Аннотация

Не всё можно купить за деньги. Чувство юмора и хороший вкус не продаются, и коль скоро ими наделен человек, входящий в национальную сотню Forbes, не воспользоваться этим было бы скучно. Эксцентричный бизнесмен Гарик Корогодский представляет читателям свою первую книгу.

Эта книга — о еврейском мальчике в советской семье. О приключениях детства, когда мир кажется еще огромным, даже если он втиснут в размеры коммунальной квартиры. О нем самом и о каждом из нас.

Легкий, остроумный слог, самобытная интонация, честность и неповторимая атмосфера ушедшей эпохи — вот основные достоинства книги Гарика. Дворовые похождения, школа — такая же, как сотни других, быт и будни не самого благоприличного района города, студенчество и упорное желание покорить столицу — во всем этом и заключается ответ на вопрос, заданный в названии этого яркого повествования: «Как потратить миллион, которого нет?» — и добиться многого.

Настоящее издание — благотворительный проект. Все деньги от продаж будут перечислены в фонд помощи пенсионерам «Жизнелюб», а каждый читатель поможет кому-то улыбаться чаще.

Гарик Корогодский

КАК ПОТРАТИТЬ МИЛЛИОН, КОТОРОГО НЕТ,
и другие истории еврейского мальчика

Были дали голубы,

было вымысла в избытке,

и из собственной судьбы

я выдергивал по нитке.

В путь героев снаряжал,

наводил о прошлом справки

и поручиком в отставке

сам себя воображал.

Булат Окуджава
Я пишу исторический роман

Спасибо!

В первую очередь — родителям. За всё. За то, что жили ради меня. Это очень много, когда живые люди посвящают тебе целую жизнь. Я на такое не способен. А они — да. И всё их поколение.

Моим родным, Фиме и Гене. Я торопился как мог, чтобы ваши глаза успели увидеть. Пока вы живы — я ребёнок. Отдельное спасибо Гене за фаршированную шейку (тогда, помните, — было очень вкусно, не хватило сил сказать).

Тем, кто заставил меня поверить. И то, что вы сейчас держите в руках, — оно ваше в той же мере, что и родительское.

Людям, с которыми меня познакомила эта работа и которые вложили в неё свою душу, — редакторам, иллюстратору, верстальщикам и многим, многим другим.

Спасибо.

Гарик Корогодский

Киев

Родители

Рассказывая о них, я вижу всё это прекрасное поколение. Что ни слово — перл. Реакцию предсказать невозможно. Маниакальное стремление накормить всех. Когда еврейская мама хочет передать ребёнку на другой конец света домашнюю котлетку, её не остановит ни одна армия. Дети войны, они с рождения ведут планомерную подготовку к Чёрному Дню. Экономия, возведённая в ранг фетиша.

«Чего мы должны им дарить?»

Волнение по любому поводу до предынфарктного состояния. Абсолютное знание по любому вопросу.

«Главное — не выделяться!»

«Оно тебе надо?»

С деньгами, отложенными на похороны себе и свадьбу мне. Всегда ожидающие худшего и гостей. Сгорающие от любви к детям. Готовые отдать за нас жизнь и убить нас за то, что едим руками холодную курицу из бульона. Сейчас такой продукт не выпускают. Наши родители.

Димка и Маня. Парк Шевченко, Киев. 1952 г.

Глава 1. Cоломенские яйца

Я родился на Соломенке, улица Максима Кривоноса, и стал пятым жильцом в комнате 18 квадратных метров, в нагрузку к имевшимся уже там родителям, бабушке и сестре Люсе. Кроме нас, в этой ничем не примечательной коммуналке жили ещё четыре семьи. Воспоминания об этом важнейшем отрезке жизни («как вы жизню распочнёте, так она и потечёт» — бабушка!), размытые и тёплые.

Жили как одна семья, ругались лениво, как только пробегала искра — тут же бежали за бутылкой. Посидеть с соседскими детьми, сходить за всех на почту или в магазин — само собой разумеющееся.

Меня частенько спрашивают о первых шагах в бизнесе. Заезженного ответа про спекуляцию жвачкой в школе вы не услышите.

… Самое яркое воспоминание Соломенского периода — яйца.

Началось это, когда мне было три года. Наша коммуналка всё-таки отличалась от сотен других точно таких же. И отличием этим было трюмо. Располагалось оно в прихожей перед кухней и представляло собой трёхметровой высоты зеркало в потолок с приставленной внизу выструганной из досок и покрытой лаком тумбочкой, где хранились щётки для одежды и обуви. Это был шик! Дамы из соседских квартир перед выгулом себя в свет не ленились подняться на пятый этаж пешком — посмотреться. Но уже тогда я понял, что Всевышний послал нам это чудо не для такого банального занятия, как рассматривание собственного отражения.

Как только маленького Гарика оставляли без присмотра хоть на минуту, он бежал на кухню и лез в холодильник. Предметом поиска были яйца. Тогда человечество ещё не изобрело венец технического прогресса в виде лотка со специальными углублениями для их хранения. Да и сама мысль о том, что в дверце холодильника можно держать продукты, была кощунственной.

Первая сложность — открыть. Это вам не какой-то там магнит — это замок, до которого нужно дотянуться и с ним справиться. Но табуретка у меня в руках — и я внутри! Яйца хранились вверху, в самом углу, — да разве ж это преграда для статного трёхлетнего парня на табуретке? Итак, первые два в руках. Теперь нужно аккуратно слезть и — в прихожую. Следующее действие — положив яйца на тумбочку трюмо, перетащить удлинитель роста — табуретку — к выключателю и зажечь свет.

Сейчас Гарик разобьёт ваши яйца!

Уф-ф! Подготовительный период завершён. Затем осторожно берём первое яйцо в правую руку и со всей богатырской силой бросаем его как можно выше прямиком в зеркало. Бамц!! Потекло! Желток медленнее, белок быстрее, не смешиваясь. Такая себе свадьба рек в Амазонке[1], о чём я тогда, понятное дело, и не подозревал. Держи, неродившаяся курочка, вторую жизнь! Теки на волю! Это я, я не дал тебя съесть этим двуногим, которые узурпировали право решать судьбу твою! У тебя есть двадцать секунд насладиться свободой. Но знай, курица, в жизни не всё так гладко! Она полна несправедливостей и опасностей. Недостаточно родиться — нужно каждый миг отстаивать своё право на существование. И полетело второе яйцо! Новая жизнь вступила в борьбу со старой, и вот уже второй белок напал на первый желток и наоборот. Типичная яйцемодель общественного устройства. Именно этими мыслями была полна моя голова, когда созерцательный процесс грубо прерывался шлепком по попе от поймавшего меня взрослого.

Со мной пробовали говорить. Мама била на жалость, говорила, что у курочки на яичко были планы, из него мог бы вырасти цыплёнок. Папа же поведал трагедию всей своей жизни, которую забыть я не смогу никогда. Однажды, когда папа был маленьким и только что окончил техникум, его назначили киномехаником и отправили в волшебный город Алапаевск на Урале крутить деткам кино. Поселился он на квартире у тёти. Недавно закончилась война, в которую я так не люблю играть. Послушайте, что папа рассказал дальше:

— Я очень хотел кушать, а у тёти было восемь («папочка, подожди, не так быстро, мне нужно позагибать пальчики, чтобы узнать, сколько их было у тёти») яичек. И она приготовила королевскую яичницу, которая пахла на всю округу. Даже дух царя, которого расстреляли в этом городе…

— Папочка, а зачем царь разрешил себя расстрелять?

— Гарюня, слушай внимательно, мы сейчас говорим о более важных вещах! — … завидовал мне. Яичница стояла на кухне, а запах её долетал до самого Кремля. Я сидел в комнате и нюхал, оттягивая счастливый момент. Но вдруг из кухни раздался истошный вопль хозяйки, почти поглотивший божественный запах яичницы. Папа бросился её спасать, но было поздно. Она погибла. Нет, мальчик мой, не тётя. Погибла яичница. На неё нагадил старый кот, который пережил войну и тоже очень хотел кушать. Но хозяйка все яйца приготовила мне. Видимо, кот решил, что это несправедливо. Ведь еду нужно делить поровну, правда, сын? С тех пор я ненавижу котов и, когда они попадаются мне на глаза, я вспоминаю эту страшную историю.

— Папочка, ты ненавидишь котов?

— Да. Просто очень хотелось кушать.

Гроза котов. Куртка дедушкина, кепка – собственность модели. Алапаевск, 1952  г.

— А можно я теперь тоже буду ненавидеть котов?

— Конечно, Гарюня, мы же должны всё делать вместе! Мы же семья! Ты же больше не будешь портить яйца, как тот кот?

— Конечно, папочка!

Когда на следующий день мама сказала папе, что « Димка, он опять!» — папа вызвал меня на первую мужскую беседу в жизни. Их потом будет ещё две. Обе серьёзные. И поучительные. Очень-очень серьёзные.

— Садись. Ты помнишь, я тебе рассказывал про Мужское Слово?

— Да, папочка. Это когда мальчик пообещал папе, что будет слушаться, и не пошёл гулять со всеми ребятами, потому что дал Слово.

— Молодец! А ты помнишь, как дал вчера Слово, что больше не будешь портить яйца, будто тот гадкий кот из Алапаевска?

— Конечно.

— Так чего же ты сегодня опять бил яйца?

— Папочка, но я же не какал тебе в яичницу?!

Тут внимательный читатель спросит — ну а при чём же здесь бизнес? А вот причём — я никогда не использовал наши яйца. Только соседские! Как из пяти одинаковых белых эмалированных мисок я всегда безошибочно выбирал чужую — понятия не имею, но теория вероятности здесь не работает. Лучшие умы нашей коммуналки пытались запутать маленького мальчика, это стало своеобразным видом спорта. Без толку! Для чистоты эксперимента яйца должны быть чужими — и точка. В конце концов, родители смирились и десяток-другой яиц в месяц стал на некоторое время нашей дополнительной статьёй расходов. Переживём, учитывая то, что подобное развлечение было для ребёночка игровой приставкой и велосипедом одновременно.

Так, не щадя чужих яиц, через зеркало и боль, я начал постигать мир.

Ещё долгих 40 лет папино проклятие, заслуженно наложенное на котов всего мира, будет действовать. А потом у нас появится кот Гриша, чистокровный русский голубой. Согласно родословной, его имя должно было начинаться на «Б» — такова уж судьба была уготована сыну чемпионов мира Брунгильды и Бенедикта Второго. Но я был непреклонен — папа полюбит только Григория Давидовича, у нас тоже порода, и генеалогическое древо поветвистей будет. Выход был найден — в паспорте кота появилась запись: «Бойрух-Герш». В переводе на русский это означало, что ваш Боря есть наш Гриша. Таки я оказался прав — папа в минуты душевной близости даже разрешал ему потереться о свою ногу.

Глава 2. Черторой

Есть в моём детстве одно приятное воспоминание со зловещим названием — Черторой (сегодня это обычный спальный район Киева, который зовётся Радужный).

Каждый июль на протяжении многих лет мы с друзьями и родственниками ездили туда в отпуск. Добираться недолго — двадцать минут на рейсовом катере с Речного вокзала, дальше десять минут пешком — и вот мы в киевских джунглях на берегу Днепра. Жили в восьмиместных палатках, по две семьи, на сколоченных там же кроватях. Мы делили одну палатку с семьёй маминого брата дяди Фимы. В сумме нас набегало как раз восемь: четверо родителей, бабушка и трое детей — взрослая Люся десяти лет, четырёхлетний я и шестилетний брат Миша, дяди-Фимин сын. Всего палаток получалось около десяти, так что детей как раз набиралось на две футбольные команды.

Из развлечений были все мыслимые и немыслимые игры с резиновым мячом, включая баскетбол на лесной поляне в одно кольцо из проволоки, прибитое к сосне; ещё крутили только появившийся обруч с красивым названием «хулахуп», а также играли в резинки и классики. Мы тогда ничего не знали о Маугли и Тарзане, но уже придумали игру в лесных людей, а основными занятиями были собирание ягод-грибов и рыбалка. Из грибов там водились лисички, маслята и сыроежки, из ягод — земляника, лесная малина и ежевика. Раз в несколько дней все дети совершали набег на раскинувшийся в нескольких километрах заброшенный фруктовый сад — за яблоками.

Отдельно стоит упомянуть о рыбалке. Ловили чехонь на закидушки с пятью крючками на каждой. Уловы были большими, рыбы все, как на подбор, от трёхсот граммов до полкило. Из чехони получалась отличная таранка, ещё из неё варили уху, жарили и тушили. На закуску подавали икру из таранки. Ну и какой же обед без десерта? Любимым лакомством был обожжённый на спичке плавательный пузырь чехони!

К моим пяти годам я и Миша могли всё — накопать красных червей, собрать в сколоченном папами туалете опарышей, выплавить на газовой плитке из свинца грузило, снять пойманную рыбу. Нам даже разрешали привязывать острые крючки! Единственное, что пацанам было недоступно, — это подальше бросить закидушку. Но всё изменилось с появлением авиационной резинки — она позволяла сколько хочешь проверять снасть без помощи взрослых. В общем, если бы не поездки родителей раз в неделю в город за хлебом и пивом, хозяйство можно было бы считать натуральным.

Вечерами собирались в кают-компании — под брезентовым тентом с большим столом и лавками вместо стульев. Завтракали и обедали каждый у себя, но на ужин — общий сбор. Лес, темно, вокруг горят костры, на которых булькает еда и которые в то же время служат нам защитой от комаров и диких животных — звери в этом лесу, конечно же, не водились, но это не мешало нам их бояться. После еды горланили песни. Ещё б гитару… Но с инструментами не сложилось, впервые живую игру на гитаре я увидел в пятнадцать лет. Как так получилось, что во дворе никто не играл? Был ли в Киеве ещё хоть один столь не музыкальный двор? Сейчас мне кажется, что на Черторой и Отрадный был строгий отбор — людей брали только с абсолютным отсутствием слуха. Из всех, кто ездил с нами, один Миша впоследствии сделал музыкальную карьеру — он в четвёртом классе играл по блату на школьном утреннике на аккордеоне. Но подающий надежды солист бросил музыку ради рыбалки, где пошёл ещё дальше: ловил карпа на чемпионате мира по карповой ловле в Венгрии за сборную Израиля и даже занял третье место. Произошло это, правда, спустя почти полвека.

Компотик из таранки не хотите?

Песни пели особые. Когда весь Союз с умилением подвывал Эдите Пьехе «Стань таким, как я хочу», папа фыркал и говорил, что если у неё на него, папу, какие-то планы, то сама пусть работает над собой. А мы пока споём народную еврейскую «Друзья, купите папиросы, поглядите — ноги мои босы…». А вместо «Под крылом самолёта о чём-то поёт..» Эдика Хиля все горланили частушки «Евреи, евреи, кругом одни евреи» Аркаши Северного. И все дети помнили слова! Зато в шесть своих лет я уже знал, кто такие Пастернак, МХАТ, перигей-апогей, Хемингуэй… Конечно, там были и неприличные, по маминому мнению, слова. Но это, как объяснил папа, цена образования. Да и не пристало в семье прораба (ой, я не рассказал: папа у меня большой начальник, работает прорабом на стройке у электриков, у него в подчинении четверо рабочих и автомобиль-вышка, такой подъёмник со «стаканом», с которого можно у фонарей менять лампочки, меня в нём катали!) делить слова на приличные и неприличные. А раз так, то нечего ворчать, когда отец с сыном горланят модную частушку:

Валентина Терешкова

Захотела молока.

И полезла под корову —

Очутилась под Быка![2]

— Папочка, это так смешно! А что она там делала?

— А ну-ка спать! Десять вечера — отбой по лагерю!

В палатках было проведено электричество (у меня же папа — электрик, сумел подключиться к столбу освещения!) — и сорокасвечёвая[3] лампочка под потолком была в течение месяца нашей единственной связью с цивилизацией. Хотя нет, вру — в один прекрасный год с нами поселилась Фимина «Спидола» — рижский радиоприёмник, который перевернул нашу жизнь. Дорогущая штука, я вам скажу! Семьдесят пять рублей! Сумасшедшие деньги! У нас в семье имелся только трёхпрограммный радиоприёмник «Юность» за семь рублей, позволявший слушать программу «Маяк», по которой раз в неделю шла часовая спортивная передача. А тут такое чудо! К нам пришли музыка, новости и сигналы точного времени. Но всё это меркло перед тем, что мы теперь могли слушать футбол! Вадим Синявский, Николай Озеров, Наум Дымарский — я рос под их крики, голоса этих гениальных комментаторов я и сейчас бы узнал из тысячи. Так как наши отцы футбол без пива не понимали, а пиво было разливное (существовало и бутылочное «Жигулёвское», но это был огромный дефицит), то ездили за ним в тот день, когда передавали футбол. Холодильником нам служил сухой лёд, который выменивали у знакомых мороженщиц на таранку. А если у людей есть пиво, лёд, таранка, футбол и дети — чего им ещё не хватает в жизни? Правильно, мороженого для детей!

Мороженое под футбол — таким хитрющим приёмом папы навсегда связали у нас в подсознании эту великую игру с удовольствием.

Как только начали застраивать Черторой, из Днепра исчезла чехонь. И шо вы думаете — я её понимаю!

Глава 3. «Динамо»

К шести годам я уже был заядлым болельщиком «Динамо» (Киев), каким и остался на всю жизнь. Даже сейчас ночью разбуди — состав «Динамо-68» отскакивает от зубов, не то что сегодняшний. Эх, мне бы тогда майку с автографом Соснихина или Мунтяна, и жизнь могла бы сложиться иначе! А пока моё достижение заключалось в том, что папа начал брать пацана на стадион. Вся школа, да что там школа — весь двор завидовал мне! Ходили обычно с компанией друзей отца, человек пять-шесть. Места постоянные, по абонементам, двадцатый сектор нижнего яруса, прямо по центру. Ряды с двадцать четвёртого по тридцатый — они находились под навесом, образованным верхним ярусом. Купить их было невозможно, только «достать». За двадцать один рубль плюс подключение высших сил.

— Где сидите?

— В двадцатом, под козырьком.

И это был шик. Атмосфера волшебная, на несколько рядов вверх-вниз все всех знают, болеют с чувством и пониманием игры. Проходили мы хитро — ждали наплыв толпы и, спрятав меня под летним парусиновым плащом, смело шли вперёд. Если ловили — разворот и на другой вход. На всю жизнь запомнился матч кубка чемпионов с шотландским «Селтиком» в 67-м году, который тогда был одним из европейских грандов. В Глазго наши им врезали 2:1, дома нужно было не проиграть. За билет на матч давали болоньевый плащ, по тем временам очень модный и жутко дорогой, рублей семьдесят у спекулянтов. Но для болельщиков нашего сектора сама мысль совершить такой обмен была кощунственной! Сыграли вничью, эмоции перехлёстывали через край. Последние минут пятнадцать стадион стоял. Я единственный из своих сверстников видел эту битву, сидя у папы на плечах! А если бы он соблазнился плащом, что бы я сейчас помнил?

Гуревич (слева) и папа. Через 12 лет они возьмут на футбол меня. 1952 г.

Другой матч, который невозможно забыть — «Динамо» – «Зенит» (Ленинград) чемпионата СССР 1974 года. Я уже подрос, но под плащ ещё помещался. «Зенит» приехал в Киев как лидер чемпионата, его тренировал Герман Зонин, позволивший себе неуважительно отозваться о наших. В «Динамо» играли молодые звёзды Блохин и Буряк, продолжали блистать Веремеев, Мунтян. В этом матче решалось всё, на кону была честь клуба. Стадион, как всегда, забит под завязку, лишний билетик спрашивают от метро «Крещатик». Тогда я уже знал, что если во втором тайме наши гонят на Бессарабку (ворота соперников находятся слева), то победа гарантирована. Так и есть — начинаем с правильной половины. И мы выносим лидера 5:0! Причём Блохин делает покер[4] за 39 минут! Сердца разрываются от счастья! Все обнимаются, хлопают друг друга по спине.

Золотое время, когда мужчины не целовались и не матерились без крайней на то нужды. Единственное ругательство, которое я услышал за все годы на стадионе, как раз пришлось на этот матч. Сидящий под нами мужчина в перерыве крикнул: «Ленинградские шлеперы!», что в переводе с идиш означало ленинградские же разгильдяи. Кстати, «Зенит» такое унижение не пережил и закончил чемпионат в середине таблицы.

После «Селтика», по сложившейся традиции, всей гурьбой пошли в кафе «Крещатик». Находилось оно на втором этаже по обе стороны от входа в Пассаж. Взрослые взяли себе по «мерзавцу», (стограммовая бутылочка армянского трёхзвездочного коньяка, получившая сие нелестное имя оттого, что заканчивалась неожиданно посреди третьего глотка) и по бутерброду, мне достались три шарика шоколадного пломбира в мельхиоровой вазочке. Обсуждали перипетии матча, прокручивали в головах повторы. За час толпа в метро рассосалась (всё-таки семьдесят тысяч человек, и практически все добирались на городском транспорте), и мы спокойно доехали до дома. Дальше шел диалог, который не менялся с годами. Действующие лица — мама, папа, бабушка и я — роли знали назубок. Как и истинное положение дел. Всё-таки традиции — это хорошо!

М. Где вы шлялись? Я уже не знала, что и думать!

П. Маня! Я что, должен был ребёнка задушить в толпе? Мы прогулялись до метро «Политехническая».

М. Ты шо, не мог позвонить?

П. Я бы умер в той очереди к автомату.

М. Ой, не делай из меня идиотку! Опять пили? А-ну, дыхни!

П. Хуу… (Папа выдыхает воздух маме в лицо, причём делает это не из себя, а в себя, я тоже так умею. Станиславский бы поверил, но не наша мама.)

М. Гарик, они пили? А ты опять ел мороженое на улице?

Я. Нет, мамочка, мы гуляли, папа провёл меня мимо зоопарка.

М. Но зоопарк после «Политехнической»!

П. Так, женщина, ты нас кормить будешь? Или мы зря пришли?

М. Сами берите… Алкоголик… Дурак…

Эти слова мама говорила уже из кухни, хлопоча между плитой и холодильником. А помогала ей в этом бабушка, единственный и взыскательнейший зритель нашей сценки, которая следила за натуральностью игры и за тем, чтобы никто не забыл слова. Папа ласково называл её «Комиссар Мегера», переиначив на свой манер имя главного героя романа модного тогда Жоржа Сименона[5]. Бабушка тихонечко, чтобы услышали только я и мама, не двигая губами:

— Этот шлимазл[6] опять-таки накормил ребёнка на улице мороженым. Идиёт!

И смотрят обе на мою реакцию. Но не тут-то было!..

Можно сказать, что я всосал любовь к «Динамо» с шипением «Спидолы» и «мерзавцем» отцовского коньяка.

Стадион реконструировали, нет уже 20-го сектора. Да и «Динамо» уже не то, больше половины – темнокожие легионеры. Но когда по стадиону раскатисто звучит: «Состав команды „Динамо“ (Киев)», сердце на секунду останавливается. На одну маленькую, короткую секундочку…

Глава 4. «Деньги — молоко — деньги»[7]

— Гарик, тебе деньги нужны?

С таким вопросом ко мне обратился папа, когда мне исполнилось шесть лет.

К тому времени я уже неплохо считал и меня даже посылали в магазин за продуктами. Что такое деньги и на что их можно поменять, рассказывать было не нужно.

— Да, папочка. Мне очень нужны деньги. Много денег.

— Ты уже большой. Пора что-то делать по дому. У мужчины должны быть обязанности.

Так мы заключили соглашение, согласно которому я назначался Заместителем Прораба с исполнением всей мужской работы по квартире. В неё входило выкинуть мусор в мусоросборник (я даже гордился, что мне, такому маленькому, доверяют тащить это огромное ведро!), нарвать в общественном саду за домом ничейные яблоки, купить хлеб и молоко. Иногда я выручал маму и Люсю, покупая за них колбасу или бегал в ЖЭК заплатить за квартиру. А они, в свою очередь, могли выкинуть мусор или купить хлеб. Но только не молоко!

Вы никогда не видели, как шестилетний пацан отчитывает мать, которая стоит, виновато склонив голову, и прячет улыбку? Когда я впервые поймал мать за тем, что ей это смешно, я пришёл в ярость, включил мамину маму (она же бабушка) и понёс:

— Нет, вы на неё только посмотрите! Ей смешно! Молоко она купила у молочницы! А бутылки сыну кто, граф Бобринский[8] с барского плеча пожалует? Головой нужно думать, когда что-то делаешь!

Это я, и мне 6 лет. Моряк

Все хохочут. Мама пытается сквозь слёзы рассказать бабушке о правильных методах воспитания. Та, в свою очередь, довольна учеником и не скрывает этого. Мне предлагают компенсацию. Но пепел прабабушки стучит в моё сердце[9]!

— Оставь свои деньги себе, о несчастная! Сам справлюсь!

Да. Я подачки не беру. Что моё — то моё. Мама покусилась на мои права, вероломно купив молоко у молочницы. Я и сегодня, вспоминая об этом, не могу сдержать праведный гнев. Сейчас. Чуть-чуть успокоюсь и всё расскажу.

К моим обязанностям, как и обещал папа, прилагались права. Они были надежно спрятаны на дне пустых бутылок, которые можно было поменять в пункте приёма стеклотары на деньги. В месяц набегало от четырёх до шести рублей, огромные деньжищи! Единственное условие — папа должен знать, на что я их трачу. Хотя это и так был «секрет — на весь свет». Основной капитал оседал в магазине спорттоваров «Рекорд» около Отрадненского рынка, остатки шли на мороженое и кино. Как раз в это время в наши широты зачастили индейцы, за которых я болел не меньше, чем за «Динамо», и друг детей Фантомас. Благо, в клубе завода «Точэлектроприбор» двухсерийку на дневном сеансе можно было посмотреть за 20 коп. А если уж очень интересно, можно после сеанса спрятаться в туалете и остаться на следующий.

Ой, и это я. Опять моряк. Значит, то был Миша!

Зато я был отлично экипирован — хоккейная клюшка «Сокол», настоящие бадминтонные ракетки и футбольный мяч, чешские коньки «Ботас». Каждый месяц я копил пустые бутылки на что-то конкретное, и основной доход давала моло´чка. Поллитровая бутылка из-под молока или кефира стоила 15 коп., литровая — 20. Майонезная баночка — 3. Литровые и трёхлитровые банки были бабушкиной вотчиной, в них делали закрутки на зиму. Поллитрухи из-под минералки-пива-водки — 12 коп. Когда мне исполнится десять лет, маме скажут, что у неё «почки». И что надо пить «Боржоми», минимум полбутылки в день. Что это такое, я не знал. Но парнем рос смышлёным и сразу уточнил у доктора:

— А у папы и бабушки почки есть?

— Папе и бабушке лучше «Миргородская». Да и тебе с Люсей она не помешает.

С тех пор я начал делать на минералке не меньше пятёрки в месяц. Но пока мне шесть, а мама купила молоко у молочницы. Это надо пресечь, причём в корне!

Существовало три вида молока:

1. Разливное

Качество — хорошее; в ходу была легенда, что оно проделывает путь от коровы до нашего унитаза быстрее всех. И если молочница хорошая (а у нас Галка из пятого дома, она не обманет!), то оно не разбавлено.

Как купить — очень просто. Нужно встать ни свет ни заря и сходить на горку напротив дома, когда молочница, отгремев железными плечами при разгрузке, затянет «МА-ЛА-КОО!!». Спать под эту песню тяжело, других дел в пять утра нет, так что можно и постоять полчасика в очереди с трёхлитровым бидончиком. Заодно и все новости двора услышать.

Цена — 24 коп. за литр. Самое дешёвое, если бы Галка-стерва доливала. Но она одна поднимает двух сыновей, ей приходится…

«И не нужно таскаться с этими чёртовыми бутылками!» — говорила мама. Она вообще не любила бутылки как класс.

2. В треугольных пакетах

Финская упаковка «Тетрапак» просуществовала недолго. Мы, советские люди, сами научились её делать! Правда, с небольшим отличием — она стала течь. При покупке имелись свои хитрости — сначала выбирался ящик с наименьшим количеством свободного от упаковки молока (совсем сухих не бывало). Потом из него выуживались экземпляры без видимой течи.

Качество — так себе, чуть хуже остальных, но пить можно.

Завозили треуголки в два часа дня, к четырём их уже разбирали.

Как купить — только договорившись со мной. А со мной можно было договориться только на бутылки.

Цена — 14 коп. за пакет, 28 — литр. Нормально.

3. В бутылках

Качество — отличное, хранятся долго, не текут. Если это кефир, то он не льётся, как водичка, из треуголки, а плюхается в стакан говелтыками. Подобным словом интеллигенция, к коей папа причислял себя безапелляционно, называла какашки. Кефир «говелтыками» — это бренд[10]. А ещё имелись ряженка, топлёное молоко и сливки.

Как купить — опять-таки договорившись со мной. Завоз в одиннадцать утра, разбирают за час. Через год, когда я пойду в школу, такой возможности уже не будет, но молоко в бутылках из нашего холодильника не исчезнет.

— Гарюня, где ты его берёшь?

А брал я его во время большой перемены в магазине «Молоко» на Высоковольтной улице, что на полпути из дома в школу, и договаривался с тётей продавщицей, чтобы оно у неё постояло, пока я не пойду обратно из школы домой. Уж очень нужны были деньги!

Цена — 28 коп. за поллитра молока или кефира, 32 коп. ряженка, 51 коп. сливки. Если отбросить стоимость посуды, то недорого.

Мама ворчала, но однажды папа рявкнул, что мужику нужны свои деньги, и в доме стало тихо. Так у меня появились первые мульёны. Было ещё одно условие. Бутылки должны быть сданы, пока их общая стоимость не превысит три рубля. После этого мои активы начинали мешать папе курить на балконе, где они хранились, и становились согласно конституции мамиными. Один раз меня даже проучили. Папа во время перекура вместо того, чтобы мирно считать ворон, начал считать бутылки. Посчитав, что до трёшки не хватает одной, он быстренько допил початую бутылочку «Миргородской» и послал маму сдавать. Ни о чём не подозревающая мама тоже решила преподать урок растущему поколению и втянулась в игру. Чем же это закончилось? Папа, как организатор теракта, забрал трёшку себе. Но если для родителей это была просто зелёная купюра, то я уже мысленно поменял её на вьетнамские кеды, которые как раз появились в «Рекорде». Расстаться с ними? Да никогда! И я вызвал маму на беседу.

Сначала разговор шёл туго. Да, я должен следить, это же мои обязанности… Но я знал больное место! После слов: «Ладно. Но это нечестно!» мама, считавшая честность, за неимением других ценностей, нашим основным богатством, сама съездила и купила мне кеды.

Итого:

1. Бутылки за меня сдали.

2. Кеды мне купили.

Разевали рот на мои денежки и приёмщики стеклотары, незаметно меняя одну-две бутылки на заранее заготовленные с надбитым горлышком, не подлежащие приёму. Первый раз это прошло, но на второй!! Когда мне указали на изъян, я попросил проверить карандашную метку на дне.

— Чего?

— Дядя, у меня все бутылки помечены, посмотрите!

Под смех и улюлюканье очереди дядя посмотрел и доказал всем, что приёмщики стеклотары тоже умеют краснеть. В дальнейшем таких посягательств не было.

Единственное, о чём меня попросила мама после этой истории, папе — молчок! Иначе — сам знаешь — полетят твои кеды или в мусорку, или нам в голову. А мне что, конечно, мама, я знаю. Молчу-молчу.

Мир изменяется.

Для моих детей роль стеклотары играл возврат НДС при поездках за рубеж – Tax Refound, но боролись они за него как-то вяло. Сытые, мерзавцы…

Глава 5. Шаббат по-советски

По субботам у нас собирались гости. Предшествовал этому поход на рынок. Чаще всего — Отрадненский, за некоторыми продуктами — на Бессарабку. Ходили всегда, сколько я себя помню, мы с мамой. Лет с пяти я уже выступал, с маминых слов, «тягловой силой», то есть помогал нести сумки. А уже с восьми мог бы заменить маму.

В результате походы эти стали любимым занятием на всю жизнь. Это особое искусство — выбрать такие продукты, которые потом понравятся бабушке. Ну ладно, не понравятся, на это даже расчёта не было, — которые она стерпит. Морковка должна быть не старая и коротелька (с закруглённым концом). Буряк (о том, что он женщина и свекла, я узнал много позже) должен быть внутри тёмно-бордового цвета. Для проверки его следует надковырнуть ногтем и потом это место показать бабушке — вот, мы смотрели! Лисички — мелкими, антоновка — с проступающими точками железа. Карп — с жабрами цвета хорошей свеклы, а сметана — жидкой и чуть-чуть горчить. Сегодня мало кто знает, что густая сметана, в которой «ложка стоит», просто несвежая. Клубника покупалась «для покушать» — сухая, ягодка к ягодке, и придавленная, уже пустившая сок, — «на компот». Кстати, отучить маму от привычки покупать «на компот» так и не получилось, даже когда мы уже могли себе это позволить.

Отдельного описания заслуживает покупка курицы. Тогда выражение «идём дунем»[11] имело иной, не сегодняшний смысл. Мы шли в куриный ряд и искали свою «суженую». Выбирали по многим признакам. О свежести речь не шла — товар был живой. А вот остальное… Хозяйка, продающая курицу, должна быть опрятной и немолодой. Оперение — разноцветным, яйца на прилавке — коричневыми. Если эта женщина торговала куриными внутренностями, мама долго рассматривала и обнюхивала печёнку. Претендентка, прошедшая первый тур отбора, поступала маме в руки. Лёгкие нажатия на одной ей известные точки и, при правильной реакции пациента, финал-апофеоз — разворот на 180 градусов. Взгляды скрестились — мама смотрит в глаза куриной жопе. Это напоминало дуэль взглядов перед боксёрским поединком. Обычно мама побеждала, и курица первая отводила жопу, то есть глаза в сторону. Аккуратно раздвинув перья руками, мама мощно дует. Должно открыться оно — в меру жирное, в меру жёлтое, со шкурой без складочек истинное лицо курицы! И шоб никакого суицидального настроения, мамочка всё видит! Если всё отлично, после непродолжительных торгов избранница едет к нам в гости, предварительно там же на рынке заглянув к резнику, который за пять копеек по всем законам военного времени и кашрута сделает ей харакири.

А по приходу домой начиналось представление. Бабушка с брезгливым выражением лица разбирала покупки и ворчала себе под нос:

— Ты хоть видела, шо они тебе подсунули? Шо я смогу из этого сделать, шоб не стыдно было подать на стол? Где были твои глаза?

И когда мама не выдерживала и с воплем «Я сейчас всё это выкину на помойку!» врывалась на кухню, бабушка, как хороший хоккеист, отсекала её корпусом от продуктов и прикрикивала:

— Ша! Самасшедшая! Иди, не выкинешь, шо-нибудь придумаю!

Я впоследствии пытался передать эту бесценную информацию разным людям, но такое, видимо, усваивается только с молоком матери…

Думаю, что мы серьёзно промахнулись, не запатентовав мамин метод анальной диагностики внутренностей, и, как результат, платим «самасшедшие» деньги за колоноскопию. А могли бы получать…

Часам к трём начинали подтягиваться гости. Собиралось обычно человек двадцать, родственники и ближайшие друзья отца. В нашей семье, да и во всём нашем окружении, считалось, что иметь друзей — дело не бабское. На них, бедных, и так куча всего — дом-семья-работа. У папы же в ближайший круг входили двое — Арик Гуревич и Скаковский. Имени Скаковского я тогда не знал, для меня он был дядя Скаковский. Много позже всплыло имя Фимка (папа к нему как-то в порыве гнева так обратился, официально) — но пусть он останется Скаковским, мы же на него зла не держим. Родня тоже была в основном папина — брат Владик, сестра Пана и брат Сёмка-режиссёр с семьями. С маминой стороны был только её родной брат Фима с женой Геней и сыном Мишей, иногда двоюродная сестра Феня с мужем Сашей и сыном Юриком.

