки. Одному Богу известно, как вы сюда попали. Так ведь вы — это бедный сын нашего хозяина, несчастный калека.

Колин забыл, что у него когда-то была больная спина. Его лицо залилось краской, и он неожиданным движением распрямился.

— Никакой я не калека! — в бешенстве воскликнул он. — Не калека я!

— Он не калека! — выкрикнула и Мэри, — у него нет никакого горба, даже величиной с булавочную головку! Я сама видела, собственными глазами — никакого горба нет!

Бен Уэзерстафф опять протер глаза и все смотрел, будто не мог наглядеться. У него тряслись руки, тряслись губы и дрожал голос. Бедный старик только повторил то, что слышал от других людей.

— Так у вас нет горба? — хрипло спросил он.

— Нет! — выкрикнул Колин.

— И вы — не хромой? — опять проскрипел старик.

Это было уже слишком! Та самая сила, которая обычно вызывала у Колина «приступы», в этот момент проявилась совсем по-другому. Никогда раньше его не называли хромым — даже шепотом, и поэтому простых и искренних слов Бена не выдержала кровь раджи. Злость и оскорбленная гордость заставили его на какой-то момент позабыть обо всем, придали энергию, какой он никогда не испытывал, почти сверхприродную силу.

— Иди сюда! — крикнул он Дику и принялся сбрасывать с ног пледы, высвобождаясь. — Иди сюда! Иди сюда! Сейчас же!

Дик во мгновение ока очутился рядом с ним. Мэри прерывисто дышала и была бледной, как полотно.

— Он может стоять сам! Он может стоять сам! Он может! — быстро бормотала она.

Короткое усилие — и вот уже пледы сброшены на землю, Дик подхватил Колина под руку, худые ноги ступили на траву. Колин стоял, выпрямившись, прямой, как стрела, и казался странно высоким, голова была гордо откинута назад, а огромные глаза прямо-таки метали молнии.

— Поглядите-ка на меня! — крикнул он Бену. — Вот посмотрите на меня! Смотрите же!

— Он такой же прямой, как я! — воскликнул Дик. — Прямой, как все мальчики в Йоркшире!

То, что сделал Бен Уэзерстафф, безмерно удивило Мэри. Он засопел, сделал несколько судорожных вдохов, и вдруг неудержимые слезы хлынули по его морщинистым щекам. Руки у него были сложены ладонь к ладони, словно старик молился.

— Ах ты ж Боже ж мой! — взорвался Бен. — Что ж это за брехуны такие — этот наш народ? Пускай тоненький, как веточка, пускай бледный, как привидение — так нет же никакого горба! Из него еще люди будут! Слава Богу! Слава Богу!

Дик сильно поддерживал Колина под руку, но тот не ослаб. Он выпрямлялся все сильнее, уверенно стоял на ногах и смотрел Бену прямо в лицо.

— Когда нет моего отца, — сказал мальчик, — ваш хозяин — я. И вы должны меня слушаться. Это — мой сад. И чтоб вы не смели ни слова пикнуть кому-нибудь! Слезьте с этой лестницы и пойдите по большой аллее, а мисс Мэри встретит вас и приведет сюда. Я хочу поговорить с вами. Мы не хотели вас здесь видеть, но раз уж вы нас увидели, придется и вас посвятить в тайну. Идите быстро!

Морщинистое, старое лицо Бена все еще было мокрым от слез. Казалось, он не в силах оторвать глаза от тоненькой, прямой фигурки Колина, который стоял с гордо поднятой головой.

— Деточка моя, — почти прошептал он. — Дорогая ж моя деточка! — А потом немного опомнился, приложил ладонь к старой шапке, словно отдавая честь, сказал — Слушаюсь, сэр, слушаюсь! — и быстро спустился с лестницы, исчезнув из виду.

Глава XXII. НА ЗАКАТЕ

Когда голова старика скрылась за стеной, Колин повернулся к Мэри: — Пойди и встреть его, — сказал он; и Мэри побежала по траве к калитке под плющом.

Дик внимательно смотрел на него. На щеках у Колина виднелись красные пятна, и он выглядел изумленным, но не было никаких признаков того, что он упадет.

— Я могу стоять, — уверенно сказал он, и его голова по-прежнему была гордо поднята.

— Говорил же я — вы сможете стоять, как только перестанете бояться! — подхватил Дик. — Вот вы и перестали бояться!

— Да, я перестал, — отозвался Колин.

Вдруг он вспомнил, о чем говорила Мэри, и спросил: — Ты умеешь колдовать?

Широкий рот Дика растянулся в улыбке: — Это не я умею колдовать, — ответил мальчик. — Это колдовство — повсюду на земле, — и он прикоснулся к крокусам, которые росли посреди травы.

Колин взглянул на них: — Да, — медленно произнес он. — И нет на свете сильнее колдовства, чем это.

Он очень странно чувствовал себя — как еще никогда в жизни.

— Я хочу дойти до вон того дерева, — сказал Колин, указывая на дерево в нескольких футах от себя. — Я хочу стоять, когда Уэзерстафф придет сюда. Я могу прислониться к дереву, если захочу. Если мне захочется сесть, то я присяду, но потом. Откинь плед с кресла.

Он подошел к дереву, уверенно шагая, и, хотя Дик все еще поддерживал его под руку, держался чрезвычайно прямо. Когда он остановился под деревом, было совсем незаметно, что он опирается о ствол, и он по-прежнему держался так прямо, что выглядел очень высоким.

Когда Бен вошел в калитку в стене, он увидел, что Колин стоит, и услышал, как Мэри бормочет что-то себе под носом.

— Что вы говорите? — спросил он немного резковато: ему не хотелось, чтобы что-то отвлекало его внимание от высокой, стройной фигуры мальчика с гордым лицом.

Но девочка не ответила. А говорила она так: — Ты можешь! Ты можешь стоять! Говорила я тебе — ты можешь! Можешь!

Она говорила это, обращаясь к Колину, потому что тоже хотела помочь ему колдовством удержаться на ногах. Она просто не могла даже вынести мысли о том, что он мог бы зашататься на глазах у Бена. Но он не зашатался. Внезапно Мэри осознала, что он выглядит прекрасно, несмотря на то, что такой худой. А мальчик направил взгляд на старого Бена, со своим забавным повелительным выражением.

— Посмотрите на меня! — скомандовал он. — Посмотрите на меня, как следует! Разве я горбатый? Разве у меня кривые ноги?

Садовник еще не справился со своими чувствами, но немного успокоился настолько, что ответил почти в обычной своей манере: — Ничего такого подобного, — сказал он. — Никаких таких делов. Ни тебе горба, ни тебе больных ног. Что же это вы с собой сделали, что прятались от людей и позволяли, чтобы о вас говорили, будто вы калека и не в своем уме?

— Не в своем уме! — рассердился Колин. — Кто это говорил?

— Целая толпа придурков, — ответил Бен. — На этом свете полным-полно ослов, которые только и брешут, как могут. Но почему же вы прятались?

— Потому что все думали, будто я скоро умру, — резко ответил Колин. — Но я не умру!

Он сказал это так решительно, что старик принялся его рассматривать — с головы до ног, с ног до головы.

— С чего это вам умирать! — весело воскликнул Бен. — Ничего такого подобного! Слишком вы для этого здоровый да шустрый! Я, как вас увидел, когда вы так быстро ноги с кресла спустили, так сразу понял, что все эти бредни про вас — дурацкие выдумки. А сейчас присядьте на плед, чуток отдохните — и можете отдавать приказания.

Его поведение было странной смесью неуклюжей нежности и проницательного понимания состояния мальчика. Мэри рассказала старику, сколько успела, пока они шли вместе по большой аллее парка. — Самой главное, о чем вам надо помнить, — сказала она ему, — это то, что Колин теперь здоров, совершенно здоров. Нельзя позволять ему вспоминать о горбах и смерти.

Раджа великодушно позволил усадить себя на разложенный под деревом плед.

— Какую работу вы делаете в саду? — спросил он.

— Я делаю все, что мне прикажут, — ответил старик. — Ко мне хорошо относятся — потому что она меня любила.

— Она? — переспросил Колин.

— Ваша мама, — пояснил Бен.

— Моя мама? — сказал Колин и внимательно огляделся. — Это был ее сад, да?

— Ага, это был ее сад! — ответил Бен, и тоже принялся оглядываться. — Она его очень любила.

— Теперь это мой сад. Я тоже люблю его. Я буду приходить сюда каждый день, — объявил Колин. — Но это должно оставаться в тайне. Мой приказ будет такой — никто не должен знать, что мы сюда приходим. Дик и моя кузина работали здесь, и вернули сад к жизни. Я иногда буду посылать за вами, чтобы вы нам помогли, но вы должны обязательно приходить так, чтобы никто вас не видел.

Лицо Бена расплылось в широкой улыбке: — Я уже приходил сюда — и никто меня при этом не видел.

— Что? — воскликнул Колин. — Когда?

— В последний раз, — сказал Бен, потирая подбородок и оглядываясь вокруг, — я был здесь два года назад.

— Но ведь сюда никто не заходил десять лет! — воскликнул Колин. — Калитка же была заперта!

— А мне и не надо было никакой калитки, — ответил Бен. — Я перелезал через стену. Но последние два года меня уж очень донимал ревматизм.

— Ага, так это вы приходили и обрезали ветки! — воскликнул Дик. — А я не мог понять, кто же это был, и как он это сделал.

— Она так любила этот сад, так любила! — медленно произнес старик. — И она была такая молодая, такая красивая. Однажды она говорит мне: «Бен, — говорит она и смеется, — если я заболею или умру, ты должен позаботиться о моих розах». А когда ее не стало, было приказано, чтобы сюда никто не входил. Но я приходил, — с ворчливым упрямством продолжал он, — Я перелезал через стену — пока ревматизм не остановил меня — и каждый год работал понемногу. Ее приказ был отдан раньше, вот я и выполнял его.

— Если бы вы здесь не работали, все бы засохло, — сказал Дик. — Точно бы засохло.

— Я рад, что вы так поступили, Уэзерстафф, — отозвался Колин. — Вы умеете хранить тайны?

— Ага, конечно же, умею, сэр, — ответил Бен. — Опять-таки, для человека с ревматизмом легче будет ходить через калитку.

Мэри подняла с травы лопатку, а Колин протянул руку и взял ее. Его лицо приобрело странное выражение, когда он начал копать землю. Правда, его тонкие руки не были сильными, но вдруг на глазах у всех, а особенно Мэри, которая смотрела на него с огромным любопытством, затаив дыхание, он вонзил конец лопатки в землю и перевернул ее.

«Ты можешь копать! Ты можешь! — мысленно повторяла Мэри. — Говорю тебе, ты можешь!»

Круглые глаза Дика были полны любопытства, но он не произнес ни слова. Бен смотрел с интересом.

Колин увлеченно копал. Вскопав участок земли, он весело обратился к Дику, стараясь выговаривать слова на йоркширский лад: — Ты мне сказал, что я буду ходить, как все люди, и копать, как все. Я думал, это только так — чтоб утешить меня. А погляди-ка: это всего лишь первый день, а я уже и ходил, и копаю!

Бен опять открыл рот, но ничего не сказал, только захихикал.

— Вот это да! — воскликнул он, наконец. — Как я погляжу, вы настоящий йоркширский парень — так славно говорите по-нашему. Да и копать умеете. Хотите что-нибудь посадить? Я могу принести розу в горшке.

— Хорошо, принесите! — радостно отозвался Колин, продолжая увлеченно копать. — Да побыстрее!

И на самом деле все произошло очень быстро. Бен побежал, совершенно забыв о своем ревматизме. Дик взял свою лопатку, углубил и расширил ямку, чего не мог сделать новый садовник с белыми, нежными руками. Мэри помчалась за лейкой. Пока Дик углублял ямку, Колин продолжал переворачивать и рыхлить свежевскопанную землю. Он поглядывал на небо, разрумянившись от новой, раньше не известной ему, хотя, собственно, и не тяжелой работы.

— Я хотел бы сделать это до того, как сядет солнце, — сказал Колин.

Мэри подумала, что, должно быть, сегодня солнце зайдет на пару минут позже. Старый Бен притащил из оранжереи горшок с розой. Он прихрамывал по газону так быстро, как только мог. Его тоже захватило происходящее. Он опустился на колени возле выкопанной ямки и вынул розу из горшка.

— Вот, — сказал Бен, вручая растение Колину. — Сами посадите ее в землю, как всегда делают короли, когда впервой приезжают в новое место.

Худые, белые руки Колина немного дрожали, а густой румянец покрыл его лицо, когда он придерживал розу в яме, в то время, как старый Бен засыпал ее корни землей и уплотнял. Мэри следила за ними, опираясь на колени и ладони. Сажа слетела с дерева и расхаживала вокруг них, приглядываясь, что они делают. Орешек и Скорлупка обменивались впечатлениями, сидя на ближайшей вишне.

— Вот и посадили! — наконец провозгласил Колин. — А солнце только начинает прятаться за стену. Помоги мне встать, Дик. Я хочу стоя смотреть, как оно заходит. Это — тоже часть волшебства.

И Дик помог ему, а волшебство — или что там еще это было — дало ему такую силу, что когда солнце пряталось за горизонт в конце этого странного и чудесного для них дня, Колин уверенно стоял на ногах и смеялся.

Глава XXIII. ВОЛШЕБСТВО

Доктор Крэйвен уже довольно давно ждал, когда дети вернулись домой. Он уже начинал подумывать, не пора ли послать кого-нибудь посмотреть, где они находятся. Когда Колина ввезли обратно в его комнату, бедный доктор принялся внимательно его осматривать.

— Не надо было так долго оставаться в саду, — сказал он. — Вам нельзя переутомляться.

— Я ничуть не устал, — возразил Колин. — Мне стало лучше. Завтра я собираюсь выйти и утром, и после обеда.

— Я не уверен, что должен это позволять, — произнес доктор. — Боюсь, это было бы неразумно.

— Неразумно было бы пытаться остановить меня, — совершенно серьезно сказал Колин. — Так или иначе — я все равно пойду.