Мама (24), её двоюродная сестра Феня (18) и родной брат Фима (20). Фима отказался от брони как единственный кормилец в семье и идёт в армию. 1951 г.

Тогда же я узнал, что существуют некие мифические существа под названием арабы — Владик вместо «здрасьте» говорил: «Когда пойдём бить арабов?» Все смеялись — события Шестидневной войны были свежи. Смеялись даже те, кто не понимал, о чём речь. С приходом каждого гостя в квартире становилось всё более шумно и к общему сбору она напоминала театральную мизансцену «что-говорить-когда-нечего-говорить». Папа сразу садился со Скаковским играть в шашки-шахматы — они это почему-то называли «конное троеборье». Связано ли это с его фамилией? Не думаю, ибо поход на футбол, по коньячку и последующее объяснение дома папа называл так же. Периодически из кухни выходила мама и на одном дыхании говорила: «Димкатыдурак — займись гостями, не видишь — я готовлю». И, не дожидаясь ответа, убегала обратно.

Дети в это время развлекались как могли. Гулять до обеда нас не выпускали — «вас потом чёрта с два загонишь, а всё остынет». Зато папа придумал нам развлечение — «бросбол». Правила просты — нужно было, не отрывая попу от стены, попасть шариком от настольного тенниса в вазу с узким горлом, которая стояла у противоположной стены на книжной полке. Абсолютными чемпионами по бросболу были мы с Люсей, так как тренировались каждый день. Ещё одна забава — «писать чёртиком». Чёртики — это такие стеклянные фигурки, сделанные стеклодувами-виртуозами у мамы на заводе. Внутри полые, они опирались на две ноги и хвост. Вверху они заканчивались трубочкой, на которую надевалась пипетка, а посредине они были мальчиками. Хотя нет, если прикинуть их «мальчика» к росту — настоящими мужчинами. В фигурку набиралась вода — и к бою! Резкое нажатие на пипетку — и чёртик писает метра на два.

А ещё у меня была секретная миссия. Весь наш книжный шкаф и книжные полки были заставлены фирменными сигаретами, которые собирались годами с миру по нитке. Курящих в доме было двое — муж Паны Илюша и рано, лет в пятнадцать, пристрастившийся к этому занятию брат Миша. Вру, два с половиной — иногда, под настроение, покуривал папа. Отправленный на спецзадание, я должен был незаметно от папы и мамы украсть две сигареты. Курильщики меня прикрывали, папа блистал в центре событий, так что успех был предопределён. За что Гарик удостаивался «молодца!».

У взрослых развлечений было меньше. После обновления статуса — кто родился-умер-женился-родил и отчёта о течении известных болезней и подозрениях на новые оставалось одно… Но обо всем по порядку.

Папа очень гордился тем, что, будучи начальником участка на стройке, не воровал. Вообще. Мама этим тоже гордилась, но гордости своей стеснялась и на людях повторялось «Димкатыдурак». Единственный случай, когда папа украл, произошёл при электрификации какого-то посольства: он списал и принёс домой люстру из штампованного хрусталя за 25 рублей. И за это тоже был «Димкатыдурак». Но закон он всё равно нарушал — брал на выходные левую работу. Заключалась она в том, что папа, вступив в преступный сговор с заказчиками и своими рабочими, электрифицировал подземные переходы. За один переход платили 200 рублей, сумасшедшие деньги. Особенно если учесть, что зарплата прораба составляла 160 рэ, а мамина — старший бухгалтер на заводе стеклоизделий — 120. Да тридцатка бабушкиной пенсии — вот и все наши доходы. Деньги складывались, отдавались маме и поступали в переработку. Всем. И, будучи переработанными, спускались в унитаз. Все.

Делились левые деньги следующим образом:

100 шло папе за поиск халтуры и закрытие процентовок[12], по 50 — двум электрикам за работу. Кстати, папа крутил провода вместе с ними — всё равно на работе, не сидеть же на месте.

Один переход делали за три уик-энда. Хвала Всевышнему, они тогда этого слова не знали и работали как по субботам, так и по воскресеньям. (Как и о существовании Всевышнего — выше генсека были только Белка и Стрелка)[13].

Однажды папа взял на эту работу и двенадцатилетнего меня, заплатив за это 25 рэ из своей сотни, — как он говорил: «При эксплуатации детского труда ни один электрик не пострадал!» Крутил провода я наравне со всеми, как сейчас помню, это был переход под Брест-Литовским проспектом напротив будущего городского ЗАГСа, именуемого за свою форму и количество загубленных душ «Бермудским треугольником» (сейчас — проспект Победы). Деньжищи для меня были сумасшедшие, бабки жгли ляжку, потратил быстро и весело. Но я отвлёкся.

Так вот, обсчитав маму на один переход — на это ушло года два — папа должен был купить магнитофон «Комета». Портативный. С которым можно было жить вместе в квартире 63 квадратных метра общей и 43 полезной площади на Отрадном. Впятером. Но Скаковский раскрыл папе глаза, что за те же деньги можно купить два «Днепра». С притоками и баржами, то есть с бобинами и записями. Почему два? Да очень просто:

1. Они работают на разных скоростях — один четыре и девять чего-то там в минуту, другой девять и девятнадцать. И ты сможешь Джеймса Ласта писать на девятнадцатой скорости, а Райкина и Карцева-Ильченко со Жванецким на четвёртой. С них станется, влезет больше, а что шумит и слова не расслышать — на хрен нам их слова, шо мы их, наизусть не помним?!

2. Тебе не придётся (да и мне тоже) платить этим сволочам за перезапись!!

И папа повёлся. Два «Днепра», «Днепр-9» и «Днепр-14А», были поменяны на деньги. У них было достоинство, которое ценится и поныне — они были ламповые. Каждый размером с тот ещё телевизор. Заезжали они к нам по одному — вместе перессали. И были крики со слезами, и стало нас семеро (бабушка, папа, мама, сестра Люся и я из старого состава плюс маги). Эти сцены прослушивания шипящих на четвёртой скорости юмористов, очень завуалированно, полунамёками для посвящённых высмеивающих советскую власть, так и всплывают перед глазами. Вот настоящее занятие для мужчин! Человек десять стояли раком, пытаясь засунуть ухо поглубже в «Днепр». Все в нетерпении. Все ждут момент. Текст известен, когда смеяться — тоже. А эти промежутки между кульминациями, с полурастянутым ртом в ожидании возможности рассмеяться — терпим! Зато какой это был смех! Гром!! Женщины кричат: « Тише вы там, дураки». Жалкие существа, у нас момент! Мы это слушаем, у нас почти заговор, полупереворот!!

…Но вот всех зовут к столу. Обеды по субботам проходили по сценарию, написанному явно до моего рождения и не баловали, как говаривал классик, «разнообразием дебютов». Салат из яиц, перетёртых с жареным луком и шкварками, бутерброды со шпротами, обжаренные в масле с чесноком, холодец с хреном и фаршированные самими же собой, перетёртыми со шкварками и жареным луком, яйца — обязательная программа. Фаршированная рыба, тушёная курица, тефтели в томате, жаркое с лисичками — произвольная. Была и праздничная — бутерброды с икрой и утка по-корогодски. Бутерброды с икрой делались так, чтобы исключить возможность притяжения между шариками красного цвета (то, что они бывают чёрными, было тайной за семью замками). Из банки 140 г получалось двадцать пять бутиков. Взрослым по одному, малым детям по два — им нужны витамины. Утка — предмет фамильной гордости папы. Когда удавалось купить это замёрзшее создание, мама его смолила, фаршировала антоновкой с рисом и ставила на плиту. Папа лежал на диване с газетой и раздражённо отвечал на вопросы мамы — готова ли его утка, можно ли выключать. За счёт папиной упёртости она получалась всегда с очень вкусной загорелой корочкой. По такому же рецепту папа делал плов. Если бы его тогда спросили, в чём разница между поваром и шеф-поваром, он не стал бы разговаривать с человеком, не умеющим отличить папу от мамы.

Отдельного рассказа заслуживают два блюда — фасоль со шкварками и шейка. Фасоль замачивалась на сутки, варилась и перемешивалась с жареным луком, гусиными шкварками и гусиным же жиром — последние два ингредиента делались, естественно, из курицы. Шейка — с шеи курицы снималась шкура, начинялась перетёртой с куриным жиром мукой, жареным луком и шкварками, зашивалась суровыми белыми нитками и тушилась несколько часов. Для этих целей в каждом уважающем себя доме держали «цыганскую иглу» — иголку огромного размера. Надо заметить, что в бабушкином понимании (а это было её блюдо) курица состояла из двух основных частей — шеи и жопы, причём первая плавно переходила во вторую. При покупке по внешнему виду жопы выбиралась лучшая шея. Таким образом, из одной курицы почти без дополнительных затрат получалось две. Вкусно было безумно.

Употреблять такие диетпродукты всухомятку было бы грешно, да и шея бы в горло не полезла. Напитков имелось два — вино и водка. Вино — наливка из украденных в саду за домом яблок. Делали её много, чтобы хватило на год. Водка — чаще всего «дядяфимовка». Мамин брат Фима гнал самогон только из сахара. Слеза!! Обходился он рупь за литр, пили много. Женщины пили в основном наливку. Исключение — жена Скаковского школьный педагог Ася, проходившая ввиду нервной профессии по мужской квоте. Периодически они демонстрировали мужьям верность семейным ценностям. Делалось это с помощью выкрикивания фразы: «… тебе хватит, ты забыл — у тебя же…». Перед фразой вставлялось имя мужа (Димка, Фимка..), в конце — название наиболее проблемного органа (почки, печень, голова…). Если такового не наблюдалось, то название органа заменялось на «тебе нельзя!». Так потихонечку и накачивались.

Десерт — без него никак! Когда с едой было покончено и закусывать оставалось больше нечем, наступал его час. Бабушкин яблочный пирог из уже упомянутой свежеукраденной антоновки с корицей и тёти-Генин бисквит. Иногда сухарики с орешками (их слабую итальянскую подделку можно купить сейчас везде) и штрудель с густым вишнёвым вареньем. Такого штруделя, как у бабушки, я не ел никогда. Он готовился в духовке часа четыре, на пропитанной маслом бумаге для компрессов. Потом минимум день настаивался. Хрустящий, жирно-сладкий снаружи и кислый внутри, он не оставлял себе ни единого шанса на долгую жизнь. Руки в масле, лицо в варенье и накатывающиеся одна за другой волны счастья под ложечкой.

Пока декорации на столе менялись, мужчины уходили в магнитофонную комнату и, сгрудившись над «Днепром», будто собираясь нырнуть в него, передавали энергию выпитого юмористу. А тот, словно издеваясь, брал нас на паузу. Вот уже женщины зовут к сладкому столу. К дьяволу десерт!!! У нас надвигается кульминация, дыхание задержано и… Пытаясь закончить первыми, все на секунду раньше артиста выкрикивают ключевое слово. Конец Советам! Где, чёрт побери, наш десерт с рюмочкой?!

Однажды папе предложили повышение. Вернее, возможность рассмотреть возможность повышения с прораба до начальника участка. Зарплата выше, условия божеские, и их всего два:

1. Надо перестать быть евреем;

2. Надо вступить в КПСС.

Ну, с первым условием вроде ничего страшного. Креститься не заставляют, традиции еврейские мы и так не знаем — мы же евреями были не для себя, а для других. А вот второе условие! Они же посягают на основную свободу — возможность стоять раком над магнитофоном и хохотать! Папа сэкономил минуту и взял досрочный ответ. В официальной версии это звучало «я ещё недостоин». В домашней — «идут они в жопу!»

Так и прожил свой век беспартийный прораб Димка Корогодский.

В 2010-м году Сёмка, шустрый еврейский мальчишка 77 лет от роду, приехал с нового места жительства в Германии в Киев с целью продажи однокомнатной квартиры на 5-м этаже отрадненской хрущёвки, без лифта, мусоропровода и метро в обозримой близости. Имелся у квартиры и плюс – с 1965 года она ни разу не была обезображена ремонтом. Зато знающие люди в Дюссельдорфе сказали, что минимальная цена за эти хоромы – 50 тыс.$, а на рынке больше 40 не давали. Поиск «цедрейтер»[14] (любимое слово нашего режиссёра) занял месяц. Раз в неделю Сёмка приходил к нам в гости помыться.

– Шо, нет горячей воды?

– Я знаю? Я же продал ванну, смесители и унитаз.

– Сёма, ещё те? Кто же их купил?

– Соседи. Не забывай, им хоть и по 50 лет, но последние 20 никто ими не пользовался. Так шо им ещё жить и жить. А холодильник я подарил, эта женщина ещё за мамой ухаживала. Хоть мне за него давали 300.

– Сёмка, не гони. За 300 можно купить новый, импортный.

– Ты шо, новый минимум 100$!

– А 300 чего?

– Гривен, идиёт.

– Сёмочка, ну ладно, моешься ты у нас, раз в неделю. А в туалет тебе не хочется?

– Ты таки шлимазл[15]. Это вы срёте в одно и то же, а я каждый день в – в коробку из-под обуви.

Ну не котик?

Глава 6. Стенка

Не могу сказать, насколько юным представлял своего читателя Носов, когда писал «Незнайку на Луне». Думаю, он был бы удивлён, что меня этот шедевр настиг в сорокапятилетнем возрасте — в детстве мы с этой книгой как-то не пересеклись. Проглотил я её за день. К вечеру осталось хорошее послевкусие и врезавшиеся в душу два персонажа — Жадинг и Скуперфильд. Эти лунные бизнесмены с говорящими фамилиями породили бурю воспоминаний своей болезненной схожестью с родителями. Я имею в виду не только своих родителей, а всё их поколение. Нет, они не были жадными априори — просто если из месячных доходов вычесть месячные расходы, получалось нечто отрицательное. А из этого минуса нужно было отложить на одежду (оглоеды растут — на них не напасёшься!), юбилеи и на Стенку. Я неспроста написал её с заглавной буквы — Стенка была полноправным членом нашей семьи. Сколько себя помню, мы копили на Стенку.

В 1964 году подошла наша очередь на отдельную трёхкомнатную квартиру на Отрадном. Это был уже почти не Киев, но какое это имело значение для пяти человек, ютившихся до этого в восемнадцатиметровой комнате в коммуналке? Первое время в новой квартире мы терялись и аукали, наполняя расширившееся в несколько раз пространство диалогами типа:

— Димка, принеси газету из спальни.

— Я тебе что, нанялся туда-сюда бегать?

Поначалу эти слова были для всех сладкой музыкой. Но постепенно мы привыкли, да и удивить на хуторе своей квартирой было некого — все такие. Тут-то нас и настигло знание, что благополучные квартирообладатели отличаются от остальных наличием Стенки, желательно гэдээровской. Стоила она около тысячи, деньги сумасшедшие, но по десяточке, по пятёрочке в день зарплаты мама заначивала на хорошую жизнь. Которая, что очевидно, не заставит себя ждать и придёт со Стенкой в нагрузку. Так, лет за семь, мы накопили на первый взнос и приобрели этот мерседес в мире мебели в рассрочку. Выплачивали всем миром ещё лет десять с потом и кровью, но положение обязывает. Кстати, точно такие же стенки-кровопийцы стояли в подавляющем большинстве квартир.

В нашей семье было чёткое разделение прав и обязанностей. Глава семьи — папа, это даже не вопрос. Менеджер — мама. Совет директоров с правом ворчаще-совещательного голоса — бабушка Эда, или просто Ба, мамина мама, которая всю жизнь прожила с нами (о ней позже, личность очень яркая, в двух строках не опишешь). Так вот, задача менеджера и Совета директоров сводилась к следующему:

1. обозначить вопрос;

2. изложить его так, чтобы Глава не успел произнести «нет».

Подвести его потом к правильному решению — тьфу, раз плюнуть. Но если прозвучало «нет», сопровождаемое характерным наклоном головы вниз и вбок (потом я это движение, явно подсмотренное у папы, видел у быков на корриде), — дальнейшие уговоры теряли всякий смысл, логика отдыхала. Я многое унаследовал от папы, кое-что — от мамы. Быть заложником своего же «нет» — это мой крест, который, надо заметить, я несу с удовольствием.

Так вот — задача мамы как менеджера была распределить имеющиеся 300 рэ вдоль по месяцу как можно равномернее. Папина задача выглядела с виду попроще — осложнить работу маме. Но подходил он к ней с несвойственной ему педантичностью и делал своё дело, надо отдать должное, талантливо. Каждая его идея выливалась семейному бюджету в копеечку. Долг рос, мама участвовала в тратах и походя ныла.

У сегодняшнего поколения разделение на пессимистов и оптимистов более условное, люди стали сдержанней. Тогда же существовало два лагеря, не было колеблющихся. Мама и бабушка играли за пессимистов, папа за оптимистов, причём каждый был в своей команде явно не на последних ролях.

Как то раз, услышав очередной «Плач Ярославны» (папина терминология) о том, что протянуть до конца месяца мы не сможем и что все ресурсы по перехватыванию до получки исчерпаны, наш Глава спросил, сколько же осталось. Ответ его удовлетворил, и поступила команда собираться.

— Куда?

— В ресторан.

Тут я должен заметить, что слово это было для нас чуждым, заграничным. С родителями я ходил в ресторан за их счёт раза три в жизни. Но врезался в память именно этот, приуроченный не к юбилею, а к пренебрежительному отношению папы к деньгам, вернее — к их отсутствию. Мне было тогда лет шесть, но этот день я помню отчётливо. Итак, ресторан «Столичный» на Крещатике, рядом с площадью Ленинского Комсомола.

— Столик на четверых.

— Мест нет.

— Разве я такой вопрос задавал?

— Сию минутку…

Вооружённый нашим рублём, швейцар быстро сбегал за положительным ответом.

— Пап, ты его знаешь?

— Его — нет. Людей знаю.

Все папины ответы из этого диалога я усвоил и запомнил. Жить с такими знаниями оказалось несложно.

И вот нам уже несут еду! Всем салат «Столичный», котлеты по-киевски, детям ситро, родителям коньяк пять звёзд. У мамы среди родни был имидж непьющей, но попробовать алкоголь она любила. По три шарика мороженого на десерт. Потом прогулка по Крещатику до Бессарабки с поеданием шоколадного пломбира «Каштан» за двадцать восемь копеек и цветами маме и, конечно же, на такси домой. Весь вечер и последующий день мама раз в пять минут повторяла: «Димка, ты сумасшедший!». Но если вечером она это делала с нескрываемым восхищением, и это были слова Женщины, то уже утром менеджер взял своё…

Сколько я себя помню, все вокруг копили, откладывали, экономили. Цели были у всех приблизительно одни и те же — злосчастная стенка, поднять детей, зимнее пальто. Кто-то копил на шубу или на пыжиковую шапку. Некоторые отчаянные начинали откладывать на автомобиль, надеясь передать этот процесс в руки вырастающим детям. Были и совсем бедные, те, кто копил на Стенку Третьего Поколения с надеждой, что пусть ни они, ни их дети до цели не доживут, зато внуки…

Но одна статья накопления была у всех — на ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ (ЧД). Те, кто помоложе (вроде моих родителей), представляли его в виде каких-то неожиданных расходов. Бабушкино поколение так называло день смерти. И, чтобы и в этот день не стать обузой, похоронные деньги хранились в бабушкином зимнем пальто за подкладкой. Проникнуть в это Хранилище можно было через специально проделанную дырку в кармане.

В моей хулиганской юности зачастую деньги нужны были до зарезу, но и тогда даже мысль не промелькнула посягнуть на отложенное на ЧД. Украсть деньги из копилки — трёхлитровой банки, закрученной крышкой на манер консервации, — святое дело. Прорезь в крышке, через которую деньги заходили, манила. Думаю, родители об этом знали. Но незащищённые пятьдесят(!) рублей в бабушкином пальто… Я их иногда даже брал в руки и гладил, в этих двух сиреневых бумажках таилась огромная скрытая сила. Выросший в семье атеистов, я веровал, что мы все живы и здоровы благодаря этим двум клочкам бумаги с портретом Ленина. Но стоит им покинуть своё убежище…

Когда бабушка умерла, я уже был относительно богат. Не дожив до девяноста лет всего пару месяцев, она осуществила все свои мечты. Пережила войну. Поставила на ноги внуков. Увидела и подержала на руках четырёх правнуков — двух моих и двух Мишиных. Но пережить смерть этих двух бумажек не смогла. Когда в девяносто третьем они прекратили хождение как деньги и стали ничем, бабушка угасла. В то время я не знал правила захоронения фараонов. Да и евреи не египтяне, хоть и вышли из. Но все мы люди. По её просьбе я не стал их менять на новые деньги. И, уже без её ведома, тихонько положил ей в карман. Так и похоронили.

Долг рос… Долгрос… О! ОО! ООО «Росдолг» — отличное название для компании.

Глава 7. Квартира № 49

В отличие от булгаковской квартиры № 50, наша квартира была мирной. Никто из неё не исчезал, не заходил в неё корректный милиционер в белых перчатках… То есть милиционеры захаживали, но чтоб в перчатках?

Итак, поехали.

г. Киев, ул. Лепсе, 7-Б, кв. 49

Это наш адрес

252067

А это наш почтовый индекс

Добро пожаловать, дорогие гости! Расположенная на третьем этаже типовой хрущёвки, наша трёхкомнатная квартира не отличалась от тысяч других. 45 квадратных метров жилой и 63 общей площади, да на пятерых — хоромы!

Но сначала подъезд, или, по-нашему, параднячок. Начинался он с тамбура, который, согласно гениальной задумке архитекторов этого памятника старины, должен был хранить тепло. Но учитывая то, что вторая дверь никогда не закрывалась, он выполнял роль склада временного хранения. Идёшь в мусоросборник выбросить мусор, и тут же с ребятами в футбик — ведро подождёт тебя за второй дверью. Или принёс из магазина продукты — громко проорал под окном:

— Ма! Сетка в парадном!

И убежал. Сетка — это авоська. Получила своё имя за дарованную надежду — кладёшь её по дороге на работу в портфель, авось что-то и купишь. В голодные семидесятые злые языки называли её «нихераськой».

За тамбуром — лестница на первый этаж. А левее внизу — дверца в подвал. Нормальные пацаны лазили в неё лет до десяти, я и в двенадцать помещался. Подвал был нашим Зазеркальем, там не действовали правила и запреты. Курить, играть в карты, целоваться с девчонками, прятаться от родителей и дворника — можно всё. Я подвал не любил. Слова «клаустрофобия» в обиходе ещё не существовало, но я уже чувствовал, что она станет одной из моих любимых фобий. Для запретных вещей предпочитал расположенный за домом детский садик. Да, там был сторож, и его нужно было умаслить. Но, как учили взрослые пацаны, — любишь играться, люби и сторожу платить!

Цветовые решения в нашем подъезде были на высоте. Ступеньки лестницы — серые бетонные, перила — коричневые, стены — до высоты вытянутой руки среднего хулигана крашеные синие, выше и потолок — белёные. На синем писать, кто такая Нинка с четвёртого этажа и насколько она доступна, действительно было неудобно — плохо видно. Зато мы умели подсадить друг друга и дотянуться до белого. А ещё — наслюнявить спичку, извозюкать её конец в побелке со стены, поджечь и бросить в потолок так, чтобы она прилипла и горела. Получалось очень красивое чёрное пятно, за которое, если поймают, больно били по заднице.

Между первым и вторым этажами — почтовый ящик, неожиданно синий. Я умел, как почтальон, взять его сзади — приподнять снизу одной рукой и мизинцем второй в образовавшейся щели откинуть замок. Правда, у почтальона был для этого специальный ключ. Очень полезное умение — оно позволяло не бегать туда-сюда за ключиком от нашего ящика. А это, ни много ни мало, 60 ступенек в оба конца, которые после беготни во дворе преодолевать ох как не хочется! Чужие газеты при этом не воровал никогда. Хотя мог. Ладно, ладно, почти никогда.

Итак, квартира. Обитая чёрным дерматином входная дверь, с красивым орнаментом, выложенным по ней гвоздиками с жёлто-золотыми шляпками. На уровне глаз — наша гордость, ромбовидной формы табличка с числом «49», выведенным красной краской. Зеркальная, сделанная по спецзаказу у мамы на заводе. В нашем доме такая одна. Вот!

Дверь открывается внутрь. Сейчас так не строят — пожарная безопасность, а тогда открывать наружу было некуда. И мы сразу попадаем в коридор размером 2 кв. м., в котором умещается три двери (входная, в ванную и в тамбур), вешалка для одежды, журнальный столик для ключей и расчёсок и три больших зеркала — напротив входной двери над столиком, на двери в ванную и напротив. Каждое отражало нас в полный рост. При этом зеркало на двери было ещё и подвижно. В отличие от своих сверстников, я с младых лет представлял себе, как выгляжу сзади.

Оклеен коридор был обоями в полосочку, пока папа не достал где-то розовые моющиеся. Ещё один предмет обоснованной гордости.

Ванная комната. Хотя нет, просто ванная. 4 квадратных метра. Включая туалет. Когда Хрущёв придумал совместить туалет с ванной, не обсмеял это только ленивый. Самая удачная, на мой взгляд, шутка — название Гавана. Мы как раз в начале 60-х начали дружить с Кубой, появились в продаже кубинские сигары и сахар.

Сигары! Первое курево в моей жизни! Мы с пацанами в третьем классе скидывались по 20 копеек и отправляли гонца на Красноармейскую, в магазин «Гавана». Там по рублю за штуку продавались сигары — «Партагас», «Ромео и Джульетта» и «Панч». Предпочитали «Партагас», в алюминиевых тубах. Курили одну на 5–6 человек. Запах, который источала после этого наша одежда, завораживал и уносил вдаль. Ну и что, что при курении кашляли и после курения родители устраивали вырванные годы? Взрослая жизнь соткана не только из достоинств.

Вернёмся в ванную. Гавана — это собранные под одной крышей говно и ванна. Бачок унитаза взирал на отправляющих естественные надобности с высоты птичьего полёта. Держатель для туалетной бумаги появится много позже, когда славящийся своими инженерами Советский Союз таки украдёт на загнивающем западе это выдающееся изобретение человечества — делать рулоны с дыркой посредине, что позволит нашим людям не только механизировать процесс отрывания нужного куска, но и нести купленный дефицит из магазина не занимая рук, надев его на шею как ожерелье.

Сама ванна была чугунная. Потом их заменят на металлические, чтобы уже совсем потом поменять обратно на чугунные, но уже не в каждой квартире, а только избранным. Разница колоссальная — в чугунную приятно ложиться, она ласкает тело, а металлическая под водой горячая, а над водой — противно холодная. Цвет ванной снаружи, как это ни странно, синий.

Кафель и сантехника. Белый у всех, голубой — у элиты. А ещё он делился на отечественный, чешский и финский. Последний встречался только в рассказах. Выложена ванная комната плиткой до уровня глаз, выше — крашеная синей краской стенка. И вершина сантехнического счастья — раковина-тюльпан. Вау!

На стенке — полочка для косметических изысков: зубного порошка, пасты, щёток, расчёсок, мыла и только появившихся шампуней. И не каких-нибудь, а импортных, болгарских. Фирмы «Болгарская роза» и «Ален мак», производившие пасту «Поморин» и шампуни «Кря-Кря» для детей, думали о нас. А «Кря-кря» вообще вещь культовая, от него пахло жвачкой «Дональд» и не слезились глаза, дети им готовы были мыться почти без скандала. Полочка, как это было заведено в нашей семье, была оборудована зеркалом. И да, флакончиков было много, стояли тесно, когда берёшь один — падают остальные. Снизу это чудо техники было оборудовано крючками для полотенец.

Довершало натюрморт цинковое корыто, висевшее на гвоздике над ванной, — в нём можно было искупать детей, если отключали горячую воду, а то на эту огроменную ванну за целый день не нагреешься.

Чуть не забыл — для комфортабельного отдыха в углу около ванной имелся табурет. Цвет его называть, думаю, излишне.

Помыв с дороги руки и вытерев их вафельным полотенцем, мы, отразившись четыре раза в зеркалах, можем смело пройти в тамбур размером метр на полтора. Почти свободный от мебели (круглый шахматный столик для телефона и ключей и к нему детский круглый же стульчик — гарнитур для соседей, зашедших позвонить, — не в счёт), он тоже имел три двери — из коридора, в большую комнату и на кухню. Этим наша квартира очень напоминала сказку, где от камня вело три дороги. Таких точек в ней было три, тамбур — вторая. Только роль камня исполняло зеркало. Ой, я что, не сказал о зеркале над телефоном? Извините.

Выбираем «прямо пойдёшь — счастье найдёшь» и заходим в бабушкин кабинет — на кухню. Тут посвободней, 6 квадратных метров. И царство тут не синее, а белое. На этих просторах раскинулся кухонный гарнитур производства Белоцерковской мебельной фабрики.

Гарнитур:

1. стол обеденный, укрытый изрезанной моими шаловливыми ручками клеёнкой;

2. три табуретки, стыдливо прячущиеся под ним;

3. пенал — узкий шкаф под потолок, в котором хранилось всё;

4. шкафчики напольный и над ним подвесной, в которых хранилось всё остальное.

Старый добрый холодильник ЗиЛ, переехавший за нами из коммуналки, достаточно быстро был вытеснен «Днепром». Последний, как и Варвара, законная супруга Васисуалия Лоханкина[16], имел два существенных достижения. И если у Варвары ими являлись большая белая грудь и служба, то у «Днепра» — технические новшества, как то хранение продуктов в дверце и отделение для яиц (рецидива болезни по метанию мы не боялись, помните — бьём только чужие, просто удобно) — это первое. И второе — плоский верх, что увеличивало рабочую площадь кухни на целых полметра и позволяло хранить там разные вкусности, до которых я не всегда мог добраться даже с табуреткой. Так бабушка пыталась спасти штрудель, приготовленный за пару дней до прихода гостей. Дело в том, что позавчерашний — он вкуснее, только его нет…

Идём дальше. Неизменный предмет кухонной обстановки — широкий подоконник у двустворчатого окна с обязательными кисейными занавесочками, чтоб людям не было видно, что же мы едим.

— Мам, а зачем они нам, ведь мы же на третьем этаже?

— С ними уютнее. Кстати, мама, их нужно простирнуть! — Это уже бабушке.

— Может, лучше выкинем?

— Видишь, какие они чёрные? Это копоть. Выкинешь занавески — она будет на наших лёгких. Умник.

На подоконника обосновались законные обитатели — спички, банка из-под сайры для горелых спичек, банки с малосольными огурцами и помидорами (обязательно с листиками смородины), банка с салатом — это такой напиток[17], мамин вазон столетника — алоэ, сок которого можно капать в нос от всех болячек.

Сразу за подоконником начиналась плита. Новая, газовая, с духовкой и удобными крыльями-подставками по бокам, которые из-за катастрофической нехватки места пришлось снять. В духовке и на плите всегда что-то булькало и шкворчало, а около неё сидела бабушка. У неё были больные ноги и набор любимых фраз:

«Один раз в жизни послушай дурную бабу!» — говорилось перед любым предложением.

«Завтра меня не станет — ещё пожалеете!» — просто так, раз десять в день.

«Тоже мне, граф Бобринский![18]» — в случае недовольства, высказанного или просто подуманного нами в бабушкину сторону.

«Шо-то у меня саркомочка в голове крутит!» — мне, когда не хотела, чтобы я уходил из дома.

«Шоб хто так жил?» — вопрос, которым бабушка проверяла любую поступающую информацию. Правильный ответ: «Чтоб ты так жила!» — это означало, что стервец не врёт, не может же он желать смерти родной бабе?

«Съешь до пары, а то съедят татары!» — всем, кто отказывался от второй котлеты.

«Бог троицу любит!» — то же, но от третьей.

«Ну давай, десять ложек за моё здоровье — и свободен!» — мне, когда остальные методы кормёжки не срабатывали.

«Нет, вы посмотрите на него — кугочку он есть не хочет… Лучше б я недожила до этого дня, такое позорище…» — говорилось себе, под нос.

Как вы, наверное, уже заметили, все фразы взаимозаменяемы.

Иногда Ба стояла у окна и высматривала кого-то. Это означало, что кто-то из нас опаздывает, а уже всё горячее, а она уже не знает что и думать, уже все глаза высмотрела, а оно остывает, для кого всё это надо, можно было позвонить, и так нервы на пределе, теперь опять грей…

— Ба (или ма, или «слышите» — так бабушке к обращался папа), ну хватит уже!

— Нет, вы послушайте, люди добрые, ещё и на меня кричат! Ой, лучше б я таки осталась в Бабьем Яру со своими!

На самом деле бабушка провела войну в эвакуации, в Средней Азии, с мамой и дядей Фимой. Дед, её муж, погиб на войне[19]. А папины мама и сестра, мои бабушка и тётя, таки полегли в Бабьем Яру. Поэтому последняя бабушкина фраза произносилась только в папино отсутствие.

Папина семья — родители Ривка и Гриша, сестра Рашель и сам папа. В 1941 г., когда дед ушёл на фронт, семья должна была эвакуироваться в Среднюю Азию. Но у Рашели поднялась температура до 40 градусов, и они с мамой остались в Киеве. После они попали в Бабий Яр, где и лежат.

Кормила нас бабушка вкусно. Бедно, но правильно. Если это кисло-сладкое жаркое, то чернослив должен быть мягким и пахнуть дымом, если тушёные лисички — на казанок нужно поджарить десять больших луковиц, готовится это блюдо не меньше пяти часов. Кстати, лисички — пожалуй, единственное, что я могу воспроизвести на достойном уровне, не оскорбившем бы бабушкину честь. Ещё несколько блюд из её репертуара (именно так, а не какого-нибудь там «меню»!) могу исполнить на уровне «Я знаю? Не выкинем…»

По воскресеньям мы все вместе собирались на кухне на завтрак. Ели всегда одно и то же — печёная картошка, сало (ой, только не надо меня стыдить, за себя вспомните!) и селёдку. Когда удавалось достать — за селёдку была скумбрия холодного копчения. Запивали грузинским чаем, мама пила кофейный напиток «Летний». Для этих целей мы выдвигали стол на середину кухни — тогда умещались все пятеро. Эту ювелирную работу бабушка тоже никому не доверяла — промахнёшься на 10 см — и всё, ты уже причалил к другой стенке.

Так, где мы там застряли? А, бабушка у плиты… Кстати, под плитой жили лук и картошка, которые от тепла вроде должны были прорастать, но не успевали.

Внизу — дедушка Эля, Ба и Фима. Справа вверху мама. Последняя фотография дедушки, в первые месяцы войны он пропал без вести на фронте. 1941 г.

За плитой примостился второй шахматный столик, служивший подставкой и одновременно разделочной доской для бабушки. За ним можно было работать сидя. С шахматами на моей памяти у него романа не состоялось, ни один конь не топтал его девственно чистые клетки.

Дальше — мойка, наша гордость. Эмалированная! Под ней — мусорное ведро, сначала цинковое, потом мама сказала, что с такой мойкой такое ведро — стыдоба, и купили пластмассовое, с крышкой, как сейчас помню — за 8 рублей. Когда бабушка мыла посуду, ей постоянно казалось, что сзади её атакуют табуретки и шахматный столик, а спереди — мусорка. Приходилось извиваться. Если делала она это в папином присутствии — получала: «Тётя Соня, не крутите задом, это не пропеллер, а ви — не самолёт!»[20] В ответ бабушка тихонечко бурчала под нос: « Идиёт, и это отец моих внуков…» Делала она это драматическим шёпотом, слышно было даже на улице.

Имелся ещё элемент декора, делавший нашу кухню уникальной в масштабах подъезда — паркет-линолеум. Это такой линолеум, на котором нарисован паркет. Круть! Кстати, во всех остальных помещениях на полу был обычный линолеум.

Вроде всё. Ой, нет, как же я мог забыть — были ещё предметы мебели! Ручки на окне — на них постоянно что-то висело. А снаружи, по обе стороны от окна, были вбиты два гвоздя-сотки. На них зимой вешались авоськи, в которых хранились пельмени, мясо коровы, рыба хек и прочие вкусности.

И наконец, самая большая гордость нашей кухни — трёхпрограммное радио «Маяк», висевшее над входной дверью на гвоздике. Во время нашего воскресного завтрака транслировали любимый всеми радиоспектакль «КОАПП» — заседания комитета по охране авторских прав природы, сделанные с прекрасным чувством юмора. За каждым членом нашей семьи был закреплён определённый персонаж. Состав КОАППа был определён на первом, учредительном заседании «Спасите наши уши!».

Тогда же папа решил, что он — председатель КОАППа Кашалот, мама — секретарь организации Птица-секретарь. Её роль была без слов, и когда мама пыталась вставить в разговор свои пять копеек, Кашалот быстро ставил её на место.

Бабушку заделали Совой. Она было обрадовалась, так как Сова считалась кладезью житейской мудрости, но папа опустил её на землю, указав, что определяющим была не мудрость, а то, что она «женщина из простонародья».

Птица-секретарь со Стрекозой и Удильщиком. 1967 г.

Люсе досталась Стрекоза — богемная женщина. Учитывая то, что выбор был невелик — ещё оставалась вечно не попадающая в ноты разговора Мартышка, — она осталась довольна.

Хуже всего дело обстояло со мной. Явный претендент на Рака, выдающего смешные комментарии, я был записан в Удильщики — члены-корреспонденты по морям и океанам. Но не за присущий нам обоим оптимизм, а за то, что я только год назад, когда мне исполнилось четыре, перестал писать в постель. Но добрый папочка продолжал меня спрашивать: «Ну как сегодня, рыбку наудил?»

А я слушал и мечтал о собственных детях. Вот кому я отомщу, так отомщу.

В экскурсии объявляется пятиминутный перекур.

Скажите, я один такой, вечно считаю ступеньки? Дома, на отдыхе… Где бы я ни побывал, на второй день я точно знаю количество ступенек на своём пути. Если количество ступенек на пути туда и обратно сходится – Гарик счастлив. Может, это от того, что мама бухгалтер?

Большая комната

— Покурили? Продолжим.

Из кухни через тамбур мы заходим в большую комнату. Изначально двери тут не было — был большой проём, но когда стало очевидно, что соседи своими разговорами по телефону мешают папе погружаться в царство Морфея на диване под газетой «Советский спорт», Кашалот вынес вердикт — застеклить! Пришёл мастер и объявил, что нужно сделать широкую двустворчатую дверь, которая должна куда-то открываться — а некуда. Быстро проведя с ним летучку — термин с папиной службы, означавший пятиминутное совещание перед началом рабочего дня, приняли решение строить раздвижную дверь. Дело было новое, неизведанное, зато перспективное. Построили. Закрывать её нужно было вдвоём, иначе перекашивало и заедало, но папу это абсолютно не смутило, потому что всегда есть соседка плюс мама/бабушка, а иначе и закрывать незачем.

Большая комната была огромной — 18 метров! Пойдём налево. Сразу у двери — папино кресло из отечественного мягкого гарнитура, работы явно не Гамбса[21]. Сидел в нём папа редко, но занимать кресло можно было только после того, как он приходил домой и ложился на диван. Далее — журнальный столик, предназначенный для телефона, прессы, книг, выбранных для чтения в этот период, и шашек-шахмат. У стены на столике стояли настоящие шахматные часы!

Не верите? Нам не положены по рангу? Ха! Папа со Скаковским рубились только с часами, по 10 минут на партию. Иногда папа слезал с Олимпа и играл со мной и, если я набирал пол-очка из трёх, — удостаивался скупой мужской похвалы.

Ба, шахматные часы и моя рука. Приехал на каникулы после первого курса института.

Диван

Далее — диван, раскладной, из того же гарнитура. Вот он-то уже по-настоящему папин! После работы или в выходной, когда папа начинал неблизкий путь из кухни, квартиру сотрясал рык сытого мужчины:

— А ну, уди!

Ничто не должно было помешать отцу плюхнуться на диван. Кто успел — занимал отцовское кресло, кто не успел — тот таки опоздал. Было ещё одно кресло, но о нём позже.

Уже лёжа папа кричал: «Маня!» Этим криком вызывалась мама или ближайший из детей. Не явиться мгновенно — себе дороже. Набор действий всегда был одинаков — нужно подать свежую газету, включить телевизор и сесть рядом — погладить ногу. Она у папочки была больная, ещё в Алапаевске на подъём стопы упал барабан с кабелем. Вы когда-нибудь видели, что это такое? Похоже на катушку ниток, только деревяшка метра два в диаметре да нитки свинцовые, толщиной в руку. И теперь эта нога ныла на погоду, причём на любую. Но, пока ногу гладишь — она не болит. Сидеть полагалось полчаса, потом можно запросить смену. Бабушке эта работа не доверялась. Если дома был кто-то один, что случалось крайне редко, так как папа приходил с работы не раньше девяти, то до одиннадцати, времени отхода ко сну, дежурный по ноге мог заниматься чем угодно, но сидя на диване и имея в распоряжении только одну руку. Иногда папа позволял приготовить ему чай — тогда минут десять можно было провести на кухне. Всё это время папа спал, но очень чутким сном — стоило выключиться телевизору или замедлить поглаживания — он мгновенно делал замечание, произнося имя дежурного вслух. При этом сохранялась полная уверенность, что его сон не прерывался. Но стоило только появиться дома ещё кому-нибудь — как сразу поступала команда: «Чай!». Оказывается, наш Кашалот не просто спал, а спал и терпел, выжидал.

Дальним своим концом диван подпирал стенку. За диваном, под батареей, хранились две чугунные гантели по 2,5 кг. Сколько себя помню, папа всегда делал зарядку — от первого нашего знакомства до последнего прощания. Зимой ли, летом, с двумя инсультами за плечами — никаких исключений! А ещё он с помощью этих гантелей делал одно из своих фирменных блюд — цыплята табака[22]. Для этих целей покупались синенькие — это сейчас они стали баклажанами, а тогдашние синенькие — цыплята по 80 копеек за килограмм, жуткий дефицит, кожа да кости, по цвету синее неба и ваших баклажанов; натирались чесноком и под гнётом из двух гантелей доводились на сковороде до иссиня-чёрного цвета. Мы всегда с удовольствием хрустели ими.

А ровно в одиннадцать у мамы в голове били часы, и с последним ударом кучер (папа) съёживался в размерах и переходил в подчинение коней (мама и бабушка), которые к этому времени сами уже превратились в мышей, карета (диван) раскладывалась и становилась диван-кроватью, все шли по своим местам, чтобы Золушка (Люся) могла лечь спать. Как, собственно, и мы.

Балкон

Далее — окно и дверь на балкон, право владения которым папа делил с мамой. Папа там курил, сидя на четвёртой табуретке из кухонного гарнитура, мама сушила на верёвках выстиранные вещи. Когда нас, детей, не отпускали на улицу, мы тоже торчали на балконе. Там же, кстати, располагалось одно из наших развлечений — наружный термометр. Когда приходила свежая газета, можно было посмотреть прогноз погоды на сегодня и сверить его с истинным положением дел, не забыв добавить: «Вот сволочь этот гидрометцентр!»

Недавно я водил своего сына погулять по Отрадному (ему было лет пятнадцать) и показал наш балкон.

— Вон, видишь, третий этаж, синенький? И леска натянута вместо верёвок, а на ней висят-сушатся голубые женские трикошки[23]. Как-будто мы никуда не выезжали.

Даня долго крутил головой и наконец выдал:

— Не вижу. Кто кошек повесил?

Ладно, поехали дальше. На подоконнике, как изнутри, так и снаружи, жили разные вазоны с растениями, предоставляющие нам, с маминых слов, кислород. А на наружной стенке балкона были закреплены два ящика с рассадой. В них цвели астры и анютины глазки. Ещё на балконе постоянно жили лыжи и мои активы — пустые бутылки, которые составлялись в ящики по 20 штук. Ящиков было два — как только второй наполнялся наполовину, что означало превышение максимума в три рубля, папа накладывал на них лапу. Случилось такое всего один раз, закончилось хорошо (этот случай я описал выше).

Телек

Покидаем балкон и идём дальше. Ба! Цветной телевизор «Электрон», собственной персоной! А на нём плоскогубцы («только лохи называют их пассатижами, фу!» — папины слова) для переключения программ, ибо родной переключатель сломался на третьем дне жизни, вазочка для всяких нужностей (пуговицы, булавки, ключик от почтового ящика, неоплаченный счёт за газ…) и что-то, что завтра мама ни в коем случае не должна забыть взять с собой, например, рецепт. Ну и, конечно же, антенна с двумя выдвигающимися почти до потолка металлическими усами. Показывали три программы, но две устойчиво, а чтобы поймать третью, надо было этими усами долго шевелить. Зато по ней шли детские передачи, которые так любила бабушка. Видеть она всё равно не могла — слабое зрение, но и слушать без картинки не соглашалась:

— А ну-но сделай дурной бабе таракана!

И я послушно шевелил усами антенны и искал то единственное положение, в котором бабушке было лучше не видно «На добра ніч, діти!»

Зато всё менялось, когда шли КВН, «Клуб кинопутешествий» с Сенкевичем или какой-нибудь концерт — Юрмала, «Голубой огонёк» или «Песня-сколькотамнибудь». А ещё лучше — «Кабачок 13 стульев». Папа был паном Директором, мама — бухгалтером паном Вотрубой, бабушка — паном Профессором[24]. Собирались у экранов все, улицы пустели. Если бы тогда моим домочадцам сказали, что я, их сын-внук-брат Гарик, буду петь в «Песне-83» и меня покажут по первому(!) каналу — рассмеялись бы в лицо. А я буду, вот увидите.

Если транслировали хороший футбол, всё было ещё круче. Мы с папой и кем-нибудь из его друзей садились на диван («мужики лёжа футбол не смотрят!») и в сопровождении нескольких бутылочек или трёхлитрухи разливного «Жигулёвского» с таранкой собственного улова втыкались взглядом в экран на полтора часа. Мне по такому случаю покупалась бутылочка «Ситро» или лимонада, под бабушкин аккомпанемент: «Байстрюки, уже мой компот им невкусно…»

Вот боковым зрением я вижу маму — она стоит с кастрюлей холодца и ждёт, пока её заметят, а мяч вылетит в аут. Я толкаю папу, папа кричит: «Бегом!», мама бежит, ей нужно успеть выставить кастрюлю на балкон и вернуться в жизнь, пока мяч не ввели в игру. Не успела — жди на балконе, а там может быть ноябрь. Брр… Но судья у нас дома один, а Птица-секретарь, и мы это знаем, права голоса во время матча не имеет.

Эту добрую семейную традицию — не пересекать невидимую линию между отцом и телевизором — я смог привить и в своей семье, за что родителям ещё раз огромное спасибо!

Стенка

За телевизором начиналась Стенка. Да, да, именно та Стенка, на которую, со слов папы, он горбатился всю жизнь. Какие мы преодолевали препятствия для обладания ею, я уже говорил. Пришёл черед рассказать — а что же это за зверь такой.

Состояла Стенка из трёхстворчатого серванта, книжного шкафа и двустворчатой горки.

Сервант имел главное отделение — примыкающий к телевизору бар и пять ящиков под ним — и второстепенное — двустворчатое отделение с полкой посредине за стеклом и такую же закрытую тумбу под ним. В баре хранилась вся наша жизнь. Хотя, если бы какой-нибудь несчастный воришка заглянул в него, то увидел бы только спиртное. Початые и целые бутылки, содержимое которых далеко не всегда соответствовало этикеткам. Наливка в бутылке из-под портвейна, «дядяфимовка» в бутылке перцовки, перцовка в лимонадной бутылке с герметически закрывающей её пластмассовой пробкой, венцом советской инженерной мысли — там было всё. Периодически мама, как бы случайно, заглядывала в бар и, не сумев скрыть удивление от находки, брала ближайшую бутылку в руку, громко вопрошая: «Шо это, кто-то знает?» — и мгновенно отхлёбывала из горла, не оставив нам ни малейшего шанса на досрочный ответ. Когда же ей говорили, что мама-алкоголик в еврейской семье это редкость и горе одновременно, неизменно обижалась, клялась, что вообще не любит спиртное и что у неё почки. Последнее было правдой, и мы это знали.

Справа от бутылок, у стенки, хранились оставшиеся до получки деньги и паспорта. Денег было рублей 5–10, не больше. Это, если что, для воришек. Остальные хранились тут же, но слева в глубине. Это на еду.

В ящиках было всё, чем жила советская семья — документы, счета, вязание, карты и многое другое, без чего наше существование утратило бы смысл. Два ящика были отданы под лекарства.

Двустворчатые отделения, как открытое, так и закрытое, были отданы под посуду. Югославский чайный сервиз, старый китайский обеденный, доставшийся бабушке ещё от её родителей, писающие чёртики и всякая дребедень. Была там и фарфоровая фигурка Будды с секретом. Если Будде нажать на живот, он откидывал голову и обнажал чрево, в котором покоился ключик от бара с деньгами на жизнь. Правда, последние дней десять месяца ключик из замка не вынимали — смысл? Да, и на серванте, конечно, красовались всякие хрустальные вазочки, которыми задаривали маму на работе по случаю Нового года, 8 Марта и дня рождения. Сделаны они были из так называемого штампованного хрусталя — то есть гранёного стекла.

Следующий в цепи — книжный шкаф. Четыре полки были забиты книгами под завязку. Один ряд стоит, на нём еще в пару слоёв лежит что влезло. Позже я подробно расскажу, какие книги оказали нам честь своим присутствием. Сейчас только добавлю, что, читая дневник братьев Гонкур, я нашёл 5 рублей. Мне тогда было лет тринадцать. Сначала победила жадность, и я их тихонечко присвоил, быстро поставив книгу на место. Но потом совесть взяла своё, и я вернул деньги братьям, за что через пару дней удостоился одобрительного папиного шлепка по попе, сопровождаемого скупой похвалой «Молодца, сына».

Постепенно мы обросли ещё четырьмя отдельно висящими книжными полками, но места всегда не хватало, и книги жили везде.

На книжном же шкафу стояла ваза, которую мы использовали, играя в бросбол.

Горка была зеркальным повторением серванта, только без бара и ящиков. Также заставлена посудой, которая, поколесив по свету, осела у нас. Ничего особенного, если не считать пяток красивых чёртиков с пипетками, выдутыми мамиными умельцами-стеклодувами.

— Что? Опять курить? А, в туалет. Пять минут!

Я сейчас тоже люблю, когда меня гладят. Но мне на ногу при этом ничего не падало. Учитывая то, что инцидент произошёл ещё до знакомства папы с мамой и живых свидетелей нет, меня начали терзать смутные сомнения – а был ли кабель? Правда, папа прихрамывал на эту ногу, но это когда мы могли его видеть. Ведь мы же не знаем, как он ходил, когда за ним никто не наблюдал?

То-сё

Переходим к следующей стене. Её подпирает обеденный раскладывающийся стол с шестью стульями, производства ГДР. На нём постоянно находились ваза для цветов (цветы — нечастые гости в нашей квартире, папа считал, что дарить их нужно тогда, когда хочется, а не на всякие там памятные даты, и озвучивал эту принципиальнейшую позицию именно в эти даты), морская раковина, привезённая папой из Клайпеды, служившая пепельницей, в которую мама категорически не разрешала курить, и льняная салфетка размером 30 на 40 см, с рисунком барабанщицы и надписью на французском, подаренная матери на заводе импортной делегацией. Стол использовался по прямому назначению только при гостях. Выдвинутый на середину комнаты, он в разложенном состоянии и с приставленным к нему кухонным, на который для увеличения площади клались две чертёжные доски, мог принять до 25 человек. Сидели тесно, на две табуретки водружалась доска, зато вкусно и весело.

Гордость семьи и Фетровой фабрики Фима. 1963 г.

Над столом висел большой чёрно-белый фотопортрет красивого мужчины в раме. Это был наш папа, отец семейства, а фото — с Доски почёта треста «Киевэлектромонтаж»! Мы этим фактом очень гордились, как и мамой на такой же Доске Киевского опытно-экспериментального завода стеклоизделий, и Фимой на Фетровой фабрике, и Геней в ателье индпошива на улице Ивана Кудри! И Золотой медалью Миши!

— Видишь, Гарюня, какие у тебя родственники? А ты? Эх, ты…

Надо отдать должное — я таки никогда не соответствовал. За меня всегда краснели, особенно мама. Иногда, среди потока событий, мама выискивала повод рассказать обо мне в бухгалтерии, но получалось как-то не очень горделиво…

Просто красивый мужчина — Давид Корогодский, он же Димка. 1965 г.

Рядом со столом в углу размещалось второе кресло из гарнитура, только уже бабушкино. Сесть в него без разрешения хозяйки не мог никто. Над креслом нависало бра, чтобы бабушке было удобно читать. Правда, она после шестидесяти (практически с момента нашего знакомства) плохо видела, а до этого просто читать не умела, но бра, по её настоятельному требованию, светило. По паспорту бабушка была 1904 года рождения, но говорила, что второго. Как и у всех, документы были утеряны в эвакуации, и людей регистрировали со слов. Вот тут мнения евреев разделились. Нет, в одном они были единодушны — не воспользоваться такой возможностью грешно, и два года — разумный компромисс. Больше — хамство. А вот приписывать себе лишние года или вычитать — вопрос вопросов. Это вам не «быть иль не быть», как говаривала Ба, нам бы их проблемы. Результат — бабушка на два года старше своего паспорта. А когда мне стукнуло тридцать, бабушка, будучи уже почти на смертном одре (правда, с её слов, она с него не слезала последние лет двадцать), поведала страшную семейную тайну. Всё было как у классика — слабеющей рукой она предложила мне наклониться и тихо прошелестела на ухо:

— Я ухожу… Ты должен это знать…

Принцесса Люся. 1965 г.

Воображение быстро нарисовало, что бабушка со своей пенсией 30 рэ в месяц всю жизнь работала под прикрытием, что девичья её фамилия не Корецкая, а Корейко[25], а прадедушка был не владельцем скобяной лавки, приватизированной и уничтоженной большевиками, а особой, приближённой к императору, и вся эта моя спекуляция — мышиная возня… Но бабушка уже втянула в себя новую порцию воздуха и продолжила:

— Твоя мама не 28-го года рождения.. 27-го…

— Ба, ну и что? А чё вы молчали всю жизнь?

— Я её в войну переписала. Дима бы на ней не женился, если б знал, шо она старше его…

— Ба, успокойся. Какое это имеет значение? К тому же в войну они не были знакомы, никто же не знал…

— Баба знала… Старая баба всё знает… Думаешь, если я слепая и глухая, так я не вижу и не слышу? Всё, иди… Да, и Фиму тоже!

— А Фима какого года?

— Я не помню… Какая разница…

Потом я этот вопрос задал маме. Она загадочно улыбнулась и предложила молчать и не говорить папе.

— Думаешь, после сорока лет в браке папа, услышав такое известие, разведётся?

— Ты его таки не знаешь! Он меня убьёт и не простит!

В общем, я пришёл к выводу, что ни бабушка, ни мама точно ничего не помнили, но наличие секрета грело душу.

Освещала всё перечисленное выше великолепие в большой комнате люстра. Да не простая, а хрустальная! Единственная вещь в доме, полученная папой незаконным путём, — как вы помните, он списал её при электрификации какого-то посольства. Но наша, из штампованного хрусталя, резко отличалась от люстр «Ананас» в других квартирах, где подвески из хрусталя вообще были пластмассовыми.

А на полу возлежал ковёр. 3 на 4 метра, синтетический, купленный по талону у мамы на работе за 40 рэ. Он не грел ноги, не смягчал движения, не улучшал интерьер своим красно-серым геометрическим узором. Его нужно было пылесосить два раза в месяц и выбивать несколько раз за год. Но ковры были у всех, и нам не оставили выбора. Позже я несколько раз попадал в действительно богатые дома. Первое, что бросалось в глаза, — отсутствие ковров. Такое могли себе позволить единицы…

Родительская спальня

Проход из большой комнаты в спальни лежал, согласно древней еврейской традиции, через тамбур. Метр на метр, из него, уже по русской сказке, три дороги — в родительскую спальню, детскую и кладовую. Каждая дорога увенчана дверью.

Родительская спальня в 11 квадратных метров от роду была заставлена мебелью по самое не могу. Огромный трёхстворчатый шкаф, бельевой двустворчатый, полуторная кровать (шириной 1,2 м) и трюмо составляли вместе гэдээровский спальный гарнитур за 450 рублей. Куплен он был намного раньше стенки, почти сразу после нашего переезда на эту квартиру. Всего годик родители поспали на раскладушках, пока папа не плюнул на всё это и не завёз гарнитур в дом, лишив маму сомнительного удовольствия принять участие в этом судьбоносном решении, а заодно — и права выбора. Грузчики заносили, мама постанывала, бабушка бубнила «самасшедший».

— Где ты взял на всё это деньги?

— Пока нигде. Будем выплачивать, в рассрочку на два года.

Мама бухгалтер, считает мгновенно.

— По двадцатке в месяц? Откуда?

— Так.

Всё-всё-всё. Ша! После сказанного подобным тоном «так» выбор небогат — или замолчать, или скандал. Мама почти всегда выбирала первое.

Да, ещё в него входили два стула, на которых можно было сидя переодеться. Такое было только в родительской спальне, и все иногда бегали туда.

На стене у кровати — ковёр. Небольшой, 2 на 1,5 метра, зато настоящий шерстяной.

А ещё мы бегали посмотреться в трюмо. Нет, конечно, можно и в коридоре, но только тут — в полный рост, в трёх створках. На трюмо стояли невесть как попавшие в наш дом несколько нефритовых шкатулок и парфюмерия — мамины любимые духи «Красная Москва» и папин одеколон — сначала это были наши «Шипр» и «Лесной», а потом каким-то чудом появившийся в советских широтах египетский «Спартакус» — большая квадратная хрустальная бутылка, с красивой огранкой и приятным запахом. Я им душился, чтоб никто не видел. 8 рэ вначале, потом 12 за флакон — это вам не шуточки!

Для целостности картины нужно упомянуть смелое инженерное решение, на которое был способен только технически изощрённый папин ум. В спальне катастрофически не хватало прикроватной тумбочки. Оба родителя — очкарики, а очки нужно положить так, чтобы утром можно было их нащупать с закрытыми глазами. Но рядом с кроватью места не было вообще — напротив шкаф, проход и так узкий, а поставить тумбочку за кроватью — тяжело тянуться через спинку.

— Стиральная машина.

— Что стиральная машина, Дима?

— Тумбочка.

— Объясни, ничего не понимаю.

— У нас же есть стиралка? Вот она и будет вместо тумбочки, она высокая, как раз по высоте спинки будет. И в ванной развернуться хоть можно будет.

— А стирать как? С ума сошёл?

— У мамы своей спроси — она ей много пользуется? А ты небось уже и забыла, когда в последний раз стирала.

Стирала действительно только бабушка, в корыте на стиральной доске. Машине не верила и так ни разу и не воспользовалась. А постельное бельё все тогда сдавали в прачечную. Так папа росчерком пера решил сразу две проблемы, причём без дополнительных затрат.

По выходным к родителям в спальню приходили гости — мы с Люсей, поваляться. Вчетвером было тесновато. Лежали, обсуждали планы на жизнь и на сегодня. В эти минуты можно было погладить папу и провести через него какое-нибудь уж совсем неосуществимое в нормальной жизни решение. Валялись до тех пор, пока не заходила бабушка с информацией, шо в третий раз завтрак пусть кто-то другой греет, дурных нема.

— О, уважаемая, а мы как раз лежим и думаем, как нам вас не хватает…

Одни из самых счастливых мгновений в жизни.

Кладовка

Задумывалось это помещение как большой тамбур, но абсолютно все жильцы таких квартир возводили в этом месте стену. Помните, как у «Pink Floyd»? «Мама, должен ли я строить стену?» — «Да, сынок», — ответствовала мама.

И мы построили. Два метра в глубину и полтора в ширину, до самого потолка, плюс антресоли над остатком тамбура — готовый склад! Мама просверлила папе дырку в голове, и он сдался и соорудил там полки. Ну, не совсем он, а рабочие с его участка, но факт остаётся фактом.

Там жили пылесос, раскладушка, бельё, на котором мы спали (кроме родительского, их кровать была только кроватью и в дневное время никак не использовалась), всякие тазики, ненужная обувь, которую жалко выбросить, туристическое барахло для Чертороя, газовая плитка с баллоном на две конфорки, бадминтон и футбольный мяч, вся консервация на зиму, бутыли с наливкой, перина из прошлой жизни, утюг, десятилитровая кастрюля, ёлочные игрушки и гирлянда, коньки «гаги», Люсин костюм принцессы для новогоднего утренника, настенные неходячие часы на батарейке, которые никто не брался чинить, элитное спиртное, представленное кипрским мускатом «LOEL» и итальянским ликёром «Amaretto di Saronno», которые если поставить в сервант, то они тут же и кончатся, хула-хуп и скакалка, сито для муки и ещё очень много важных и нужных вещей.

Детская

Третья дорога из последнего тамбура вела в детскую. Жили в ней я и бабушка. 13 квадратных метров. С нами обитали двустворчатый шкаф на ножках, переживший эвакуацию и наверняка бы воевавший, если бы не плоскостопие, бабушкино и моё спальные места, письменный стол и тумба.

Я спал на коричневой дерматиновой оттоманке, которая поначалу была шире меня, но я рос, а она нет. По ночам я читал, укрывшись одеялом с головой, при свете лампы-бутсы, которая крепилась к книжке подошвой на пружине, мощностью 12 свечей. Раз в два часа бабушка вставала пописать в тазик, скучавший в ожидании у неё под кроватью. Она поругивалась, что мне пора спать, а то она щас разбудит папу, и он мне всыплет по первое число, я выпрашивал ещё десять минут, Ба велась на уговоры и засыпала, подарив мне ещё два часа спокойного чтения. Засыпал я не раньше трёх, зависело от книжки. А утром в школу. Классу к шестому накопилась усталость, и в школу я стал ходить всё реже и реже, а в восьмом бросил это дело вообще.

Днём, как бы после школы, я садился за письменный стол поделать уроки. Технология была простая — учебник и тетрадь на столе, ночная книжка — в выдвижном ящике, прямо у живота. Когда бабушка неслышно заглядывала поймать меня на горячем — ящик был уже задвинут. Дело в том, что неслышно она ступала только для своих ушей, мама ей даже делала замечания — перестань тупать, как слон. Просто когда мне было 12, ей уже было 70, из них 4 года — война.

Тумба служила подставкой для магов, два «Днепра» несли по ней свои воды. Между ними была стоячая вода в виде аквариума. Его когда-то купили, рыбки давно уже всем надоели, но не умирали.

— Они как я, никак не подохнут! — с нежностью в голосе хвасталась бабушка.

Внутри тумбы лежало несметное количество бобин с плёнками. На подоконнике жили вазоны, в том числе столетник, но уже бабушкин. Он лечил от всех болезней, как и мамин, а ещё маму от мании величия.

Шкаф был вотчиной Ба. Там хранилась заначка на ЧД, то бишь — похоронные. Две бумажки по 25 рублей, за подкладкой пальто (я уже рассказывал). Остальное не имело значения.

И главный элемент детской — бабушкина кровать. Огромная, железная, спинки с шишечками, с матрацем и периной, круглый год с пуховым одеялом. Поспать на такой мечтали все, но бабушке — нужнее. Однажды я обиделся на неё за что-то и в отместку открутил железную шишечку и у неё на глазах проглотил. Крик, ор, мама отозвана с работы. Позвали даже соседок. Меня накормили какой-то какой с мёдом, отваром, кажется, сены и ещё чего-то и повели в туалет. Сидел часа три, пяток женщин, собравшихся в нашем рассчитанном на одного туалете, советовали тужиться. И я таки родил.

— Стукнуло! — радостно взревела мама. — А ну вставай, дай посмотреть.

Это был он. Немного испачканный и много повидавший на своём пути шарик.

— Слава богу! — выдохнула Ба. — Я уже думала, кровать развалится!

Бабушка часто врала.

Я так и не удостоился чести повисеть на Доске почёта… Никогда… Или пока не удостоился? Ведь говорила же мама, что Гарик запаздывает в развитии, он ещё себя покажет, вот увидите…

Глава 8. Летучий голландец

Главным учителем в моей жизни был двор. Обычный Отрадненский двор, каких тысячи. Вот только выжить в нём было тяжело. Считалось, что нужно отличаться чем-то от остальных — тогда тебя уважали. Физической силой, умением хорошо играть в футбол и ловко лазить по деревьям. Или, скажем, ловить рыбу в озере за домом лучше всех, иметь настоящий кожаный футбольный мяч. Засчитывалось наличие старшего брата. Даже способность плевать дальше всех сквозь щель в зубах ограждала от неприятностей. Но у меня всего этого не было. То, что я единственный, благодаря своему маленькому весу, мог выйти на озеро, когда лёд почти растаял, в зачёт не принималось. Были только отягчающие обстоятельства — отсутствие уже упомянутой физической силы, очки, национальность. Подливала масла в огонь бабушка, которая звала меня кушать со свойственной ей эмоциональностью.

Летучий Голландец 1970 г.

— Гагык! — слегка картавя, бабушка перекрикивала всех в радиусе километра. — Иди кушать кугочку!

Дома я имел с бабушкой беседу. Объяснял, что из-за неё меня дразнят, не уважают, что достаточно крикнуть: «Иди кушать», что если ещё хоть раз она озвучит меню во дворе, — я вообще кушать не приду. Бабушка не соглашалась принципиально.

— Зачем тебе уважение этих босяков? Тебе шо, мало моей любви? Ладно, иди, иди, я шо, не понимаю…

Наступал следующий день, приходило обеденное время, и бабушка, высунувшись в окно до половины, кричала:

— Гагык! Иди кушать! — И, не успев сказать пацанам «скоро вернусь», я слышал продолжение: — Кугочка стынет!

У нас во дворе антисемитизма не было. Просто еврею для любой победы нужно было приложить чуточку больше усилий. И я прилагал. Становился на ворота, когда никто не хотел. Залезал с бесстрашным видом на верхушки деревьев, хотя высоты боялся с детства. Курил, матерился, не избегал стычек с более сильными ребятами. Это позволило мне подняться на некую ступень в местной иерархической лестнице. Меня уже не гоняли, перестали дразнить. Тут же, во дворе, меня научили бить первым.

— Чувствуешь опасность — бей! — говорили старшие ребята. — И, если он сильнее, сразу беги.

Они же проводили с нами мастер-классы, учили бить. Лучший удар — неожиданно головой в нос, «на Одессу». Тогда мне казалось, что они издеваются над малышнёй и получают удовольствие от того, как мы мутузим друг друга. И только спустя много лет я понял, что старшие товарищи делали это искренне, для нашей же безопасности и поддержания чести двора.

Я был с ними, я был одним из них. Но до уважения было ещё очень далеко.

Как-то раз, играя в футбол, я сломал руку. Ничего особенного, простой перелом кисти. Хирург наложил гипс и предложил поберечься — анализ показал, что у меня пониженное содержание вроде кальция то ли в крови, то ли в костях. Или фосфора, не помню. Что очень часто бывает у подростков. Побольше рыбы и никакого футбола.

Но где там! На следующий день я опять вышел играть. Пацаны оценили и похвалили. И сломали мне вторую кисть точно в том же месте. Мама рвала и метала, хирург смеялся и успокаивал. Оказалось, что жить с двумя загипсованными руками тяжело, но можно. А наказывать такого ребёнка — себе дороже. В итоге директриса разрешила сидеть дома, а в школу приходить, когда снимут гипс.

Из развлечений осталось только чтение — благо переворачивать страницы я мог. Но душа требовала подвига. И, наплевав на все запреты и угрозы, я пошёл во двор. А там футбол! На эту картину собрались посмотреть все. Договорились, что у меня мяч отбирать нельзя и, если пройду к воротам, — вратарь должен пропустить. Я забил таким образом пару голов и совершил подвиг. Но что такое подвиг? Со временем он забудется. Требовалось совершить нечто, что сделало бы меня легендой двора. Чтобы пацаны гордились мной.

И я сделал это! Улучив подходящий момент возле ворот противника, я откликнулся на пас верхом. Да как откликнулся! Оттолкнувшись что есть мочи, пролетел пару метров параллельно земле и ударил головой по мячу. Дальнейшую картину можно восстановить только по рассказам очевидцев.

По мячу я не попал, хотя помнил, что попал. И приземлился на вытянутую вперёд правую руку. Душераздирающий крик — и я лежу без сознания. Как сказали после врачи — очень сильный болевой шок. Соседи, «скорая», мама, прибежавшая с работы. Диагноз — осколочный перелом локтя со смещением. Операция, потом шесть недель в гипсе, потом ещё два месяца на крайне болезненную разработку сустава. В промежутке ухитрился сломать палец на этой же руке, но это уже не расстроило даже маму. Во двор меня выпустили через три месяца.

А там Гарика встречали как героя. Ребята в лицах показывали, как это было. Очкарик, никогда до этого не игравший головой, с гипсом на обеих руках, летит на встречу с мячом. Это были мои секунды славы! И я их заслужил! Шёл 1972 год, у всех на устах был Йохан Кройф по прозвищу Летучий Голландец. Надо ли говорить, как после этого случая меня называли во дворе?

Мы выросли, а дворовая мелюзга продолжала смаковать эту историю:

— Вы знаете, какие были первые слова Гарика, когда он пришёл в сознание?

— Ну?

— Он спросил: «Я забил?»

Глава 9. Доктор едет, едет...

Доктор Кулик не мог быть кем-либо иным. Только доктором, причём именно участковым. И только на нашем участке. Его любили и уважали, боялись и слепо верили. Да мало ли ещё чего его…

Анатолий Степанович был грузным мужчиной в очках с непривычно, по тем временам, бритым черепом. Неизменный тулуп, сношенная до залысин серая кроличья шапка, пропитанная потом тысячи преодолённых за день ступеней, ботинки киевской обувной фабрики на тракторном ходу. Если меня спросить, как бы он выглядел летом, — я бы не знал, что ответить. Дело в том, что наш доктор — продукт внесезонный, выглядит во все времена года одинаково. Во всяком случае, мне так казалось.

А ещё у него был портфель. Огромного размера коричневый саквояж, который рос и взрослел вместе с нами. Когда доктор раскрывал его, тот напоминал разинувшего пасть крокодила. Доброго, несущего исцеление, просящего еды крокодила. Но об этом позже.

Наш герой считал неправильным, что больной должен идти к доктору за исцелением. Наоборот — доктор обязан нести здоровье в дом! Поэтому на приём к нему попасть было просто. Но не нужно. Заболел — пригласи доктора Кулика на дом. И он придёт, и хворь отступит.

Анатолий Степанович Кулик был хорошим доктором.

Начинался визит с официальной части.

— Здравствуйте, доктор!

Говорил он мало и исключительно по делу. Позволял снять с себя тулуп, приподнимал шапку над головой — знал, что заботливые руки подхватят и пристроят его головной убор на вешалку, имитировал шаркающими движениями вытирание ног о коврик — и в комнату, за стол.

— Чайку, кофейку?

Встречала его всегда мама. Она была ответственной за здоровье, причём не только в нашей семье — везде.

— Ну?

Таким всегда был первый звук, издаваемый доктором. В ответ мама должна была назвать члена семьи, ради которого он сейчас здесь находится, жалобы, симптомы заболевания, предполагаемый диагноз и предлагаемое лечение. Всё это время он внимательно слушал, склонив голову набок с полностью отсутствующим взглядом, и сопел. Сопел Анатолий Степанович всегда, вызвано это было проблемами в носу. На вопрос, почему же наконец он, которому и стетоскоп в руки, не займётся своим здоровьем, наш эскулап ответствовал, что лишён возможности бросить больных на целую неделю.