Даже Мэри заметила: одним из главных недостатков Колина было то, что он совершенно не осознавал, насколько грубым и неуместным был этот его приказной тон, когда он к кому-нибудь обращался. До сих пор он всю жизнь жил вроде бы как на пустынном острове, а поскольку был его королем, то выработал свой собственный стиль поведения, потому что рядом не было никого, с кем можно было бы сравниться. Мэри, что касается поведения, была очень на него похожа, но с тех пор, как приехала в Миссельтвейт, постепенно начала убеждаться, что ее манеры значительно отличаются от общепринятых. Сделав такое открытие, она посчитала важным поделиться ним с Колином. Поэтому, как только доктор ушел, она уселась и принялась внимательно рассматривать Колина. Девочка хотела, чтобы он спросил, почему она так внимательно приглядывается к нему, и, разумеется, добилась-таки своего.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросил мальчик.

— Потому что я думаю о том, что мне, пожалуй, очень жаль этого доктора.

— Мне его тоже жаль, — спокойно, но не без некоторого удовольствия ответил Колин. — Он не получит в наследство Миссельтвейт, потому что теперь я не собираюсь умирать.

— Ну да, мне тоже жаль его из-за этого, — согласилась Мэри. — Но я подумала, как это ужасно — десять лет вежливо вести себя по отношению к мальчику, который всегда вел себя грубо. Я бы так никогда не смогла.

— Ты считаешь, что я веду себя грубо? — бесстрастно поинтересовался Колин.

— Если бы ты был его сыном, а он — твоим отцом, да еще из таких, которые чуть что — бьют детей, — пояснила Мэри, — то он хорошенько поколотил бы тебя.

— Но он не имеет на это права, — возразил мальчик.

— Ну да, не имеет права, — бесстрастно ответила миссис Мэри. — Никто не имеет права делать что-нибудь против твоей воли — потому что ты вроде как должен был скоро умереть, и всякое такое. Ты был такой бедненький!

— Но сейчас я уже не бедненький, — упрямо заявил Колин. — Я вовсе не собираюсь быть бедненьким. И я не хочу, чтобы обо мне так думали. Ведь сегодня я сам стоял на ногах.

— Но то, что тебе никто и никогда не возражал, сделало из тебя чудака, — продолжала размышлять вслух Мэри.

Колин обернулся к ней, нахмурившись: — Ты считаешь, что я — чудак? — переспросил он.

— Да, — ответила Мэри, — причем ужасный. Но ты не сердись на меня за эти слова, — спокойно добавила она, — потому что я — тоже странная, да и Бен Уэзерстафф — тоже. Но я уже не такая чудачка, как была раньше, до того как я полюбила людей и открыла сад.

— Я не хочу быть чудаком, — заявил Колин. — И не буду, — он опять решительно нахмурился.

Он был очень гордым мальчиком. Некоторое время он лежал тихо, задумавшись, а потом Мэри увидела, как прекрасная улыбка постепенно изменила все его лицо.

— Я перестану быть чудаком, если каждый день буду ходить в сад, — сказал он. — Там скрыто какое-то волшебство, знаешь, Мэри, доброе волшебство. Я уверен, что это так.

— Я тоже так думаю, — подхватила Мэри.

— И даже если это — не настоящее волшебство, а только нам кажется, — продолжал Колин, — все же там что-то такое есть.

— Это магия, — сказала Мэри, — но не черная, а белая, как снег.

Они всегда называли это магией — и в самом деле волшебными казались следующие месяцы — прекрасные месяцы, лучезарные месяцы, удивительные месяцы. Ах, сколько чудесного случилось в саду! Если у вас никогда не было сада, вы не сможете понять это, если же вы видели такой сад, то вы знаете, что нужна толстенная книга, чтобы рассказать, что там происходило. Сначала казалось, что конца не будет пробивающимся из земли росткам — в траве, на клумбах, даже в углублениях стен. Потом на этих растениях начали появляться бутоны, а затем — раскрываться и показывать цвета — все оттенки голубого, все оттенки пурпурного, все тона и переливы алого. В эти счастливые дни они заботливо высаживали цветы — на каждом дюйме свободной земли, в каждом свободном уголке. Старый Бен присматривался к их работе, а сам в стене между кирпичами выковыривал известь и заполнял углубления землей, в которую садил прекрасные растения. Ирисы и белые лилии можно было собирать целыми охапками, а на зеленых клумбах появилась целая армия белых и голубых дельфиниумов и колокольчиков.

— Как же она их любила! — приговаривал Бен. — Она любила все, что тянется к небу — так она говорила. И землю она тоже любила, но говорила, что голубое небо — всегда такое радостное!

Семена, которые посеяли Дик и Мэри, росли, словно по мановению волшебной палочки. Шелковистые маки всех оттенков колыхались под порывами ветра, а цветы, которые много лет росли в этом саду, казалось, удивлялись, откуда взялись эти новые садовники, которые ухаживают за ними. А розы, розы! День за днем, час за часом они оживали, вырастали их травы, обвивались вокруг стволов, свешивались с веток деревьев, карабкались по стенам и рассыпались по ним каскадами гирлянд. Сказочные, свежие листья, и бутоны, бутоны — сначала маленькие, а потом все увеличивающиеся, словно по волшебству, и, наконец, они распускались в полные аромата чаши, и этот запах разливался по всему саду и наполнял воздух.

Колин наблюдал за всем, приглядываясь к каждой перемене. Каждое утро его привозили сюда, и если не шел дождь, он целые дни проводил в саду. Ему нравились и пасмурные дни. Он мог лежать на траве и «наблюдать, как все растет» — так он говорил. Он говорил, что если умеешь внимательно смотреть, то увидишь, как раскрываются почки, и целый мир трудолюбивых насекомых, которые бегают туда-сюда по своим важным делам и часто несут стебельки травы, перышки и еду, вскарабкиваясь на траву, как на деревья, откуда можно было осмотреть окрестности. Однажды Колин провел целое утро, наблюдая, как крот строил на конце подземного коридора холмик своими маленькими лапками, вооруженными длинными когтями. Дороги муравьев, дороги жуков, дороги пчел, дороги лягушек, дороги птиц, дороги растений открыли ему новый мир, а когда Дик рассказал ему о дорогах лис, выдр, ласок, белок, форели, водяных крыс и барсуков — не было конца расспросам и размышлениям.

И это была даже еще не половина чудес и волшебства. Факт, что он встал на собственные ноги, дал Колину повод для размышлений, а когда Мэри призналась ему, что «заклинала» его, он растрогался и принял это близко к сердцу. Он ни о чем другом не мог говорить.

— Конечно, в мире должно быть много волшебства, — серьезно сказал он однажды, — только люди не знают, какое оно и как его делать. Может быть, надо начать с внушения чего-нибудь хорошего, пока оно, наконец, не случится. Я собираюсь попробовать провести эксперимент.

На следующее утро, когда они пошли в таинственный сад, он сразу послал за Беном Уэзерстаффом. Старый садовник пришел так быстро, как только мог, и увидел раджу, стоящего под деревом. Раджа выглядел весьма величественно, но очаровательно улыбался.

— Доброе утро, Бен Уэзерстафф, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы, Дик и мисс Мэри стали здесь в ряд и послушали, потому что я собираюсь сказать вам что-то очень важное.

— Слушаюсь, сэр! — отчеканил Бен, отдавая честь. (Одним из долго скрываемых достоинств Бена было то, что в молодые годы он однажды служил на корабле и ходил в дальние рейсы. Поэтому он умел отдавать честь, как матрос).

— Я собираюсь попробовать провести научный эксперимент, — объяснил раджа. — Когда я вырасту, я собираюсь сделать большие научные открытия, и я хочу начать с этого эксперимента.

— Слушаюсь, слушаюсь, сэр! — поспешно отрапортовал Бен, хотя впервые в жизни услыхал о больших научных открытиях.

Мэри тоже слышала о них впервые, тем не менее, начинала ощущать уверенность, что хотя Колин и был чудаком, все же он прочел немало книг, а, кроме того, умел убеждать. Когда он поднимал голову и вперял в кого-то свои странные глаза, то чувствовалось, что хочешь — не хочешь, а надо ему верить, хотя ему всего десять лет. А в эту минуту он был особенно убедителен, потому что внезапно ощутил волнение оттого, что сейчас говорит настоящую речь, как взрослый.

— Эти большие научные открытия, которые я собираюсь совершить, — продолжал он, — будут касаться волшебства. Волшебство — это могучая сила, но о ней мало кто знает, кроме тех людей, которые читали о ней в старых книжках — ну, и Мэри знает немного, потому что она родилась в Индии, а там есть факиры. Я думаю, что и Дик умеет колдовать, хотя и сам не знает об этом. Он заклинает зверей и людей. Я бы никогда не позволил ему прийти ко мне, если бы он не был заклинателем зверей — и заклинателем мальчиков тоже, потому что мальчики — тоже звери. Я верю, что волшебство — во всем, только у людей не хватает ума понять это и заставить делать разные вещи за себя — как это делает электричество, лошади и пар.

Это звучало так убедительно, что старый садовник очень растрогался и не смог удержаться: — Так точно, сэр! — отчеканил он, вытянувшись, как струна.

— Когда Мэри нашла этот сад, он выглядел, как мертвый, — продолжал оратор. — Потом что-то начало выталкивать растения из земли, и из ничего сделалось что-то. В один день не было ничего, а на следующий день — уже было что-то. Я раньше ничего такого не видел, и это очень заинтересовало меня. Люди науки — очень любопытные, а я собираюсь стать ученым. Я все время говорил себе: — «Что же это? Что это?» Это не может быть ничто! Я не знаю, как это что-то называется, поэтому я называю это волшебством. Я никогда не видел восхода солнца, но его видели Мэри и Дик, а из того, что они мне рассказывали, я уверен, что это — тоже волшебство. Что-то толкает солнце и тянет. Иногда — с тех пор, как я стал приходить в этот сад и смотреть сквозь ветки на небо — у меня возникает странное чувство счастья, и будто что-то толкает вперед, дает силу и заставляет чаще дышать. Волшебство всегда толкает вперед, дает силу и делает что-то из ничего. Все возникает из волшебства — листья и деревья, цветы и птицы, барсуки и лисы, и белки, и люди. Значит, эта сила находится вокруг нас. И в этом саду, и в других местах. Волшебство в этом саду сделало так, что я встал на ноги, и сделает так, что я буду жить, и вырасту. А сейчас я хочу сделать научный эксперимент, я хочу попробовать заставить это волшебство войти в меня, дать мне сил, сделать меня сильным. Я не знаю, как это сделать, но думаю, что если все время думать об этом и звать волшебство, то оно придет. Может быть, это детский способ. Когда я впервые пробовал устоять на ногах, Мэри все время говорила про себя, так быстро, как только могла: «Ты сможешь! Ты сможешь!», и я смог. Я сам старался, но мне помогло ее волшебство — и волшебство Дика тоже. Теперь каждое утро и каждый вечер, и каждый раз, как только вспомню об этом, я буду говорить: «Волшебство — во мне! Волшебство помогает мне! Я стану сильным, как Дик, сильным, как Дик!» И вы все тоже должны делать так же. Вот какой мой опыт. Вы поможете нам, Бен Уэзерстафф?

— Так точно, сэр! — сказал Бен. — Слушаюсь!

— Если вы будете постоянно делать это, каждый день, как солдаты каждый день проходят муштру, тогда мы посмотрим, что случится, и проверим, удался ли опыт. Ведь мы учимся всему, опять и опять повторяя, пока как следует не вобьем себе в память, и я думаю, что так же будет с волшебством. Если мы будем все время призывать его на помощь, то оно станет частью нас и даст силу добиться многого.

— Однажды я слышала в Индии, как какой-то офицер рассказывал моей маме о том, что факиры по тысяче раз повторяют одни и те же слова, — сказала Мэри.

— А я слышал, как жена Джима Фитлуорта тысячу раз повторяла, что он — пьяница и грубиян, — сухо сказал Бен. — Ну и, конечно, просто так такие вещи не кончаются. Он задал ей хорошую трепку, а сам пошел в трактир «Подо львом» и хорошенько выпил, словно какой лорд.

Колин нахмурил брови и несколько минут размышлял. Потом улыбнулся и сказал: — Вот видите — такое повторение к чему-то, да приводит. Она применяла неправильную магию, вот он ее, в конце концов, и побил. Если бы она применяла добрую магию, то он бы не напился, как лорд, а даже, может быть, купил бы ей новый чепчик.

Старый Бен рассмеялся, а в его маленьких подслеповатых глазках засияло обожание: — Что за разумный вы парень, и ноги у вас прямые, мастер Колин, — сказал он. — Когда я в следующий раз увижу Бесс Фитлуорт, я расскажу ей, что для нее может сделать волшебство. Она была бы страшно довольна, если бы эти «ученые кспирименты» подействовали на ее Джима.

Дик стоял, прислушиваясь к словам Колина, а его глаза сияли от восторга и радости. Орешек и Скорлупка сидели у него на плечах, а на руках он держал длинноухого белого кролика и гладил его, а кролик от удовольствия потягивался.

— Как ты думаешь, эксперимент удастся? — спросил его Колин, желая узнать, что об этом думает Дик. Ему часто хотелось узнать, о чем думает Дик, когда со своей счастливой улыбкой смотрит на него или на своих зверюшек.

Сейчас он тоже улыбался, только улыбка была еще более счастливой.

— Да, конечно же, удастся! — ответил он. — Волшебство будет действовать так же, как солнце, когда оно прогревает семена. Оно точно подействует. Мы начнем прямо сейчас?

Колин был счастлив, и Мэри — тоже. Под влиянием разговоров о факирах и воспоминаний о дервишах из иллюстрированных книг Колин решил, что они должны усесться на скрещенных ногах под деревом, которое раскинуло над ними балдахин.

— Это будет так, будто мы сидим в каком-то храме, — сказал Колин. — Я немного устал и хочу присесть.

— Эй! — воскликнул Дик. — Нельзя начинать с разговора о том, что вы устали. Волшебство может не подействовать.

Колин повернулся и посмотрел на него — в его круглые, невинные голубые глаза.

— Это правда, — задумчиво сказал он. — Надо все время помнить о волшебстве.

Когда они кружком уселись под деревом, это выглядело торжественно и загадочно. Бену Уэзерстаффу казалось, что его насильно привели на какое-то священнодействие. Обычно он не любил участвовать в чем-то таком, но поскольку это было дело раджи, он не сопротивлялся, и ему даже было лестно, что его пригласили тоже. Мисс Мэри была в торжественном настроении. Дик держал на руках кролика и, наверное, тайком подавал ему какие-то знаки, потому что тот тоже уселся, скрестив лапы, как и остальные, а лиса, белки и ягненок начали медленно приближаться и входить в круг, занимая места по своему выбору.