После того как мама замолкала, доктор проходил к больному для осмотра. На это уходило минут тридцать. Иногда в процессе он задавал короткие вопросы — не для того, чтобы услышать ответ, просто у него уже начинался внутренний диалог. Вмешиваться в который не имел права никто.

После осмотра — обратно к столу. Коротко брошенное «Маня, сделай чай» — и в комнате минут на десять воцарялась гробовая тишина, в которой сёрбания чая звучали как выстрелы. Потом ещё минут десять скрип быстрого письма, вскользь брошенное «На сколько выписывать больничный?», разворот к зрителям — всё, болезнь выявлена, диагностирована и будет побеждена. Можно аплодировать.

Но он ведь пришёл не к кому попало — он пришёл к нам. А у нас есть мама, по статусу своему занимающая промежуточную ступень между больной и доктором. За что ей полагаются бонусные пять минут разговора на профессиональном сленге.

Диагнозы, поставленные доктором, чаще всего совпадали с мамиными. Иногда не полностью. Совсем редко доктор был не согласен с мамой в корне. Тогда разгорался жаркий спор, в котором он пользовался двумя словами — «нет» и «ладно». Мне казалось, что Кулик (за глаза так его называли и взрослые, и дети) дома прививает себе все болезни. А иначе откуда он знает, что я чувствую при ангине?

Да, и он всегда оказывался прав.

После начиналась произвольная программа. Дело в том, что участок был большой. И обходил его наш эскулап на своих двоих. Поэтому прийти мог в любое время, режим работы — до последнего клиента. Рекордное время прибытия — в два часа ночи. Но, независимо от времени визита, после исполнения обязательной программы он садился за телефон. Который был большой редкостью в то время. А у нас имелся.

Говорил доктор коротко и по делу. Обзвонив всех — больных, работу, дом, он откидывался в кресле с чувством выполненного долга. Тут на авансцену выходила мама. Загвоздка состояла в том, что деньги за свою работу он с больных не брал. Поэтому приходилось изыскивать альтернативные способы выражения благодарности, которую мы испытывали искренне и в которой, не найди мы этих способов, могли бы захлебнуться.

Одним из них был вызов врача сразу к двум членам семьи. А что, ведь всегда найдётся, на что пожаловаться маме или бабушке. Ведь зарплату доктору платят за визиты, и он эти деньги заслужил.

Другим способом можно было выразить свою благодарность с помощью мелких подношений, которые всегда пригодятся в доме. Лимон, дефицитные шпроты, десяток лампочек, баночка икры к Новому году — в ход шло всё. И это всё исчезало в разинутой крокодильей пасти докторского портфеля. И так в каждой квартире. Иногда мама умудрялась, при особо сложных случаях, засунуть между двумя продуктами троячку[26]. Стыдно при этом было всем — у мамы краснело лицо, у доктора — лысина.

Как, как могла наша не ведающая границ благодарность уместиться в одном портфеле?

Ещё одна неразгаданная тайна моей юности…

У меня даже существовал такой вид заработка — спорил, что Корогодских в Киеве больше, чем Ивановых. Судьёй нам были «Жёлтые страницы» — книга всех телефонов города Киева. Так вот — Корогодских в ней было одиннадцать, а Ивановых — четыре. Секрет заключался в том, что Корогодских в Киеве было всего одиннадцать, просто они отличались очень высоким процентом телефонизации. К слову, в нашем подъезде был ещё один телефон. И принадлежал он опять не Ивановым, а наоборот, Шапиро.

Глава 10. Шоколад

Раз в месяц к нам приезжал Сэмэн. Именно так, не Семён, не Сёма. Мамин двоюродный брат из Житомира с женой Аллой очень любили эти поездки. Да и мы, что греха таить, ждали их. Приезд дядюшки становился праздником для всех. Жили они богато, были одной из самых статусных, как сказали бы сегодня, семей в своём городе. Секрет заключался в том, что Сэмэн обладал уникальнейшей профессией, делавшей его незаменимым для всех жителей славного града Житомира.

Но сначала необходимое отступление. В шестидесятых-семидесятых у всех советских гражданок, помимо основной специальности, была смежная. Они шили. Причём все поголовно. Бывали исключения вроде моей мамы, но они скорее лишь подтверждали правило. «Шитиё моё» заменило им религию, хобби и секс на стороне. Некоторые, как моя тётя Геня, сделали это своей работой. Что не мешало им, придя с работы, шить для души.

Будущий король Житомира, а сегодня просто защитник родины Сэмэн

Почти в каждой семье была швейная машинка. У кого-то отечественные, но в основном импортные. Производства Германии и Японии. Немецкие делились на два типа — профессиональные «Зингер» и гламурные «Веритас». Причём «Зингеры» встречались даже трофейные. На японских работали реже, они были уделом суперпрофессионалов или очень богатых людей. Как разновидность шития встречалось вязание. Тут уже было явное доминирование японских машин, стоили они дорого, вязать для себя смысла не было — только на заказ. За этот участок в нашем клане отвечала другая тётя, Феня. Если в семье не было ни швейной, ни вязальной машинки — значит, её собирались купить и откладывали для этих целей деньги. Если не было и не откладывали — да, вы не ошиблись, это была наша семья.

Через 15 лет Феня станет известным мастером машинного вязания Фаиной. 1960 г.

Теперь немного арифметики. В городе Житомире в семидесятых годах проживало около трёхсот тысяч человек. Если предположить, что на десять человек приходилась одна машинка, то их число составляло тридцать тысяч. Отбросим половину на советские и наш здоровый скептицизм — остаётся пятнадцать. Пятнадцать тысяч импортных швейных машинок. А доктор для них один. Сэмэн. Да он обладал большей властью, чем Секретарь горкома КПСС! Потому что ему от партийных бонз не было нужно ничего. А вот если у жены какого-нибудь руководителя сломается швейная машинка — все идут на поклон к Мастеру. Единственному в городе Мастеру по ремонту импортных швейных машин.

Очевидно, что при таком положении дел Сэмэн был богат. А ведь он мог бы и вообще не работать. Потому что его Маргарита тоже не сидела без дела. В миру она отзывалась на имя Алла и, в свою очередь, могла бы содержать десяток мужчин благодаря служебному положению. С высоты сегодняшнего дня её должность не выглядит так уж респектабельно — кассир в столовой. Но! Это была не просто столовая — это была Столовая-на-Автовокзале. Бесплатные продукты в неограниченном количестве плюс деньги — вот что приносила в семью Алла. Да при такой жене Сэмэн мог себе позволить оперировать отнюдь не все машинки, а выбирать самые сложные случаи для души. Но, как давший клятву своему швейному Гиппократу, Мастер не отказывал никому и пахал, как вол.

А ещё они были красивые. Алла, статная брюнетка, одетая по последней житомирской моде в шубу и шиньон, выглядела эффектно. Сэмэн, лысый и коротконогий некоронованный король, брал взглядом. Всю эту красоту нужно было выгуливать. Но куда? Ясное дело, в Киев.

Приезжали они на три дня. С пятницы до воскресенья. Был у этих приездов жёсткий сценарий. При встрече Сэмэн всех одаривал деньгами: женщинам (включая бабушку) — по десятке, детям — по трёшке. Давал так, что не взять было невозможно. Хотя о чём это я — никто и не старался. Потом он совершал набег на магазины, торгующие запчастями для его пациентов. Там его знали, ждали и любили. Затарившись под завязку, объезжал с визитами родственников. Раздав все причитающиеся трёшки-десятки, он считал официальную часть визита законченной и возвращался к нам домой. Важный момент — ремонтировать киевскую технику для него было табу — чужая территория. Если надо — он пришлёт своего коллегу, тот всё починит. Нарушать конвенцию и опускаться до уровня Паниковского было ниже его достоинства.

А Алла же тем временем расслаблялась по полной программе. Дело в том, что в Житомире они жили в частном доме. Он, хоть и находился в центре города (их волшебный адрес уже тогда поражал моё воображение — Пятый переулок Горсовета), был лишён таких достижений цивилизации, как центральное водоснабжение и ванна. А ванна в Аллиной системе приоритетов занимала одно из первых мест. Поэтому к их приезду наша трёхкомнатная хрущёвка на Отрадном превращалась в SPA. Конечно, слова такого мы ещё не знали, но суть уловили хорошо. После здрасте-поцелуйчиков по квартире разносилась команда: «Быстро все в туалет!». А как иначе при совмещённом санузле? За это время набиралась вода с гэдээровской пенкой для ванн. Получалось как в буржуазных фильмах. Первый час на отмокание. Потом мама или бабушка приносили нашей принцессе индийский чай в тонком стакане с подстаканником и свежий номер журнала «Юность». Ещё часик — и, вытершись одним махровым полотенцем и накрутив как тюрбан на голову другое, Алла в папином махровом же халате выплывала в комнату. Там, сидя в кресле (папином, Алла — единственное исключение из правила, сделанное им, о чём см. выше) и почитывая журналы с перерывами на обед, она коротала время до вечерней процедуры. Которая ничем не отличалась от утренней. За время приезда так повторялось пять раз, чего с лихвой хватало до следующего визита.

Суббота проходила по тому же расписанию. Сэмэн вдруг вспоминал, что он что-то недоделал в пятницу. Алла купалась. Во второй половине дня собирались родственники, кушали, пили водку, слушали магнитофон. Потом Алла купалась.

А ещё Сэмэн привозил нам всякую еду. Дефицитные импортные консервы, домашние колбасы, особенную, житомирского разлива, кровянку, варенья, посольскую водку и многое другое. Но запомнилось мне не это. Шоколад. Украденный с местной кондитерской фабрики и подаренный за ремонт швейной машинки. Как, собственно, и все остальные продукты. Это был не просто шоколад — это было сырьё для его производства. Чёрный круглый диск размером с тарелку и толщиной сантиметров пять. 100% какао. Горький и необыкновенно вкусный. Для того чтобы отколоть от него кусочек, нужно было приставить к нему мощный нож и ударить по ножу молотком. Иначе никак. А потом сосать этот кусочек весь день. Этот вкус остался в моей памяти навсегда.

А в воскресенье, после того как Алла принимала ванну на дорожку, они с Сэменом трогались в обратный путь. Чтобы через месяц позвонить с вопросом:

— Шоколад кончился? Тогда ждите.

Опять врёшь! Была у нас швейная машинка — я. Помнишь, уроки труда, 6-й класс, девчонки делали молотки напильником и штангенциркулем, а пацаны вышивали и вязали? А я как раз поломал руки и сидел дома, скучно, и бабушка учила меня всем этим бабским штучкам, чтоб разработать суставы? Ну, английская резинка, 2 лицевых, 2 изнаночных? Шарфик маме за 3 дня? И ешё обижался, что мне не давали работать с дорогим мохером? А в школе трудовик сказал: «Берите пример с Корогодского — строчит, как машинка!»

Вспомнил? А то — машинки у нас не было…

Глава 11. Папины университеты

Я ходил в русскую школу № 67 на Отрадном. Альтернатива была одна — соседняя с ней украинская школа. Начинал хорошо — грамоты, олимпиады… До второго класса — отличник, мама на родительских собраниях посматривает на всех снисходительно.

Стоит признаться, что все преподаватели в нашей районной школе на окраине Киева были учителями от Бога. Особенно хочется рассказать о нашей классной руководительнице, преподавателе русского языка и литературы Туровской С. С. по прозвищу, о чём нетрудно догадаться, СС.

Сарра Самойловна не соответствовала своим инициалам настолько, насколько это возможно вообще. Интеллигентная еврейская женщина, никогда не повышавшая голос на учеников, она пользовалась заслуженным уважением. Привить таким же, как я, не посещавшим школу хулиганам любовь к предмету — задача невозможная. Во многом благодаря своему Учителю я начал читать, причём запоем. И таких в нашем классе оказалось большинство. Уверен, и в появлении этой книги её немалая заслуга…

Ещё были преподаватель математики Зоя Ивановна, с хрипотой доказывавшая директору право прогульщика (то есть — моё) представлять школу на районной олимпиаде, преподаватели английского Алла Ивановна и Ирина Дмитриевна, вложившие знания в мою дурную голову, и многие, многие другие.

Нижайший вам поклон!

Вернёмся в школу. Так вот, третий класс был как третий год пятилетки — продолжающий. Забегу чуть вперёд — четвёртый определяющий и восьмой — завершающий. Багажа первых двух классов мне хватило на третий. А в четвёртом началось… Сначала я начал выигрывать в карты. Тринька, сека, бура, храп[27] стали моими кормильцами. Плюс спекуляция жвачкой и другой чуждой настоящему пионеру мелочёвкой сделали своё дело. Появились деньги, пока небольшие, но достаточные для того, чтобы осознать никчёмность учёбы. Так отличник 2б класса стал двоечником 8б класса.

Классе в пятом к нам домой пришёл отец моего товарища из родительского комитета. Я открыл дверь, он попросил позвать папу.

— Маму?

— Папу!

У меня сразу мелькнула мысль — ну не дурак ли? Но риски не мои, позвал. Разговор получился стремительным и содержательным.

Конфликт был во всём — в ролях (истец — ответчик), социальном статусе (главный инженер большого завода — прораб), в одежде (костюм-галстук против трусы-семейки и майка-алкоголичка), в финансовом положении. Первый явно тянул на охотника. Но наш, разбуженный от воскресной спячки и вытащенный с дивана из-под газеты на свет божий, оказался явно опасен. Они оба были отцами, но с разной степенью успешности. И более успешный с точки зрения общества пошёл в атаку. Он сказал, что папа неправильно меня воспитывает. И стоял в ожидании оправданий. Возможно, он даже продумывал следующий свой атакующий ход. Наивный! Как можно было не увидеть в папиной руке «Советский спорт»?

И полетело успешное тело истца и инженера с лестницы третьего этажа, ударяясь о ступеньки. Щёлкнул замок.

Я понимал — что-то будет. Обычно папа занимался моим воспитанием методом пристального взгляда. Иногда по маминой просьбе: «Димка, скажи!» — строгий взгляд поверх «Советского спорта» папа приправлял словами: — «Гарик» или «хватит». Я не поставил восклицательный знак после этих слов не случайно — это были не возгласы, а произнесённые папиным голосом из-за газеты мои скорректированные жизненные планы. И этого было достаточно, ибо всё, что говорил Димка — муж, прораб или отец своих детей, — автоматически приобретало силу закона. Насколько я помню, ругаться он мог себе позволить только с начальством на работе — остальным объявлялась воля Господня. Свои отношения с папой с высоты прожитых лет я охарактеризовал бы так — мы гордились друг другом. Между нами не было дружбы — папе на это просто не хватало времени, он очень много работал. Я гордился постоянно, папа — в те моменты, когда вспоминал о моём существовании. И в эти святые отношения пытаться вмешаться? Поберегись! Так вот, в этот раз папа снизошёл до развёрнутого разбора ситуации, подробно объяснив что же именно я сделал не так, своё отношение к данному происшествию и как же мне, непутёвому, жить дальше. Повод был подходящий. Рассерженный, не сдерживающий эмоций, на глазах превратившийся из папы в отца, он был страшен в своём гневе. Этот незнакомый человек, объясняющий, насколько важны учёба и примерное поведение, нравился мне и давал новый повод для гордости — это мой папа, смотрите, каким он может быть! А посмотреть из кухни на этого незнакомца уже подтянулись мама и бабушка. Прямая папина речь звучала так:

— Нахуя мне эта хуйня? Шоб этой хуйни больше не было!

Я запомнил её дословно и навсегда. Слова эти знакомы мне были уже несколько лет, причём услышал я их впервые именно дома. С тех пор как у нас появился телефон, папа ими работал. Для прораба мат, что для электрика пассатижи. Что ж тут непонятного?

Забегая вперёд скажу, что папе ещё один раз в жизни пожаловались на меня. В целом можно считать, что с наставлением, как жить дальше, я справился на пять с минусом.

А мама тем временем ходила за мной и повторяла:

— Ты слышал, что папа сказал? Ты всё понял?

Да, мама, я слышал и понял. И извлёк, и намотал на ус. Не знаю, буду ли я ещё, — но своих детей я постараюсь воспитывать так же. Лаконично, доступно, не унижая их достоинства. Прогуливая уроки в школе, я создал предпосылки для другого урока, главного. Дети должны знать, кто в доме папа.

Много позже, в конце 90-х, я встретил маму этого товарища, тоже в прошлом видного инженера, на Бессарабском рынке. Она торговала фрукты с лотка. Поздоровались, обнялись, вспомнили былое. Я накупил всего впрок.

— Гарик, ты один из немногих, кто не отвернулся. Я своей работы не стыжусь, работаю честно, не обвешиваю.

— Алла Георгиевна, кем я только в этой жизни не работал…

— Вот! А мои бывшие коллеги лежат на диване и стонут о том, что всё болит и какая же Алла беспринципная!

На тот момент ей было 73 года.

Глава 12. Море

Мама за работой. Считаем на арифмометре, но проверяем на счётах — этой технике нельзя верить!

Маме неожиданно дали горящую путёвку в печёночный санаторий. Путёвка была непростая — профсоюзная. Это означало, что семьдесят процентов стоимости платит завод. На оставшиеся тридцать лично директор выписала маме безвозмездную финпомощь и лично же благословила.

— Ильинишна! Ты на море была?

— Нет, конечно.

— Мы награждаем тебя бесплатной путёвкой в санаторий в Морское! Это Крым! Печень подлечишь, в море покупаешься.

— Маргарита Иосифовна, у меня же почки.

— Так, я не поняла. Ты хоть знаешь, какой человек от неё отказался? Вслушайся — море! У тебя шо, нет печени? Так мы живенько другого отправим.

— Нет-нет, извините. Спасибо большое, а можно я за свои деньги Гарика с собой возьму?

Директриса меня любила. Во-первых, я не был пай-мальчиком, и она чувствовала родственную душу. А во-вторых, я в свои тринадцать лет очень быстро считал на арифмометре, за что был назван «будущим нашей заводской бухгалтерии». Если бы тогда проводился чемпионат мира по скоростному счёту на арифмометре в категории «мальчики до тринадцати лет», — золото было бы нашим.

— Я похлопочу — может, выбью курсовку.

Курсовка отличалась от путёвки отсутствием жилья. То есть питание и лечение оплачены, а живи — где хочешь.

Сутки в поезде — и мы на море. Сначала формальности — заселение, осмотр врача (в том числе меня), назначения. Лечений было два. Одно — душ Шарко — было очень действенным и его прописывали всем. Вторым была диета. Тут врач был царь и бог, един в двух лицах. Все хотели общий стол, так как он вкуснее. Назывался он диета номер девять.

— Доктор, можно хоть сыну девятую?

— Ладно. А вам шестую, сами сказали, что у вас почки.

После всех формальностей отправились искать мне жильё. Частные одноэтажные домики ничем не отличались друг от друга. Белые мазанки, на стенах ковры, металлические кровати с навинчивающимися шишечками на спинку (одну такую я в трёхлетнем возрасте открутил и съел, потом всем подъездом, как читатели уже знают, слушали, пока я сидел в туалете, — ждали, когда стукнет). Просили дорого — рубль пятьдесят за койко-место в сутки. Помноженные на стандартную продолжительность путёвки в двадцать четыре дня, эти деньги составляли половину нашего бюджета на отпуск. Но не ночевать же на улице?

Был бы я девочкой — мог бы потихонечку жить у мамы в её четырёхместной палате. А так меня поселили в дом с двумя кроватями, вторая пока была не занята. Условия царские, только ночью одному страшновато было. Дело в том, что в свои тринадцать я никогда не спал без взрослых в доме, даже в пионерлагере никогда не был. Это закончилось тем, что ночи напролёт я читал. Одна книга проглатывалась за одну ночь. В ход пошло всё — «Библиотека приключений» истощилась на третий день, кто-то дал отпечатанного на ротапринте Булгаковского «Мастера». Он продвигался со страшным скрипом, что абсолютно не удивительно[28]. Мама не понимала, что происходит.

— Гарюня! Зачем тебе каждый день новая книга? Ты же их всё равно не успеваешь читать.

— Неинтересно, ма.

— И почему ты на море спишь? Познакомился бы с кем-нибудь.

Днём я спал, ел и принимал душ Шарко. Иногда купался в море. Без удовольствия. Море мне не понравилось сразу и на всю жизнь. Солёная вода, постоянно попадающая в рот, волны — разве это может сравниться с купанием в Днепре, который можно переплыть и броситься без сил на горячий песок? А тут камни… Но были и плюсы — горячая кукуруза и персики. Огромные сочные белые персики, четыре штуки на кило. Сорт — «Белый лебедь». В момент покупки я их даже жалел — казалось, что плоть вот-вот разорвёт шкурку. Мысли заносили меня ещё дальше: если они такие несчастные, и все хотят их съесть, может, они евреи среди растений? Интересно, тогда курица — еврей среди животных? Но стоило коснуться этого красавца губами — и сок фонтаном бил в рот, оставалась одна мысль: не проронить ни капли! Съедать нужно было очень быстро, иначе потери неминуемы. После этого ещё минут десять на облизывание сладких рук. И так два раза в день. Одно из самых вкусных воспоминаний в моей жизни.

А мама персики не любила. Да и нельзя ей было их есть — почки. Это сейчас я понимаю, что мамина болезнь заключалась в цене на это чудо. Рубль килограмм — это за время отдыха только на персики для меня ушло двенадцать рублей, по одному днём и вечером после еды. Мама просто не имела права их любить.

Очередной книгой, одолженной у соседок по палате, оказались Ильфо-Петровские «Двенадцать стульев». Это была последняя книга, попавшаяся мне в руки на море. С первых же страниц стало очевидно, что это любовь. Именно так — не мимолётная страсть, не увлечение. Я не отпускал её — она, в свою очередь, не отпускала меня[29]. Первое прочтение беглое, потом пару раз помедленнее, далее я перешёл к единственно возможному формату, применимому к данной книге, — начиная с любого места, не спеша, смакуя каждое слово. Пятнадцать минут чтения — пятнадцать обдумывания. С перерывами на персик и душ Шарко.

А через неделю ко мне подселили соседа. Огроменный шахтёр, лет тридцати, кулак размером с мою голову и добрейшие глаза.

— Как тебя величать, мужик?

— Гарик.

— Странное имя. А я Коля. Дружим?

— Конечно, Коля.

— Чё читаешь?

— «Двенадцать стульев».

— Молодца. А лет-то тебе сколько?

Мне показалось, что мужику не может быть тринадцать.

— Пятнадцать.

— Мелковат. Поди, жрёшь слабо? Или порода такая? Надо питаться, тебе через три года в забой пора. Чё любишь?

— Персики. Они здесь очень вкусные.

— Ну давай, до вечера. Будут тебе персики.

День прошёл как обычно. В девять тридцать вечера у мамы в санатории начиналась подготовка к отбою, к десяти я вернулся к месту своего ночлега. А там меня ждали…

— Ты где шатаешься, бродяга? Мы же договаривались — я уже два часа тебя жду!

И показал рукой на стол. А на столе стояло! Сковородка жареной домашней колбасы с картохой, огромные розовые крымские помидоры и синий ялтинский лук, солёные огурцы, буханка хлеба и бутылка «Пшеничной водки», одной из самых дорогих. Плюс незнакомая мне бутылка вина. Я мгновенно прикинул стоимость стола и понял, что следующие две недели гуляем.

— Всё остыло. Я же не могу есть один. Ты что пьёшь? Водку рано, годами не вышел, взял тебе бутылку «Тырново». В винном сказали, что на пятнадцать лет в самый раз будет.

Весь мой алкогольный опыт заключался в пятидесяти граммах яблочной наливки дома по праздникам.

— Коля, я не пью.

— Пьёшь. Ты просто ещё не знаешь. Да, там на кухне твои персики.

На кухне стоял деревянный ящик с персиками. Ящик! Выложенные в один слой, они так и пялились на меня. Первым делом сосчитал. Три ряда по пять штук, итого пятнадцать. По два в день — не доживут, испортятся…

— Ты где? Тащи их сюда. Бегом!

— Коля, а зачем столько? Можно же каждый день свежие покупать.

— Ну? Так завтра и купим. Держи! — И Коля протянул мне гранёный стакан вина, наполненный до краёв.— Давай, за знакомство до дна.

Я, кажется, забыл сказать, что рядом с персиками стоял ящик водки. Ладно, до дна так до дна. Вкусно. Домашняя колбаса, неровная краюха ещё тёплого чёрного хлеба, лук, небрежно разломленный Колиными руками пополам, помидоры, вино, персики… Да, это вам не диета номер девять! Два часа — и стол подчищен. Две водочки, бутылочка вина, колбаса и всё остальное перекочевали в наши желудки. К тому времени я уже прочёл «Трёх мушкетёров» Дюма и помнил, как они трапезничали. Причём если ребятам нравился д’Артаньян, то моим кумиром был Портос. Не за силу богатырскую — он умел кушать вкуснее всех. В общем, я на время перевоплотился и за бутылочкой «Анжуйского»[30] вынашивал планы мести кардиналу Ришелье. Но в самый ответственный момент, когда Коля мирно спал на столе, Миледи хотела всех нас убить, а Портос с расстёгнутыми штанами подле лежавшей княгини фехтовал с гвардейцами, Гарика позвали. Громко и срочно. Вызывало «Тырново», в туалет. Так сильно меня не рвало больше никогда. Проснулся даже Коля. Было ощущение, что выворачивает наизнанку. Мне было стыдно за Портоса. Между приступами успел сообщить Коле, что мне тринадцать. Коля посокрушался: то-то он смотрит, что для пятнадцати я совсем мелковат. Если б знал, никакого вина я бы не увидел. Только пиво!

Утром мама долго пытала, что стряслось. Пришлось рассказать ей в подробностях вчерашнюю ночь. Естественно, за исключением эпизода с вином. Мама ойкала, причитала, что с моим желудком (?!) только жареную колбасу жрать, и вызвала на беседу Колю. Мой новый друг был готов получить по заслугам. И был приятно удивлён, когда мама о спиртном даже не обмолвилась. Вечером он посвятил меня в мужики, признавшись, что пошёл бы со мной в забой, и показал, где лежат деньги.

— Бери сколько надо. Персики, шмерсики — чё захочешь. Только без бухла!

Остаток отпуска прошёл волшебно. Я перестал питаться в санатории, ел от пуза всё. Ночью читал, Коле после двух водочек свет не мешал абсолютно. Он даже пару раз сходил на море, нашёл единомышленников. Пили у нас. Меня тоже сажали за стол. В беседе участвовал на равных, только не наливали. В двенадцать все выгонялись — пацану надо спать! Этим пацаном был сам Коля.

Результат поездки — минус море и алкоголь, плюс персики и «Двенадцать стульев». Которые я не вернул — сказал, что потерял. Взамен принёс хозяйке бутылку вина и тортик. От Коли.

Вообще-то маминого папу, моего дедушку, звали Эля. Маму, соответственно, Мария Элевна. Но называться своим именем было так же не комильфо, как и иметь в паспорте настоящую дату рождения. Так бабушка из Мееровны стала Мироновной, папа из Давида Димкой. Да что далеко ходить — я по паспорту Гриша, а с рождения — Гарик. Хотя, все мы Ильичи…

Глава 13. Дядяфимовка

Дядя Фима — родной брат моей мамы и сын моей бабушки. В принципе, уже этим всё о нём сказано. Фамильные черты Финарских (мама сменила фамилию на «Корогодская») были настолько ярки и неистребимы, что, описав одного из них, вы получали портрет любого представителя этого древнего и знатного рода бедных малинских[31] евреев. Но я хочу рассказать об этом достойнейшем человеке подробнее.

Хвастаться мы умеем. Тут и книги, и то, что мы их читаем, немного хрусталя, фото сына из армии и второе по значению богатство семьи Финарских – портативный магнитофон «Комета».

Родился дядька в 1932 году. Повоевать не успел, но после войны остался единственным мужчиной в семье. Время было такое — не до учёбы. Окончил четыре класса — и на завод. Работать пошёл на киевскую Фетровую фабрику, что на Печерске. Сначала учеником, а после рабочим в горячий цех по производству валенок. Где, собственно, и проработал до самой пенсии. Характер крутой, горячий, под стать профессии. Честный и упрямый до неприличия. Для сестры и мамы, а после и для своей семьи был готов сам расшибиться в лепёшку и расшибить других.

Настоящему же сокровищу – Гене – позировать некогда, у неё тесто подошло.

Жил Фима с семьёй — жена тётя Геня и сын Миша — сначала в коммуналке на Печерске, улице Ивана Кудри, а в 1972 году они получили двухкомнатную квартиру на Лесном массиве. Вот с этого времени и начинается наш рассказ.

Была у Фимы одна особенность — он выпивал. Нет, не пьянствовал, не буянил — именно выпивал. Причём пил только водку и всегда одну и ту же меру. Три румки[32] водки были его нормой. Зато каждый день — и сейчас, в свои 80 с лишним, он своей норме не изменил, дай ему Бог здоровья подольше это делать. В гостях мог и больше, но пьяным я дядьку не видел никогда. Он давно вынашивал планы изготавливать водку самому, просто в коммуналке это было не с руки. Зато после переезда, в отдельной квартире, он развернулся.

Самогон от Фимы сразу стал фирменной маркой. Чистый, как слеза, изготовленный из сахара и дрожжей, он пился лучше казёнки[33]. «Дядяфимовка» (название продукту дал кто-то из детей) легко завоевала сердца и столы родственников и друзей, вытеснив неприлично дорогой официальный напиток. Производился сей продукт исключительно для своих, никакой продажи! Себестоимость была рубль литр. Взамен Фиме несли сахар. Он тоже был дефицитом, не из всякого получался нужный продукт. Украинский из свеклы за 78 копеек шёл «на ура», а кубинский тростниковый за 84 копейки попросту не годился. А ещё мама у себя на заводе в стеклодувном цеху заказывала по Фиминым чертежам змеевики и перегонные ёмкости. Так что процесс был отлажен.

Пили все. Бытующее в обществе мнение о непьющих (читайте — хороших) еврейских мужьях — легенда, не подтверждённая жизнью. Если еврей не пьёт — как говорится, шерше ля доктор, печень или что-то другое. Пойду ещё дальше — евреи пьют больше русских. Причём не только мужчины. Но плохими мужьями они от пьянства не становятся — что правда, то правда.

Был у самогона и недостаток. Его производство согласно УК[34] было уголовно наказуемым деянием. То есть пахло тюрьмой.

Пахло… Это был второй недостаток самогона. При его изготовлении вонь стояла дикая. Сначала делалась закваска — дрожжи и сахар должны были перебродить. Они пованивали. Стояла закваска в ёмкостях для выварки белья у изголовья Мишиной кровати. А Миша как раз познакомился со своей будущей женой Инной. Не каждый может похвастаться, что помнит запах своего медового месяца! Миша может.

И вот наступает момент, когда перебродившая смесь готова стать Напитком. Занимал процесс перегонки часов шесть. Непременное условие Фимы — дети не должны в это время находиться в квартире. Миша (которому, кстати, исполнилось 27 лет и у него уже собственная дочь Марина пошла в школу) пробовал канючить.

— Папа, чего вдруг?

— Инна — чужой человек, вы ещё даже не женаты. Она ничего не должна видеть. Откуда я знаю, что у неё на уме?

— Пап, ты чего? Мы всё время спим с закваской, она так воняет, что за рассаду для цветов её не выдашь.

— Так, всё. Я сказал. Гуляйте.

И Миша с Инной шли гулять. А дядька закрывал плотно все окна и двери и начинал своё священнодействие, которое власти оценивали до пяти лет тюрьмы с конфискацией.

Ибо гнать — это прерогатива государства!

Только сам став отцом, я понял, что боялся дядька не Инну, а за детей. У всех нас советская власть ассоциировалась с наказанием, и регламентирующим документом в отношениях «мы — власть» был не «Билль о правах», а УК..

Глава 14. Прэсса

Все месяцы в году, если говорить о наших доходах и расходах, были похожи друг на друга. Кроме двух. Причём эти два приходились совсем не на летнее время, когда наступала пора отпусков, и все привыкли перед этим копить, а после затягивать пояса потуже. Что отпуск? Поездка на турбазу семьёй или даже моя с мамой на море стоили не больше пятидесяти-шестидесяти рублей. Конечно, не пять копеек, но ведь мы в это время не тратили деньги на домашние нужды. Февраль и ноябрь — вот что было нашим финансовым пиком.

Ну, с первым из них всё более-менее понятно. В феврале родителям выплачивали так называемую тринадцатую зарплату. Некое подобие премии за год. Чаще всего она была раза в полтора больше обычной зарплаты и позволяла рассчитаться с накопившимися за год долгами. Тем более что месяц короткий. И начать с марта новую финансовую жизнь, в которой долгам места нет.

Со вторым — ноябрём — намного сложнее. Это был настоящий финансовый ад. Ни один нормальный человек ни в одной стране мира не сможет объяснить феномен ноября. Кроме советского. Секрет заключался в том, что первого декабря истекал срок подписки периодических изданий на следующий год. Или, говоря человеческим языком, нужно было оплатить газеты и журналы на год вперёд. Больше всех ворчала бабушка, так и не научившаяся при жизни толком читать:

— Самасшедшие, жрать не на шо, дети разбуты, а они на прэссу такие деньжищи выкидуют. Отдали б лучше дурной бабе…

Дурная баба — это она и есть, наша бабушка Эда. Но мы не слушались и платили. Как представители самого читающего в мире народа — на этот раз я имею в виду советский — мы выписывали всё, что только возможно. А возможно было немного. «Вечерний Киев», «Советский спорт» и «Комсомолка», а также «Пионерская правда»[35] для детей — вот обязательный набор, который устраивал нас и не был дефицитом. Хотя «Правда», «Труд», «Известия» и всякая там «Красная звезда» (газета, не журнал) нам были просто неинтересны.

Следующая группа — условно-дефицитные издания. К ним относились «Литературная газета», журналы «Юность» и «Звезда». В свободной подписке их, конечно же, не было. Зато была разнарядка на службе у мамы и папы на какое-то количество этих позиций. С грехом пополам общими усилиями и эту группу закрывали.

«Литературка» интересовала меня последней, шестнадцатой страницей. Там публиковали юмор, причём очень хорошего качества. Его стоило полюбить даже за название — «Клуб 12 стульев». Благо, страницы были не скреплены, и в среду вечером (день выхода) собиралась вся семья в большую комнату, которая на время превращалась в избу-читальню. Мне безропотно давали первому почитать юмор. Папа выискивал критику советской власти, Люся — поэзию. Оставшиеся страницы читала мама. И только бабушка, глядя на это сумасшествие, ворчала на идише:

— Гиб а кик[36], какие они умные. В холодильнике пусто, в голове — густо.

Читали быстро, потому что в 21:00 начиналась программа «Время» по телевизору, которую пропустить было невозможно. Даже я прибегал со двора поужинать ровно в 21:15, быстро хватал еду — и пулей в комнату, послушать новости спорта.

В «Юности» же подобрался исключительный авторский коллектив — Вознесенский, Аксёнов, Окуджава, Ахмадулина и многие другие. Если попадалось что-то интересное — номер не выбрасывали, откладывали для детей. Так меня дождались аксёновские «Апельсины из Марокко», изданные году в 62-м. А ещё я на «Юности» тренировался — там в конце тоже был юмор — раздел «Зелёный портфель», и внутри него ответы Галки Галкиной[37]. Выбирались самые смешные вопросы читателей, и Галка давала на них ответы, ещё более смешные. Мы же развлекались тем, что Люся читала мне только вопросы, и я предлагал собственные ответы. Потом сравнивали на литературном кружке качество моих и журнальных версий и, смею заметить, зачастую Галка была бита.

Дальше следовал абсолютный дефицит.

1. Приложение к «Советскому спорту» — еженедельная газета «Футбол-хоккей», в простонародье — «Футбол». Зачитывался до дыр. Выйти во двор и блеснуть знаниями из свежего номера — высочайший шик! Конечно, можно было в газетном киоске за пятнадцать копеек сверху договориться, что тебе будут оставлять свежий номер. Но — свежий, да несвежий! По подписке он приходил в воскресенье, а в киоски поступал в понедельник-вторник. Папа всеми правдами и неправдами чаще всего выкручивал подписку. Но мне от этого толку было немного — до вторника я и думать не смел взять газету в руки. Папа бы увидел — не простил. Секрет был в том, что перед чтением её нужно было разрезать по бокам — так уж это издание выпускалось. А папа с этим никуда не торопился — оттягивал как можно дольше сладостный миг. Что ему — он же во двор не ходит!

Выход был найден неожиданно — как-то в газетном киоске тётенька предложила мне «Футбол» за десять копеек, по госцене, свежий номер. Но с условием — страницы не разрезать, во вторник вернуть и читать аккуратно.

— А как же его читать, если не разрезать?

— Глупый? Просто разверни.

Всё. Ключ от счастья у меня в кармане. Как это самому в голову не пришло? Теперь папину газету аккуратненько изучаем и складываем. А то, что страницы не подряд и нужно искать следующую, — так в этом особый шарм. Спасибо, тётя!

2. Журнал «Человек и закон». Юридически-приключенческий журнал. Более модный, чем интересный. Рассматривались случаи из юридической практики, печатались детективы с продолжением. Скорее мамин, чем папин. Подписывали всегда, чаще у мамы на работе.

3. Журнал «Крокодил». Круть необыкновенная. Очень смешной еженедельный журнал. Подписывал папа через каких-то знакомых — регулярно. Зачитывали до дыр, передавали из рук в руки. Крокодил имел альтернативный вариант — украиноязычный журнал «Перец». Тоже юмористический, только не дефицитный и не смешной. Кстати, именно с тех пор я не признаю юмор на украинском языке. Ничего не могу с собой поделать — мне не смешно.

4. Журнал «Вокруг света». Очень интересный журнал о самых разных странах. Читала его вся страна, выходил огромным тиражом, но подписаться всё равно было тяжело. Но не для папы.

5. Приложение к журналу «Вокруг света» — журнал «Искатель». Самый дефицит. Печатал то, что в СССР найти было негде. Приключения, детективы, фантастика. Достать номер «Искателя», даже прошлогодний, считалось большой удачей. А мы его выписывали. Как — не знаю, но ведь выписывали!

6. Журнал «Иностранная литература». Не самый дефицитный, но один из лучших по содержанию. Мама подписывалась регулярно.

7. Журнал «Новый мир». Постоянно балансировал на грани вылета. Дорогой и интересный, папин фаворит.

— Димка, давай без него. И так дорого, а денег нет…

— Ты шо, не помнишь? А если б я тогда тебя послушал?

Тогда — это в далёком 1962 году, когда в «Новом мире» был впервые опубликован рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Знаменитый номер хранился, время от времени перечитывался и, уже будучи изрядно потрёпанным, попал в мои руки году в 76-м.

Теперь немного о ценах. Ежедневные газеты стоили две-три копейки за номер. Еженедельные — десять-пятнадцать. Месячные журналы от сорока до шестидесяти. Получается, что любое издание, кроме очень дешёвой, выходившей раз в неделю «Пионерки», стоило от пяти до восьми рублей в год. И набиралось их больше пятнадцати. Не всякий год выписывались журналы «Звезда», «Новый мир», «Роман-газета» и ещё какие-то. Как сейчас помню мамину молитву в начале каждого ноября:

— Боже! Как мне со всем этим уложиться в сто рублей и где их взять?

Да, чуть не забыл одну деталь — я всё это читал.

А ещё у папы был номер «Playboy» на английском языке за 1958 год. Но:

а) он мне был абсолютно не интересен;

б) тсс… — я об этом не знал.

Глава 15. Чтение — мать учения

Итак — во втором классе отличник, в четвёртом — второе место на районной олимпиаде по математике (знания, помноженные на инерцию, — сила!). В пятом случился окончательный переворот в сознании. Появились новые предметы, но если у всех карты были географические, то я лучше ориентировался по игральным. Так вот зачем мой ангел-хранитель не знакомил меня с ними раньше и заставлял учить математику! Те школьные знания, которые действительно необходимы в жизни, мы получаем на уроках математики и языка до четвёртого класса. Остальное — от лукавого. Ну скажите, кому в жизни пригодились другие знания? Да, они дают кругозор, формируют личность, не спорю. Но всё это легко заменить чтением. Читал я тогда запоем, всё подряд, объёмистый домашний книжный шкаф и четыре книжные полки были проглочены классу к восьмому, причём многое не единожды. Набор книг был абсолютно случаен, жанры — от любовного романа до философских книг, которые пацану должны были быть не просто неинтересны — скучны и безрадостны! Когда я учился в третьем классе, сестра Люся (она тогда уже была в девятом) впервые взяла меня на заседание литературного кружка. Состоял он из восьми девочек, от пятнадцати до восемнадцати лет, тогда как мне не было и десяти. Но наличие даже такого мужчины заметно дисциплинировало членов кружка, ибо в последнее время они начинали с обсуждения прочитанного, а заканчивали обсуждением увиденного во сне или мечтах. Мы делились впечатлениями от книг, декламировали на память особо понравившиеся отрывки из прозы и поэзии. Я выдавал куски из Паустовского, Лермонтова, Ильфа и Петрова. Очень впечатлил девочек в моём исполнении Маяковский — «Хорошее отношение к лошадям». После этого я стал для них своим, и девочки продолжили обсуждать свои мечты, но уже в моём присутствии. Эти заседания дали мне очень много как в литературном плане, так и для понимания этих загадочных существ — женщин. Спасибо, Люся!

Вот далеко неполный перечень того, что прошло через мои глаза и руки лет с двенадцати до пятнадцати, с оценкой, сделанной со свойственным юности максимализмом:

1. Чехов — большая часть из тридцатитомника, включая письма. Много воды, много сестёр, дядя Ваня прописан неплохо, старались. Рассказы прекрасны все.

Оценка — 4+

2. Шолом Алейхем — шеститомник, который был в каждой еврейской, да, пожалуй, в каждой интеллигентной семье. Понравились «Блуждающие звёзды», но главная героиня Рейзл слишком самостоятельна, у девочки из еврейской семьи неправильно расставлены приоритеты. Лео же, наоборот, не уверен в себе. Понравились «Мальчик Мотл» и рассказы. Не понравилось в «Тевье-молочнике», что некоторые блюда готовят неправильно, не как бабушка, мама и тётя Геня. Повнимательней с рецептами, вас же читают!

Оценка — 5 –

3. Братья Гонкур, Жюль и Эдмон. Прочитал я ваш дневник. Вы же знаете, если я дочитал, то ниже четвёрки не ставлю. Но и выше пока не получается. Ну и что, что в вашу честь назовут престижную литературную премию? Вас тут много таких…

Оценка — 4

4. Гар. «Семья Тибо». Очень затянуто. Неделю угробил, ночами не спал. И толстая очень, прятать от родителей тяжело. Кстати, Гонкуры, вам такое же замечание. Но интересно.

Оценка — 5 –

5. Бёлль. «Бильярд в половине десятого». Ёмко, интересно, классно. Будет ещё что-нибудь — несите. Да, и почему мягкая обложка? Удобно, но несолидно. Подумайте.

Оценка — 5

6. Хемингуэй. «Старик и море». Великолепно! Проглотил за полночи, потом не мог уснуть. Но мало, есть ещё что-нибудь в этом роде?

Оценка — 5 +

7. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи». Хорошо-то хорошо, но что-то мне не нравится ваше настроение, Джером.

Оценка — 5

8. Дюма Александр, отец. Очень хорошо, особенно понравился Портос. Бабушке рассказал, она теперь спекулирует: «А Погтос бы доел эту кугочку!»

Оценка — 5 +

9. Коллинз. «Женщина в белом» — не очень, скучновато. «Лунный камень» — хорошо, местами отлично. Вот видите, учли мои пожелания — и получилось! Отлично, немного авансом, так что смотрите, Уилки, не подведите.

Оценка — 5

10. Толстой (Лев). «Война и мир». Занимательно. Но к середине становится скучно, дальше не пробраться сквозь частокол одинаковых событий и имён. Переписать, в два раза сократив, если претендуете на отличную оценку. Хотя, вообще-то, я так не думаю, мне очень понравилось. Я Безухов. Но что Вы сделали с Наташей? Ладно, ничего не переписывайте.

Оценка — 5. Ну хорошо, только не ворчите, — 5 +

11. Эренбург. «Люди. Годы. Жизнь.» Отличные мемуары, браво! Побуждают к чтению, прекрасный список литературы, не то, что в школе дают на лето.

Оценка — 5

12. Гашек. «Швейк». Отлично! Прекрасно! Никаких замечаний. А мужество поручика Лукаша, готового съесть ложку дерьма своего господина на определённых условиях, оценили во дворе все.

Оценка — 5 + !

13. ЖЗЛ. Очень много томов, разные авторы. Книги чужие, брались у папиного брата дяди Лёвы, каждая следующая в обмен на предыдущую. Дядя Лёва в то время служил директором книжного магазина (вот видите, а кто мне говорил, что евреи не служат?). Понравилось — Медведев и Брянцев, «Это было под Ровно» и «Конец осиного гнезда». Вторая книга похожа на первую. Третью читать не стал — дорогие авторы! У вас замечательные люди очень похожи друг на друга. Тщательнее выписывайте образы! Пусть у вас герои хотя бы курят перед подвигом или хоть чего-нибудь боятся.

Что Вы тянете руку, Медведев? Что? Вы печатались не в ЖЗЛ, а в «Библиотеке приключений»? Ладно, садитесь.

Оценка — 5

14. «Библиотека приключений», двадцать томов, целиком и полностью от дяди Лёвы. Что-то лучше, что-то хуже. Из запомнившегося — Дефо с «Робинзоном Крузо» и Алексей Толстой с «Гиперболоидом инженера Гарика». Да, именно Гарика, так меня стали называть во дворе — инженер Гарик. Ребя, я им стану, обещаю! Всем писателям — отлично! Да, чуть не забыл: Эдгар По со своим «Золотым жуком» — оригинально, захватывает. Было ещё много понравившихся, если забыл — напомните в следующем году. Конечно, Медведев. Угомонитесь уже.

Оценка — 5

15. Бруштейн. «Дорога уходит вдаль», трилогия. Книга потрясла. Очень хорошо. Хотелось бы когда-нибудь написать так или хотя бы ненамного хуже, чем так. Ставлю 5 с плюсом, больше у меня нет. Кстати, а что ж вы молчали, что вы женщина? Я б вам и так поставил отлично.

Оценка — 5+

16. Николай Островский, три тома. Читать стоит только «Как закалялась сталь». Вынужден был осилить, за неимением ничего другого, всё. Ужасно. Иду против правил.

Оценка — 3

17. Драйзер. Трилогия «Титан», «Финансист» и «Стоик». Очень хорошо. Даже отлично! Идея пожертвовать полмиллиона на обсерваторию, когда все думают, что ты банкрот, великолепна! И с женщинами герой ведёт себя достойно. Прочитал два раза в течение года. Так писать!

Оценка — 5 !

18. Ромен Роллан. «Жизнь Бетховена». Здорово, очень понравилось. Странно, что я о вас раньше не слышал.

Оценка — 5

19. Ильф и Петров. «Двенадцать Стульев» и «Золотой телёнок» — вы лучшие в своём классе! Персонажи прописаны так, что видишь их воочию. Чудесная работа с фамилиями, жонглирование словом, огромная плотность текста — всё на высочайшем уровне. Один недостаток — единственный положительный персонаж, все хотят быть Бендером. Поэтому играть во дворе в «Двенадцать стульев» нельзя. Посмотрите, как с этим справился Дюма-отец — да, все хотят быть д’Артаньяном, но готовы попробовать себя в роли остальных мушкетёров. Переписывать не надо, оставим так. «Одноэтажная Америка», даже пьесы — прекрасно всё! А «Двойная автобиография»? Отлично! И передайте благодарность родителям.

Оценка — 5 + !

20. Катаев. С двух сторон понял, что нам не разминуться. То, что он главный редактор журнала «Юность», который я читал от корки до корки, примеривая на себя роль Галки Галкиной, я терпел. Но когда узнал, что Катаев брат Петрова, сразу поставил задачу дяде Лёве. «Белеет парус одинокий» — отлично, но после Ильфа и Петрова выступать очень тяжело.

Оценка — 5 –

21. Дин Рид. Хотя нет, это же певец, — Джон Рид. «Десять дней, которые потрясли мир». Меня не потрясли. Еле дополз до конца.

Оценка — 4 –

22. Все книги про индейцев. Всё, что успел прочитать до тринадцати лет, — хорошо. Всё, что не успел, — уже не судьба. Просто перестал болеть за них.

Оценка — б/о

23. Фейхтвангер. Разрозненные тома из Полного собрания от дяди Лёвы. «Еврей Зюсс» и первая книга об Иосифе Флавии «Иудейская война». Прекрасно, но много за один раз не идёт. Приходится брать в постель на ночь сменную книгу.

Оценка — 5

24. Ленин. Избранные труды. Очень картаво и неинтересно. Как попали в книжный шкаф — никто не помнит.

Оценка — б/о

25. Юрий Алексеев. «Бега». Поразительно! Голубой козёл — любимое ругательство во дворе! Почти Ильф и Петров!

Оценка — 5 + !

26. Полевой. «Повесть о настоящем человеке». Не понравилось то, что вынуждаете меня дать хорошую оценку. Нет полутонов, герои ходульные. Скажите спасибо, что дочитал.

Оценка — 3 –

27. Паустовский. «Мещерская сторона». Не думал, что о природе можно так красиво.

Оценка — 5 –

28. Пришвин — списал у Паустовского? Или он у Вас? Ай-яй-яй, родителей вызвать бы… Оценку ставлю одну на двоих, разбирайтесь сами.

Оценка — 5 –

29. Ремарк. Папа принёс «Три товарища» и сказал прочитать обязательно, дали на два дня. Очень хорошо. Мария, можете передать остальные свои работы?

Оценка — 5+

30. Фазиль Искандер. «Дерево детства». Написано хорошо, понимаю, но не понравилось.

Оценка — 4

31. Рыбаков. «Кортик» и «Бронзовая птица». Хоть и герои не мои, работа хорошая. Жду большего.

Оценка — 5

Знаю, что многих забыл. Значит, недостаточно старались, раз не врезались в память. Кто как работал, тот столько и получил. Вопросы есть? Кто? Конечно, как я мог упустить!

32. Чуковский. «От двух до пяти». Она из первых прочитанных мной книг. Бабушка подсунула лет в десять. Очень хорошо!

Оценка — 5

5-й класс. Ещё не всё так плохо — учусь сносно, из пионеров выгонят только через два года, и мне подарили настоящий папин старый портфель! Кто же знал, что в этом вместилище предметов спекуляции совсем скоро не останется места учебникам?

Читая вышеперечисленных товарищей, особенно письма, я придумал стройную теорию мотивации для всех. Каждый человек, достигший определённого рубежа (10, 20, 30 и т. д. лет), должен был написать письмо самому себе на следующую круглую дату. Таким образом, в двадцать лет вскрывается письмо десятилетней давности, и сдаётся новое запечатанное письмо на тридцатилетие. Отчёт по предыдущему письму публичный, человеку выставляется оценка за проведённый отрезок жизни, о которой знают все. В конце жизни подводится итоговая оценка, о ней сообщается на памятнике этому человеку. Я даже написал в десять лет письмо себе двадцатилетнему, но эта система почему-то в стране не прижилась. Может, потому, что я это письмо потерял?

К чему всё это? А, вспомнил — к тому, что учиться можно ночью под одеялом, при свете лампочки-ботиночка, которая крепится на книжку и не видна родителям. Таким образом, день высвобождался для игры в карты. В моём случае результат не заставил себя ждать — прежде всего, появились деньги. Со школьным другом Мишей Кацманом мы впервые стали играть «на лапу» против известного в Киеве 70-х годов прошлого века фарцовщика Игоря с нелестной кличкой, которую из этических соображений приводить не буду. Выигрывалось много, легко и весело. Рассчитывалось тяжело, грустно и вещами. Так у меня в доме появились «фирмо´вые кишки». Пришлось учиться их продавать. Но кому тринадцатилетний пацан с Отрадного может предложить американские штаны в клеточку за 250 рэ, если настоящие джинсовые левайсы стоят 150? Пришлось искать стиляг. Отдавали за треть, четверть цены, но и это было немало.

Зато появился повод заглянуть в школу — в фирмо´вом прикиде мне удавалось только зайти в класс. Тут же следовало: «Корогодский, к директору»! Но девчонки заметили и пошёл шёпоток, да и пацаны тоже. Кто-то оценил, кто-то осудил. Так незаметно пролетели три года. Где-то в это же время меня успели исключить из пионеров за прожжённый сигаретой галстук. На собрании совета дружины я был красноречив — раз я прожёг галстук, значит я его ношу даже вне школьных стен! Но пропасть между мной и членами была глубока, они меня ненавидели всей душой — я их вообще не видел.

Закончилось всё это тем, что перед окончанием восьмого класса родителей вызвали в школу и поставили условие: или меня забирают после восьмого класса, или исключают ещё до окончания оного. Выбор был невелик, и папа объявил мне решение стаи. Вернее, одно из двух решений, на выбор:

1. я поступаю в электромеханический техникум;

2. я иду работать учеником электрика.

А поступить в техникум тогда было ой как нелегко, конкурс — четыре человека на место, два экзамена — диктант и математика — плюс средний балл свидетельства об окончании восьми классов. Который у всех был 4,5–5, а у меня — 3,5. И проходной балл — 12,5. Таким образом, я должен был получить на экзаменах четыре и пять, на что никто не рассчитывал.

Помощь пришла с неожиданной стороны — папа, наступив на горло собственным убеждениям, договорился с проректором, что две тройки на экзаменах плюс десять мешков цемента на ремонт техникума будут приравниваться к проходному баллу. Кстати, напряжённая подготовка в течение трёх дней перед экзаменами сделала своё дело — я сдал на две пятёрки.

Но обещанное папа всё равно отдал — слово прораба крепче цемента!

Глава 16. Как деревня город сделала

В техникуме началась совсем другая жизнь.

Во-первых, нельзя было прогуливать. Всё фиксируется, за три пропуска без уважительной причины — выговор. Два выговора — лишение стипендии на месяц, ещё два — отчисление. Да и тридцать рубликов в месяц на дороге не валяются. А об отчислении вообще молчу — куда потом податься? На завод не хотелось, но и на занятия ходить я уже отвык. Помыкался, через два месяца лишили стипендии (как выяснится позже, получать стипендию — не мой вид заработка. Два месяца в техникуме и четыре в институте — вот и все мои достижения). Пришлось привыкать учиться. Как-то втянулся, познакомился с новыми товарищами. Оказалось, что киевлян со мной учится раз-два и — обчёлся, особенно на отделении «Энергетическое хозяйство». Тут-то и вылезло главное отличие — иногородние ребята и девочки, приехавшие в основном из областных центров и сёл, были взрослее нас. Они уже знали, что такое самостоятельная жизнь и ведение хозяйства. А те, кто не знал, за месяц жизни в общежитии постигали эту науку.

Да и в сексе они нас опережали на голову. Вернее, не так: пока мы во дворе хвастались своими воображаемыми похождениями, черпая знания из фильмов и рассказов других таких же «Казанов», наши соученики в общаге практиковались. Причём складывалось впечатление, что на техникум обрушилась эпидемия секса. Им заболевали всё новые и новые ученики, бациллы витали прямо в воздухе. Девчонки — кровь с молоком, свежие, красивые. Парни — как на подбор, здоровяки. Я был интересен противоположному полу как неведомая зверюшка — очки, необычное имя… Да и победить в необъявленном конкурсе на право первой ночи с единственным киевлянином в группе не прочь были многие. А когда узнали, что я ещё «никогда-никогда», то и вовсе терпеть под боком это безобразие девочки дальше не могли. В конце октября 1975 года я оставил свою девственность в комнате у однокурсницы. Произошло это обыденно — девушка Надя[38] в обеденный перерыв позвала меня к себе помочь с черчением, в котором я не понимал ровным счётом ничего, но помочь очень хотел и уже созрел морально. Тем более что Надя в мальчиковых кругах слыла опытной чертёжницей. Бережно, стараясь не травмировать, она ввела меня в суть процесса. Рассыпавшись в похвалах («хм, для первого раза очень даже ничего, заходи в гости»), первая в моей жизни женщина успела помыть и одеть, а также накормить обедом собственного приготовления нас обоих. Вкусно оказалось абсолютно всё. Особенно врезался в память борщ с выглядывающей из-под ночнушки грудью, которая нагло пялилась мне в рот.

А через час мы уже сидели на следующей паре. Меня так и распирало от желания поделиться хоть с кем-нибудь, но вместо этого я должен был сидеть и слушать. Конечно, у мужчин, кроме наглой морды, нет видимых признаков лишения девственности, но лично мне в этот момент казалось, что все тычут в меня пальцем. Когда же я, наконец, добрался до родного двора и попытался рассказать о случившемся, ничего ровным счётом не произошло, а рассказ получился совсем не таким красочным, как предыдущие, заимствованные из чужой жизни. Во дворе меня не похвалили. Но опыт — дело наживное, потихонечку, раз за разом, я научился рассказывать так, что лица у пацанов вытягивались от удивления.

Если дырку в сексуальном образовании я залатал, то с выпивкой дело обстояло сложнее. Памятуя двухлетней давности печальный курортный опыт, я берёг себя для торжественного случая. И он представился в очередную годовщину Великой Октябрьской революции. Праздновали её ровно через две недели после моей встречи с Надей, седьмого ноября. Мой соученик Толик Терещенко сказал, что не вспрыснуть эти два великих события будет неправильно. Подсчитали наличность — на двоих наскребли 12 рублей. Пятнадцать минут на выработку плана — и в путь!

Сразу после черчения. 1975 г.

Сначала заехали в винный магазин. Бутылка кальвадоса[39] плюс две бутылки жигулёвского пива — и в столовку недалеко от техникума. Там взяли две порции тушёной капусты и два стакана киселя. Сначала выпили кисель, освободив таким образом посуду, и, разливая под столом бухло по гранёным стаканам в пропорции 1/3 кальвадоса на 2/3 пива, съели капусту. Это заняло около 6 рублей и получаса времени. Дальше наш путь лежал на такси за рубль в кафе «Ласточка», располагавшееся на втором этаже над станцией метро «Большевик». Выбор пал на него по двум причинам: во-первых, Толя там уже был и ел сносный шашлык по рубль пятьдесят; во-вторых, оттуда до моего дома и до общаги можно добраться пешком всего за тридцать минут.

Казалось, всё было рассчитано верно, но мы не учли одной детали — наши выкладки хороши были для трезвых людей, коими я в большей степени, а Толя в меньшей на подходе к кафе уже назваться не могли. Как только официант принёс шашлык — я тут же приземлился лицом в кетчуп и оставался в этом положении, несмотря на уговоры окружающих. Делать было нечего — пьяный товарищ берёт невменяемого собутыльника на буксир и потихонечку тащит в направлении дома. Денег уже нет, зато времени — завались. Часа через два мной позвонили в дверь. Мама открыла мгновенно — время было за полночь, хоть и не впервой, а переволновались прилично.

— Что с ним?

— Ничё. Так не отдам — меняю на две сигареты.

Мама сбегала в комнату, принесла ошалевшему от счастья товарищу пачку «Мальборо» из коллекции, подхватила меня и втащила в ванную. Где я, по уже сложившейся традиции, начал со страшным рыком извергать всё проглоченное в унитаз.

— Гарик! Где ты нашёл эту гадость?

Надо заметить, что тушёная капуста, побывав во мне, несколько утратила товарный вид.

— Боже! Дима, что делать? Что он чувствует?

Папа в это время волновался на диване под неизменным «Советским спортом».

— Напейся — узнаешь.

Хоть мама советом и не воспользовалась, он её порядком успокоил. Проводив непутёвого сына до кровати, она с причитаниями отправилась спать.

А утром я пришёл к неожиданному выводу — алкоголь мне и на втором свидании не дал.

Глава 17. Профессорский сынок

Пристрастие к игре и деньгам имело обратную сторону — я медленно, но верно становился циником.

Я стал крутиться в компании игровых[40], обитавших в парке Шевченко и на пляже Гидропарка. Способного парня заметили, и на время обучения в техникуме пятнадцатилетний оболтус получил более-менее постоянное место работы. Мне предлагалось играть со взрослыми дядьками, преимущественно выходцами с Кавказа, в нарды и деберц[41]. Техника у меня была хорошая, позволяла стабильно выигрывать, а деньги ставил не свои, а работодателей, игровых. По легенде, я был профессорский сынок. Кругленькие очки типичного ботаника за счёт заведения плюс подходящая стрижечка возвысили папу прораба до научных высот.

Чуть не забыл! Стрижечка!

Лет с тринадцати папа стал стричь меня у своего парикмахера. Да какого! На Воздухофлотском проспекте, рядом с железнодорожной поликлиникой, в жилом доме была так называемая Гарнизонная парикмахерская. Комната метров тридцать, два мастера — Миша Урман и Лёва. Уж в честь кого из них назвали парикмахерскую Гарнизонной — решайте сами. Мужское сообщество Киева тех времён раскололось на три неравные части — те, кто стригся у Урмана (исключительно по фамилии!), те, кто стригся у Лёвы (достаточно по имени), и остальные, недостойные нашего упоминания. Стрижка в обычной парикмахерской тогда стоила до тридцати копеек. У Урмана — рубль, у Лёвы — полтинник. Ну, мы конечно к Урману. Записываться нужно не позже, чем за неделю. В час сей виртуоз ножниц, движения у которого подсматривал сам Брюс Ли, пропускал трёх человек. Процедура не менялась годами — приходишь в назначенное время и садишься. В очередь. Ибо всегда есть опоздавшие и те, кому нельзя отказать. Потом Мастер, урвав секунду, здоровается. Приветствия разные, в зависимости от статуса клиента — от «Кого я вижу!» и «Ба, кто к нам пришёл!» до кивка и сдержанного «Садись, привет». Последнее — нам с папой. После ожидания, которое могло длиться от часа до двух, следовало приглашение в кресло. Десять минут священнодействия, перемежающегося вопросами о личной жизни (потом папа: «Ты видишь, он помнит и волнуется о моей работе!»), — и поступает команда мыть голову. Голову клиенты моют себе сами, иногда помогая друг другу. Мы с папой, естественно, обходились без посторонних. И новый виток ожидания — на укладку. Надо заметить, что постригавшиеся у Урмана относились к Лёвиным клиентам, как олигархи к челяди. А те, пережив час позора под снисходительными взглядами, выходили на волю и, в свою очередь, взирали на мир сверху вниз. Но вот наступил сей светлый миг — мы уложены, одеколоном не пользуемся — и в люди! Всего три часа — и весь мир у наших ног.

Стриг Мастер прекрасно — это факт. Но при этом всех одинаково. То есть — узнаваемо, всех под одну гребёнку, в прямом и переносном смыслах. Так я думал тогда. Теперь же я знаю, что мы, его клиенты, евреи всего города и сочувствующие, сами были, как скажет потом сын Мастера, похожи, словно рождённые от одной еврейской мамы. Просто у него были эксклюзивные фишки, о важности которых мы узнаем от маркетологов спустя десятилетия, — самообслуживание и отказ от одеколона. Именно они делали нас, его клиентов, избранными.

— Где ты стрижёшься?

— Я? В «Чародейке»! А ты?

— Та… В Гарнизонной…

У собеседника теплится последняя надежда.

— У Лёвы?

— У Урмана…

Занавес. Говорить не о чём.

Мажор семидесятых. Очки примерного мальчика «Le BOTAN», в честь которых потом будут шить обувь «Louboutin», стрижечка от Урмана, одежда — всё на уровне сынка профессора. И грустные глаза уставшего от достатка наследника титула прораба Димки фон Корогодского. 1976 г.

Но я отвлёкся. Итак, профессорский сынок и игровые. Я выигрывал, они — забирали выигрыш, а выигрывал я почти всегда. Мне за работу платили гонорар — от 10 до 25 рублей, в зависимости от результата. Если разделить доходы на мечты — это был, пожалуй, самый счастливый в финансовом плане отрезок моей жизни. Кроме того, появился статус — теперь меня уже не засылали в ближайший киоск за водкой-закусью с выдачей рубля призовых.

Однажды мне подсунули необычного клиента. Редкий для наших широт якут, аккуратненький, мелкий, деньги сложены по купюрам, пачки толстые. Играл очень плохо и степенно. Ставки небольшие, мне стало скучно. Выиграл уже рублей сто, но и сидим часа три. Я предложил уменьшить куш. Противник впервые поднял глаза и посмотрел внимательно на глупого мальчика. Наши сзади бешено вращают глазами и посылают в меня лучи ненависти. Клиент предложил вообще прекратить игру, потому как ему жалко и меня, и загубленное время. Я согласился. Наши беззвучно орут. Уходя, я достал из кармана крупную пачку денег и аккуратно вложил в неё его сотку. Якут дёрнулся и предложил продолжить, но сильно увеличив ставки. Я отказался. Тогда он похвалил — правильно, сынок, молодец, иди к мамке. Оскорбление! У меня загорелись глаза, и понеслась.

Плюс 1300. Потом был разбор полётов.

— А если бы он соскочил?

— Уважаемые, вам нужно больше читать. Это невозможно.

Мне дали сотку. Это был рекорд.

В то время ещё не существовало таких слов, как бизнес, инвестиции. Но уже тогда шестым чувством я понимал, что знания — сила гораздо бо´льшая, чем предполагали даже наши учителя, и инвестировал значительную часть заработка в обучение. Я садился играть с самыми сильными игроками, имевшими славу непобедимых, которые просиживали на пляже в ожидании заезжего лоха. Осваивая новые игры, я бился в преферанс с людьми, знавшими об этой игре всё и игравшими на лапу. Денег не накопил, но знания — бесценны!

А техникум меня терпел. Я научил его жить по своим правилам — что-то учил, куда-то захаживал, где-то не отмечали пропуски. Так, перебиваясь с двоечки на четвёрочку, окончил три курса из четырёх. Стипендию не получал, хотя дома уверял, что получаю повышенную. Через год диплом — и в армию.

Спустя тридцать с лишним лет я выиграю несколько турниров по преферансу, в том числе Чемпионат мира. Мне присвоят звание «гроссмейстер». Слышите ли вы меня, мои учителя? Я сделал всё, как вы учили, не уронив знамя Гидропарка.

Глава 18. Первое свидание

Всё шло своим чередом, пока в начале четвёртого курса вдруг не начало чесаться тело — причём не в прямом, банальном смысле этого слова. Это был некий ментальный зуд, когда в голове чешется спина, а сама спина при этом — ни в зуб ногой. Многими годами позже я привык к этой чесотке в голове и стал воспринимать её как свидетельство того, что в жизни что-то идёт неправильно. Как сигнал, что мне срочно нужно это что-то поменять. Как команду к действию по немедленному внедрению изменений. С тех пор никто не мог сказать обо мне: «сидит и не чешется». Но в те времена мой зуд ещё не приобрёл полагающийся ему статус и месяца два я тупо чесался.

А дальше по классику: «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!» В техникуме со мной на курс старше учился Лёва (Миша Лев). Когда я перешёл на последний, четвёртый курс — Лёва поступил в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ). Само по себе событие не из ряда вон выходящее — подумаешь, институт… В той среде, где я обитал, высшее образование, с одной стороны, было не в фаворе, а с другой — непозволительной роскошью. Ещё пять лет париться за партой, сдачи-пересдачи, угрозы отчисления… И всё для того, чтобы после окончания института стать инженером и уехать горбатиться в тьму-таракань за 120 рэ в месяц? Увольте! К тому же никто Гарика с киевским тортом в руках не встречал — еврею поступить в институт в Киеве было невозможно. К примеру, в киевский Политехнический принимали по разнарядке, спускаемой из Горкома КПСС, восемь евреев в год. И это при том, что каждый год в этот институт набирали пять тысяч человек! Естественно, на эти места было слишком много желающих. Да и пример моего двоюродного брата Миши, который поступал несколькими годами ранее в киевский Нархоз (Институт народного хозяйства), будучи золотым медалистом, и которого безжалостно срезали, ещё не выветрился из памяти.

Существовала специальная технология, по которой евреев не принимали в вузы. Начиналась эта борьба ещё в школе — спускалось негласное указание вышестоящих органов не давать им возможности закончить школу с золотой медалью. Для этого было достаточно поставить четвёрку вместо пятёрки по любому предмету. Но иногда система давала сбои — и появлялись такие Миши. А по тогдашним правилам, золотому медалисту для поступления было достаточно сдать первый вступительный экзамен на пятёрку. Письменную математику. За которую, если всё решено правильно, оценку не снизишь. Ибо жиды пойдут жаловаться, что ж мы их, не знаем, что ли? Значит, надо лишить их возможности решить всё. Как же это сделать, если задание на экзамене одно для всех? Очень просто — нужно срезать всех! Так появилась пресловутая «пятая задача», которая, если и имела решение, то такое, которое ни одному абитуриенту было не под силу. Как результат, максимальная оценка за такой экзамен — четыре. И добро пожаловать на следующий, устную математику. Где тебя ждёт гарантированная двойка. А жаловаться не на что — устный ответ к жалобе не приложишь.

Помню случай, когда мой репетитор по математике завис на четыре часа над решением такой задачи. И таки решил. Я даже помню, как она начиналась — «возьмём шар, вписанный в треугольную пирамиду…». Дальше начиналась паника — никто такого не проходил.

Что я имел в альтернативе? А имел я армию. Армию, в которой служил вышеупомянутый брат Миша. Армию, про которую был наслышан и которая, смею заметить, меня не возбуждала. Слова «устав», «дедовщина», «распорядок» и им подобные нагоняли тоску. Боялся ли я армии? Нет. Страха, как такового, не было. Была уверенность, что два года, проведённые в этой организации, не доставят мне радости. Если коротко — в армию я не хотел. Но и готовности предпринять что-то решительное не наблюдалось.

И такого Гарика, плывущего по жизни и всем, в общем, довольного, Лёва пригласил на пару дней погостить в Москву. Место, где переночевать, было — как раз подоспели ноябрьские праздники, из общаги многие разъехались по домам. И я решился.

Как сейчас помню, поезд № 2 Киев — Москва, прибытие на Киевский вокзал в Москве в 9:00. И сразу, начиная с поезда, ощущение, что это не в последний раз. По душе было всё — проводники, купе, шумный вокзал, снующие с не киевской быстротой люди вокруг. Дело в том, что в Киеве я вёл достаточно патриархальный образ жизни. Что я видел? Отрадный, который пытался доказать, что он уже не хутор? Гидропарк, где взрослые дядьки, выпив по триста, повторяли одни и те же шутки и ностальгировали по шесидесятым и вспоминали свою молодость? Родители, которые жили по схеме дом-работа-дом и весело тянули от зарплаты до аванса?

Несмотря на кажущуюся насыщенность событиями и неординарность жизни по местным меркам, я даже на Крещатике и Печерске, этих центрах цивилизации, появлялся очень редко и чувствовал себя там неуверенно. А в Москве это ощущение пропало. Я попал домой. Деньги были — я дал себе три дня и сто рублей на покорение города. Надо отдать должное — и Москва, заметив огонёк в глазах худенького мальчика в очках, не колеблясь ни секунды и даже не спросив родительского благословения, ответила «да». И начала забрасывать меня цветами. В лице носильщика, который почему-то подошёл к явно бесперспективному пассажиру без вещей и предложил за рубль сверху посадить без очереди в такси[42]. Таксиста, который вызвался домчать в Останкино (там в Огородном проезде находилось общежитие МИИТа № 4, которое и было целью нашего путешествия) с ветерком и по дороге весело рассказывал об опасностях, которые в столице на каждом шагу подстерегали провинциального парня, ибо она ещё не успела оповестить всех о нашем вспыхнувшем чувстве.