— Звери пришли, — серьезно сказал Колин. — Они хотят нам помочь.

Мэри подумала о том, что Колин выглядит прекрасно. Он гордо поднял голову, словно чувствовал себя священником, а его странные глаза таинственно сияли. Солнечные лучи падали на него сквозь балдахин из листьев. — Мэри, мы будем раскачиваться вперед-назад, как дервиши? — спросил он.

— Я не могу раскачиваться вперед-назад, — возразил Бен, — у меня же ревматизм.

— Волшебство его прогонит, — тоном волшебника сказал Колин, — но мы не будем наклоняться, пока вы не почувствуете себя лучше. Пока мы будем просто петь.

— Я не могу петь, — немного сердито сказал старый Бен. — Когда я попробовал петь в церковном хоре, меня сразу оттуда выгнали.

Никто не рассмеялся. Все были слишком взволнованы. По лицу Колина не промелькнула даже тень улыбки. Он думал только о волшебстве.

— Тогда петь буду я, — сказал Колин. И он запел. Он выглядел, словно дух. — Солнце светит, солнце светит. Это — волшебство. Цветы расцветают — бутоны раскрываются, корешки растут в земле. Это — волшебство. Жить — это волшебство, быть сильным — это волшебство. Волшебство — во мне. Оно во мне, во всех нас. Оно в спине и больных костях Бена Уэзерстаффа. Волшебство! Волшебство! Приходи и помоги!

Он повторял это много раз — не тысячу раз, но достаточно долго. Мэри слушала, как зачарованная. Все казалось ей и странным, и прекрасным, и ей хотелось, чтобы он так повторял бесконечно. Старого Бена охватила какая-то непонятная, сладкая усталость. Гудение пчел среди цветов сливалось с пением Колина и звучало, как колыбельная. Дик сидел с уснувшим кроликом на коленях, а одну руку положил на спину ягненка. Сажа оттолкнула белку и тесно прижалась к мальчику, сидя у него на плече, серые веки упали на ее глаза. И вот Колин умолк.

— Сейчас я хочу обойти сад вокруг, — объявил он.

Голова старого Бена, который задремал, свалилась на грудь, отчего он вздрогнул и резко выпрямился.

— Вы же не в церкви, — укоризненно сказал Колин.

— Ничего подобного, — пробормотал Бен. — Проповедь была неплохая, но мне надо выйти, пока не начали собирать пожертвования.

Он еще не проснулся, как следует.

— Вы не в церкви, — повторил Колин.

— Не я, — сказал Бен, выпрямляясь. — Кто сказал, что я был в церкви? Я слышал каждое слово. Вы сказали, что волшебство в моих костях. А доктор говорит, что это — ревматизм.

Раджа махнул рукой: — Это было злое волшебство, — сказал он Бену. — Сейчас вам станет легче. Позволяю вам вернуться к своей работе. Но завтра приходите опять.

— Я хотел бы увидеть, как вы будете обходить вокруг сада, — пробурчал старик.

Он бурчал не от злости, но бурчал. На самом деле, будучи старым упрямцем и не веря во все эти волшебства, он решил, если его отсюда отправят, залезть на приставную лестницу и смотреть поверх стены, чтобы в случае чего прийти обратно.

Раджа не возражал против того, чтобы он остался, и процессия двинулась в путь.

Они, в самом деле, выглядели, как торжественная процессия. Во главе ее шел Колин, Дик — с одной стороны, а Мэри — с другой. Сзади шел Бен Уэзерстафф, а за ним — зверюшки, ягненок и лисенок, стараясь протиснуться как можно ближе к Дику, и белый кролик, который то прыгал, то останавливался, чтобы пощипать травки, и Сажа с достоинством особы, сознающей себя командиром.

Это была процессия, продвигающаяся вперед медленно, но с достоинством. Каждые несколько ярдов они приостанавливались, чтобы отдохнуть. Колин опирался на плечо Дика, и Бен присматривался, чтобы с ним ничего не случилось. Но мальчик время от времени снимал руку с плеча Дика и несколько шагов шел самостоятельно. Голова его все время была гордо поднята, и он казался очень высоким.

— Волшебство во мне! — повторял он все время. — Волшебство делает меня сильным! Я чувствую это!

Действительно, казалось, будто что-то поднимало и поддерживало его. Он присаживался на лавочки в беседках, раз или два отдыхал на траве, а несколько раз просто приостанавливался на дорожке и опирался на плечо Дика, но не сдался, пока не обошел вокруг всего сада. Когда он вернулся под свой балдахин, его щеки разрумянились, и он ликовал.

— Я сделал это! Волшебство подействовало! — воскликнул он. — Это мое первое научное открытие.

— А что же скажет доктор Крэйвен? — прервала его Мэри.

— Он не скажет ничего, — ответил Колин, — потому что ничего не узнает. Это будет самая большая наша тайна. Никто не должен знать об этом, пока я не окрепну настолько, что смогу ходить и бегать, как другие мальчики. Каждый день меня будут привозить сюда в кресле, и так же увозить. Я не хочу, чтобы люди шептались и расспрашивали, и не хочу, чтобы отец узнал о чем-то раньше, чем удастся эксперимент. Зато как-нибудь потом, когда он вернется в Миссельтвейт, я просто войду в его кабинет и скажу: «Вот я, такой же, как другие мальчики. Я чувствую себя прекрасно и вырасту. Это случилось благодаря научному эксперименту».

— Он подумает, что это сон! — воскликнула Мэри. — Он глазам своим не поверит.

Колин триумфально улыбнулся. Он приказал себе поверить, что будет здоров, и это действительно было половиной победы. Больше всего его поддерживала мысль об отце. Колину было интересно, что скажет отец и какое у него будет лицо, когда он узнает, что его сын — такой же стройный и сильный, как сыновья других отцов. Одним из самых страшных несчастий в его безнадежные дни была бессильная ненависть к своей болезни, которая привела к тому, что его отец боялся даже взглянуть на него.

— Тогда он будет обязан поверить, — сказал он. — Когда волшебство подействует, и я выздоровею, перед тем, как заняться научными исследованиями, я займусь гимнастикой.

— Если так дела пойдут, то через неделю-другую вы и за бокс возьметесь, — заявил Бен. — И это кончится тем, что вы станете чемпионом на всю Англию.

Колин сурово взглянул на него.

— Уэзерстафф, — сказал он, — это проявление неуважения. Вы не должны слишком чувствовать себя свободным только потому, что вы допущены к тайне. Даже если волшебство даст мне огромную силу, я не буду спортсменом. Я буду научным исследователем.

— Прошу меня простить, сэр, — ответил Бен, отдавая честь. — Я должен был сообразить, что шутить над этим не положено, — но, произнося эти слова, он весело моргал маленькими глазками и от души радовался. Он действительно не принял близко к сердцу этот укор — лишь бы его молодой хозяин имел сильное и здоровое тело и такой же дух.

Глава XXIV. ПУСТЬ ОНИ СМЕЮТСЯ

Таинственный сад не был единственным, где работал Дик. Вокруг домика на вересковой пустоши был участок земли, окруженный низкой стеной из обычных полевых камней. Ранним утром и после захода солнца, и каждый день, когда он не был с Колином и Мэри, Дик работал здесь, высаживая картошку, капусту, репу, морковь и всякую зелень для своей мамы. Окруженный своими зверюшками, он, казалось, никогда не устает. Копая или пропалывая огород, он весело насвистывал или пел песни, и часто разговаривал с Сажей или Капитаном, либо со своими братишками и сестренками, которых научил, как помогать по хозяйству.

— Нам никогда так хорошо не жилось, как теперь, — сказала миссис Соуэрби, — и все это благодаря огороду Дика. У него все растет лучше. Картошка и капуста у него в два раза больше, чем на других огородах, а уж как их варишь — запах такой, что прямо слюнки текут.

Как только у нее выпадала свободная минутка, она любила поговорить с ним. После ужина были еще долгие сумерки, и это было время ее отдыха. Она садилась на низкую каменную стенку, приглядывалась, как он работает, и слушала рассказы о том, как он провел день. Она любила это время. В их огороде были не только овощи. Дик за пенни покупал пакетики цветочных семян, и сеял между кустами крыжовника, и даже между капустой и по бокам грядок прекрасные, ароматные цветы — резеду, гвоздику, анютины глазки и те растения, семена которых ему удалось собрать, или те, корни которых каждый год весной выпускали новые побеги. Эта низкая каменная стенка стала одним из самых красивых мест в Йоркшире, потому что Дик в каждую щель между камнями посадил цветы, и они так разрослись, что камня было почти не видно.

— Их совсем легко выращивать. Если делать так, чтобы им было хорошо, мама, — говорил он, — они с каждым подружатся и принесут радость. Они — совсем такие, как зверюшки. Если им хочется пить — их надо напоить, а если они голодные — их надо накормить. Они так же хотят жить, как и мы. Если бы они погибли, я бы чувствовал себя плохим парнем, бессердечным.

В такие сумеречные часы миссис Соуэрби выслушивала рассказы о том, что происходит в поместье Миссельтвейт. Сначала она узнала только, что «мастер Колин» захотел выйти с мисс Мэри в сад, и ему после этого стало лучше. Но скоро после этого дети решили открыть тайну маме Дика. Они ни минуты не сомневались в том, что ей можно доверять.

Так что в этот прекрасный, тихий вечер Дик рассказал всю историю, со всеми волнующими подробностями о зарытом в землю ключе и о малиновке, о серой вуали, которая казалась мертвой, и о тайне, которую мисс Мэри решила никогда и никому не доверять. Он поведал, как пришел, как она рассказала ему о саде и о сомнениях относительно мастера Колина. А в конце он поведал всю финальную драму о появлении молодого хозяина в их таинственном государстве и о случае с Беном Уэзерстаффом, чье сердитое лицо вдруг появилось над стеной, и о внезапно разбуженной гневом силе Колина. Все эти рассказы несколько раз заставляли то краснеть, то бледнеть милое лицо миссис Соуэрби.

— Боже мой! — воскликнула она. — Как же славно, что эта девчушка приехала в поместье! Это было хорошо для нее, а для Колина стало просто спасением. Значит, он встал на ноги! А мы-то все думали, что он — несчастный полуживой калека с вывернутыми руками и ногами, да еще не в своем уме!

Она задавала множество вопросов, а ее голубые глаза были задумчивыми.

— Что же говорят там, в господском доме, про то, что Колин сейчас здоровый и веселый, и не стонет? — расспрашивала она.

— Они сами не знают, что и думать, — ответил Дик. — С каждым днем он выглядит все лучше. Лицо у него округляется, черты уже не такие острые, и теперь он уже не такой бледный. Но ему приходится немного покапризничать, — добавил он, добродушно усмехаясь.

— Почему же это, скажи, ради Бога? — удивилась миссис Соуэрби.

Дик хитро улыбнулся: — Он специально капризничает, чтобы они не догадались, что произошло. Если бы доктор узнал, что молодому хозяину стало лучше, и он может стоять на собственных ногах, доктор бы сообщил об этом мистеру Крэйвену. А мастер Колин хочет сам рассказать отцу. Он теперь каждый день будет колдовать над своими ногами, пока отец не вернется, а потом он войдет в его комнату и покажет, что он сильный, как все мальчики. Но и он, и мисс Мэри думают, что пока лучше немного покапризничать и покричать, чтобы люди ничего не пронюхали.

Миссис Соуэрби от всей души расхохоталась, не успел он еще договорить: — Ох, и забаву себе устроила эта парочка! Они прямо как комедию играют, дети ничего так не любят, как играть комедию. Ну, расскажи мне, сынок, о них еще.

Дик отложил в сторону грабли, присел на корточки и начал рассказывать. Его глаза весело блестели.

— Мастера Колина вывозят на кресле каждый раз, когда он хочет побывать в саду, — объяснил он. — А он сердится на Джона, лакея, что тот везет его недостаточно осторожно. Он притворяется таким слабым, что и головы не приподымает, пока мы не останемся одни. А как он стонет, как капризничает, пока его усаживают в это кресло! И он, и мисс Мэри при этом очень веселятся, но виду не подают. Когда он стонет, то мисс Мэри говорит: «Бедняжка Колин! Тебе так больно? Ты такой страшно слабый? Бедный Колин!» Только вот беда, что иногда они не могут удержаться от смеха. Когда мы уже остаемся сами в нашем саду, они чуть не лопаются от смеха. Им даже приходится прятать головы в подушки, чтобы их садовники не услыхали, если они где-то близко.

— Чем больше они смеются, тем лучше для них, — сказала миссис Соуэрби, и сама продолжая смеяться. — Здоровый смех приносит больше пользы, чем таблетки и микстуры. Эта парочка точно выздоровеет.

— Они уже поправились, — подтвердил Дик. — Они все время такие голодные, что не знают, как сделать, чтобы им давали побольше еды, но так, чтобы об этом никто не знал. Мастер Колин говорит, что если он пошлет за добавкой, то никто не поверит, будто он инвалид. А мисс Мэри говорит, чтобы он съедал часть ее еды, но он говорит, что если она будет оставаться голодной, то похудеет, а они должны поправиться оба одновременно.

Миссис Соуэрби так смеялась, услышав об этих затруднениях, что не могла спокойно усидеть на месте, и Дик смеялся вместе с ней.

— Я вот что скажу тебе, сынок, — заявила миссис Соуэрби, когда немного успокоилась, — я придумала, как им помочь. Когда ты завтра утром пойдешь к ним, то возьмешь с собой бидон хорошего парного молока. А еще я испеку для них деревенский хлеб или булочки с изюмом, такие, как вы любите. Ничего нет вкуснее, чем парное молоко со свежими булочками. Они смогут утолить голод в саду, а то, что они съедят дома, будет только добавкой.

— Ох, мама! — с любовью сказал Дик. — Какая же ты умная! Ты всегда что-нибудь придумаешь. Вчера они прямо не знали, что делать, как удержаться, чтобы не попросить еще еды — такие у них были пустые желудки.

— Они быстро растут, и к ним быстро возвращается здоровье. Такие дети всегда голодные, как молодые волчата, им надо хорошенько есть, — сказала миссис Соуэрби. Потом она широко улыбнулась, ее улыбка была такой же, как у Дика: — Ох, и веселятся же они! — добавила она.