Тут я вынужден взять паузу и объясниться. Как известно, сначала мы влюбляемся, дальше любим-любим, и только потом, на поостынувшем чувстве, способны проанализировать и разложить на составляющие — а за что, собственно? Красота, ум, харизма? Сейчас, когда я в тысяче километров от любимой (да, любимой, это чувство на всю жизнь!), я точно знаю за что. Ритм. В Москве всё происходит очень быстро. Раз проспал, два, не приехал в указанное время по назначенному адресу, вместо того, чтобы сделать, задумался — и у неё уже другой. Такая она, моя Москва. Нас у неё много, но не всем она отвечает взаимностью. Я знаю большое количество людей, которые провели в Москве от нескольких лет до десятилетий. В основном это были студенческие годы, то есть, по общему признанию, самые счастливые. И все эти люди испытывают к ней сильное чувство. Одни любовь, другие нелюбовь, третьи ненависть. Нет только безразличных. И подоплёка этому — ритм. Он бешеный, его тяжело выдержать. Но если он твой — это навсегда. Собственно, как и если не твой.

Но вернёмся в Огородный проезд. На входе в общежитие меня встречал Лёва. Мне был выдан пропуск, в который я, не отходя от кассы, вклеил привезённую из Киева собственную фотографию. Вприпрыжку проскочив мимо вахтёра (главное — ритм!), через пять минут мы уже пили чай с яичницей, приготовленной какими-то девочками. До этого в Киеве я часто проводил время в общежитии техникума. И там тоже бывала яичница с девочками. Но она возводилась этими же девочками в ранг события. Сначала с изрядной долей кокетства проговаривалось, что они могут получить взамен. Потом двадцать минут поломаться — мы же приличные, не такие… После достижения консенсуса (надеюсь, мы одинаково понимаем, что мог бедный студент променять на яичницу) ещё полчаса готовки в сомнениях — и иди-жри. А после еды «ты же обещал»…

Конечно же, вы нарисовали себе ужасную картину — мучение мужчин послеобеденным сексом. И оказались неправы. Секс был не исключён, но к нему подводки требовались ещё длиннее. Ибо время было иное — это мог быть поход в кино, обещание достать какие-нибудь шмотки — да мало ли! Главное различие двух яичниц заключалось в том, что киевская была взамен, а московская — просто пожрать. Лёва заглянул со мной в соседнюю комнату и состоялся диалог:

— Доброе утро, девочки. Девочки — Гарик, Гарик — девочки. Это мой друг, он приехал из Киева и хочет жрать.

— Привет.

— Привет. Яичницу будешь? — И уже Лёве: — Сколько вас там таких?

— Трое.

Смотрели с интересом — новенький. И я яичницу был. Через пятнадцать минут мы сидели за столом — я, Лёва, две девочки и Лёвин друг Лёня Весновский, дружбу с которым я пронёс через года. Мальчики ели, девочки щебетали и получали видимое удовольствие от процесса кормёжки. Договорились вечером куда-нибудь сходить. И закрутилось — чемпионат общежития по настольному теннису (Лёва играл очень хорошо, я тоже как-то участвовал), приз — шампанское, совместное его распитие, срочно за бухлом в гастроном на углу, девочки варганят закусь, платит тот, у кого сегодня есть деньги, говорят все одновременно, в воздухе флирт и перегар. Жизнь крутится с бешеной скоростью — театр, прогулка по центру, ресторан, знакомство с ночной Москвой, посиделки в общаге с девочками, короткий перерыв на сон — и яичница, жизнь начала новый круг. Я впервые посетил Театр на Таганке — смотрел «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида. Я знал Рида, но не знал Любимова[43] — он был редким гостем на Отрадном и в Гидропарке. Я не понимал, нравится ли мне театр. Мне повезло — в том состоянии, в котором я пребывал эти три дня, не понравиться шансов не оставалось ни у чего вокруг. Время летело, а в голове засела мысль — я с листа играю главную роль в спектакле «Три дня, которые потрясли Гарика». На этот же приезд пришлось первое посещение ресторана «Раздан» в Столешниковом переулке, которому впоследствии на многие годы будут отданы мои сердце и желудок. Я знакомился с какими-то людьми, пил с мальчиками, целовался с девочками, перемещался во времени и в пространстве. И, только сев в поезд № 1 Москва — Киев, впервые за три дня задумался. Голова трещала от избытка эмоций. Я чувствовал, что должен. Нет, не ту тридцатку, которой мне не хватило и которую я одолжил у Лёвы, — это тьфу. Вернуться должен! Думал недолго — двенадцать часов, ровно столько, сколько нужно поезду, чтобы перенести меня от новой любимой к старой. Кстати, совершенно даже неразлюбленной.

Выпускной вечер в техникуме. Пять утра, светает. После катания по Днепру на речном вокзале я и Лера. Где ты, Лера? Или Света?

Глава 19. Конфетно-букетный период

Я не видел своё лицо по приезду домой, но оно явно что-то выражало. Зато мама увидела всё. Нет, это были не следы бурно проведённых дней, не перегар, не недосып — мама увидела в моих глазах решение. И задала единственный вопрос:

— Что?

— Я поступаю в МИИТ.

— А мы?

Это была единственная слабость, минутная, которую эта сильная женщина позволила себе. И тут же её устыдилась. Всего год назад умерла от сердечной недостаточности Люся, моя сестра. И единственным фактором, который мог вывести родителей из повседневной мантры «дом-работа-дом», был я, их сын, который радости доставлял гораздо реже, чем огорчения. И над которым нависла угроза армии. Именно той армии, в которой погиб год назад мой близкий школьный товарищ. Выход из создавшейся ситуации один — институт. Но как же хотелось маме, чтобы это был киевский институт. Да, умом мы все понимали, что это невозможно. Но Москва… Материнское чутьё подсказывало, что это переезд навсегда. Как показали дальнейшие события, так оно и случилось.

До поездки в Москву сама мысль о моём поступлении маме казалась крамольной — не было ни их сил, ни моего желания. Дело в том, что для получения права поступать в институт нужно было окончить техникум со средним баллом 4,5 и не иметь ни одной тройки. У меня же был средний балл три с небольшим и одна пятёрка по предмету «Контактная сеть», остальные тройки. Плюс я вообще не был готов сдавать вступительные экзамены в институт — письменную и устную математику. Нет, математику я любил, но что на ней учили — не знал. Вернее, я любил арифметику, которая является основой основ карточных игр. А математика…

Видимо, мама знала своего сына лучше меня самого. Посему эти вопросы, не имеющие ответа, она так и не задала… Как же вы тут без меня, мама? Чем вы с папой будете жить, где черпать силы? Если бы тогда мама или папа сказали: «Нет, мы не готовы остаться одни» — я бы, скорее всего, не поехал. И что-нибудь бы придумал. Но вечером, на семейном совете, слово держал папа. Он обрисовал в красках ту жизнь, которая ожидает их без детей с больной бабушкой на руках (никогда не смогу представить себе папу, называющую её тёщей). Перечислил трудности, ожидающие меня на выбранном пути. Пообещал, что семья меня поддержит морально и материально в разумных пределах. Дословно папа сказал:

— Хай едет. Шо надо от меня?

Папа и мама! То, что вы сделали, сродни подвигу. Отпустить в подобной ситуации меня в Москву, руководствуюсь интересами сына и абсолютно наплевав на свои, это ПОСТУПОК. К сожалению, оценить это по достоинству я смог только тогда, когда выросли и стали потихоньку разъезжаться мои собственные дети. Зато я успел поблагодарить вас за это при жизни — уже хорошо.

Итак, подобьём бабки. Нужно пересдать семнадцать (!) предметов. А практики пересдачи на более высокую оценку не существует… Вопрос решился только через директора техникума — оказывается, его дочь мечтала о джинсах. И не об обычных джинсах — о левайсе по госцене. За 70 рублей. Разница между 180 и 70 и составляла цену допусков на пересдачу. Дальше — сами предметы. Среди них были такие, о существовании которых я и не помнил, получив в своё время тройку в обмен на что-то. Но в этом имелся и свой плюс — раз мне в своё время поменяли что-то на тройку, значит, есть что-то иное, что можно поменять на пятёрку. И понеслась! С таким остервенением я не делал ничего в жизни ни до, ни после. Иногда ситуация осложнялась тем, что сам преподаватель не знал, каким же образом я получил два года назад тройку по его предмету. Пару раз выяснялось, что мы даже не были знакомы. Три или четыре предмета пришлось выучить — когда все остальные способы дали сбой. Пятёрка по физкультуре была поменяна на гэдээровский набор из тридцати двух фломастеров. ОКЖД — общий курс железных дорог — на так называемый «утюжок», представлявший собой банку ветчины в форме яйца датского производства. Были и лёгкие победы — математику, теоретические основы электротехники и военное дело вели евреи. Тут обошлось рассказом о страшном будущем, ожидающем меня в армии, если они не пойдут мне навстречу. И всё это параллельно с дипломной работой, которую реально пришлось писать (преподаватель и слышать не хотел о моей занятости).

Но оценки в техникуме — это цветочки. Как сдать экзамены по математике в институт, не зная оной? А сдать нужно на девять баллов в сумме — иначе ещё два экзамена, физика и сочинение. Если за последнее я особо не волновался, свободная тема — это наш конёк, то физика для меня была вообще лженаукой, которую придумали большевики. Я взял лучшего в городе репетитора по математике — мосье Айзенштата. Он был знаменит крайне высоким процентом поступления своих учеников. Три раза в неделю, по два часа в день, плюс домашние задания, которые нужно было делать обязательно, группами по четыре человека мы двигались мелкими перебежками от армии в институт. Задачник Сканави[44], разделы B и С, стал моим ночным кошмаром. И всё это на протяжении восьми месяцев, с ноября по июль! При моём-то трудолюбии и прилежании!

С февраля я подключил физику. Занимались вдвоём, с очень симпатичной девушкой по имени Света. К марту стало понятно, что математику сдам на отлично, и физика, по-хорошему, уже не нужна. Мне не нужна. А Свете нужна. И, если я прекращу заниматься, наша группа распадётся. А сама Света оплачивать репетитора не может. В общем, как всегда — женские слёзы заставляют нас совершать бессмысленные поступки. Учим физику.

Теперь об оплате. Час занятий стоил десять рублей. У математика — с четверых по десятке, у физика — с двоих. Итого, четыре занятия по два часа — 80 рэ в неделю. 320 рэ в месяц. Больше двух тысяч за всё. Таких денег у моих родителей просто не было. Никогда. Даже близко. И половины таких денег тоже не было. Я договорился с мамой, что из семейного бюджета на репетиторов мне выделяется 100 рублей в месяц. Естественно, никто из родных не знал и даже не догадывался, сколько же это стоило на самом деле. Иначе бы папа меня прибил. Во всяком случае, так я думал тогда. Недостающие деньги нужно было где-то заработать. В какой-то момент от обилия стоящих передо мной неразрешимых задач я почувствовал себя Робинзоном Крузо. И, как и легендарному герою, Всевышний в особо критический момент послал мне сундук с разбившегося корабля. Звали сундук Ромой. У Ромы были богатые родители, он имел доступ к дефициту. Денег как таковых у него особо не водилось, но достать какую-либо вещь он мог за два дня. Если очень хотел. Познакомились у Айзенштата, на уроке математики. Сначала я возмутился, о чём и поведал гуру:

— Не нашего уровня новый ученик, тянет назад, за что платим?

— Идиот! Присмотрись к парню, такими не разбрасываются. Или у тебя свой печатный станок?

Надо сказать, порядочный был человек — Я. И. Айзенштат. Если ученик еврей и собирался поступать в Киеве — не существовало силы и суммы, за которую сей учёный муж взялся бы решить поставленную задачу.

Надо заметить, что учитель был большим знатоком человеческих душ и хорошо ориентировался в финансовых возможностях своих учеников. Уже через месяц мой новый товарищ Рома сносно играл в деберц и буру, что приносило мне твёрдые 300-400 рублей в месяц. Причём выиграть-то я мог и больше — задача стояла другая. Родителям его с моей подачи выдавали версию о появившемся волшебнике из приёмной комиссии КПИ. За гарантированное поступление нужно было отдать три тыщи рублей равными платежами до лета. За такого ребёнка таких родителей не так уж и дорого. В общем, финансовый вопрос нашёл в лице Ромы финансовый ответ. Кстати, в институт он так и не поступил, во всяком случае в том году.

Но оставалась ещё одна проблема — мне восемнадцать лет, все данные в полном порядке, деньги есть. И есть девушка, такая красивая. И любит меня! А я всё время думаю о ней! Все физиологические потребности в этом возрасте на расстоянии вытянутой руки — а мне хочется на свидание именно к ней. Но нас разделяет тысяча километров. Ах да, имя этой девушки — Москва!

Я буквально бредил этим городом. Делал невозможное, совершал подвиги, насилие над собой. Но любовь нужно кормить — иначе завянет. И, когда становилось особенно невмоготу, я садился на поезд и ехал за допингом. Таких поездок в тот год набралось около пяти. Время в Москве пролетало как одно мгновение, организм заряжался и возвращался в Киев работать.

Так и промелькнул этот год. Техникум я окончил согласно требованиям, математику знал на отлично, физику знал как-то. Через месяц можно было отправляться в Москву на экзамены. Но не тут-то было — вмешались тёмные силы.

Летним утром раздался звонок в дверь. Родители на работе, дома были я и бабушка. Ещё толком не проснувшись, я пошёл открывать. Посмотрел в новшество, которое мы установили незадолго до этого — глазок с обзором 180 градусов, кого это к нам принесло в такую рань? С той стороны двери стояла женщина с какой-то бумаженцией в руке и произносила трудноразличимые слова, одним из которых было «газ». Газа мы не боялись, эхо войны отгремело давно, и я открыл дверь. Первое, что я увидел, — наш глазок даёт обзор максимум 120 градусов. Иначе бы три человека в военной форме, которые жались к стеночке, не ускользнули бы от моего внимания. И вся эта гопкомпания с истошными воплями «Военкомат, откройте!» (хотя уже и так было открыто) ворвалась в квартиру и расположилась в креслах. Говорил старший по званию, майор:

— Спецкомиссия военкомата. Проводится спецнабор. Собирайтесь, Григорий Давидович, поедем.

Вообще-то в армию брали два раза в год — во время весеннего и осеннего призывов. Но спецнабор, о котором я был наслышан и после которого из поездки в военкомат возвращались через два года, тоже имел место быть. Правда, одно дело абстрактно, и совсем другое — в кресле нашей квартиры…

Первое, что я сделал, это проснулся. Голова заработала ясно, с большой скоростью. Бегом к бабушке в комнату:

— Ба, ты немая, только мычишь, читать не можешь — зрение. Там военкомат. Ясно?

Бабушке, пережившей войну и оккупацию, всё было ясно. Но мне она не ответила. Потому что уже была немая. Только кивнула.

— Извините, там бабушка, она очень больная, а позвать в случае чего не может — немая. Так что вы сказали?

— Собирай вещи. На всё про всё — пятнадцать минут. Только самое необходимое — паспорт, трусы, носки, зубную щётку и пасту. Остальное выдадут.

— Вам, наверное, нужен Гарик?

— Григорий Давидович Корогодский — это шо, не ты?

— Нет, меня зовут Алик Ройтман, я из семьдесят второй квартиры, это соседний подъезд. Меня тётя Маня попросила посидеть с бабушкой.

— Веди к бабушке.

Веду. Бабушка играет на отлично — она не то что не отвечает на вопросы майора, — она его на всякий случай не видит. Взгляд в вечность, ни один мускул на лице не шевелится.

Но майор знает, с какими хитрыми созданиями он имеет дело. Не спрашивая разрешения, он плюхается в кресло и начинает трезвонить.

— Дежурная? А ну пробей, Ройтман по бульвару Лепсе, семь борис, квартира семьдесят два — есть такой?

Такой был. Последний шанс.

— Сколько ему лет?

Да, майор, не зря ты считал меня хитрым. Придётся соответствовать. Правильный ответ был — семнадцать. И дежурная его угадала. Никакой другой майора бы не удовлетворил. 15 — он бы не поверил, 18 — тогда ты едешь с нами. А 17 — может быть… И уже мне:

— А где Корогодский?

— Гарик в Москве, он поступил в институт.

Сладкой музыкой прозвучали для меня эти слова, сказанные Аликом. Я увидел маму, которая поёт их своим девочкам из бухгалтерии. Папу, который на осторожный вопрос друзей «Как Гарик?» неожиданно имеет достойный ответ: «Сын в Москве. На инженера учится, железнодорожного».

И ушёл представитель власти несолоно хлебавши. Он ещё бурчал нечто среднее между «жиды пархатые» и «Сталина на вас нет», но поражение есть поражение.

А через десять часов я уже сидел в купе поезда № 2, который вёз меня к любимой.

Фотоальбом

Папина родная сестра Рашель. Они с моей бабушкой останутся в Бабьем Яру. Киев. 1933 г.

Бабушкина бабушка. 1897 г.

Просто красивая девушка из папиной семьи. На обороте дата — 1902 г.

Родные брат и сестра Ба, Аба и Лиза Корецкие. 1927 г.

Мой дед Гриша Корогодский. Киев. 1905 г.

Мамина сестра Ида из г. Иванкова с братьями. Киев, 1935 г.

Мамин брат Фимка «Рыжий» Корецкий. Моряк вернулся. 1955 г.

У истоков. Мама, г. Малин, Житомирская обл. 1928 г.

Мама с подругами по техникуму. 1947 г.

Красотка Маня. 1949 г.

Димка Корогодский. На груди знак «Готов к санитарной обороне СССР». Для его получения нужно было активно работать по обороне на производстве, в школе и дома, сдать все нормы «Готов к СО» и иметь собственный противогаз. Советские люди с гордостью носили этот знак. Рядом знак «Готов к противовоздушной и противохимической обороне». Суть та же, но выдавался только подросткам от 12 до 16 лет. В руке — внимание! — «Хрестоматія української літератури». Фотография сделана для Доски почёта. 1940 г.

Война закончилась! Папа с семьёй. 1946 г.

Папин друг Гуревич и его будущая жена Виля. Кемерово. 1949 г.

Димка Корогодский. На груди значок — «Готов к труду и обороне». 1951 г.

Папа впервые показал маму (справа) семье. Семья делает вид, что довольна, но как-то искусственно. 1952 г.

Черторой. Мама и Люся, 1959 г.

Натюрморт «Прораб и туалет». Черторой. 1965 г.

— Гарик — Счастье —

— Люся — Счастье —

Геня, Миша и я в конвертике. Киев, ул. Ивана Кудри. 1960 г.

Люся (слева), пионерлагерь «Ворзель». 1963 г.

Люся со мной на руках. Когда я показал этот снимок своей младшей, Мане, она узнала себя. Похожи, как две капли воды. Вот и не верь после этого в реинкарнацию...

Люся, школьный выпускной альбом. Все девочки — члены литературного кружка, в который я был вхож. 1972 г.

Люся и Топтыгин. Когда я болел, мне разрешали с ним поспать. 1973 г.

Миша. Холодно ему. Киев, ул. Милютенко, д. 44. 1978 г.

Фима, Геня и внучка Марина. Парк на Лесном массиве. Киев. 1980 г.

«We are the champions». Фронтмен группы «Queen» Миша Финарский. Киев. 1979 г.

Папа, мама и сирень. Киев, Ботанический сад. 1979 г.

Мама с девочками из бухгалтерии. Празднование Нового года. 1977 г.

Папа играет в настольный теннис в Гидропарке. Его непутёвый сын стоит по другую сторону стола. Редкие минуты, проведённые с отцом. Правда, он красивый? Киев. 1978 г.

Москва

Глава 20. Поступление

Москва встретила меня дождём. Но это был не тот дождь, когда девушка говорит «нет». Это, скорее, была утренняя встреча с любимой, когда она выходит к тебе без макияжа. В кармане гуляли пятьсот рублей плюс пятьдесят, выданные на первое время родителями. Не было никаких незавершённых дел, долгов, обязательств. Жизнь обнулилась и начала новый круг. Правда, нужно было ещё поступить, но разве это могло омрачить моё настроение при конкурсе всего три человека на место?

До экзаменов оставалась неделя. Мне, как иногороднему, полагалось общежитие. Но мама настояла, что жить мы должны у родственников. Да-да, именно мы — мама, хорошо зная своего сына, не отпустила меня одного.

— А что? Пусть позанимается, всё-таки экзамены — не хухры-мухры. Или он хочет в армию?

И абсолютно правильно сделала! Ибо единственный шанс провалить экзамены находился именно в общаге, где начался и тут же закончился московский период жизни у многих таких, как я.

Остановились мы на Таганке, у папиной сестры Марины. Днём я делал вид, что учусь. А на самом деле читал — библиотека у них была огромная. Вечером гулял в центре, пару раз ездили проведать родственников. Ночью опять читал.

Время экзаменов подошло незаметно. В том году проводился эксперимент — выпускников техникумов с красным дипломом и окончивших школу с золотой медалью зачисляли в некоторые институты, в том числе МИИТ, без экзаменов. А таких, как я, со средним баллом диплома не ниже 4,5 (так называемых десятипроцентников), принимали по результатам двух экзаменов, если сумма баллов была не меньше определённой. На факультете «Электрификация и энергохозяйство железных дорог», о поступлении на который я мечтал с детства, эта сумма равнялась 12,5 баллам, включая диплом. То есть если на первом экзамене я получал пять, то на втором для поступления мне достаточно было получить тройку. 1979-й был первым годом такого эксперимента. И, как потом выяснилось, последним.

Со всеми этими выкладками в голове я пошёл на письменную математику. Пять заданий, два с половиной часа времени. Задания смешные — как сказал бы мой репетитор Айзенштат, для эмбицила средних способностей. За час я всё решил, проверил и оформил. Права на ошибку не было, но и совершить её было негде. Пару звонков — первый маме, второй репетитору (был такой обычай) — и гулять!

Следующий день показал, что я не зря платил за уроки кровью и потом выигранные деньги. Когда вывесили оценки, мама, расталкивая других мамаш локтями, прорвалась к спискам и через минуту я услышал знакомый крик:

— Пять! Гарик, у нас пять!

Конечно же, пять. Конечно же, у нас. Мама, я даже согласен, что пять у тебя. Небрежно достав сигарету из пачки твёрдой «Явы», я закурил при маме. Первый раз в жизни. Наполеон готов делиться своей славой с генералами. Говно вопрос, мама.

— Гарюня! Ты что, куришь?

— Мама! А ты что, не знаешь?

Курил я уже года три. Среди игровых не курить было невозможно. Не поймут-с. Да и работа у них (нас?) нервная, а сигаретка успокаивает…

— Ты лучше скажи, понимаешь ли ты, что мне на следующем экзамене достаточно тройки?

— Понимаю, и что? Ты же так хорошо знаешь математику, ты же не принесёшь маме тройку?

— Мама. Я не о том. Физику уже не надо сдавать точно. Если три и выше — я поступил, если двойка — нет. Так что можешь брать обратный билет на поезд в день экзамена и в любом случае ехать домой.

— Как двойка? Тьфу на тебя, дурак. А ты что будешь делать?

— Дождусь официальных результатов — и тоже домой.

— Я с тобой. Я пока своими глазами не увижу списки — никуда не уеду. Можно подумать, у меня десять сыновей.

— Хорошо. Но сначала нужно получить эту тройку.

— Тьфу на тебя ещё раз!

Два дня пролетели незаметно. И вот настал решающий момент — устный экзамен. Среди абитуриентов ходил такой слух, что лучше идти сдавать в числе последних. Мол, экзаменаторы устают зверствовать и всё такое… Мне на это было плевать. Пошёл с первой группой. Тем более что начало в два часа дня. В этот раз четыре задачи и два часа времени на подготовку. Принимающему экзамен аспиранту кафедры «Прикладная математика» явно было скучно. Начало августа, а он сидит с этими дебилами. Придумал развлечение — первому, кто пойдёт отвечать, плюс один балл. То есть мне достаточно ничего не решить, получить двойку плюс призовой балл — и я принят? Но ставки высоки, решил не умничать. Тридцать пять минут — и я готов, поднимаю руку. Ой, что это — я не первый? Ещё один такой же умник протянул руку на мгновение раньше меня. И это мгновение зафиксировал голосом, сказав: «Я готов». Делать нечего — жду.

Десять минут — и меня приглашают на эшафот. Ещё три — и мне выдают вердикт. В основной задаче я допустил ошибку и решил не то, что спрашивалось. Если за пять минут найду её и исправлю — мне засчитают то, что я решил, за дополнительный вопрос и поставят пять. Если не хочу искать — четыре и «пшёл вон, всё равно поступил». Так и сказал, дословно.

Вот это человеческий подход! С ошибкой ставят четыре! Но кто он такой, чтобы меня вон? Царём себя возомнил? Хорошо, я готов искать ошибку.

— Если не найдёшь, будут дополнительные вопросы.

На Отрадном учили бить сразу в самое больное место.

— Будут так будут. Я никуда не опаздываю.

Ошибку я нашёл сразу. Она была механической и вместо биквадратного уравнения четвёртой степени, которое проходят классе в восьмом, завела меня в дебри полного уравнения четвёртой степени, которое проходят только студенты математических факультетов курсе на третьем да мы на уроках у Айзенштата. Как только я показал ошибку, меня обозвали «умником» и сказали:

— Пять. Пошёл вон.

Вот это другое дело. Это «пошёл вон» сродни победе. Моей победе.

И я полетел к маме. Перед выходом остановился, привёл дыхание в порядок и уже степенным шагом вышел на улицу. Сотни мам вперили в меня взгляд.

— Ну? Как там наши? Валят?

— Всё хорошо, задания лёгкие. Не волнуйтесь.

Как же им не волноваться? И так двух из трёх не примут, а моё самодовольное выражение лица вероятность поступления их детей явно уменьшало.

Медленно иду к маме. Издалека кивнул, что всё в порядке, и иду. Курю. Все смотрят — а кто же его встречает? Опознали. Минуту купаемся в лучах человеческой ненависти. Сошлись.

— Да?

— Не да, мама, а пять. У тебя не сын, а отличник.

Слёзы радости. Причитания. Не забыть самое важное. Позвонить папе. Съездить за билетами. Да, сына, я тебя поздравляю. Позвонить на работу похвастаться — срочно. Вечером поезд. Ещё многое нужно купить — ей же надавали заказы.

— Мам, идём в ресторан — я угощаю.

— Никаких ресторанов. Очень много дел. С ума сошёл — покушаем у Марины. Почему я должна обо всём думать?

Я сделал это! Москва. 1979 г.

Всё. У мамы поменялся статус. Теперь она мать московского студента, так просто к ней не подъедешь. Ладно, слушаюсь и повинуюсь.

На следующий день мы были в Киеве. Месяц купания в лучах теперь уже славы, двор, друзья, заехал в техникум, где практически никто не верил в возможность моего поступления. Даже к маме на работу, где проводить меня в столицу собрался почти весь завод. Поздравления, напутствия. Заехал в военкомат сняться с учёта, не поленился, нашёл своего майора. Он поскрипел зубами, услышал от меня:

— Что, товарищ майор, глисты?

Ответил словами, которых я здесь стараюсь избегать, и скрылся в дымке призывников…

Несколько прощальных обедов с родственниками, советы, телефоны родни в Москве.

Только в Гидропарке к моему поступлению отнеслись спокойно.

— А шо? Там тоже есть игра. Дадим тебе пару нычек, не пропадёшь.

— Спасибо, ребята. Не пропаду.

Так пролетел август. И снова в Москву, теперь надолго.

Глава 21. С приездом

Двадцать девятое августа 1979 года.

Опять поезд № 2, проглотив меня, за ночь переварил и выплюнул утром измятого на перрон Киевского вокзала. Осмотрев окрестности как свои владения, я царственно поднял руку под углом сорок пять градусов и негромко, но уверенно произнёс, ни на кого не глядя:

— Носильщик.

И был услышан. Сразу два татарина (других не держим-с, монополия тута!) подскочили ко мне. Лёгкая перепалка на их родном языке — и две коробки и сумка уже несутся к стоянке такси.

Как-то несолидно. Ритуал, которым подзывают носильщика, я позаимствовал в прошлый приезд у солидного мэна. У него же я подсмотрел, что бежать за тележкой — дурной тон. Но если торопиться медленно, то носильщик успеет сделать только одну ходку с поезда вместо двух обычных. А бизнес, как нас учила КПСС, страдать не должен.

— Уважаемый, мы не опаздываем. Плачу трёшку.

Он не ошибся. Они вообще никогда не ошибались, вокзальные носильщики. Тяжёлая, престижная и денежная работа. Курсу к третьему я всех их знал по именам. Мой будущий институтский друг станет одним из них. Но об этом позже.

У такой щедрой оплаты — а по прейскуранту я должен был заплатить носильщику за три места девяносто копеек — был ещё один плюс. Помимо того, что я чувствовал себя белым человеком на плантации, мне полагался бонус в виде такси без очереди, это я уже опробовал. Тоже за трёшку, из которой те же два рубля давались сверх счётчика, но это уже попахивало персональной машиной с водителем.

Итак, вещи в багажнике, я на переднем сиденье с сигаретой, мчимся по летней Москве. Мысли скачут. В поезде я не сомкнул глаз, проведя всю ночь в мечтах. Но спать почему-то не хотелось. То ли город на меня так действовал, то ли оттопыривающиеся трусы…

Трусы… Из изрядно похудевшего семейного бюджета, который трясло от предмосковской лихорадки последний год, родители мне выделили сто рублей. Пятьдесят на обустройство и пятьдесят месячных за сентябрь. Я пытался отказаться, говорил, что у меня есть свои — без толку. Папа и слышать не хотел: «Так, взял и заткнулся». И я взял. Мама для безопасной перевозки соорудила внутренний карман в семейных трусах, застёгивающийся на пуговицу. По моей просьбе он был сделан с большим запасом. И теперь в нём упокоились четыре родительские двадцатипятирублёвки, или четвертака, или уголка[45]. Но им там было не одиноко — двенадцать новеньких, хрустящих типографской краской соток грели мой живот. Это был финансовый итог всей моей жизни, превышение доходов над расходами за первые девятнадцать лет. Для этого я безжалостной рукой ликвидировал всё, что у меня было, — одежду, часы, магнитофонные записи. Собрал все долги. Я понимал, что с продвинутыми киевскими кишками[46] в Москве я буду выглядеть продвинутым киевским лохом. И оказался прав. Поэтому — только деньги! И только новые! Всего получилось тысяча двести рублей. Сумма, по тем временам, огромная.

Кстати, трусы эти мне служили верой и правдой до окончания института. Ну, не столько верой, — в определённых местах они изрядно протёрлись и появляться в них без брюк было уже неприлично, — сколько правдой. Мамин карман даже при торжественной кремации этих трусов выглядел так, что о нём можно было сказать: «Ему бы ещё жить и жить…» К сожалению, огромный пробег по общежитейскому бездорожью и большой денежный оборот трагически прервали жизнь кармана в начале перестройки.

Но я отвлёкся. Почувствовавший моё состояние таксист с разговорами не лез, домчал быстро и с шиком тормознул у общаги номер три в Октябрьском переулке, в пяти минутах ходьбы от института. Да, это было явно не то, что я ожидал после визита к Лёве и Лёне. Там было огромное девятиэтажное здание, моему же взору открылась небольшая старая пятиэтажка. С одним мужским и одним женским туалетами на этаже и единственным душем в подвале, который в понедельник-среду-пятница был мужским, а во вторник-четверг-субботу — женским. По воскресеньям душ отдыхал. Это означало, что с пятницы по понедельник мыться негде. Или в рукомойнике в туалете. А я так не привык, мне подавай мыться каждый день. Приходилось греть воду в чайнике и уже в комнате поливать себя в тазике.

В связи с таким графиком работы душа в общежитии были выгодные и не очень дни для секса (кто скажет, что в СССР его не было, пусть первый бросит в меня камень!). Останавливало ли это нас? Не очень. Просто девушки, крутившие носом в понедельник, становились лёгкой добычей во вторник. Известная фраза, что лучше полчаса подождать, чем два часа уговаривать, заиграла в нашей студенческой жизни новыми красками. Но до душа, особенно до того, который после секса, мне предстояло ещё совершить огромный набор действий.

Заселение

Оказалось, что эта немудрёная процедура таит в себе тысячу опасностей.

— Так. Приехал? А чё так поздно? Ехай обратно, милок, тебя уж, поди, давно выгнали. Не веришь? Моё дело маленькое, иди к коменданту.

Это тётя Мотя, вахтёрша. Вредная старуха, косившая под Изергиль[47], ненавидевшая нас внешне и любившая внутренне. Небольшими знаками внимания в виде тортиков, шоколадок и пива я за полгода перевербую её, и она станет двойным агентом.

— Как зовут коменданта, тёть Моть?

— Коля Песцов. Вона он сидит, в комендатуре.

Комендатура… Ладно, повоюем.

Коля оказался стариком лет тридцати, отслужившим в армии и, в связи с этим, ненавидевшим нас, салаг.

— Здравствуйте, Николай. Моя фамилия Корогодский. Я поступил на «Электрификацию», вот выписка из деканата. Пришёл заселяться.

— Поздравляю! Молодец! Деньги на обратную дорогу есть?

Перед ним стоял несмышлёныш, один из тысячи. Он даже глаза не поднял. А даже если бы поднял, что бы он увидел? Николя явно не был тонким психологом и физиономистом, как, к примеру, носильщик. Или таксист.

— Деньги есть.

— Можешь ехать обратно. Ты отчислен.

Тут я должен был испугаться. Ха-ха.

— Причина отчисления?

— Видишь объявление? Читай и дуй домой.

Приказ

Все вновь зачисленные студенты должны отработать до начала занятий две недели на хозяйственных работах. Не отработавшие в срок к занятиям не допускаются и подлежат отчислению. Ответственный — комендант общежития № 3 Песцов Н.

Деканат

Эх, Коля… В твои-то годы можно было состряпать бумаженцию и посерьёзней…

— Прочёл?

— Да, я читаю очень быстро.

— Вопросы есть?

— Да. У вас в богадельне одноместные комнаты имеются?

— Ты чё, дурак? Всё, отучился, армия по тебе плачет! Там из тебя быстро человека сделают!

Наш салон красоты

— Теряем время, Николай. Мне нужна комната на одного. Или, если таковой нет, возможность выбрать соседей. Да, и на приказе бесфамильного деканата неплохо бы номер и дату поставить, хотя бы фуфловые.

— Одноместных нет. Все комнаты трёхместные. Если все захотят перебирать, будет бардак. А у нас порядок.

Браво, Коля! Реакция мгновенная, командир бы тобой гордился. Проглотил и побежал. Но не выйдет.

— Коля. Позвольте угостить вас гостинцем из солнечного Киева — знаменитым «Киевским тортом». Кстати, а многие повелись на ваше гениальное изобретение и отработали?

— Почти все! — с гордостью молвил рупор деканата. — Слушай сюда! Я тебя заселяю в пустую комнату. Завтра утром ты мне называешь фамилии двух соседей. И никому — слышишь — никому ни слова!

— Могила! Спасибо — и до завтра. Ну, кроме соседей, естественно!

Последние слова я проговорил уже спиной, в двери. Киевский торт остался на столе моего вновь испечённого врага — я в этом не сомневался и, как показало время, не ошибся.

Бизнес в Москве 80-х контролировали национальные общины. Грузчики на вокзалах и банщики — татарская, будки с чисткой обуви и продажей авосек — ассирийская, цветы на рынках — грузинская и азербайджанская, напёрстки — чеченская. Могли ли представители других народов работать в этих сегментах? Конечно! Ибо контролировать рубку мяса и рубить мясо — не одно и то же.