И она была права, эта добрая, прекрасная мать, а особенно она была права, когда сказала, что ничего дети так не любят, как «играть комедию». Для Колина и Мэри это стало источником прекрасного развлечения. Мысль защитить себя от подозрений сначала подсказала им, сама того не зная, сиделка, а потом и доктор Крэйвен.

— Ваш аппетит значительно улучшился, мастер Колин, — сказала однажды сиделка. — Раньше вы ничего не ели, и не любили многих блюд.

— Сейчас я люблю все, — вырвалось у Колина, но когда он увидел, что сиделка с любопытством смотрит на него, вдруг вспомнил, что, наверное, ему нельзя производить впечатление слишком здорового. — Во всяком случае, сейчас мне реже что-нибудь не нравится. Это все из-за свежего воздуха.

— Может быть, — недоверчиво повторила сиделка, продолжая со странным выражением лица рассматривать его. — Но я должна поговорить об этом с доктором Крэйвеном.

— Как она уставилась на тебя! — сказала Мэри, когда сиделка вышла из комнаты. — Как будто она думает, что кое-что надо проверить.

— Я не хочу, чтобы она начала что-то проверять, — ответил Колин. — Пока что никто ничего не должен подозревать.

Когда в то же утро пришел доктор Крэйвен, он тоже выглядел озадаченным. К неудовольствию Колина, он задал ему множество вопросов.

— Вы были в саду очень долго, — сказал доктор. — Где именно вы были?

Лицо Колина приобрело привычное выражение безразличия к чьему бы то ни было мнению.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, куда меня возят, — отрезал он. — Меня возят туда, где мне нравится. Все получили приказ уходить с моей дороги. Я не хочу, чтобы за мной подглядывали и таращились на меня. Вы об этом хорошо знаете!

— Вы целый день находитесь на улице, но я не думаю, что это пошло вам во вред. Сиделка говорит, что вы едите намного больше, чем раньше.

— А может… — начал Колин, вдохновленный внезапной мыслью, — может, это нездоровый аппетит?

— Не думаю, потому что еда явно идет вам на пользу, — сказал доктор. — Вы набираете вес, и кожа стала выглядеть здоровей.

— А может… может, это значит, что я пухну, и у меня лихорадка? — продолжал Колин, изобразив на лице грусть и озабоченность. — Люди, которые должны скоро умереть, часто так меняются.

Доктор помотал головой, взял Колина за руку и посчитал пульс.

— У вас нет лихорадки, — задумчиво сказал он, — а такое тело, как сейчас у вас, бывает у здоровых людей. Если вы, мой мальчик, удержитесь в таком состоянии, нечего и говорить о смерти. Ваш отец будет счастлив услышать о таком замечательном улучшении.

— Я не хочу, чтобы он об этом услышал! — взорвался Колин. — Потом он будет еще больше грустить, когда мне станет хуже — а мне может стать хуже сегодня же ночью. У меня может быть приступ с лихорадкой. Я чувствую, что он вот-вот начнется. Я не хочу, чтобы вы сообщали об этом отцу, не хочу! Я не хочу! Вы меня злите, хотя и знаете, что мне нельзя волноваться! Мне уже жарко. Я ненавижу, когда обо мне пишут и разговаривают, так же, как терпеть не могу, чтобы на меня пялились!

— Ч-ш-ш, мой мальчик, — успокаивал его доктор. — Без вашего разрешения я ничего не напишу. Вы слишком близко все принимаете к сердцу. Так вам может опять стать хуже.

И он больше не говорил ни о каких письмах к мистеру Крэйвену, а сиделку потихоньку предупредил, чтобы она даже не вспоминала при пациенте о такой возможности.

— Мальчику значительно лучше, — сказал он. — Эта перемена в его здоровье даже какая-то сверхъестественная. По своей собственной воле он делает то, что никакой силой невозможно было заставить его сделать. Но он все еще очень легко выходит из равновесия, поэтому нельзя говорить ни о чем, что может рассердить его.

Мэри и Колин очень встревожились и принялись совещаться. С этого момента началась «игра в комедию».

— Знаешь что, мне, наверное, придется устроить приступ, — с сожалением сказал Колин. — Мне совсем этого не хочется, и я слишком хорошо себя чувствую, чтобы закатить сильный приступ. Не знаю даже, удастся ли мне. У меня больше не сжимается горло, мне совсем не хочется рыдать, и я думаю теперь только о хорошем, а не об ужасном, как раньше. Но если они опять начнут говорить о письме отцу, надо будет что-нибудь сделать.

Он решил поменьше есть, но, к сожалению, эту блестящую идею нелегко было осуществить, ведь он каждое утро просыпался с удивительным аппетитом, а на столе возле его дивана был накрыт завтрак — домашний хлеба и свежее масло, снежно-белые яйца, малиновый джем и взбитые сливки. Мэри всегда завтракала вместе с ним, и когда они оказывались за столом, а запах горячей ветчины доносился из-под серебряной крышки — они с отчаянием смотрели в глаза друг другу.

— Знаешь, Мэри, я думаю, сегодня еще можно съесть все это, — в конце концов, говорил Колин. — За то мы отошлем обратно на кухню что-нибудь из второго завтрака и побольше блюд из ужина.

Но, к сожалению, им как-то не удавалось ничего отправить обратно, а тщательно опустошенные тарелки вызывали многочисленные комментарии на кухне.

— Мне бы хотелось, — говорил также Колин, — мне бы хотелось, чтобы ветчину нарезали потолще, да и одной булочки на одного человека явно мало.

— Для такого человека, который собрался умирать, этого, собственно, достаточно, — ответила Мэри, когда впервые услышала эти слова, — но недостаточно для кого-то, кто собирается жить. Иногда бы я даже три таких порции съела, когда из окна так славно пахнет вереском.

В то утро, когда Дик после того, как они два часа веселились в саду, пошел за большой розовый куст и принес оттуда две жестянки, одна из которых была наполнена парным молоком с пенкой, а вторая — еще теплыми домашними булочками с изюмом, завернутыми в чистую салфетку в бело-голубую клетку, раздались радостные восклицания. Как это прекрасно со стороны миссис Соуэрби, что она о них подумала! Какая же она добрая, умная женщина! Какие вкусные булочки! А какое чудесное парное молоко!

— В ней есть волшебство, как и в Дике, — сказал Колин. — И это волшебство подсказывает ей всякие хорошие вещи. Она — волшебница. Скажи маме, Дик, что мы ей чрезвычайно благодарны.

Колин любил употреблять всякие взрослые выражения. Они ему до такой степени нравились, что он хотел выразиться еще лучше: — Скажи ей, что она проявила необычайную щедрость, и наша благодарность не знает границ.

А потом он, позабыв о великосветских манерах, дорвался до жестянок и начал поглощать булочки и жадно пить молоко огромными глотками, как обыкновенный голодный мальчишка, который вволю набегался на свежем воздухе, и после завтрака которого прошло больше двух часов.

Это положило начало целому ряду приятных событий. Прежде всего, они пришли к выводу, что миссис Соуэрби, которой надо каждый день накормить четырнадцать человек, не в состоянии подкармливать еще их двоих. Поэтому они попросили ее позволить присылать ей деньги на покупку еды.

Дик сделал очень полезное открытие — а именно то, что в лесу напротив парка, там, где Мэри впервые увидела, как он играл зверям на дудочке, была небольшая, но глубокая яма, из которой с помощью камней можно сделать великолепную печку и печь там картошку и яйца. Печеные яйца были неизвестным им и очень вкусным блюдом, а печеная картошка с солью и свежим маслом была блюдом, достойным лесного короля — кроме того, очень сытным блюдом. Дети могли накупить картошки и яиц, сколько угодно, и от души наесться, не чувствуя угрызений совести из-за того, что отнимают еду у семьи из четырнадцати человек.

Каждым погожим утром собрание «волшебников» усаживалось в круг под сливой, балдахин которой становился гуще с каждым днем, потому что листья быстро разрастались после того, как осыпался цвет. После этой церемонии Колин всегда тренировался в ходьбе, и потом в течение дня тренировался еще несколько раз. С каждым днем он становился сильнее и мог совершать все более дальние прогулки. И с каждым днем его вера в магию становилась все сильнее. Он пробовал делать разные упражнения, одно за другим, а Дик учил его все новым и новым.

— Вчера, — сказал он однажды утром после дня отсутствия в таинственном саду, — матушка послала меня в Твейт, и возле гостиницы я увидел Боба Хейуорда. Это — самый сильный парень в округе. Он всегда побеждает, когда парни борются на руках — рестлинг это называется, и прыгает выше всех, и молот забрасывает дальше всех. Он даже в Шотландию ездит на соревнования. Он знал меня, когда я был еще совсем маленьким, и, хотя он и чемпион, но совсем простой человек, вот я и расспросил его кое о чем. Его все называют атлетом, вот я сразу и подумал о вас, мастер Колин, и говорю ему: «А что ты делаешь, Боб, чтобы у тебя были такие сильные мускулы? Может, какие-то особенные упражнения?» А он мне и говорит: «Да, конечно же, парень. Здесь, в Твейт, как-то раз выступал один силач, и он меня научил, как вырабатывать силу в руках, ногах и в каждом мускуле». А я ему и говорю: «А может деликатный паренек такими упражнениями укрепить мускулы?» А он засмеялся и говорит: «Это ты-то — деликатный паренек?» А я ему говорю: «Нет, это не я. Но я знаю одного молодого господина, который начинает выздоравливать после долгой болезни, и хотел бы узнать твои способы, чтобы и его научить». Я не сказал ему, как ваша фамилия, да он и не спрашивал. Я же говорил, он совсем простой — он показал мне несколько упражнений, и я повторял их, пока не выучил.

Колин взволнованно слушал.

— И ты можешь мне их показать? — воскликнул он. — Ты мне их покажешь?

— Ага, уж будьте уверены, — ответил Дик, вставая с места. — Но он говорил, что сначала надо все делать медленно и следить, чтобы не надорваться. Надо время от времени отдыхать, и глубоко дышать, ну, и не перестараться.

— Я буду осторожным, — сказал Колин, — Ты только покажи! Дик, ты самый сильный мальчик-волшебник в мире!

Дик встал на траве и медленно, старательно продемонстрировал несколько простых гимнастических упражнений. Колин следил за ним широко распахнутыми глазами. Сидя, он мог повторять некоторые движения. Потом он встал на ноги и продолжал повторять упражнения. Мэри присоединилась к ним. Сажа, которая с любопытством следила за всем этим представлением, слетела с ветки и, не в состоянии повторять движения детей, неустанно прыгала вокруг них.

С тех пор упражнения, как и колдовство, стали частью их ежедневных занятий. Колин и Мэри становились все сильнее, и это было возможным только благодаря корзинке с едой, которую Дик каждый день приносил и ставил за кустом — а то бы они просто умерли от голода, такой у них был аппетит. Но печка в лесу и то, что добрая миссис Соуэрби о них не забывала, спасло их от голодной смерти. Миссис Мэдлок, сиделка и доктор опять не знали, что и подумать. Можно не прикоснуться к завтраку и отослать на кухню обед, если вы от всей души наелись печеных яиц и картошки, напились парного молока с овсяным печеньем, булочками, медом и взбитыми сливками.

— Они почти абсолютно ничего не едят, — говорила сиделка. — Они умрут от голода, если им не объяснить, что надо хоть немного есть. Но вы посмотрите, как они выглядят!

— Вот именно! — с негодованием воскликнула миссис Мэдлок. — Ох, придется и мне умереть от голода вместе с ними. Это же настоящая парочка маленьких чертенят. То на них одежда трещит — так они объедаются, то они носы воротят от самой вкусной еды, какую только может придумать повариха. Вчера они ни кусочка не попробовали от великолепных перепелок в хлебном соусе. И бедная женщина изобрела для них новый пудинг — а они отправили его обратно. Она чуть не плакала. Она боится, что ее во всем обвинят, если они доведут себя до могилы.

Приехал доктор Крэйвен и долго, внимательно осматривал Колина. У него было очень озабоченное лицо, когда сиделка разговаривала с ним и показывала завтрак, к которому почти не прикоснулись — она его специально припрятала. Но лицо доктора стало еще более озабоченным, когда он сел возле дивана Колина и осмотрел мальчика. Доктора вызывали по делам в Лондон, и он две недели не видел своего пациента. Дети набираются сил очень быстро. Восковая бледность на лице Колина сменилась теплыми, розовыми тонами; его прекрасные глаза ясно смотрели на мир, а под ними не было темных полукружий, и щеки налились румянцем. Тонкие, темные локоны, спадающие на лоб, стали шелковистыми и словно ожили. Губы были полными и розовыми. И в самом деле, трудно было поверить, что это — обреченный на смерть инвалид. Доктор взял мальчика за подбородок и внимательно приглядывался к нему.

— Мне очень печально слышать о том, что вы ничего не едите, — сказал он. — Так не годится. Так вы опять потеряете тот вес, который набрали — а вы набрали его непонятно как. Ведь еще недавно у вас был такой хороший аппетит!

— Я же говорил вам, что это — нездоровый аппетит, — ответил Колин.

Мэри, которая сидела рядом в кресле, вдруг издала очень странный звук, который так жестоко пыталась подавить, что начала икать.

— Что случилось? — спросил доктор, повернувшись к ней.

Мэри сделала серьезное лицо: — Это было что-то среднее между чиханием и кашлем, — ответила она с выражением оскорбленной гордости, — мне что-то попало в горло.

— Ничего не поделаешь, — объясняла она потом Колину, — я просто не могла удержаться от смеха. Я фыркнула, потому что вдруг вспомнила, как забавно ты выглядел с огромной картофелиной во рту или когда пытался съесть толстый ломоть хлеба с джемом и взбитыми сливками.

— Есть ли такая возможность, чтобы дети получали еду еще где-то, по секрету? — спросил доктор у миссис Мэдлок.

— Нет никакой такой возможности, разве что они что-нибудь из земли выкопали или сорвали с деревьев, — ответила миссис Мэдлок. — Весь день они сидят в саду, и ни с кем больше не встречаются. И если бы они захотели еще какой-нибудь еды, кроме той, которую им дают, конечно же, они бы ее получили — стоит им только попросить.

— Ну, хорошо, — сказал доктор, — если, несмотря на то, что они не едят, они выглядят так хорошо, то не надо об этом и беспокоиться. Ведь Колин теперь — совсем другой человек.

— Да и девочка — тоже, — добавила миссис Мэдлок. — Она очень похорошела, и больше не выглядит такой неприятной, и лицо у нее уже не такое кислое. Волосы выросли и укрепились, и цвет кожи такой здоровый. Раньше она была угрюмой и злой, а сейчас они с мастером Колином смеются над любой мелочью, как парочка сумасшедших. Может, из-за этого они так поправляются.

— Может быть, — согласился доктор. — Так что пусть они смеются!

Глава XXV. ЗАНАВЕСКА

Тем временем таинственный сад все расцветал и расцветал, и каждое утро появлялись новые чудеса. В гнезде малиновок уже появились яйца, и малиновка сидела на них, грея их своим маленьким телом в перышках и бережно закрывая крылышками. Сначала она была очень нервной, а ее приятель — ужасно подозрительным. Даже Дик в эти дни не подходил к этому заросшему уголку сада, он ждал, пока его таинственное влияние подействует на пару маленьких птичек и убедит их в том, что в саду им безопасно, и все понимают, что за чудо происходит в их гнезде, и никто не потревожит эту большую, нежную, могучую и прекрасную тайну. Не было в этом саду никого, кто бы не знал, что если кто-то вытащит яйцо из гнезда или разобьет, то наступит конец света. Не было никого, кто не чувствовал этого и не поступал в согласии с этим знанием, потому что иначе исчезло бы счастье даже в эту чудесную, золотую весеннюю пору. Но все знали об этом, и пара малиновок почувствовала настроение детей.

Сначала дружок малиновки приглядывался к Мэри и Колину с явным испугом. По какой-то загадочной причине он знал, что не надо опасаться Дика. С первой минуты, как только он взглянул своими влажными черными глазками на Дика, то понял, что это — не кто-то чужой, а тоже вроде как малиновка, только без клюва и перьев. Потому что Дик умел говорить на языке малиновок (а это — особый язык, и его не перепутаешь ни с каким другим). Говорить на языке малиновок с малиновкой — это все равно как говорить по-французски с французом. Дик всегда обращался к малиновкам на их языке, поэтому дружок малиновки ничуть не удивлялся тому, что он на какой-то тарабарщине разговаривает с людьми. Конечно, думал дружок малиновки, Дику приходится говорить на тарабарском языке, ведь эти люди такие глупые, что не понимают языка пернатых. Двигался мальчик тоже по-птичьи. Его движения никогда и никого не пугали, потому что были плавными, и никогда не казались опасными. Любая малиновка могла понять Дика, так что его присутствие не мешало птицам.

Но двух других детей все же надо было опасаться. Во-первых, другой мальчик не вошел в сад на своих ногах. Его ввезли на какой-то странной штуке с колесами, и он был укрыт шкурами диких животных. Уже одно это было весьма подозрительным. Потом, когда он начал вставать, то делал это как-то странно, и другие, кажется, должны были помогать ему. При виде их дружок малиновки привык прятаться в кусты и оттуда испуганно наблюдал, склоняя головку то в одну, то в другую сторону. Он думал, что эти замедленные движения были подготовкой к прыжку, как это бывает у кошек. Когда кошки готовятся к прыжку, то они очень медленно ползут по земле. Приятель малиновки много разговаривал об этом со своей подругой, но потом решил больше не говорить с ней об этом, ведь их страх был таким большим, что мог повредить будущим птенцам.

Так что малиновки почувствовали огромное облегчение, когда мальчик сам начал ходить. Но еще долго — во всяком случае, дружку малиновки казалось, что долго — Колин был источником некоторых опасений. Он все делал не так, как другие люди. Казалось, ему очень нравится ходить, но у него была привычка садиться или ложиться, а потом внезапно вставать и опять ходить.

Однажды дружок малиновки вспомнил, что когда его самого родители учили летать, он поступал так же. Он пролетал несколько ярдов, а потом вынужден был отдыхать. Так что птица поняла, что мальчик тоже учится летать — или, скорее, ходить. Он рассказал об этом своей подруге, а когда сказал, что когда вылупятся птенцы, то они так же будут вести себя, она совершенно успокоилась, и даже очень заинтересовалась тем, что делает Колин, и с тех пор с огромным удовольствием приглядывалась из гнезда к мальчику. Правда, она была уверена, что уж ее-то птенцы будут намного умнее, и будут учиться быстрее. Но потом она снисходительно подумала, что люди всегда все делают медленнее, чем птицы, а большинство из них производит такое впечатление, словно никогда не учились летать. Она никогда не встречала их в воздухе или на верхушках деревьев.

Через некоторое время этот мальчик начал двигаться, как все остальные люди, но все дети иногда делали какие-то странные вещи. Они становились под деревом и двигали руками, ногами и головами таким образом, что это нельзя было назвать ни хождением, ни бегом, ни сидением. Эти движения они проделывали каждый день, и приятель малиновки никак не мог объяснить ей, что же они делают или пытаются сделать. Он только был совершенно уверен, что их птенцы никогда не будут таким образом размахивать крылышками; но поскольку тот мальчик, который так замечательно умел разговаривать на языке малиновок, делал так же, как и другие дети, они могли быть уверены, что в поведении детей нет для них ничего опасного. Конечно, ни малиновка, ни ее приятель никогда и ничего не слышали о чемпионе-силаче Бобе Хейуорде и о его упражнениях для укрепления мускулов. Малиновки — совсем не такие, как люди; их мускулы с самого начала сильные, безо всяких специальных упражнений. Если вам приходится много летать в поисках еды, то мускулы никогда не ослабеют.

Когда мальчик начал бегать, ходить, копать, полоть, как и другие дети, в уголке сада, где было гнездо, воцарились спокойствие и удовольствие. Опасения за будущих птенцов отошли в прошлое. Знание о том, что будущим птенцам ничто не угрожает, в сочетании с возможностью наблюдать за такими интересными событиями сделало высиживание птенцов очень занимательным занятием. В дождливые дни, когда детей не было в саду, птичья мама даже ощущала некоторую скуку.

Но нельзя сказать, что Мэри и Колин скучали в дождливые дни. Однажды утром, когда дождь лил, как из ведра, и Колин уже начал беспокоиться и нервничать, что ему придется сидеть на диване, потому что было небезопасно встать и ходить, Мэри осенило вдохновение.

— Сейчас, когда я стал здоровым мальчиком, — сказал Колин, — мои ноги, руки и тело настолько полны волшебства, что я не могу усидеть на месте. Мне все время хочется двигаться. Ты знаешь, Мэри, что когда я рано утром просыпаюсь, а птицы за окном так весело щебечут, и кажется, что от радости все поет — даже деревья и растения, хотя мы их не слышим — то я чувствую, что должен выпрыгнуть из кровати и тоже кричать от счастья. Если бы я так сделал, представляешь, что бы тогда было?

Мэри безудержно расхохоталась: — Сюда сразу бы прибежали сиделка и миссис Мэдлок, и они были бы уверены, что ты сошел с ума, и послали бы за доктором!

Колин тоже расхохотался. Он представил себе, как бы все они выглядели — как бы ужасались, что он выскочил из кровати и сам стоит на собственных ногах.

— Я хотел бы, чтобы мой отец вернулся домой, — сказал он. — Я хочу все сам ему рассказать. Я все время думаю об этом, но дольше нам уже трудно так выдерживать. Я не могу все время лежать и капризничать, и, кроме того, я слишком уж изменился. Так жаль, что сегодня идет дождь!

И вот в этот момент Мэри пришла гениальная идея: — Колин, — сказала она загадочно, — а ты знаешь, сколько в этом доме комнат?

— Думаю, примерно тысяча, — ответил он.

— Есть около ста комнат, куда никто никогда не входит, — сказала Мэри. — Однажды дождливым днем я пошла и заглянула в несколько комнат. Никто об этом не знает, хотя я почти наткнулась на миссис Мэдлок. Я заблудилась, когда возвращалась в свою комнату, и задержалась в конце твоего коридора. Тогда я во второй раз услышала твой плач.

Колин подпрыгнул на диване: — Сто комнат, в которые никто не входит! — воскликнул он. — Это звучит, как второй таинственный сад. А если бы мы пошли посмотреть на них? Ты повезла бы меня в моем кресле, и никто ничего не узнал бы.

— Именно так я и подумала, — сказала Мэри. — Только бы никто не осмелился пойти за нами. Там есть длинные галереи, где ты мог бы побегать. Мы могли бы позаниматься гимнастикой. А еще там есть маленькая индийская комната, где находится витрина, полная слонов из слоновой кости. Там есть разнообразные комнаты.

— Позвони в колокольчик, пожалуйста, — попросил Колин.

Когда вошла сиделка, Колин отдал ей распоряжения: — Прошу привезти мое кресло, — сказал он. — Мисс Мэри и я хотим посетить нежилую часть дома. Джон отвезет меня до картинной галереи, потому что там есть ступеньки. Потом он должен уйти, оставить нас одних, и вернуться только тогда, когда я пошлю за ним.

С того утра дождливые дни перестали огорчать их. Когда лакей отвез кресло в картинную галерею и оставил их одних, как было приказано, Колин и Мэри радостно переглянулись. Как только Мэри убедилась, что Джон уже спустился в комнату для слуг, Колин мог встать со своего кресла.

— Сначала я несколько раз пробегу по галерее, — сказал он, — а потом я собираюсь попрыгать, а потом — будем делать упражнения Боба Хейуорда.

И они не только сделали все это, но еще и осмотрели картинную галерею. Среди других портретов они нашли портрет маленькой, некрасивой девочки, одетой в парчовое платье, которая держала на пальце попугая.

— Все эти люди, — сказал Колин, — должно быть, мои родственники. Они жили много лет тому назад. Эта девочка с попугаем, я думаю — одна из моих пра-пра-пра-пра-тетушек. Она очень похожа на тебя, Мэри, но не такую, как сейчас, а тогда, когда ты только сюда приехала. Сейчас ты намного полнее и гораздо лучше выглядишь.

— Ты — тоже, — подхватила Мэри, и оба они рассмеялись.

Они пошли в индийскую комнату и поиграли слонами из слоновой кости. Они нашли розовый парчовый будуар и дырку, которую мышка прогрызла в подушке, но мышата уже выросли, убежали, и гнездышко было пустым. Они осмотрели больше комнат и сделали еще больше открытий, чем Мэри во время своего первого путешествия. Они нашли новые коридоры и закоулки, и ступеньки, и другие старые картины, которые им очень понравились, и много старых, странных вещей, о которых они не знали, для чего это все предназначено. Это было очень интересное утро, а чувство, что они живут в этом доме вместе со столькими людьми, но одновременно как бы удалены от них на мили, было захватывающим.

— Я рад, что мы пришли сюда, — сказал Колин. — Я никогда не знал, что живу в таком большом, странном, старом доме. Мне здесь нравится. Мы будем так бродить в каждый дождливый день. И каждый раз мы будем находить новые странные уголки и вещи.

В это утро они почувствовали такой хороший аппетит, что когда вернулись в комнату Колина, то не смогли вернуть нетронутым второй завтрак.

Когда сиделка снесла поднос вниз, то поставила его на стол с таким грохотом, что миссис Лумис, повариха, увидела дочиста опустошенные тарелки и блюда.

— Вы только посмотрите! — воскликнула она. — В этом доме полно загадок, и эти дети — самая большая из загадок.

— Если так и дальше пойдет, — сказал отличающийся большой силой молодой лакей Джон, — то я вовсе не удивлюсь, если мастер Колин будет весить вдвое больше, чем месяц тому назад. Мне придется поскорее отказаться от места, пока я не надорвался.

В тот день Мэри заметила, что в комнате Колина что-то изменилось. Она заметила это уже накануне, но сначала подумала, что эта перемена была случайной. Сегодня ничего не сказала, а только уселась и упорно рассматривала портрет над камином. Она могла рассмотреть его, потому что занавеска была отодвинута в сторону. Вот в чем состояла эта перемена.

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, — проговорил Колин, когда она некоторое время рассматривала картину. — Я всегда чувствую, когда ты хочешь, чтобы я тебе что-то сказал. Ты хочешь знать, почему занавеска отодвинута. Я хочу, чтобы теперь так было всегда.

— Почему? — спросила Мэри.

— Потому что я больше не сержусь, когда вижу ее улыбку. Недавно я проснулся, когда ясно светила луна, и почувствовал, что волшебство наполняет всю комнату и делает все таким прекрасным, что я не смог спокойно лежать. Я встал и выглянул в окно. В комнате было светло, а одно пятно лунного света было на этой занавеске, и поэтому я подошел и потянул за шнурок. Тогда мама посмотрела прямо на меня, словно улыбалась от радости, что видит меня на ногах. Мне нравилось смотреть на нее. И сейчас мне хочется все время видеть ее улыбающейся. Мне кажется, что при жизни она была полна волшебства.

— Ты сейчас так похож на нее, — сказала Мэри, — что я иногда думаю, что ты, наверное, ее дух, превращенный в мальчика.

Казалось, эта мысль захватила Колина. Он глубоко задумался, а потом медленно ответил: — Если бы я был ее духом — мой отец любил бы меня.

— Ты хочешь, чтобы он любил тебя? — спросила Мэри.

— Раньше я ненавидел маму, потому что отец из-за нее не любил меня. Если бы он полюбил меня, может, я рассказал ему о волшебстве. Может быть, он перестал бы быть таким грустным.

Глава XXVI. «ЭТО — МАМА!»

Они упорно верили в магию. После утренних «обрядов» иногда Колин читал им лекции магии.

— Мне нравится читать лекции, — объяснил он, — потому что когда я вырасту и буду делать научные открытия, мне придется читать о них лекции, поэтому я уже сейчас практикуюсь. Пока что я могу читать очень короткие лекции, потому что я еще молодой, и, кроме того, Бену Уэзерстаффу опять может показаться, что он — в церкви, и он уснет.

— Самое хорошее в этих лекциях, — сказал Бен, — это то, что тот, кто их читает, встает и говорит, говорит, что ему на ум взбредет, а те, кто слушает, ничего не могут ему ответить. Я бы тоже хотел время от времени почитать лекции.