Глава 22. Где ты, мама?

В комнату № 328 я вошёл со смешанными чувствами. С одной стороны, это было моё первое пристанище за стенами родительского дома. Да, при всей внешней самостоятельности я, как оказалось, никогда не жил отдельно от родителей. Даже в пионерлагере никогда не был. Через месяц у меня закончатся носки. Через неделю — еда, которую мама силой засунула мне в сумку. Чистая посуда — а я не привык есть из грязных тарелок — нет её… Как, собственно, нет и грязной. Многого нет. Зато есть Москва, солнце, деньги и прекрасное настроение!

Фуф! Если не знаешь, с чего начать, — начни с сигареты. Курить в общежитии было запрещено, каралось отчислением из института. Давать сразу такой шанс коменданту было не в моих правилах. Потащился на улицу. Там кучковались такие же, как я, студенты. За сигареткой всплыла информация, что существует некий список. В нём указаны фамилии вновь поступивших и места их исхода в столицу. И хранится этот список у Песцова. С рекомендациями парткома не селить вместе земляков. Почему? Знамо дело, на всякий случай.

— Разрешите обратиться, Николай?

— Чего тебе?

— Список бы мне посмотреть, хочу найти кого-нибудь из Киева, вместе по нему скучать будем.

— Ты дурак?

— Так точно! Да, и позвольте угостить вас киевским сувениром — «Горилка с перцем»!

— Я не пью!

— Так и я ж не пью! Сувенир.

Коля был совсем не таким злым, каким хотел казаться. Список он мне не дал (военная тайна!), но показал паренька, чем-то очень похожего на меня. Им оказался Дима Сандлер, киевлянин, совершавший такие же концентрические круги вокруг меня, как и я вокруг него. Встреча состоялась, мы с первого взгляда поняли, что нашлись. Пять минут сумбурного разговора и: «Дима, нам нужен третий».

А третий уже имелся. Дима приехал на день раньше меня и познакомился с Мишей Данцкером из Краматорска, Донецкой области. Который хочет, ждёт и готов.

Миша оказался совсем юным и неиспорченным. Шестнадцати лет — вундеркинд (перепрыгнул через класс), с добрым и открытым еврейским лицом без следов растительности. Никогда не ругавшийся матом, никогда не употреблявший спиртное и не подозревавший о цели разделения человечества по половому признаку.

Мы взялись всё это быстро исправить, небольшие формальности — и вот мы в комнате. Три богатыря, никогда не жившие вдалеке от родителей. С чего начать?

Мнения разделились. Моня (это ласковое имя вытеснило официальное «Миша» с первой минуты и на всю жизнь) считал, что нужно идти в хозяйственный. Только там продаются вещи, без которых нам не прожить. Всякие кастрюли-сковородки-чашки. У нас с Димой был несколько иной план. Согласно мушкетёрской традиции, нужно было скрепить вновь образованный союз кровью.

— Как это? — спросил Моня.

— Ну, не хочешь кровью, давай выпьем.

— Я не пью.

— Кровь.

— Ладно, люди, вы шутите.

Как выяснится позже, «люди» — любимое Монино обращение. Иногда оно звучало как комплимент, в данном случае — скорее, как аванс.

— Мы не люди, Моня. Мы нелюди. Что пить будешь, есть перцовка.

Думаю, лишним будет уточнять, что Дима приехал на учёбу с таким же праздничным набором, что и я. Горилка с перцем, «Киевский торт», мамина выпечка, разные консервы — было и что выпить, и чем закусить. Но Моня закапризничал. Водку пить отказался наотрез, пошли в винный. Там выбрали ужасно дорогой, за четыре рубля, кипрский мускат «LOEL». Его никто не брал, так как за эти деньги можно было купить два пузыря элитного портвейна «Приморский» той же крепости или бутылку водки. Не напиток, а издевательство.

С закуской всё было отлично, по дороге купили стаканы-тарелки, и понеслась.

Я и Сандлер. Киевские мачо. Общежитие. 1979 г.

Пили крепко и долго. Две бутылки перцовки и половина муската были убраны за знакомство. Закусывали хорошо. Моня называл нас людьми и любил через фразу. Чувства, скреплённое родительской тушёнкой, заставляли всех ещё и ещё раз обняться и выпить. Закурили. Предложили Моне. Он отказался. А выпитый им мускат согласился. На нашим глазах происходила дефлорация товарища по многим направлениям. Потянуло на подвиги, поступило предложение с остатками муската идти знакомиться с девочками. Моня мгновенно протрезвел и упёрся копытами в дверь. Ладно. Пошли сами. С кем-то знакомились, где-то выпивали, пели, Дима играл на гитаре — оказалось, что он лабух[48], играл в Киеве в ресторанном ансамбле.

Следующий момент, который я помню, утро. Одетые спим в кровати, в комнате ставший потом привычным срач, где-то наблёвано, тарелки с погашенными в остатках тушёнки бычками, поправ все законы физики, застыли в немыслимых позах. Воздух в комнате приобрёл аромат, напоминающий лёгкий бриз изо рта бомжика ранним утром. Мони нет. Как потом выяснилось, он встал раньше всех и пошёл в институт выяснять расписание. Простим ему. Наковыряв из тарелок завтрак, мы с Димой выползли на улицу покурить. Оказалось, что у нас в общежитии после вчерашнего много знакомых. Плавно влились в коллектив.

Кто-то сказал, что вчера с нашего этажа многократно раздавался мужской крик. И тут же за ним детский голос всхлипывал от радости. Кричали: «Треснул четыреста грамм муската — и хоть бы что!»

Моня? Вряд ли. Говорят, что вместо слов «треснул» и «хоть бы что» звучали другие, о существовании которых мы ему ещё не рассказали. Так что у него алиби.

Глава 23. Институт

Институт оказался огромным. Первые дни сохранялось впечатление, что я попал в джунгли с постоянно меняющимися декорациями. Заходили в здание института через первый корпус, ближайший к общежитию, а выходили через второй, где тусовались основное время. Эти два корпуса напоминали тело динозавра, а прилепившийся ко второму четвёртый — его хвост. Получалось, что мы заходили через пасть поодиночке и, поварившись в желудке, выходили плотными группами естественным путём. Иногда на выходе из второго корпуса нашему динозавру устраивали запор — КООД[49] обыскивал на наличие запрещённых вещей — валюты, марихуаны. Но уже через месяц я неплохо ориентировался в бесчисленных органах этого зверя, а ещё через пару — знал, как крот свою нору.

Дима с Моней попали на одну специальность, я на другую. Это было неудобно. Моня, как выяснилось, был ходячим справочником, но, к сожалению, не для меня. Ладно, не за знаниями же, в конце концов, ехали.

Первого сентября я торжественно подошёл к доске объявлений. Постоял около списков — приятно ещё и ещё раз прочитать свою фамилию в этом перечне освобождённых от службы в армии и приговорённых к жизни в Москве. Теперь — к расписанию. Перед ним стоят две девушки, щебечут и улыбаются. Говор московский, группа — единственное, что я смог понять из звуков, слетающих с этих прелестных губок со скоростью пулемётной очереди, — моя. Прекрасный случай проверить действие провинциального обаяния и природной красоты (а я всегда считал себя красавцем, и это правда!) на столичных штучек.

— Боже мой! Девочки, как вам повезло! Завидую!

— Нам? С чем?

— Я Гарик.

— Галя — Оля. Так с чем нам повезло?

— Вы будете учиться! В одной группе!..

— И что? Мы сразу записались в одну группу.

— Вы даже не ощущаете всей полноты своего счастья! Вы попали в одну группу со мной!

Прокатило. Девочки фыркнули, но смех сдержать не смогли. Завязалась беседа.

Поступило предложение плюнуть на всё, заехать купить и поехать отметить. Оля не могла, а Галя — да. Купили, как сейчас помню, бутылку «Очаковского шампанского» и пять килограммов горячо любимых Галей бананов. Поехали к ней домой, родителей не было. Дурачились, пили, сексуально ели бананы. По тем временам для первого дня знакомства и так далеко зашли. После наши отношения переросли в дружбу, не омрачённую ничем.

С каждым днём пребывания в Москве я переосмысливал всю свою жизнь. Ценности, доселе казавшиеся незыблемыми, отходили на второй план. Деньги стали чем-то второстепенным, материальные ценности и одежда — вообще не нужным. Знания — нечто лишнее, здоровье хлещет через край (ну так, несмело, по-еврейски).

Мы с Димой часто приглашали девушек к себе в комнату на танцы. К тому времени я выклянчил у папы один из «Днепров», и этот магнитофон пошёл на повышение, переехал в Москву и стал четвёртым полноправным обитателем нашей комнаты. Монино молчаливое согласие на ночные посиделки покупалось его участием в выпивке и закуске. Если мы наглели, Моня требовал сатисфакции. В виде банки сгущёнки, за которую он готов был продать Родину, душу дьяволу и всё, всё, всё.

Вечера проходили по одному сценарию. Выпивали водку и шампанское, слушали музыку, закусывали жареной картошкой. На сладкое — сладкое. Потихонечку уменьшали свет и оставляли только зелёную лампочку в магнитофоне — индикатор звука. Целовались. Моня пил, сидя на кровати, и шипел. Когда уровень его шума перекрывал Джеймса Ласта с плёнки, — мы его глушили. Сгущёнкой. Хватало на час, проделать процедуру можно было два раза. После наступало насыщение организма и он нас выгонял. Обычно это случалось часа в четыре ночи.

Однажды мы устроили аттракцион. Собрали зрителей, сделали ставки. И пошли к Моне.

— Михаил! Позвольте угостить вас баночкой сгущёнки.

— Люди, шо случилось? И чего вас так много?

Тут необходимо уточнение. Моня, как и в своё время, очень не любил большое скопление честных людей в одном месте Паниковский[50]. А ещё он стеснялся слова «еврей». Не своего еврейства и не вообще евреев — только слова. Даже переехав на ПМЖ в Израиль, сей доблестный муж произносил «еврей» шёпотом. Но это я так, для передачи атмосферы…

— Моня! Эти недостойные люди не верят в силу твоего оружия! Эти глупцы поспорили на ещё одну банку сгущёнки, что ты не осилишь эту.

— Не, люди, а в чём подвох?

— Монечка, подвоха нет. Банка запечатанная и ты, если хочешь, можешь заменить её на ту, которую заныкал из домашней посылки себе в чемодан, сволочь.

Ему неудобно. Ныкать не комильфо (любимое Монино слово). Другое дело, что у нас губа не отверзнется пить сей нектар при живом Моне. Ну да ладно, это не надолго. Он уже, пользуясь подсказкой, глазами прощупал все швы на банке. Всё честно, без обмана.

— То есть я могу выпить эту банку и за это получу ещё одну?

— Не совсем. Вторую ты тоже должен будешь выпить. До дна. Если не выпьешь — возвращаешь деньги за обе. Банка стоит пятьдесят пять копеек — с тебя будет рубль десять, по госцене.

— И шо, шо, если я её не допью?

— Платишь деньги. А вот если допьёшь, получаешь суперприз — банку сгущённого кофе со сливками, за рубль девяносто. В подарок. И её пить ты уже сможешь, когда захочешь. Хоть маленькими глотками целую неделю.

Основную ставку мы с Димой сделали на вторую банку и Монину жадность. Нет, не к деньгам — к продукту. Ну не мог наш товарищ оставить сей эликсир жизни в банке. А деньги — это так, для страховки.

Первая ухнула в Монин зев практически залпом. Глаза наших оппонентов округлились. Ставка была — первая банка, допитая до конца, бесплатно, вторая тоже бесплатно плюс десять рублей приз. Если не выпьет первую — с нас трёшка, вторую — десятка плюс стоимость товара. Они уже всё поняли, но, по примеру вышеупомянутого Паниковского, продолжали пилить гири по инерции.

— Второй пошёл!

Это в Моне заговорила первая банка. Из доброго еврейского мальчика он превратился в Мефистофеля. Мы-то это состояние знали, а вот гости смотрели на происходящее с ужасом.

Быстрыми, мощными глотками Моня переливал жизнь из второй банки в своё чрево.

— Фуф!

Моня, после второй банки сгущёнки. 1979 г.

Это он отчитался о проделанной работе и, ни слова не говоря, взял в руки суперприз. Два мощных удара открывашкой по банке с разных сторон — и вот она, словно горн перед атакой, поднята над головой и поднесена ко рту. Хрипящими засосами Моня устремляется в атаку. Но что это? Он смотрит на нас виноватым взглядом.

— Люди, там ещё есть, а я уже не могу…

— Моня! Враг повержен, это приз. Допьёшь потом.

— А можно?

Умер храбрый воин. Перед нами прежний Моня, стесняющийся своей победы.

Да, Моня, можно. Тебе всё можно.

Говорят, что третий корпус тоже существовал. Некоторые даже утверждали, что бывали в нём. Мне кажется, что корпус номер три существовал только на бумаге, подобно тому, как в некоторых домах пропускают из суеверия тринадцатые этаж и квартиру. Правда, потом Моня показал расписание, согласно которому у нас в этом корпусе проходили занятия. Не знаю, не знаю…

Глава 24. Меламуды

Слёт КСП. Меламуд и Миша Глейзер. Утро. 1980 г.

В это же время в моей жизни впервые появился Меламуд. Появился, чтобы остаться навсегда. Саша учился на курс старше, и мы достаточно быстро сошлись. Разгильдяй из разгильдяев, он стал моим проводником в социально-развратную жизнь института. Благодаря тому, что он был заводилой во всём и участвовал во всех культурных мероприятиях, будь то агитбригада, КВН или песни у костра, я быстро слился с интеллектуальной прослойкой МИИТовского студенчества, познакомившись с огромным количеством интересных ребят и девушек. Ходили в кино, собирались в общаге, ездили на слёты КСП[51]. Проходили они в лесу, каждый раз на новом месте. Пели, пили, жили в палатках. Готовили на костре, целовались тут же. За всё время я не могу припомнить на слётах ни одной мало-мальски конфликтной ситуации. Все любили всех, царила атмосфера всепоглощающего счастья.

Я подпевал, чаще всего про себя. Дело в том, что мои отношения с музыкой просты и сложны одновременно. Просты, потому что я начисто лишён музыкального слуха и голоса. Сложны, потому что я люблю и умею петь громко. Хорошо, когда я это делаю в душе. Не очень хорошо, когда в коллективе, и все присутствующие вынуждены это слушать. Ну да ладно.

Слёт КСП. На сцене Сандлер, Рита Маганизер по прозвищу «Киоскер» и Меламуд. 1980 г.

Тогда же в МИИТовском кусте КСП образовалась группа «Шолом», командиром которой был Меламуд. Я был другом командира, и мой нос послужил прототипом для эмблемы на знамени. Есть чем гордиться! Правда, на адрес декана факультета Кислякова поступила бумага из парткома, что-де Меламуд и Корогодский участвуют в очень сомнительных мероприятиях, распевая песни, отнюдь не укрепляющие моральный дух граждан Советского Союза. А ещё…

Да, чуть не забыл! В первые дни пребывания в институте меня назначили заместителем комсорга группы. А комсоргом — такого же разгильдяя, как и я, — Коровкина. Наверное потому, что мы окончили техникумы и были старше соучеников на два года. А тут такое!

За название группы КСП «Шолом» нас с Меламудом вызвали в партком. Мол, что это за еврейщина! Мы же в ответ объяснили, что «Шолом» означает в переводе с украинского «шлем», который и изображён на нашем гербе и флаге.

— А нос?

— Нос просто срисован с натуры.

И я повернулся профилем к коммунистам. Пронесло.

Наш декан Кисляков был интеллигентнейший человек, профессор, доктор наук. Но партком! И мы были вызваны на ковёр.

— Заходите. Читайте.

Мы прочли. Мы знаем. Нам неискренне стыдно.

— Вы знаете, что наш факультет славен трудовыми традициями?

— Да, Виктор Алексеевич. Знаем.

— Вы знаете, что такие сборища — удел «Прикладной математики», а мы — «Э-ЛЕК-ТРИ-ФИ-КА-ЦИ-Я»?

— Знаем.

— Вы знаете, что с вашей учёбой да с такой бумагой я вас должен выгнать?

— Знаем, Виктор Алексеевич. Спасибо, Виктор Алексеевич.

— Вон пошли, придурки. Ещё раз, и…

А мы уже не слышим, Виктор Алексеевич. Мы уже вышли вон…

Днём все встречались на Плешке — вестибюль второго этажа второго же корпуса. С двенадцати до часа была большая перемена. Прогулять Плешку никому даже в голову не приходило. Свежие новости, сплетни, планы на жизнь и на вечер — всё решалось там в этот час. Не много есть мест в мире, могущих сравниться по среднему IQ с Плешкой МИИТа конца семидесятых — начала восьмидесятых.

С Меламудом в комнате жил Олег Шейдвассер. Золотой медалист из Оренбурга, светлейшая голова. Учился легко и с блеском. Хотя сделать это в общежитии, да ещё с таким соседом, было очень тяжело. Атмосфера, царившая в комнате, располагала ко всему… кроме учёбы. Но я же не зря сказал — светлейшая голова! Олег обустроил себе рабочий стол в самом неожиданном месте — на шкафу. Общежитие было старое, с высокими потолками. Он водрузил на шкаф коробку из-под цветного телевизора «Рубин».

В ней была прорублена дверь для входа, внутри стояли два стула — один чтобы сидеть, второй в качестве стола. И лампа. Для того чтобы туда залезть, Олегу приходилось исполнить небольшой акробатический этюд. Условия — нечто среднее между Диогеном и Ломоносовым.

А ещё с ними дружила Лена Волкова. Москвичка, все трое занимались в одной группе. Дружили Олег, Саша и Лена очень красиво. У кого хватало ума — любовались, остальные завидовали. Лена, как и Олег, училась очень хорошо. И очень громко и заразительно смеялась. Так, что не присоединиться было невозможно. А тут Меламуд, двоечник и разгильдяй. Как, что их объединяло? Лена помогала Саше с учёбой. Иногда для этого оставалась на ночь в общежитии. Что было категорически запрещено, конечно же — под угрозой отчисления. Но лёгкие манипуляции с тётей Мотей — и, уговорами или обманом, Лена в комнате. Вопрос — куда деть Шейдвассера? И как ему подать знак, что идёт процесс подтягивания двоечника и заходить пока нельзя? На помощь пришла кнопка! Обычная канцелярская кнопка. Воткнутая над номером комнаты в дверь, она сигнализировала: «Не входить! Идёт подтягивание!»

Толик Шварцман. Один из победителей конкурса «Олимпийцы среди нос» (два других: Миша Ханчин и я). Соревновались в трёх номинациях – длина, ширина и объём. В руках у Толи «Амбарная книга», на столе телефон прямой связи с правительством.

И Шейдвассер не входил. Ждал, шёл в библиотеку, крутился вечером у нас — но не входил. А однажды Меламуд проводил Лену домой и лёг спать. Забыв снять кнопку. И Шейдвассер всю ночь провёл в коридоре. Утром же, зайдя в пустую комнату, высказал Саше всё, что он о нём думает. Не подбирая слов и не щадя никого. И этот вотум оставался в силе аж до самого вечера. В конце дня они помирились, а ещё через пару месяцев Лена Волкова стала Меламуд.

Я бы тоже завидовал их отношениям — просто некогда было, уж очень быстро мы тогда жили.

Позже на Лене Волковой женится Шейдвассер, и у них тоже будет очень красивая семья, дети и любовь. А Меламуд тем временем будет продолжать жить с Леной Волковой. Причём на разных континентах — Шейдвассера вычислят хедхантеры и перевезут с семьёй в Америку. Как? Просто это будут две совсем разные Лены Волковы, полные тёзки. Перед Олегом стояла очень трудная задача, но он с присущей ему лёгкостью справился и тут. Они даже смеются одинаково, Лены Волковы.

Глава 25. Ребя, жратва!

Ели мы беспорядочно, где и когда придётся. Даже если водились деньги, идти за продуктами было лень. Придумали с Меламудом продразвёрстку. С корзиной и гитарой (думаю, не нужно уточнять кто с чем) шли в комнаты к девочкам. Меламуд с ходу пел, все улыбались и обнимались. Я отвечал за торговлю и за то, чтобы труды наши были вознаграждены сторицей. Ведь нас дома ждали некормленные птенцы — Дима, Моня и соседи Меламуда Олег Шейдвассер и Лёша Филатов. Брали всё — сахар, хлеб, картошку. Иногда девочки приглашали покушать — и мы всей бандой наваливались на еду. Ещё одна культовая точка питания — буфеты в общежитии и институте. Знаменитые своим постоянством. Варёная колбаса в них подавалась действительно варёной. В огромной кастрюле, стоящей на плите на всеобщем обозрении, булькала кипящая вода. А в ней плавали кверху брюхом сдохшие куски варящейся варёной колбасы. Причины было две:

Шейдвассер и я. Поём за еду. 1979 г.

1) она не могла быть несвежей — сварится-слюбится;

2) она не могла быть невкусной — горячее не бывает невкусным, пованивает — добавь горчичку.

Бывали случаи, когда колбасу сварили и не продали. Тогда — в холодильник и на следующий день дважды варёную колбасу жарили. Было вкусно. О том, что это не совсем полезно, как-то не думалось. Тем более что не одной варёнкой буфет славен! А яйца вкрутую под майонезом? А стакан сметаны с сахаром? А венец кондитерского искусства — рогалики с повидлом?

Однажды пришлось вызывать мне скорую помощь. Живот скрутило так, что хоть на стену лезь. Врач, молодой мужчина, видимо, о причине догадался заранее.

— Что ел?

— Ничего особенного.

— Подробнее.

— Колбасу ел… Варёную… Ещё сметану с сахаром… Ещё колбасу…

— Всё ясно. Поедешь с нами, промывать тебя будем.

Меня отвезли в больницу. Там, лёжа под капельницей, я подсчитал, что два дня не выходил из общаги. А значит, я пять раз подряд питался в буфете. Такого испытания не выдержал бы ни один желудок.

Отпуская меня из больницы, врач взял с меня обещание никогда больше не есть в буфетах и столовых. Которое я нарушил не одну тысячу раз.

Следующий претендент на звезду Мишлена[52] — «голубятня» на Трифоновской. Обычная столовка, получившая своё громкое имя за то, что располагалась на втором этаже. Там имелось своё фирменное блюдо — хлеблеты. Так мы называли котлеты, сделанные без добавления мяса животных или птицы. Проверить хлеблету на качество и пригодность для вегетарианского питания было легко. Для этого нужно было алюминиевую вилку положить плашмя на центр этого чуда кулинарии и плавно надавить. Если продукт поднимался между четырьмя зубцами вилки тремя ровными столбиками — всё в порядке, мясо украдено ещё на стадии приготовления. Кассир их называла почему-то «котлеты пожарские говяжьи».

Одним из фаворитов наших желудков была пельменная на Октябрьской улице. Там можно было обменять восемьдесят копеек и сильное чувство голода на двойную порцию пельменей и лёгкое приятное чувство тошноты от переедания.

Но выпадали и светлые дни в жизни наших желудков.

Многие из нас, в том числе я, до сих пор любим нажраться до тяжести в желудке. Это голодная юность и мышечная память заставляют есть много и впрок, причём — не когда хочется, а когда есть, что есть. Да, и я не могу оставить еду в тарелке. Никогда.

Раз в месяц мы получали посылки из дома. Посылали всё. Тушёнку, домашнюю закрутку, выпечку. Одна посылка — а это килограммов семь продуктов — улетала за считанные часы. Главное — не прозевать, ждать никто не будет. Однажды при мне Меламуд получил посылку из дома, из Кишинёва. Это была удача. Кишинёвские посылки отличались от киевских наличием трёхлитровых банок с молодым молдавским вином, которое делал Сашин дедушка. Оно было закатано обычной крышкой для консервации, в которой проделывалась дырка для воздуха. Которая, в свою очередь, была залеплена обыкновенным пластилином. Вкус этого вина я прекрасно помню — смесь свежести и земляники. Но что делает Меламуд? Он в первую очередь не банку открывает, а хватает маленький красный перчик и ест его, похрустывая.

— Вкусно?

— Мм… Очень.

— Дай.

— На.

И я его съел. Огонь по всему телу, во рту пожар, голова не соображает. Слова произнести не могу, спрашиваю глазами:

— Что делать?

— Немедленно беги в умывальник и держи рот под проточной водой, слабак.

И продолжает жевать перец с видимым удовольствием. Я побежал. Холодная вода сняла огонь. Стало легче. Подошёл Меламуд. Жуёт и хихикает.

— Подержи-подержи под водой. Как рукой снимет.

— Сколько.

— Где-то часик.

— Сдурел?

— Ну не держи.

Убрал рот из-под струи. Пять секунд — и пожар возобновился с ещё большей силой. Обратно под воду. Час — не час, а минут двадцать так раком у умывальника и простоял. Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь. И не тянуть больше неизвестное в рот.

Очень пристойно кормили в кафе ЦДСА[53]. Идти до него пешком было минут пятнадцать, и не всегда голод позволял это сделать. Да и не дёшево там было — выходило больше рубля. Зато именно в этом кафе я изобрёл своё фирменное блюдо, которое потом нам подавали во всех заведениях города — двойное мясо под хлебом по-корогодски. Брать его можно было везде, где имелась стойка раздачи с самообслуживанием. Готовилось оно следующим образом:

Рецепт

1. Берёшь поднос и идёшь вдоль раздачи с глупым выражением лица, не думая ни о чём.

2. Берёшь всё, что собирался взять и так.

3. Доходишь до раздатчицы, накладывающей мясо, и просишь двойную порцию.

4. Считающая себя хитрой тётя в халате кладёт их по разные стороны гарнира, чтобы было заметно её коллеге на кассе.

5. Доходишь до хлеба и берёшь пять кусков, которыми надёжно драпируешь от хищных взглядов кассирши одну из порций мяса.

6. Не меняя выражения лица, даёшь ей возможность подсчитать сумму, причитающуюся к оплате.

7. Когда её липкие глазки соскользнут на хлеб, небрежно роняешь: «Шесть хлеба».

8. Нажившая копейку (столько стоит кусок хлеба, а то, что там пять, она увидела сразу) тётя глотает наживку и называет сумму.

9. Подсекаешь, платишь и уходишь, НЕ УЛЫБАЯСЬ.

Следовать последнему пункту сложнее всего. Тебе смотрят в спину, идиоту такому. Будешь лыбиться — по спине увидят, поймут, что что-то не так. А ты только что — нет, ты не украл товар на сорок копеек — ты отымел советскую систему! Вся жизнь проходит в борьбе с ней, а тут такое! Но ничего, даже Моня в конце концов научился.

Ещё была столовая ГУОПа[54]. Открыли мы это заведение, расположившееся на улице Горького, рядом с бульварами, курсе на третьем. Вкусно — пальчики оближешь. Дёшево — даже на рубль наесть невозможно. Отварной язык, холодец, мясо, выпечка — ну чем не у мамы? А вот чем — не пускают. На входе в здание стоит строгий дядька-швейцар и требует удостоверение. Проводили спецоперации с отвлекающими манёврами. Ходили с Сандлером и Мишей Шпильманом, который появится в нашем повествовании чуть позже. Один зубы заговаривает, двое проскакивают. Потом просят кого-нибудь облечённого красной книжкой провести оставшегося голодного студента. Называлась эта операция «взять языка». Но дешевизна дешевизной, а двойное мясо под хлебом никто не отменял![55]

Ну и, конечно же, «Раздан»! Культовый ресторан тех лет в Столешниковом переулке. Были и другие — «Северный луч», в который Шпильман ходил погулять со своими друзьями-однокурсниками. С драками, съёмом женщин и поножовщиной. Были расположенный недалеко от нас «Северный» на Сущёвском Валу и «Пекин», предназначенные в основном для комплексных обедов. Был «Арагви», больше предназначенный для партийной номенклатуры и гостей с солнечного Кавказа, но и мы в него иногда захаживали. Да много чего было!

Исаак Гольдштейн ест суп из пиалы, украденной в ресторане «Узбекистан». Общежитие. 1980 г.

В нашей компании существовал один, с точки зрения ресторанных работников варварский, обычай. Из каждого заведения нужно было захватить сувенир на память о посещении. Сначала это были вилки, ножи, тарелки. Но потихоньку, по мере наполнения посудой общежитского хозяйства, приходилось покушаться на всё новые и новые образцы. Экземплярами нашей коллекции стали и керамическая утятница из «Пекина» и фарфоровая супница из «Праги». Тащили все и всё, собирали в нашей комнате. Украшением этого необычного сервиза сделалось мельхиоровое блюдо из «Арагви», на котором подавался целый осётр, заказанный специально ради этого же блюда. А мельхиоровые же кокотницы, в которых готовился жульен в фешенебельном «Берлине», пришлось защищать ногами. Мы отобедали с Меламудом и Шпильманом. Расплатились и вышли степенным шагом. Но были замечены, и за нами побежали. Погоня продолжалась почти до конца улицы Кузнецкий Мост, и только ближе к зданию КГБ на Дзержинке удалось оторваться от преследователей. Которых было всего двое, но стоило им крикнуть «милиция!» — как тут же сотни честных граждан приходили им на помощь. Мы же кричать это слово были не обучены и принадлежали к той прекрасной части человечества, которая рождена при звуке милицейского свистка не догонять, а убегать. Было ли это воровством? Конечно же нет. Чистый спорт! К окончанию учёбы нашей коллекции посуды могла бы позавидовать самая богатая московская семья. Кто-то скажет, что подобрана она была безвкусно, вразнобой. О, несчастные! Что вы понимаете во вкусах, если каждый предмет дышит историей и вызывает приятнейшие воспоминания!

В ресторан можно было ходить по-разному. Мы придумали правило. Вернее, позаимствовали из физики Правила правой и левой руки и переделали их на свой лад. Если с деньгами было хорошо, работало Правило правой руки. Чтобы выбрать блюда, подлежащие поглощению, следовало положить меню перед собой, расположить правую руку параллельно правой его же стороне и закрыть ею цены. После чего сделать заказ официанту, ориентируясь сугубо на названия блюд и руководствуясь зовом желудка. А коли с деньгами туго — приходилось работать левой. И выбор уже делать, ориентируясь не на названия, а на цены.

Но вернёмся к еде. Сердце моё, желудок мой и вдруг появившиеся свободные пятнадцать рублей (или занятые, главное — появившиеся!) были в то время безраздельно отданы «Раздану».

Армянская кухня. Маленький прокуренный зал постоянно переполнен, люди сидят почти на головах друг у друга, протискиваются в поисках лишнего стула — нашли знакомых, их за четырёхместным столом пятеро, ну и нас за двухместным трое… Чужие тут не ходят!

Я всегда заказывал один и тот же стол — третий от входа слева у окна. Звонил, звал свою официантку — Лиду или Наташу, в зависимости от смены, и говорил сколько нас и когда будем. Дальше начиналась операция «Проникновение». Дело в том, что официально стол заказать было нельзя — живая очередь. Правдами и неправдами нас запускали внутрь — ведь очередь состояла из таких же своих! Когда не получалось — съезжали в зал на мешке через загрузочное окно, в которое подавались бараньи туши. Хочу заметить, ни разу никто не выразил недовольство таким изысканным приёмом, а ведь со мной ходили как товарищи по общаге, так и девушки «из приличных семей».

И вот мы внутри, за своим любимым столом. Ели всегда одно и то же.

СЧЕТ

1. Запечённый сулугуни с хрустящей корочкой — 55 коп.

2. Харчо или лагман — 1р.

3. Сациви без косточек — 1р. 40коп. + 1р. (за вынуть косточки)

4. Шашлык бараний — 1 р. 55 коп.

5. Лаваш, маслины — мелочь, не помню

6. Двойной кофе по-восточному — волшебный, в турке, как для своих — 48 коп.

7. Плата за то, что тебя считают человеком — 1 р. с человека

Слева перед вывеской «Ресторан» — фаворит наших желудков «Раздан». 1980 г.

Как-то раз, когда я оказался в центре, на меня накатила волна голода. Голова была занята какими-то мыслями. Первыми среагировали ноги. Они с радостью откликнулись и направились в «Раздан». На подходе голова спохватилась — вы чё, а деньги? Денег же нет совсем! Но голова уже была в меньшинстве — желудок и ноги решение приняли. Звоним всем составом.

— Алло, Наташа, привет! Извини, забыл дома деньги, увидел только в такси. Не покормишь, я завтра-послезавтра всё завезу с запасом?

— Гарик, ты? Конечно! Какие вопросы, у нас многие в долг столуются. Чай, не чужие.

Голова уже не в оппозиции, она тоже любит, когда через неё пропускают запечённый сулугуни. Но на ней большая ответственность — она должна думать о будущем. Ибо, если не она, то кто?

— Наташенька, а ты не могла бы мне одолжить трёшку на такси?

— Конечно, Гарик. Через сколько тебя ждать?

— Пять минут, и я буду.

Тыжёлые три минуты ожидания — ведь я звонил из автомата прямо у «Раздана» — и я в земле обетованной. Всё поёт, все накормлены. Плюс есть деньги на такси и на завтра на покушать. Лепота! Должен, правда, десяточку, но какое это имеет значение сейчас?

Как вы сами можете посчитать, с двоих за покушать как раз набегала пятнашка. А с одного плюс пара рублей в долг — десяточка. Открытие, состоявшее в том, что кушать можно в долг и одному, было поистине губительным. Оно внесло очень существенный вклад в образование финансовой пропасти, в которую я падал долгие лет восемь. По самым скромным подсчётам, за восьмидесятые годы я посетил «Раздан» более тысячи (!) раз. Что составило более десяти тысяч рублей. Деньги сумасшедшие, больше, чем стоил автомобиль! Но при этом долг «Раздану» никогда не был задержан ни на один день! Ибо ресторанный долг для еврейского самурая приравнивается к дамскому долгу перед портным. Но об этом позже.

Кому-то покажется, что от чего-то можно было и отказаться. Так только кажется. А на самом деле всегда, когда звонишь, есть риск нарваться на:

— Гарик, я отложила для тебя две корейки.

Корейка — да. Очень вкусно. Очень-очень. Только для очень своих. Меньше десяти порций за день. Объедение. Плюс три рубля с двоих к итоговому счёту. Но!

Я

Сегодня

Был

В

«Раздане»

И

Ел

Корейку!

Да, чуть не забыл — два рубля на такси — рубль туда и рубль обратно. Иначе всё это невкусно.

Время не пощадило места моей боевой славы. «Голубятню» обложили плиткой и превратили в сервисный центр «Самсунг», пельменная на Октябрьской преобразовалась в кафе-бар «Дон». «Раздан» умерщвлён в угоду бутика, «Северный» почил в бозе – на его месте пустырь…

Глава 26. Зима

Басня Крылова «Стрекоза и Муравей».

В роли Стрекозы — заслуженный артист Г. Корогодский.

Точнее описать состояние, в котором я вкатился в первую московскую зиму, невозможно.

Сначала меня подвели трусы. Когда я в очередной раз засунул в них руку, меня встретила пустота. Пугающая своей неизведанностью пустота. В смысле — пришитый мамой потайной карман в трусах не содержал больше денег. По моим скромным расчётам, которые я ввиду насыщенной жизни вообще не вёл, там ещё должно было оставаться рублей пятьсот из киевских тысячи трёхсот. Но нет. Даже на сегодня покушать нет. Первая мысль, пришедшая в голову, — украли. Но кто? О существовании кармана знали считанные люди, на которых даже подумать было страшно. Вторая — может, они кончились? Но как, ведь прошло каких-то четыре месяца со времени моего приезда в столицу? Обе мысли были неприятны, мозг начал лихорадочно искать третью. И не находил. Предстоял нелёгкий выбор. Если первую думать было неприятно, то вторая просто пугала. Но путём нехитрых арифметических действий я всё-таки остановился на самом страшном варианте — деньги кон-чи-лись.