Но когда Колин читал лекции, стоя под сливой, старый Бен буквально пожирал его глазами. Он смотрел на мальчика испытующе, но с любовью. Он интересовался не сколько лекцией, сколько ногами мальчика, которые с каждым днем становились все стройнее и сильнее, его головой, так гордо поднятой, с когда-то острым подбородком и впалыми щеками, которые теперь округлились, и блестящими глазами, которые так напоминали Бену другие глаза. Иногда, когда Колин понимал по откровенному лицу Бена, что тот взволнован, ему было очень интересно, о чем старик думает, а однажды, когда Бен был особенно тронут, мальчик спросил его: — О чем вы думаете?

— Я думал о том, что за эту неделю вы поправились на три-четыре фунта. Я смотрел на ваши ноги и плечи. Надо было бы вас взвесить на весах.

— Это все магия и…булочки, молоко и другие вкусные вещи миссис Соуэрби, — ответил Колин. — Как видите, мой научный эксперимент удался.

В это утро Дик опоздал на лекцию. Когда он появился, разрумянившись от бега, его забавное лицо сияло радостью еще сильнее, чем обычно. А поскольку после дождя надо было все хорошенько прополоть, они сразу взялись за работу. У них всегда было много работы после таких теплых, обильных дождей. Влага и тепло были очень полезны цветам, но и сорняки тоже бурно шли в рост, выпуская новые побеги. Надо было эти сорняки вырывать, пока они не разрослись уж слишком. Колин занимался прополкой наравне с остальными, что не мешало ему одновременно провозглашать лекцию.

— Волшебство лучше действует, когда вы сами работаете, — сказал он этим утром. — Его можно ощутить в себе, в костях и мускулах. Я собираюсь читать книги о костях и мускулах, а еще я собираюсь написать книгу о магии. Я сейчас как раз ее обдумываю и занимаюсь новыми открытиями.

Через некоторое время после этих слов он отложил в сторону мотыжку и встал. Несколько минут он молчал, а все догадались, что он сочиняет новую лекцию, как он это часто делал. Когда он положил мотыжку и выпрямился, Мэри и Дику показалось, что его внезапно и сильно захватила какая-то мысль. Он выпрямился во весь свой рост и радостно распрямил плечи. Лицо Колина окрасилось румянцем, а его странные глаза расширились от радости. Видимо, он что-то понял.

— Мэри! Дик! — воскликнул он. — Вы только посмотрите на меня!

Они перестали полоть и взглянули на него.

— Вы помните первое утро, когда привезли меня сюда? — спросил он.

Дик внимательно смотрел на него. Как заклинатель зверей, он подмечал многое, хотя о многих вещах никогда не говорил. И сейчас он многое заметил в Колине.

— Ага, помним, а как же! — ответил он.

Мэри тоже внимательно смотрела на него, но ничего не сказала.

— Вот сейчас я вспомнил об этом, — сказал Колин. — Когда я посмотрел на свою руку с мотыгой, мне пришлось встать, чтобы убедиться, что это не сон. И все это — правда! Я выздоровел! Я здоров!

— Ага, вы выздоровели, — поддакнул Дик.

— Я здоров! Я здоров! — повторял Колин, и все его лицо было облито румянцем.

Он раньше предчувствовал это, он надеялся на это, и только в эту минуту что-то в нем стронулось, словно он вдруг, наконец, поверил, так сильно осознал это, что больше не мог удержать в себе радость.

— Я буду жить вечно! Вечно! Вечно! — крикнул он во весь голос. — Я сделаю тысячи, тысячи открытий — о людях, о зверях, обо всем, что живет и растет — как Дик, и никогда не перестану творить волшебство. Я выздоровел! Я здоров! Мне хочется кричать от счастья и благодарности!

Старый Бен, который работал поблизости у куста розы, взглянул на него: — Вам надо бы спеть псалом, — посоветовал он в своей сдержанной манере. Старик не был слишком высокого мнения о таких песнопениях и высказал свое предложение без особого почтения.

Но Колин обладал пытливым умом, и ничего не знал о набожных песнопениях.

— Что это такое — псалом? — спросил он.

— Дик споет его для вас, я ручаюсь, — ответил Бен.

Дик же ответил со своей мудрой улыбкой заклинателя животных: — Это такие песни, их поют в церкви. Я знаю их. Мама говорит, что их поют даже жаворонки, когда утром просыпаются.

— Если она говорит так, то это, должно быть, красивая песня, — сказал Колин. — Я никогда не был в церкви. Я всегда был слишком больным. Спой, Дик, я хочу услышать ее.

Дик согласился. Дик понимал, что происходит с Колином, лучше, чем сам он. Понимал инстинктивно, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Дик снял шапку и оглянулся вокруг, все еще улыбаясь.

— Вы тоже должны снять шапку, — сказал он Колину, — и вы, Бен, тоже, и вам надо встать — так положено.

Колин снял шапку, и солнце осветило и согрело его густые волосы, когда он сосредоточенно смотрел на Дика. Уэзерстафф тоже поднялся с колен и обнажил голову с немного озадаченным выражением старого лица, как бы не веря самому себе, что он это делает.

Дик стал среди деревьев и розовых кустов и запел красивым мальчишеским голосом:

Восхвалим Господа, от которого исходит вся благодать,

Восхвалим Его — все, живущие на земле,

Восхвалим Его — в райской вышине,

Восхвалим Отца, Сына, и Святого Духа.

Аминь.

Когда он закончил петь, Бен стоял, стиснув челюсти, и растроганным взглядом смотрел на Колина. Лицо Колина было задумчивым и восхищенным.

— Это очень хорошая песня, — сказал мальчик. — Она мне нравится. Наверное, она выражает то, что я имею в виду, когда говорю, что мне хочется кричать, что я благодарен волшебству. — Он умолк и озабоченно размышлял. — А, может быть, это — одно и то же, только по-разному называется? Спой еще раз, Дик. Давай попробуем и мы, Мэри. Это — моя песня. Как она начинается? «Восхвалим Его — все, живущие на земле»?

И они запели опять, Мэри и Колин выводили слова так музыкально, как только умели, а голос Дика звучал мягко и торжественно, и на втором куплете Бен Уэзерстафф энергично откашлялся, а на третьем запел с такой силой, что можно было испугаться — так дико это звучало — и когда прозвучало слово «Аминь», Мэри увидела, что с ним случилось то же, как и тогда, когда он убедился, что Колин — не калека: его подбородок задрожал, он смотрел, и моргал, а его морщинистое лицо было мокрым от слез.

— Раньше я как-то не видел толку в таких песнопениях, — прохрипел он, — но, наверное, к старости у меня в мозгах что-то переменилось. А вы, мастер Колин — так точно на пять фунтов поправились на этой неделе — точно говорю!

Колин же тем временем смотрел на что-то в саду, что привлекло его внимание, и на его лице появилось удивление.

— Кто это идет сюда? — быстро спросил он. — Кто это?

Калитка в увитой плющом стене медленно открылась, и в сад вошла женщина. Она вошла, когда они пели, и стояла, глядя на них. На фоне плюща, среди солнечных лучей, которые сквозь ветки падали на ее голубое платье, со своим милым, свежим лицом, озаренным улыбкой, среди зелени она выглядела, как на одной из цветных иллюстраций в книгах Колина. У нее были прекрасные, любящие глаза, которые, казалось, согревали теплом всех их, даже старого Бена и зверюшек, и каждый цветок. Хотя она вошла совершенно неожиданно, никому даже в голову не пришло, что она здесь — лишняя. Глаза Дика засияли.

— Это — моя мама — вот кто это! — воскликнул он и подбежал к ней по траве.

Колин тоже направился к ней, Мэри шла вместе с ним. Они оба почувствовали, что их сердца забились быстрей.

— Это — мама! — снова сказал Дик, когда они встретились на полпути. — Я знал, что вы хотите ее увидеть, и рассказал, где спрятана калитка.

Колин протянул руку жестом, исполненным королевского величия, но его глаза внимательно всматривались в ее лицо.

— Даже когда я был болен, я хотел увидеть вас, — сказал он, — вас, Дика, и таинственный сад. А раньше я никого и ничего не хотел видеть.

При виде лица мальчика, обращенного к ней, она внезапно вспыхнула, уголки ее губ задрожали, а глаза, казалось, заслонил туман.

— Дорогое мое дитя! — дрожащим голосом воскликнула она. — Мальчик мой дорогой! — Она не сказала «мастер Колин», а просто «мальчик мой». Она точно так же сказала бы своему Дику, если что-то в его лице поразило бы ее. Колина это обрадовало.

— Вы удивляетесь, что я так быстро выздоровел? — спросил он.

Она положила руки ему на плечи, а улыбка прогнала туман с ее глаз.

— Конечно же, удивляюсь! — ответила она. — Но вы так похожи на свою матушку, что у меня сердце чуть не выскочило.

— Как вы думаете, — слегка запинаясь, несмело спросил Колин, — мой отец полюбит меня?

— Конечно, дорогой мой мальчик, — ответила она, нежно обнимая его за плечи. — Он должен вернуться домой.

— Сьюзен Соуэрби, — обратился к ней старый Бен, подойдя поближе, — Гляньте-ка на ноги этого мальчика — ну как вам они? Два месяца тому назад они были, как две палочки в чулках, я сам слышал, как люди говорили, что они кривые и хромые. А теперь гляньте-ка!

Сьюзен Соуэрби радостно расхохоталась.

— Еще немного, и у него будут прекрасные, сильные ноги, — сказала она. — Пусть он побольше бегает, работает в саду, есть побольше и пьет много сладкого парного молока, и вы не найдете во всем Йоркшире другой такой пары ног, спасибо тебе, Господи, за это!

Она положила руки на плечи Мэри и с материнской заботой смотрела на ее маленькое личико.

— Да и вы — тоже! — сказала она. — Вы подросли, совсем, как наша Элизабет! Готова поспорить, вы будете такой же красавицей, как ваша мама. Марта слышала от миссис Мэдлок, что она была красивой женщиной. Вы тоже расцветете, как роза, когда подрастете, да благословит вас Господь.

Она не упомянула о том, что уже тогда, когда Марта пришла домой в свой выходной день и описывала некрасивую девочку с желтой кожей, она сказала, что не верит в рассказы миссис Мэдлок. — «Не может такого быть, чтобы у такой красавицы была некрасивая дочка» — упорно твердила она.

У Мэри не было времени обращать внимание на свою внешность. Она знала лишь, что теперь «выглядит иначе», и волосы у нее теперь гуще и длиннее, и растут очень быстро. Но она помнила, как ей было когда-то приятно смотреть на Мэм Сахиб, и рада была услышать, что когда-нибудь и она станет на нее похожей.

Сьюзен Соуэрби обошла с ними весь таинственный сад. Они рассказали ей всю его историю, показывали ей каждый куст, каждое спасенное дерево. Колин шел рядом с ней с одной стороны, Мэри — с другой. Оба не переставали заглядывать в ее милое лицо, не отдавая себе отчета в том, что чувствовали в ее присутствии — а было это ощущение спокойствия и уверенности. Казалось, она понимала их, как Дик понимал своих зверюшек. Она останавливалась возле цветов и разговаривала с ними, как с детьми. Сажа ковыляла за ней, несколько раз что-то каркала, обращаясь к ней, и, наконец, уселась на плечо, как Дику.

Когда они рассказали ей о малиновках и о том, как их птенцы впервые учились летать, она засмеялась мягким, материнским смехом.

— Думаю, что научить птицу летать — это то же самое, что научить ребенка ходить, но я бы очень переживала, если бы у моих детей вместо ног были крылья, — сказала она.

Потому что она была такой милой, простой женщиной, они рассказали ей о магии.

— Вы верите в магию? — спросил Колин после того, как рассказал о факирах. — Надеюсь, верите.

— Конечно, верю, — ответила она. — Хотя я это иначе называю. Я думаю, это по-разному называют во Франции и в Германии. Это та самая сила, которая заставляет семена прорастать и цвести, а солнце светить, та сила, что сделала из вас такого хорошего мальчика — это добрая сила. Она разбудила в вас волю к жизни, а воля делает настоящие чудеса. Никогда не переставайте верить в добрые чудеса и помните, что мир полон волшебства. Это об этом вы пели, когда я вошла в сад.

— Я чувствую себя таким счастливым, — сказал Колин, глядя на нее своими странными глазами. — Вдруг я понял, как я изменился — какие у меня сильные руки и ноги, я могу копать и стоять, и даже прыгать, и мне хочется кричать об этом каждому, кто только захочет меня выслушать.

— Вас слушал великий волшебник, когда вы пели. Он все выслушал, но самой важной для него была ваша радость. Да, мальчик мой, — и она погладила его по плечу.

В приготовленной ею корзине в этот день было еды на целое пиршество, и когда настало время подкрепиться, Дик принес корзинку из потайного местечка, мама села вместе с ними под деревом и смотрела, как они поедают всякие вкусности, смеясь и подтрунивая над своим аппетитом. Миссис Соуэрби была в великолепном настроении и смешила их. Она рассказывала им разные веселые истории протяжным йоркширским говором и учила новым выражениям. Она хохотала до изнеможения, когда ей рассказывали, как трудно теперь Колину притворяться капризным инвалидом.

— Видите ли, когда мы вместе, то не можем не смеяться, — объяснял Колин. — А это вовсе не похоже на поведение больного. Мы пробуем приглушить смех, но нас так и разбирает — и тогда это еще хуже.

— Мне часто приходит в голову одна мысль, — сказала Мэри, — и как только я об этом подумаю, то не могу удержаться от смеха. Я думаю о том, что лицо Колина скоро станет круглым, как полная луна. Пока еще это не так, но с каждым днем он становится все полнее. И представьте себе, что однажды утром он будет выглядеть так — что мы тогда будем делать?

— Вижу, что вам и на самом деле приходится играть комедию, — сказала Сьюзен Соуэрби. — Но скоро вам уже не придется притворяться. Мистер Крэйвен скоро вернется домой.

— Вы так думаете? — спросил Колин. — Почему?

Сьюзен Соуэрби мягко улыбнулась: — Я думаю, у вас сердце разорвалось бы, если бы он узнал обо всем раньше, чем вы сами сказали бы ему, — объяснила она. — Наверное, не одну бессонную ночь вы представляли себе встречу с ним.

— Я бы не вынес, если бы кто-то другой рассказал ему, — сказал Колин. — Я каждый день думаю о том, как рассказать ему все, и мне кажется, надо просто вбежать в его комнату.

— Это было бы хорошо, — сказала Сьюзен Соуэрби. — Хотела бы я увидеть, какое у него тогда будет лицо. Он обязательно должен вернуться домой.

Потом они поговорили еще об одной вещи — поездке Мэри и Колина в домик на вересковой пустоши. Они все запланировали. Они поедут через вересковую пустошь и пообедают на свежем воздухе, среди вереска. Они познакомятся со всеми сестренками и братишками Дика, посмотрят его огород, и не вернутся домой, пока не устанут.

Сьюзен Соуэрби, наконец, встала, чтобы отправиться домой. Она хотела еще заглянуть к миссис Мэдлок. Пора было отвезти Колина в дом. Но перед тем, как сесть в кресло, он подошел близко к Сьюзен, с любовью взглянул на нее и вдруг схватился за складки ее голубого платья.

— Вы именно такая, как я мечтал, — сказал он. — Я хотел бы, чтобы вы были моей мамой — моей и Дика!

Сьюзен Соуэрби наклонилась к нему, обняла и прижала к себе, словно он был братом Дика. Слезы затуманили ее глаза.

— Мой дорогой мальчик! — сказала она. — Твоя мама здесь, в этом саду — я верю в это. Она не может быть далеко от тебя. Твой отец должен вернуться к тебе!

Глава XXVII. В САДУ

С начала времен у каждого века были свои изобретения. В последнем столетии совершили много удивительных открытий, больше, чем в предыдущих веках. Сначала люди не хотят поверить, что можно совершить что-то новое и странное, потом они начинают надеяться, что это можно сделать, потом видят, что можно, а когда открытие совершено, весь мир удивляется, почему это не сделали сотни лет назад. Одно из последних открытий — это то, что мысль может быть сильной, как электрические батареи, полезной, как солнечный свет или наоборот убийственной, как яд. Позволять, чтобы вами овладели грустные или плохие мысли — это так же опасно, как заразиться скарлатиной. Если же позволить такой мысли остаться, она может не покинуть вас всю жизнь.

Пока ум Мэри был заполнен неприятными мыслями, плохим отношением к людям, ей было все равно, как к ней будут относиться окружающие, она была равнодушна ко всему, что ее окружало, и была желтолицым, больным, скучным и капризным ребенком. Но обстоятельства были очень добры к ней, хотя она этого и не осознавала. Они начали действовать ей на пользу. Когда ее ум начали занимать мысли о малиновках и домиках на вересковой пустоши, полных детей, о старых странных садовниках со сморщенными лицами, о простых йоркширских девушках-горничных, о весне и таинственном саде, оживающем изо дня в день, а также о мальчике с вересковой пустоши и его зверюшках, в ее голове не осталось места для неприятных мыслей, которые бы плохо действовали на ее печень и пищеварение, вызывали усталость и желтый цвет кожи.

Пока Колин запирался в своей комнате и думал только о своих страхах, болезнях и ненависти к тем, кто смотрел на него, пока целыми часами думал о горбах и ранней смерти, он был истеричным полусумасшедшим маленьким ипохондриком, который ничего не знал о солнечном свете и весне и который не знал, что может быть здоровым и ходить собственными ногами, если попробует сделать это. Но когда новые, прекрасные мысли начали брать верх над старыми, отвратительными, жизнь начала возвращаться к нему, его кровь быстрее потекла по жилам, а сила влилась в него могучей волной. Его научный эксперимент был очень практичным и простым, и в нем вообще не было ничего сверхъестественного. Еще более удивительные вещи могут произойти с тем, кто вовремя заметит, что его умом овладевают плохие мысли, и сумеет их победить и заменить добрыми, которые дадут ему храбрость и силу. Две вещи не могут одновременно находиться в одном и том же месте.

«Там, где ты розу, мой мальчик, посадишь,

Не вырастет чертополох».

В то время, как таинственный сад возвращался к жизни, и вместе с ним возвращались к жизни мальчик и девочка, один человек путешествовал по миру далеко-далеко, среди прекрасных фиордов Норвегии, долин и гор Швейцарии, и это был человек, который десять лет поддавался темным и тоскливым мыслям. Он не сопротивлялся им и не пытался заменить угрюмые мысли другими, светлыми. Он путешествовал по берегам голубых озер — но плохие мысли шли за ним, он отдыхал на горных склонах, среди темно-синих цветов горечавки, дышал ароматным горным воздухом — но плохие мысли не покидали его. Ужасная грусть охватила его в минуты самого большого счастья, мрак захватил его душу, и он не хотел допустить туда ни луча света. Он забыл и забросил свой дом и обязанности. Когда он путешествовал, казалось, темнота окружала его и отравляла атмосферу вокруг него тоской, действуя и на других людей. Большинство чужих людей считали его полусумасшедшим или человеком, на совести которого есть тайное преступление. Это был высокий человек с продолговатым лицом и сутулой спиной, а в гостиничных книгах он всегда записывался, как Арчибальд Крэйвен из поместья Миссельтвейт, Йоркшир, Англия.

Он путешествовал по всему свету до того дня, когда увидел мисс Мэри в своем кабинете и сказал ей, что она может иметь свой «кусочек земли». Он посетил самые прекрасные места Европы, но нигде не задерживался дольше, чем на несколько дней. Он выбирал самые тихие и отдаленные места. Он карабкался на вершины гор, скрытые в облаках, и смотрел на другие вершины, когда вставало солнце и озаряло землю таким светом, что казалось, будто весь мир только что родился.

Но этот свет словно никогда не касался его, пока он вдруг не осознал, что впервые за десять лет с ним случилось что-то странное. Он был в прекрасной долине австрийского Тироля, среди таких прекрасных мест, которые были способны утешить даже самого несчастного человека. Он шел долго, но не находил успокоения. Наконец он почувствовал усталость и, чтобы отдохнуть, прилег отдохнуть на ковер изо мха на берегу ручья. Это был прозрачный, маленький ручеек, который радостно бежал по своему узкому ложу среди буйной густой зелени. Иногда плеск его воды звучал, как тихий смех, ударяясь о камни. Он видел, как птицы наклоняли головки, и пили из ручья, а потом раскрывали крылья и улетали. Ручеек был словно живой, и его тихий шум делал тишину еще более глубокой. Долина была полна покоя.

Глядя на чистую воду, Арчибальд Крэйвен постепенно почувствовал, как постепенно его мысли и тело начали наполняться спокойствием и тишиной долины. Он был как во сне, но не спал. Он сидел и смотрел на пронизанную солнцем воду, а его глаза начали замечать цветы, растущие на берегу ручья. В одном месте расцвело целое поле незабудок так близко от воды, что их листья купались в ручье, и вдруг он вспомнил, как любил смотреть на них. Он с нежностью думал о том, какое это чудо — тысячи раскрывающихся цветов. Сначала он не понял, что эта простая мысль постепенно заполнила его мозг — пока от него не ушли все грустные мысли. Это было так, словно свежая, лучезарная весна начала просыпаться над сонными водами болот, и она поднималась, поднималась, пока не превратила темные воды в кристально чистую воду. Но, конечно, он этого не осознавал. Он знал только, что долину охватывала все более глубокая тишина, а он сидел и смотрел на яркую, нежную голубизну цветов. Он не знал, как долго он просидел здесь, и что с ним случилось, но, наконец, вздрогнул, словно просыпаясь, медленно поднялся и стоял на пушистом ковре изо мха, глубоко дыша и не зная, что с ним происходит. Казалось, что-то в нем потихоньку созрело и покинуло его.

— Что это? — почти прошептал он и провел рукой по лбу. — Я чувствую себя так, словно возвращаюсь к жизни!

Мне недостаточно известно о чудесах неведомых вещей, чтобы можно было объяснить, как это случилось с ним. И пока никто не смог бы объяснить это. Он сам этого не понимал, но он вспомнил этот странный час через несколько месяцев, когда снова оказался в Миссельтвейт и пришел к выводу, что в этот же день Колин, впервые оказавшись в таинственном саду, воскликнул: «Я буду жить вечно! Вечно! Вечно!»

Этот странный покой оставался с ним весь вечер, и он уснул сном, который вернул ему силы. Но, к сожалению, это продолжалось недолго. Он не знал, как сохранить этот покой. Уже на следующую ночь он широко распахнул дверь перед своими темными мыслями, и они накрыли его волной, и снова захватили его. Он уехал из долины и опять принялся путешествовать. Но — странная вещь — были минуты, а иногда и целые часы, когда, неизвестно почему, эта гнетущая его тяжесть словно отступала, и он снова ощущал себя живым человеком. Медленно, медленно, сам не зная, как, он возвращался к жизни вместе с таинственным садом.

Когда золотое лето сменилось яркой, золотистой осенью, он поехал к озеру Комо. Здесь было прекрасно, как во сне. Он целые дни проводил над кристальной голубизной озера или бродил среди изумрудной зелени холмов до изнеможения. Но в это время он стал лучше спать, и его перестали мучить страшные сны.

— «Возможно, — думал он, — я просто начинаю выздоравливать».

К нему начали возвращаться силы, потому что благодаря этим мирным часам, когда его мысли менялись, его душа постепенно тоже становилась сильнее. Он начал думать о Миссельтвейт и о том, не пора ли вернуться домой. Время от времени он думал о сыне и спрашивал сам себя, что бы почувствовал сейчас, если бы оказался перед кроватью с четырьмя резными колоннами и увидел маленькое личико с резкими чертами, словно вырезанное из слоновой кости, и темные ресницы, осеняющие странные, плотно закрытые во сне глаза сына. Он вздрогнул.

Одним прекрасным днем он на прогулке зашел так далеко, что, когда возвращался, полная луна была уже высоко в небе, и все вокруг было полно пурпурных теней и серебристого сияния. Тишина озера, берегов и леса была так чудесна, что он не пошел в виллу, где жил. Он пошел на маленькую террасу над водой, сел на лавочку, и вдыхал райские запахи этой ночи. Он почувствовал, что его охватило странное спокойствие, тишина становилась все глубже, глубже, и он уснул.

Он не знал, когда уснул, и ему начал сниться сон; это сон был настолько реальным, словно все происходило наяву. Позже он припомнил, что ему казалось, будто он не спит. Он сидел, вдыхал запах осенних роз и слушал, как вода плещется у его ног. Вдруг он услышал, что его зовет милый, ясный и счастливый голос, далекий голос. Голос казался очень далеким, но он слышал его так ясно, словно слова раздавались рядом с ним.

— Арчи! Арчи! Арчи! — говорил голос, а потом опять, еще нежней и отчетливей, чем раньше: — Арчи! Арчи!

Ему показалось во сне, будто он вскочил на ноги, и он даже не удивился. Голос был настолько реальным, что он должен был его услышать.

— Лилиан! Лилиан! — ответил он. — Лилиан! Где ты?

— В саду! — прозвучал ответ, словно звук золотой флейты. — В саду!

И сон прервался. Но он не проснулся. Он глубоко и сладко спал всю эту прекрасную ночь. Когда он проснулся, было уже солнечное утро, а над ним стоял слуга. Этот итальянец, как и все слуги, работающие в вилле, привык, не удивляясь, воспринимать любой каприз чужестранцев. Никто не знал, когда он уйдет или вернется, где ляжет спать, захочет целую ночь бродить по парку или целую ночь пролежит в лодке на озере. Слуга держал поднос с письмами и спокойно ждал, пока мистер Крэйвен возьмет их. Когда он ушел, мистер Крэйвен сидел несколько минут, держа их в руке и глядя на озеро. Он по-прежнему ощущал покой и что-то еще — чувство, словно жестокого несчастья, которое случилось с ним, не существовало, и что-то изменилось. Он вспомнил свой сон, такой правдоподобный.

— В саду! — сказал он, безмерно удивленный. — В саду! Но ведь калитка заперта, а ключ глубоко закопан.

Когда спустя несколько минут он взглянул на письма, которые держал в руке, то увидел, что на самом верху лежит письмо из Англии, из Йоркшира. Адрес был написан ровным женским почерком, но этот почерк был ему незнаком. Он открыл конверт, не думая о том, кто пишет, но первые же слова привлекли его внимание.

«Дорогой сэр.

Я — Сьюзен Соуэрби, которая когда-то осмелилась заговорить с Вами на вересковой пустоши. Я тогда разговаривала с Вами про мисс Мэри. Я опять осмелилась побеспокоить вас. Дорогой сэр, если бы я была на Вашем месте, я бы вернулась домой. Я думаю, Вы будете счастливы, если вернетесь и — простите меня, сэр — я думаю, что если бы ваша жена была жива, она бы тоже просила, чтобы Вы вернулись. Ваша покорная служанка,

Сьюзен Соуэрби».

Мистер Крэйвен дважды прочел письмо, прежде чем положил его обратно в конверт. Он продолжал думать о своем сне.

— Я возвращаюсь в Миссельтвейт, — сказал он. — Да, надо немедленно ехать.

И он пошел через сад в виллу и отдал Питчеру приказание готовиться к отъезду в Англию.

Через несколько дней он опять был в Йоркшире, а во время своего долгого путешествия думал о своем сыне, как никогда за прошедшие десять лет не думал о нем. Все эти десять лет ему хотелось забыть о сыне. Сейчас, хотя он и не собирался думать о нем, воспоминания о сыне постоянно приходили ему на ум. Он вспоминал те черные дни, когда он почти сходил с ума, потому что ребенок выжил, а мать умерла. Он тогда вообще не хотел видеть его, а когда, наконец, пошел посмотреть на него, то увидел некрасивого, несчастного младенца, такого слабого, что все были уверены, что жить ему осталось всего несколько дней. Однако к удивлению тех, кто о нем заботился, дни проходили за днями, а ребенок был жив, но все думали, что он вырастет калекой.

Он не считал себя плохим отцом, у него просто вообще не было никаких отцовских чувств. Он привозил к ребенку докторов, сиделок, обеспечивал ему всяческие удобства, но вздрагивал от одной мысли о мальчике, и похоронил себя в своем отчаянии. Когда после года отсутствия он вернулся в Миссельтвейт и маленькое, несчастное создание безразлично подняло к нему усталое и безразличное личико с огромными серыми глазами в обрамлении черных ресниц, так страшно похожими на счастливые глаза, которые он обожал, но настолько иными, он не смог вынести их взгляда, и отвернулся от сына, бледный, как смерть. Потом он видел мальчика редко, разве что спящим, и все, что он знал о сыне — это то, что тот — неизлечимо больной инвалид, с плохим, истеричным, нездоровым характером. Вредным для его здоровья приступам злости можно было противостоять, только уступая ему абсолютно во всем.

Эти воспоминания не радовали мистера Крэйвена, но, когда поезд вез его через тоннели и золотые долины, человек, «возвращающийся к жизни», начал думать о них по-новому, и думал долго и глубоко.

— «Возможно, все эти десять лет я ошибался, — говорил он сам себе. — Десять лет — это так долго… Может быть, уже слишком поздно, и ничего не исправить. О чем я думал все это время!»

Конечно, это была плохая, черная магия — начинать что-то со слов «слишком поздно». Даже Колин мог бы сказать ему об этом. Но мистер Крэйвен ничего не знал о магии — ни о черной, ни о белой. Ему предстояло этому еще научиться. Он думал о том, почему Сьюзен Соуэрби осмелилась написать ему письмо — не потому ли, что, сама имея детей, она поняла, что мальчику стало намного хуже, может быть, он очень болен. Если бы мистер Крэйвен не был во власти этого странного чувства покоя, которое охватило его, он был бы еще несчастнее, чем всегда. Но покой принес с собой отвагу и надежду. Он поймал себя на том, что вместо того, чтобы поддаваться плохим мыслям, пытается верить, что все будет хорошо.

— «Возможно ли, чтобы Сьюзен Соуэрби поняла, что я могу хорошо повлиять на сына и контролировать его? — думал он. — Поеду и увижусь с ней по пути в Миссельтвейт».

Но когда он по пути через вересковую пустошь приказал остановить карету перед маленьким домиком, семь или восемь детей, которые играли рядом с ним, сбились в кучку и, вежливо поклонившись, объяснили ему, что матушка рано утром отправилась на другой конец пустоши, чтобы помочь знакомой, у которой родился ребенок. — А наш Дик, — сообщили они, — ходит в поместье и там несколько дней в неделе работает в саду.

Мистер Крэйвен посмотрел на этих крепких детишек с круглыми, краснощекими лицами, которые широко улыбались, каждый по-своему, и осознал, какая это здоровая и приятная компания. Он дружески улыбнулся им, вытащил из кармана золотой соверен и подал его Элизабет, самой старшей.

— Если вы поделите это на восемь частей, то каждый из вас получит полкроны, — сказал он.

Обрадованная детвора принялась кланяться, улыбаться, толкаться локтями и весело подпрыгивать, и мистер Крэйвен уехал.

Езда по прекрасной вересковой пустоши утешительно действовала на него. Почему на этот раз он ощущал какое-то особенно сильное чувство возвращения домой, чувство, которое, казалось, он больше никогда не должен был испытать — чувство красоты земли и неба, и пурпурного простора вересковой пустоши, и учащенный ритм сердца от любви к огромному старому дому, в котором на протяжении шести веков жили его предки? Как он убегал отсюда в последний раз, содрогаясь от мысли о запертых комнатах и о мальчике, лежащем на кровати с четырьмя резными колоннами и парчовыми занавесками! Возможно ли было обнаружить хотя бы малейшие перемены к лучшему и суметь сохранить спокойствие при встрече? Каким же реальным был тот сон, каким прекрасным и ясным был голос, позвавший его обратно: «В саду! В саду!»

— Я попробую отыскать ключ, — сказал он. — Попробую открыть калитку. Я должен, хотя и не знаю, почему.

Когда он приехал в поместье, слуги, которые выстроились для почетной церемонии встречи, заметили, что он выглядит лучше, и что он не сразу отправился в свои апартаменты, в которых обычно сразу запирался с Питчером. Он пошел в библиотеку и послал за миссис Мэдлок. Она появилась немедленно, взволнованная, любопытная и неспокойная.

— Как поживает мастер Колин? — спросил он.

— Я бы сказала, что он… он переменился, если можно так выразиться, — ответила, запинаясь, миссис Мэдлок.

— Ему хуже? — допытывался хозяин.

Миссис Мэдлок совсем растерялась: — Ну, как бы это объяснить вам, сэр, ни доктор Крэйвен, ни сиделка, ни я не можем понять, что с ним.

— Почему же так?

— По правде говоря, сэр, может быть, мастеру Колину лучше, а может быть, и хуже. Его аппетит, сэр, — такое и представить себе невозможно, а уж его поведение…

— Вы хотите сказать, что он ведет себя еще более странно? — тревожно нахмурился хозяин.

— Вот именно, сэр. Он стал очень странным, если сравнить с тем, каким он был раньше. Раньше он ничего почти не ел, а потом вдруг как начал есть — это что-то из ряда вон выходящее! А потом опять прекратил есть и отправлял еду обратно на кухню, как и раньше. Может быть, сэр, вы не знали, что он никогда не хотел выходить на свежий воздух. Что происходило, когда мы уговаривали его выйти в парк! Как вспомню — дрожу, словно лист. Он доводил себя до такого состояния, что доктор Крэйвен сказал, что больше не будет его уговаривать, потому что не хочет брать на себя ответственность за приступы. Ну, а потом, сэр, безо всяких уговоров, после одного из самых тяжелых приступов, он потребовал, чтобы его каждый день вывозили в сад с мисс Мэри и Диком, сыном Сьюзен Соуэрби, который возил его кресло. Он подружился с ними — с мисс Мэри и Диком, и Дик привел к нему своих ручных зверей, и, хотите — верьте, хотите — не верьте, сэр, теперь он с утра до вечера — во дворе.

— А как он выглядит? — прозвучал следующий вопрос.

— Если бы он питался нормально, сэр, можно было бы подумать, что он поправился, но мы боимся, не опухает ли он. Иногда он так странно смеется, когда остается с мисс Мэри. Раньше он никогда не смеялся. Если вы позволите, доктор Крэйвен сам придет поговорить с вами. Он никогда в жизни не был так растерян.

— Где сейчас мастер Колин? — спросил мистер Крэйвен.

— В саду, сэр. Он теперь все время в саду, хотя ни одной живой душе не позволено приближаться и смотреть на него.

Мистер Крэйвен почти не слышал ее последних слов.

— В саду, — сказал он, когда отправил миссис Мэдлок обратно, и повторил: — В саду!

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы очнуться и, почувствовав, что опять вернулся к реальности, он повернулся и вышел из комнаты. Он шел той же дорогой, что и Мэри когда-то, через калитку в живой изгороди, среди кустов лавра и мимо фонтана. Из фонтана струилась вода, а вокруг было множество ярких осенних цветов. Мистер Крэйвен прошел газон и повернул в длинную аллею вдоль стены, заросшей плющом. Он медленно шел, глядя на дорожку, и чувствовал, словно какая-то сила тянет его к этому месту, где он так давно не был, и не знал, почему. По мере того, как он приближался к таинственному саду, его шаги становились все медленнее. Мистер Крэйвен знал, где находится калитка, хотя заросли плюща были такими густыми — но не мог точно вспомнить, где же он зарыт, этот ключ. Поэтому он приостановился, чтобы оглядеться, и тут же остановился совсем и начал прислушиваться, спрашивая сам себя, не снится ли ему все это.

Густой плющ свисал над закрытой калиткой, ключ был зарыт под кустами, ни одно живое существо не проходило сквозь эту калитку долгих десять лет — и все же в саду раздавались человеческие голоса и шум. Слышен был топот чьих-то ног, словно кто-то бегал между деревьями, слышны были какие-то очень странные приглушенные голоса — тихие вскрики и сдерживаемый радостный смех. Это звучало, как смех молодых существ, неудержимый смех детей, которые стараются, чтобы их не услышали, но в какой-то момент не смогли удержаться, чтобы не засмеяться громко. Что же это, о Господи, снится ему, что он сейчас слышит? Неужели он потерял рассудок и ему кажется, будто он слышит вещи, недоступные для человеческих ушей? А, может быть, именно об этом говорил ему тот тихий, ясный голос?

А потом наступил момент, когда больше невозможно было сдерживаться, и звуки зазвучали во всю силу. Топот ног становился все быстрей и громче и приближался к калитке, слышно было здоровое молодое дыхание и взрывы неудержимого смеха — калитка в стене распахнулась настежь, заросли плюща кто-то отвел вверх, и на полной скорости из калитки выбежал мальчик, который, не видя пришедшего, почти упал в его объятья.

Мистер Крэйвен вовремя распахнул руки, чтобы предотвратить его падение от неожиданного столкновения, а когда немного отстранил от себя, чтобы взглянуть, задохнулся от изумления.

Это был высокий и очень красивый мальчик. Он излучал энергию, а от быстрого бега его лицо разрумянилось. Мальчик отбросил со лба густые волосы и поднял на мистера Крэйвена странные серые глаза — полные смеха и веселья, обрамленные длинными черными ресницами. Вот почему у мистера Крэйвена перехватило дыхание.

— Кто это? Что? Кто? — бормотал он.

Колин иначе представлял все это, иначе планировал свою встречу с отцом. Он никогда не думал, что их встреча произойдет именно так. Но, может быть, так было и лучше — неожиданно столкнуться с ним, первым добежав до финиша. Колин выпрямился во весь рост. Мэри, которая бежала сразу за ним, тоже вылетела из калитки и подумала, что Колин даже стал еще выше, чем раньше.

— Отец, — сказал он, — Я — Колин. Ты, наверное, не веришь, что это — я. Я сам с трудом в это верю. Я — Колин.

Так же, как и миссис Мэдлок, он не мог понять, что означают слова отца: — В саду! В саду!

— Да, — захлебываясь, подхватил Колин, — это сделал сад — и Мэри, и Дик, и звери — и магия. Об этом никто не знает. Мы скрывали это, пока ты не приедешь, чтобы рассказать тебе. Я здоров, я могу бегать быстрее, чем Мэри. Я хочу стать атлетом.

Он говорил это все, как нормальный и здоровый мальчик — его лицо пылало, слова беспорядочно и нетерпеливо сыпались одно за другим, а душа мистера Крэйвена трепетала от невероятного счастья.

Колин протянул руку и положил ее на плечо отца.

— Папа, ты рад? — спросил он. — Ты рад? Я буду жить всегда, всегда, всегда!

Мистер Крэйвен положил руки на плечи сына и молчал. Он не мог произнести ни слова.

— Веди меня в сад, мой мальчик, — сказал он, наконец. — И расскажи мне обо всем с самого начала.

И они вошли в таинственный сад.

Это было место, полное очарования осени, сияющее золотом и пурпуром, с островками фиолетовых астр и алых роз, и со всех сторон цвели поздние лилии — белые и бело-рубиновые. Он хорошо помнил, как здесь были посажены эти цветы, и именно в это время года они расцветали во всей своей красе. Цветущие плети поздних осенних роз вились повсюду и свешивались с каждой ветки, а солнечные лучи делали отблески пожелтевших листьев такими золотыми, что казалось, будто ты находишься в сияющем золотом храме. Мистер Крэйвен молча стоял и смотрел, совсем, как дети, когда они впервые увидели деревья этого сада в сероватой дымке. Он долго рассматривал все вокруг.

— Я думал, этот сад погибнет, — сказал он.

— Мэри тоже сначала так думала, — ответила Колин, — но все же он ожил.

Потом они уселись под своим деревом — все, кроме Колина, который хотел рассказывать свою историю, стоя.

Это была самая странная история, которую довелось услышать Арчибальду Крэйвену за всю его жизнь, и была она рассказана с юношеской страстью и фантазией. Тайна, магия, дикие звери, необыкновенная ночная встреча, приход весны, оскорбленная гордость, которая заставила юного раджу впервые вскочить на ноги, чтобы солгать старому Бену прямо в лицо. Необыкновенное содружество, вынужденное притворство и «ломание комедии», огромная тайна, о которой нельзя было никому рассказывать… Слушатель смеялся до слез, но иногда слезы наплывали на его глаза, хотя он и не смеялся. Атлет, преподаватель, научный исследователь — все эти планы мальчика были такими забавными, очаровательными, здоровыми и интересными!

— А теперь, — сказал, завершая свою историю, Колин, — больше не будет никаких тайн и секретов. Хотя я и боюсь, что все в обморок попадают, когда меня увидят, но больше ни за что не сяду в инвалидную коляску. Пойдем домой, папа!

Многочисленные обязанности Бена Уэзерстаффа редко позволяли ему уходить из сада, но по такому случаю он решил занести на кухню овощей. Миссис Мэдлок пригласила его в комнату для слуг на кружку пива, и он присутствовал, как того и хотел, при самом драматическом событии в истории последнего поколения рода Крэйвенов.

Сквозь окно, выходящее во двор, был виден участок газона. Миссис Мэдлок, которая знала, что Бен пришел из сада, надеялась, что ему удалось встретить хозяина, и, может быть, даже увидеть, как тот встретился с сыном.

— Вы видели их, Уэзерстафф? — спросила она.

Бен оторвался от кружки с пивом, тыльной стороной ладони вытер губы и с многозначительной улыбкой ответил: — Ага, а как же!

— Обоих? — продолжала допытываться экономка.

— Обоих, — ответил Бен. — Большое вам спасибо, мэм, я бы не отказался опрокинуть еще кружечку пивка.

— Вместе? — расспрашивала миссис Мэдлок, поспешно наливая еще пива.

— Вместе, мэм, — и Бен одним глотком опорожнил половину кружки.

— Где был мастер Колин? Как он выглядел? Что они сказали друг другу?

— Да я не слышал, — ответил Бен, — потому что стоял за забором на лестнице. Я только вот что вам скажу: там такие дела — вы все тут и удумать такого не можете. Но кое о чем очень даже скоро узнаете.

И, не прошло и двух минут, как он опустошил еще кружку и указал ею в сторону окна, через которое был виден газон.

— Гляньте-ка, — сказал Бен. — Ну, и дела! Поглядите, кто там идет.

Миссис Мэдлок взглянула в окно, всплеснула руками и пронзительно завопила, и все слуги и служанки, услышав этот вопль, бросились к окну, глядя так, что у всех у них чуть глаза не вылезли на лоб.

По траве шел хозяин поместья Миссельтвейт, а выглядел он таким, каким его никогда не видели. И рядом с ним с высоко поднятой головой и смеющимися глазами уверенно и энергично, как самый здоровый мальчишка в Йоркшире, шел молодой хозяин Колин!