Я сел на кровать и выкурил сигарету. Деньги не появились. Захотелось кушать. Мысли набегали одна на другую, и все безрадостные. Пятьдесят рублей в месяц я продолжал брать у родителей. Это актив, причём единственный. На стипендию с января рассчитывать не приходилось — хоть бы не исключили. Пассив — уровень потребления, доведённый до трёхсот рублей в месяц. Итого — имеем дефицит двести пятьдесят. Ни на одной работе такие деньги не заработать. Думать становилось всё тяжелее и тяжелее — голод, как опухоль, рос в объёмах и занимал в голове пространство, предоставленное ранее мыслям. Решение пришло неожиданно. Надо покушать.

Вдвоём на краю финансовой пропасти. 1979 г.

На одолженную двадцатку я сходил в «Раздан» с девушкой и водкой. Наелся и напился. Отпустило. Оказывается, есть жизнь после денег. Этот вечер я догуливал, не пуская в голову размышления о завтрашнем дне.

А утро мне принесло новый сюрприз. Оказывается, я не допущен до сессии. Как говорили мне знакомые старшекурсницы, в первый раз всегда страшно. Впереди был месяц, за который нужно было сдать зачёты и экзамены. В противном случае — отчисление и армия. И, что ещё страшнее, мамин позор перед девочками из бухгалтерии.

Бороться можно и нужно, что не выучим — то купим. Вернее, не так, что не купим — то выучим. Ах да, чуть не забыл — деньги с утра не нашлись.

Лёгкий мозговой штурм — и проблема с учёбой признана более актуальной. В связи с чем денежный вопрос до конца сессии уже проблемой не считается и решается путём прямого одалживания. Благо, репутация безупречная и не спекулировать этим было бы грешно.

Существовала ещё и третья проблема. Имя ей — девушки. Нет, самостоятельной проблемой она не была, а вот существенным фактором при решении первых двух — да. У моих ног лежала Москва, я молодой, по собственному глубокому убеждению, самый умный и красивый. Девушкам я милостиво разрешал называть себя счастливым лотерейным билетом. Не все соглашались, но и не все отказывались. Учиться в таких условиях было между «тяжело» и «невозможно».

На конец декабря 79-го и январь 80-го мной было объявлено чрезвычайное положение. С конкретными задачами и условиями, а именно:

ЧП

1. К концу сессии иметь не больше двух хвостов (максимально разрешённое количество для продления срока сдачи на месяц).

2. Выходить в свет (девушка, ресторан, кино и т. д.) только после сдачи зачёта или экзамена, но не чаще двух раз в неделю.

3. Вставать не позже десяти часов.

4. Сделать для выполнения первых трёх пунктов всё возможное, а если этого будет недостаточно, то и невозможное.

Это была крайне драматическая страница в моей биографии. Я выдержал, дав себе повод возгордиться. Не забывайте, мне было девятнадцать, и я был красив. За отчётный период я сдал все зачёты и экзамены, кроме математики и ТОЭ (теоретические основы электротехники). Вступил в преступную связь с замдекана Раковым. Это был милейший человек, преподававший ТОЭ. Наши отношения в дальнейшем можно охарактеризовать как дружеские. Я выполнял различные его поручения и просьбы — от покупки спиртного втайне от его дражайшей супруги Лиды, работавшей тут же, в деканате, до приобретения билетов в театр для ублажения её же. Взамен мне продлевали сессию без проволочек, а в эту тяжёлую зиму Раков помог пересдать ТОЭ.

Сию военную операцию, за которую не пришлось бы краснеть самому Суворову, я должен описать подробно. На второй день после начала каникул, после того как я остался в Москве для ликвидации хвостов, ко мне в комнату заглянул однокурсник:

— Тебя срочно вызывают в деканат.

— Кто?

— Раков.

Отлегло. Прихожу.

— Значит так, Гриша (он был одним из немногих, кто на дух не переносил имя Гарик). Сейчас я помогаю Власову (профессор, преподававший у нас на курсе ТОЭ, на редкость строгий и справедливый, родной брат олимпийского чемпиона штангиста Власова — короче, боялись все!) принимать пересдачу экзамена. Ты иди в туалет первого корпуса на третьем этаже и жди меня в левой кабинке у окна через полчаса. Закройся, на стук не отвечай и ничего не предпринимай, жди.

— ???

— Ни о чём не спрашивай. Иди.

Мой старший товарищ уже прилично пьян. Но голова соображает, так что иду в туалет и жду. А ждать пришлось ни много ни мало — двадцать минут. К тому же я не сообразил взять с собой какое-нибудь чтиво, хотя бы чужой конспект по одному из предметов. Жду, не зная чего.

Вот хлопнула дверь соседней кабинки. Институт на каникулах был почти пуст, так что это наверняка неспроста. Так и есть.

— Гриша, ты здесь?

— Да.

Перегородки между кабинками внизу крепились не к полу, а на определённой высоте. В это отверстие и пролезла рука моего замдекана с двумя бумажками — белой побольше и зелёной поменьше.

— Тут билет на завтрашнюю внеочередную пересдачу у Власова. Перепиши его быстро! (Это про белую.) И трёшка, купи бутылку и жди меня с ней у деканата.

Переписал, тем же нехитрым способом вернул обратно.

— Хорошо, а что мне делать с билетом?

— Приходи завтра утром и первым тяни билет.

— А как я его узнаю?

Этот вопрос я задал уже пустой кабинке…

Через час я с бутылкой ждал у деканата. Вышла девочка, повесила объявление о внеочередной пересдаче экзамена по ТОЭ завтра, в девять ноль-ноль. Ракова нет. Он появился часа через три, протрезвевший.

— Корогодский! Ты чего тут околачиваешься! Иди учи, завтра экзамен, а он прогуливается!

Сказано это было нарочито громко, почти криком. И дальше, драматическим шёпотом:

— Лидка поймала. В кино идём. Завтра на экзамен, не проспи. Бутылку смотри не выпей — две отдашь!

И убежал.

А назавтра был экзамен. Я пришёл первым, всего нас набралось человек двадцать. Объяснил своим, в чём дело, зашёл. Власова нет, за столом сидит один Раков, трезв как стёклышко.

— Корогодский, тяните билет.

Билеты лежат на столе, разбросанные в творческом беспорядке. Экзаменатор демонстративно отвернулся. Беру верхний. Он!

Иду готовиться. Пишу всякую ересь, через двадцать минут заменяю листок на заготовленный заранее. Ещё минут пятнадцать — и появляется Власов.

— Кто готов отвечать?

— Я.

— Корогодский??? Давайте.

Первый вопрос — отлично. Профессор не понимает, что происходит.

— Откуда такие познания, вы же практически не ходили на лекции?

— Я ТОЭ в техникуме учил, в прошлом году в это же время пересдавал с четвёрки на пятёрку.

— Вы учились в техникуме? Похвально. А почему же вы ничего не отвечали на экзамене две недели назад?

«Потому что сердобольный еврей в Киеве, в отличие от злого профессора в Москве, поставил мне пять, не проверяя знания. Вернее, будучи твёрдо уверенным в их отсутствии. Чтобы дать мне шанс отмазаться от армии», — сказал я про себя. И уже вслух:

— К сожалению, семейные проблемы не позволили мне сконцентрироваться на экзамене. Нужно подробнее?

Он, без сомнения, строгий. Но он человек.

— Нет, конечно. Извините. Давайте сюда вашу бумагу.

Отлегло. Сдал самый тяжёлый хвост.

— Пожалуйста.

Он повертел в руках ответы. Затем рассмотрел билет с двух сторон — нет ли на нём каких-либо опознавательных знаков, позволяющих выбрать именно его.

— Фи, проф, мы так грубо не работаем. Для того ли я вчера полчаса дерьмо нюхал? — подумал я в его сторону.

«Нюхал, говоришь? Посмотрим, посмотрим», — парировал мысленно он. И вслух:

— Дальше отвечаем самостоятельно, без бумажки. Давайте, не стесняйтесь, пишите прямо на доске.

Не поверил. Раков побелел. А я другого и не ожидал — мы к такому готовы, нас на «понял-понял» не возьмёшь. Мелок пулемётной очередью стучит по доске. Второй вопрос и задача — блестяще. Дополнительный вопрос — я случайно знаю ответ. Профессор проигрывать умеет.

— Пять вам, Корогодский. Обычно я на пересдачах больше четырёх не ставлю, но вы — не обычный.

А вечером мы с Раковым напились. Три бутылки на двоих — это много. Ещё две я выставил за победу над математикой в этот же день. Далась она несложно — преподавал её профессор Эвентов, еврей. Мы с ним договорились ещё до сессии — только из-за него я в армию не пойду. Как только сдам все предметы — он мне ставит три автоматом. За происхождение. Кстати, на параллельном потоке у Сандлера и Мони преподавал математику очень строгий профессор Белоцерковский. Который очень сильно мучил студентов до последнего. А перед самым отчислением ставил тройку всем. Тоже за происхождение. Причём любое.

Как говорится, задача решена. Что и требовалось доказать.

Свет мой, зеркальце, скажи — могут ли стрекоза и муравей сочетаться половой жизнью? И могут ли у них быть дети?

Глава 27. Зима (продолжение)

Сдав и пересдав первую сессию, я вступил в новую жизнь.

На первый взгляд она ничем не отличалась от предыдущей. Те же поздние подъёмы, редкое посещение института, пьянки, тусовки, девушки, рестораны. Добавилось одно новое занятие — одалживать на всю эту роскошь деньги. Хоть у меня и прорезался унаследованный от мамы талант «занять до получки», делать это с каждым разом становилось всё тяжелее. Бить меня, как Шуру Балаганова, ещё не начали, но то, что мои рыжие кудри уже примелькались, — это факт.

Какое-то время я пытался бороться с расходами, сократив потребление. Эта битва была проиграна вчистую. Расходы неумолимо росли. Зато теперь их легко было подсчитать — по изменению суммы долгов в начале и конце месяца.

Эти полгода вспоминаются мне обрывками — ряд ярких эпизодов…

Вот мы с Меламудом вышли во двор покурить. Саша недавно переболел воспалением лёгких. Оба мы после беспробудных пьянок и бессонных ночей. Слово за слово — решили начать вести здоровый образ жизни.

— Когда начнём?

— Сейчас, мужики мы или тряпки!

— С чего начнём?

— Только не бросать курить!

— Согласен. Спорт?

— Да. Бег?

— Забег?

— Сколько бежим?

— Круг по Трифоновской — Октябрьской?

Этот круг представлял собой квадрат, образованный двумя вышеупомянутыми улицами и безымянными проездами, идущими к ним от здания общежития. Длина его, как показало потом вскрытие, составляла шестьсот метров. А вокруг нас уже собирался народ, который всё прибывал в предвкушении зрелища. Обратной дороги уже не было.

— Сколько бежим? Пять кругов?

— Десять!

— Пятнадцать!

— Когда встречаемся?

На часах, между прочим, десять вечера. На дворе апрель, на ногах — тапочки.

— Так мы уже встретились! На что бежим?

— На «Раздан»?

— Побежали!

Комната в общежитии. Второй слева – Меламуд. 1980 г.

И мы побежали. Что это было за зрелище! Как опытные марафонцы, темп взяли невысокий. Бежали рядом. В одном месте можно было срезать метров сто, что мы и собирались сделать. Зрителей уже собралось человек двести. Но нас раскусили. На третьем кругу зародился почин — кто-то подключался к нам на круг. Сначала поодиночке, потом группами человек по десять-пятнадцать. Начали ставить на победу. Фаворитом был Меламуд, как более спортивный и более известный в общежитских кругах. О том, чтобы срезать, и речи не шло. Кашель курильщиков слышен был за квартал. Когда мы пошли на последний круг, сил уже не оставалось ни у кого. Но!

Дело уже было не в победе — нужно было дойти до финиша. Каждого в конце ждала награда — девушки с их искренним восхищением и юноши с их законной завистью. Мы уже стали героями. Всю дистанцию шли бок о бок. В середине последнего круга Меламуд рванул. Я попытался сесть ему на колесо[56], но сил уже не было, и пришлось смириться с поражением. Тем более что оно было сродни победе — вопрос заключался явно не в том, кто кого поведёт в «Раздан». Но что это? Саша вдруг остановился, еле двигается. Как потом стало ясно, это проявило недовольство недавно перенесённое воспаление лёгких. А у меня, откуда ни возьмись, открылось второе дыхание. Или четвёртое. Под аплодисменты и улюлюкания я финишировал первым. Через полминуты пришёл заходящийся в кашле Меламуд.

Это была великая победа на двоих. Тут же мы договорились бегать каждый день (поверьте, больше никогда, ни единого раза!). Тётя Мотя, вместе со всеми наблюдавшая за битвой, сжалилась над нами и открыла — небывалый случай! — в неурочное время душ. Спуститься в подвал, где он находился, сил уже не осталось. В буквальном смысле слова сползли — ноги на ступенечку вниз, подтягиваем попу, отдыхаем — и следующий рывок. Одолели лестницу и сели на пол под струи горячего душа. Но расслабляться некогда — обоих победителей ждали наверху с почестями. Которые состояли из водки, сигарет, жареной картошки и поцелуев (на сладкое).

…В этой моей новой жизни появились голодные дни. Я их очень люблю вспоминать сегодня, они внесли неоценимый вклад в моё понимание жизни. Переносить их легче всего было лёжа — так меньше хотелось кушать. Лежать и думать о жизни своей тяжкой — что может быть лучше? Нет, если бы я встал — еда бы нашлась мгновенно. Но как же приятно страдать и умирать от голода!

Зато я стал чаще звонить домой — этот вопрос всегда был самым болезненным в разговорах с мамой. Сейчас я понимаю, что родители жили этими звонками, день звонка и ближайшие два после этого были их маленькими праздниками. С третьего дня начинались лёгкие волнения, если я не звонил неделю — мама сходила, по её же выражению, с ума и искала меня через друзей москвичей. Если кто-то передавал, что звонила мама и просила перезвонить, — бегом на переговорный пункт! Иначе — обида на всю жизнь, которая быстрее, чем за две недели, не проходит.

— Гарюня! Мы тут голову сломали, не знали что подумать![57] Разве так можно! Или у тебя нет денег, так и скажи? Мы тут умрём, как твои дела, нас похоронят, а ты и знать не будешь, ты здоров? Только не ври, я же всё по голосу слышу!

Звонить мы научились бесплатно. Полминуты разговора с междугороднего телефона-автомата стоили 15 копеек — не наболтаешься. Можно было звонить с обычного телефона-автомата по секретному номеру, известному только студентам и всем студентам. После набора длинной комбинации цифр в трубке звучало: «Связь по радиоканалу», после чего следовало набрать секретный же код плюс код Киева и вызываемый номер. Слышно было ужасно, но разве в этом счастье? Мы с двух сторон одновременно кричали «как дела?» и «у меня всё в порядке, как ты?». Главное — мы слышали родной голос! А для конкретного разговора был междугородный переговорный пункт.

Я пользовался двумя — на Новослободской улице и в гостинице ЦДСА. Со временем я отдал предпочтение второму, и вот почему.

Первая причина банальна — в ЦДСА было отличное кафе, где можно было за рубль с небольшим отлично покушать.

Вторая глубже. Да, мы научились звонить из автомата бесплатно. Для этого нужно было очень нежным движением указательного и среднего пальцев щёлкнуть по рычагу, на котором висела трубка. И, если автомат засчитывал это движение как достаточно нежное, оно приравнивалось к пятнадцати копейкам и тебе предоставлялись очередные тридцать секунд разговора. С хорошей слышимостью и сколько угодно раз подряд. В общежитии мы часто вели теологические споры — одни считали, что правильнее благословлять автомат на следующие тридцать секунд тремя перстами, другие — в том числе и я — только двумя[58]. Надо заметить, что сие разногласие нашей дружбе никак не мешало.

Что нам во всей этой истории не давало покоя — да, на переговоры мы ничего не тратили, но и не зарабатывали! Как это исправить? Очень просто, при помощи поролонки. В любом телефоне-автомате было окошко для возврата денег в случае, если соединение не установлено. То, что кусок поролона можно просунуть в это отверстие и потом извлечь крючком для вязания улов в виде упавших на него монет, тем самым возвращённых честным гражданам, известно было многим. Наше ноу-хау заключалось в том, чтобы использовать этот метод в междугородке.

На Новослободской на нас сразу стали поглядывать искоса. Во-первых, мы приходили звонить и не меняли деньги на пятнашки. Да, у нас могли остаться с прошлого раза — но не каждое же посещение? Почувствовав настороженность и поняв её причину, стали менять. Но переговорный пункт — это бизнес тех, кто на нём работает, а не заблудших студентов![59] Постоянно не досчитываясь некой суммы, они должны были заподозрить нас. А тут ещё я, устанавливая поролонку, наткнулся на чужую. Ощущение сродни тому, как если бы вы, сидя в кинотеатре в последнем ряду, после долгого периода ухаживаний отважились несмело протиснуть руку между девичьей спиной и сиденьем. И неожиданно наткнулись при этом на чужую волосатую руку. Фу! В жизни такого со мной не случалось, но мне вполне хватило переговорного пункта. Поборов отвращение, я снял чужой улов — чуть больше рубля — и ушёл. Правда, недалеко. Меня догнал мужчина внушительных габаритов и посоветовал ему на глаза больше не попадаться. Иначе он сообщит о нашем бизнесе в институт. Это раз…

Пришлось мужчину перебить. Я ему объяснил, что в институте я не учусь. Мой бизнес — выявлять таких, как он, и сообщать о них в милицию.

— Так. Я вижу, ты человек дела. Это мой бизнес, понимаешь — мой! Что ты хочешь?

Это уже был деловой разговор. Мы договорились, что я и мои друзья имеем право иногда появляться на его территории исключительно с целью междугородных звонков. Никаких поролонок, чужие закладки не трогать!

А в ЦДСА — лепота! Люд там в основном приезжий, деньги в столице не считает. Обманывать и обсчитывать можно на всём. Думаю, у его сотрудников до автоматов просто руки не доходили. Раз в неделю я отправлялся туда поесть, позвонить и сменить закладку. Вернее, в обратном порядке — вырученные деньги шли в оплату за еду.

В ту же зиму я узнал, что поесть можно как за десять рублей, так и за двадцать одну копейку. Горячая городская булка за семь копеек и пакет молока за четырнадцать — и я сыт. А такие деньги меня всегда ждали в автобусе № 24. Автобусные кассы были устроены следующим образом — бросаешь пятикопеечную монетку и откручиваешь себе билет. В отличие от киевских автобусов, эти два действия можно было совершить независимо одно от другого. Если нет пятака — бросаешь что есть и стоишь, собираешь с других пассажиров сдачу. Я понял, что это Клондайк, с первого взгляда. Стоять с полтинником или рублём в руке и собирать сдачу — легче лёгкого. Насобирав достаточно, просто выскакиваешь на ближайшей остановке. Недостаток этого метода — нужно было иметь полтинник или рубль. И, что уже гораздо сложнее, имея их, заставить себя работать.

Потихонечку начал играть в карты. Нашлась компания преферансистов, ребята со старших курсов. Это давало стабильные рублей тридцать в месяц. Ребята удивлялись — первокурсник вроде должен быть сладкой добычей.

Врезалась в память картина, как нас поймал за игрой в карты комендант Песцов. Он стоял под дверью нашей комнаты и подслушивал. Призвав себе на помощь бойцов КООДа и дождавшись момента расчёта, они постучали в дверь.

— Откройте, КООД!

За игру в карты, да ещё и на деньги, — мгновенное исключение. Мы это знали. Поэтому карты сразу полетели в окно. Листочек с расписанной пулей[60] мы забыли на столе, как и деньги. Едва успели замаскировать всю эту стыдобу бананами и открыли дверь.

— Так! Вы играли в карты! На деньги! Мы слышали! Оформляем протокол!

— Коля, ты с ума сошёл! Не устраивай цирк.

Так могут позволить себе говорить только старшекурсники. Я молчу.

— А это что? — Коля тряс зажатыми в руке пулей и деньгами.— Что это, я вас спрашиваю?

Ребята молчат. Пришла моя очередь.

— Николай, лист, который вы держите в руке, — это образец записи при игре в преферанс. Есть такая игра в карты. Но мы в неё не играли — старшие товарищи просто объясняли мне систему записи. Вот закончат они институт — кто тогда научит меня этим премудростям?

— Не делай из меня клоуна, щенок! Вы играли и рассчитывались, мы слышали! Ты говорил: «Без двух» — на это что ответишь?

— Николай, не нервничайте. Как мы могли играть в карты без карт? На самом деле мы делили бананы, которые я купил днём. Деньги, которые Вы держите в руках, мои — положите их на место, пожалуйста, — это за бананы. А послышавшееся вам «Без двух» на самом деле было моим возгласом «Киздых!» — так у нас в киевском дворе фиксировали достигнутую договорённость.

В этот раз пронесло. Как и много раз ещё. Вообще говоря, то, что я закончил институт, это явное недоразумение. Только за первый год обучения меня должны были исключить не единожды. Но стране нужны были инженеры-электрики, и мы с ней дружно шагали к намеченной цели.

Та самая пуля, бережно сохранённая в «Амбарной книге».

Глава 28. Олимпиада

Время летело незаметно. Приближалась новая сессия, не сулившая мне неприятностей.

Причиной тому была Олимпиада-80, ожиданием которой жила вся Москва.

Казалось бы — где связь? А она была. Партия решила, что студенты, как один из самых неблагонадёжных классов населения, должны на время Игр покинуть столицу. Для чего ЦК КПСС издал секретную директиву о сокращении семестра на полтора месяца и максимальной лояльности при приёме экзаменов. Или, говоря человеческим языком, всем по тройке и вон из Москвы. Этот секрет под большим секретом был доведён до сведения всего преподавательского состава, о чём последний немедленно поведал нам. Строго конфиденциально!

То есть, тройки мне были обеспечены. Значит — гуляй, не хочу! И я гулял. Театры, кино, рестораны, пивные, Плешка — места, где со мной было трудно разминуться весной 1980 года. Аудитории, лекции, лаборатории, и так посещаемые нечасто, были исключены из моих маршрутов.

Только перманентное отсутствие денег несколько омрачало абсолютно безмятежное существование. Но ненадолго, ибо находилась очередная добрая душа, которая верила в искренность моих обещаний и ссужала мне очередные десять-двадцать рублей до стипендии.

Когда деньги найти не удавалось, я ехал в Киев. На такую поездку приходилось три «за» и ни одного «против»:

1. Для этого нужны были деньги только на билет туда и обратно — два раза по семь пятьдесят плюс дважды по рублю за постель, и неделю можно ничего не тратить.

2. В Киеве легче одолжить деньги, так как рынок знакомых не загажен прошлыми заимствованиями.

3. И, самое важное, родителям счастье!

Хотя нет, не совсем так. Ещё нужно было привезти столичные деликатесы. К таковым относились чай «Бодрость» в полукилограммовых пачках, шоколад «Вдохновение» и пористый «Слава», икра двух цветов и всякие импортные консервы, от которых ломилась предолимпийская Москва. Тут были финское сливочное масло и финские же соки, комплектовавшиеся с диковинной соломинкой для удобства пития, датская ветчина и многое-многое другое. Но деньги за всё это великолепие мне возвращали, даже дома. Брать их с родителей было стыдно, но только поначалу. Ребята предложили наладить поставку дефицита в Киев по спекулятивным ценам, но мне это было неинтересно — ещё не были исчерпаны все резервы по возможности брать деньги в долг.

Очень сильным стимулом для поездки являлась домашняя еда. Чувство голода, которое покидало меня в Москве нечасто и не более чем на полдня, имело свойство накапливаться. Для того чтобы о нём забыть, нужно было кушать регулярно хотя бы неделю подряд. Киев для этого подходил идеально.

Часов в десять меня будил запах. Это бабушка применяла запрещённый приём — приносила горячий завтрак (нам бы в Москве такой обед через день!) в постельку и подсовывала вкусно пахнущую тарелку прямо под нос. Организм далее в таких условиях спать не мог и, не просыпаясь целиком, начинал процессы поглощения и слияния. После он требовал кофе и сигаретку. Бабушка с причитаниями: «Оно тебе надо, где это видано, из приличной семьи, а дымит, как шмаровоз![61]» — всё приносила. А через полчаса начиналось.

— Гарик, шо тебе дать покушать?

— Ничего, Ба, спасибо.

— Шо спасибо, хочешь блинчики с мясом?

Я хотел. Но не мог.

— Не, ничего не хочу.

— Шо ж ты лежишь голодный? Кто там тебя покормит так, как дурная баба?

— Бабушка, ты не дурная, я тебя люблю. Но не могу.

— Если любишь — сможешь. Хочешь блинчики из кабачков, я пожарю?

— Да, давай.

У меня есть полчаса, пока бабушка на кухне. Лежу, мечтаю, строю планы. Но вот доносится запах, опережающий шаркающие бабушкины шаги. В комнату вплывает тарелка, глубокая тарелка, полная свежеиспеченных блинчиков, и стакан чая. Я вступаю в бой, бабушка садится у изголовья и смотрит. Это её День Победы.

А в полпервого раздаётся звонок — у мамы начался обеденный перерыв.

— Как он?

— Ничего.

— Кушал?

— Ой, я тебя прошу. Скушал пару блинчичков без кусочечка хлеба.

После такой недельной побывки я обычно поправлялся килограммов на пять.

Ещё одним толчком для поездки в Киев был закончившийся запас чистой одежды. Тогда всех студентов можно было разделить на две группы — стиравших самостоятельно и доверявших этот процесс родителям[62]. Наша компания, воспитанная на традиционных семейных ценностях, полностью принадлежала ко вторым. И, когда я или Сандлер ехали домой, между сервелатом и шоколадом сиротливо ютились клубки грязных носков и трусов. Причём каждый вёз не только своё, но и посылочку родным товарища. Это было смешно и вонюче. Мама стонала, ругалась и стирала. Если было зачем — однажды из очередной передачи, содержавшей тридцать три одиноких носочных особи, мама смогла составить только четыре пары. Остальные не подошли друг другу по цвету или характеру.

Как-то раз, когда долго никто не уезжал в Киев, я решился на стирку. Для этого была получена у девочек женская консультация, согласно которой следовало мои заметно окаменевшие носки предварительно замочить. Что я и сделал в тазике с тёплой водой. После чего засунул его под кровать, и мы с ребятами уехали на два дня в лес на слёт.

А по приезду нас ждал сюрприз, который сообщил о себе ещё на подходе к комнате характерным трупным запахом. Я вошёл и сразу выскочил. Носки скончались, не приходя в сознание. И, не откладывая процесс в долгий ящик, тут же начали разлагаться. Я попробовал найти уцелевших — где там! Трупы расползались от малейшего прикосновения, вода вокруг них была иссиня-чёрного цвета. Учитывая их заслуги перед родиной, я взял лопату и похоронил их во дворе общаги. И в назидание будущим поколениям студентов, а также как напоминание, что каждый должен заниматься своим делом, соорудил им памятник в виде пол-литровой банки, герметически закрученной крышкой для консервирования и наполненной первой водой холодного отжима из носков Гарика урожая 80-го года. Ключ для этих целей был одолжен у девочек, которые долго не могли поверить, что я весной решил закрутить перцы на зиму. Простояла эта банка на подоконнике все годы моей учёбы, переезжая из общежития в общежитие и возвышаясь чёрным обелиском над сиюминутной суетой текущего дня.

Отдельной проблемой при поездке в Киев было приобретение билетов на поезд. Ездить мы любили фирменным поездом № 1 «Украина», на худой конец № 3 «Киев». Но решение ехать принималось спонтанно, а билеты на эти поезда разбирались за месяц. Выход был найден в кассе возврата Киевского вокзала с бонусом в виде рубля сверх нужной суммы. Сердобольная кассирша полюбила добрых и красивых студентов сразу, а деньги она привечала ещё до нашего знакомства. Так как этими поездами ездили самые важные люди страны, всегда находился кто-то, чьи планы изменились. И очередь в эту кассу была не на час, как во все другие, а два-три человека максимум. Чтобы сдать билет, нужно было предъявить паспорт и заполнить формальную анкетку. Один из таких случаев я запомнил навсегда.

Передо мной стоял студент цвета антрацит, сдававший билет и испытывавший трудности с заполнением анкеты. Он не понимал, кто же ему выдал паспорт. Для выяснения этого вопроса будущий министр здравоохранения или сельского хозяйства своей страны — в зависимости от института, в котором учился, — засунул голову в окошко к нашей благодетельнице:

— Что писать сдесь, женшына?

— Ты откуда такой красивый?

— Из Этиопия.

— Эфиопия, деревня! А город какой?

— Аддис-Абеба.

— Так и пиши, сердешный — эфиопский РОВД[63] города Аддис-Абеба!

Сессия, как и ожидалось, прошла на «ура». Ну, почти на «ура».

Во-первых, меня в очередной раз чуть не исключили. Мы с Димой и Моней вернулись после благополучно сданного экзамена. Очень хотелось кушать. Дома бардак, крутой даже для нас. Наша комната давно завоевала звание самой грязной, и заветные цифры 328 красовались на общежитской стенгазете в обрамлении характерной паутины. Но, как известно, звание легче завоевать, чем удержать. Мы справлялись. Так было до тех пор, пока я не переселился в комнату 112. И только после этого эпохального события комната 328 утратила прежний титул. В тот день на обеденном столе слоем толщиной примерно полметра лежало всё. Тут были и грязные ботинки, и стаканы с окурками, для запаха замоченными в воде, и книги, и грязная посуда… Моня быстро сгонял за котлетами в буфет, я настрелял по другим комнатам хлеб и сахар, Дима очистил от грязи несколько тарелок и накрыл весь натюрморт чертёжными досками. Пять минут — и джентльмены стоя начали вкушать заслуженные яства. Наша трапеза была прервана самым грубым образом — санитарная комиссия во главе с комендантом ворвалась с криком, словно на пожар. Мы не спеша доели предложенные блюда и спросили:

— А в чём, собственно? Тут, понимаешь, Олимпиада на носу, мирового масштаба событие, глобальнее нужно мыслить, товарищи!

А товарищи знали, что трогать студентов в этот год нельзя. «Палитика, паанимаишь…»

Ко всему прочему я, единственный из группы, умудрился-таки получить хвост. Тройку-то ставили всем пришедшим, но я умудрился проспать экзамен по начертательной геометрии и остаться без стипендии на следующий семестр. Которая мне, с моими астрономическими долгами, не очень-то бы и помогла.

Вот с такими результатами я и поехал в Киев. Домой, где меня ждали родители и где почти не было моих кредиторов, врать которым становилось всё сложнее и сложнее.

С той поры я всегда нюхаю носки перед тем, как надеть. Если встретились с таким — знайте, это наш, общежитский. Только не морщитесь — можно подумать, вы не нюхаете. Ой, да — ещё и трусы!

Глава 29. Система № 1

Лето пощекотало меня днепровской волной и кончилось. Олимпиада добралась и до Киева, но прошла как-то мимо меня. Олимпийский футбол был не интересен, другие виды спорта меня не очень занимали. Зато вспомнилась уже подзабытая за бурными московскими событиями старая жизнь.

В Гидропарке меня ждали. Легенда о профессорском сынке потихоньку канула в лету как несоответствующая новому имиджу столичного каталы. Меня стали воспринимать всерьёз, да и противники по ту сторону топчана заматерели. Это приносило меньше денег, зато самолюбие было удовлетворено полностью. Свою тысячу за лето я заработал. Но и потратил тысячи две — привычка питаться в ресторанах при смене среды обитания никуда не исчезла.

В сентябре я загоревший, отдохнувший, с новыми силами и новыми долгами вернулся в Москву.

Поначалу кредиторы не тревожили. Все отдохнули и привезли из дома хорошее настроение и деньги на первое время. Я быстро досдал хвост и получил паузу в учёбе вплоть до зимы.

Мы уже не были первокурсниками. Нам на смену пришли новые ребята. Среди них выделялся Миша Шпильман, с которым мы познакомились, получая посылки из дома. Миша жил в Белой Церкви, в часе езды от Киева. Мы сразу сблизились, как и с Меламудом. Тогда я ещё не знал, что это дружба на троих и на всю жизнь. Меламуд, кстати, догнал меня по учёбе. Догнал в том смысле, что его отчислили за несвоевременную сдачу со второго курса, он поступил в институт по новой и, так как экзамены за первый курс были полностью сданы, Саша был зачислен сразу на второй, в мою группу. Так втроём по сей день и шагаем…

В сентябре 80-го мы все открыли для себя Дом кино. Одно из самых гламурных мест богемной Москвы приютило голодных студентов на многие годы. Ходили чаще всего со Шпильманом и Сандлером, иногда с Моней.

Моня, Меламуд и Сандлер. Просто красивые!

Попасть в Дом кино — целое искусство. Вход только по контрамаркам, которые в продажу не поступали и распространялись по неведомым нам каналам. Но, правдами и неправдами, а проникать сквозь заветную дверь мы научились. Иногда «стреляли лишнего», иногда подкатывали к какой-нибудь звезде и наговаривали на ходу, что Она (а это была она, к мужчинам мы даже не подходили) поистине волшебна. Игра Её завораживает, образ Её не позволяет нам ночами сомкнуть глаза. В общем, лучшая в своём классе. Зачастую большое и тёплое сердце звезды не выдерживало, и она роняла на входе:

— Они со мной.

Когда в 1987-м в возрасте 46 лет безвременно ушёл Андрей Миронов, приехавший в Москву Моня произнёс надгробную речь:

«Такой молодой. Так мы его и не толкнули, бедненького…»

Перейдя рубикон в лице строгих билетёрш (которые, кстати, вскоре стали пускать нас и без сопровождающей небожительницы, за рубчик), мы попадали в иной мир. Мир, который был сродни телевизионной картинке. Актёры, режиссёры, политики… У нас появилось новое развлечение — толкнуть звезду. Больше всех это забавляло Моню.

— Вчера был удачный день. Гага (так меня с чьей-то лёгкой руки начали называть в общаге и называют институтские друзья по сей день) толкнул Любимова и почти толкнул Миронова. Оттёрли, гады!

Мы с головой окунулись в незнакомый доселе мир кино. Смотрели Феллини, Антониони, не выпускавшегося на широкие экраны Тарковского. Очень много качественных фильмов прошло через наши глаза.

Особенную же радость доставлял нам в этом храме искусства долгожданный антракт, без которого не обходился ни один показ. В антракте все устремлялись в буфет, где царил бармен Федя, автор и исполнитель лучшего в городе кофе по-восточному. В настоящих джезвах[64], на песочке, как в лучших домах. Он же разливал страждущим коньячок, причём не какой-то жалкий пятизвёздочный «Арарат», а настоящий французский «Наполеон». Кофе стоил, как и во всех заведениях, двадцать четыре копейки, полтинничек великого императора — три рубля с лишним. Федина фишка заключалась в том, что Великому не пристало отсчитывать мелочь. Да и времени у него на то не было — и так крутился между коньяком и кофе как белка в колесе. Но и с другой стороны прилавка улыбались не менее великие. И мелочь они с собой не носили, ибо она могла порвать карманы их царственных одежд. Посему Федя выдавал сдачу в рублях и небрежно бросал:

— Мелочь в блюдечке. Следующий!

Блюдечко, о котором он вскользь упоминал, представляло собой большую глубокую мельхиоровую миску, полную мелочи. Рыться в ней было ниже человеческого достоинства. Это понимали все. Но не мы.

Взяв по двойному кофе (для неимущих вроде нас это было пиршеством богов), мы запускали свои липкие ручонки в блюдечко. Монеты по 50 и 20 копеек были присмотрены ещё в очереди. Обычный улов с рубля, заплаченного этому Спинозе[65] от буфета, составлял рубля три мелочью. Плюс просмотренный фильм. Минус время от времени заплаченный рубль за вход. Плюс культурно убитый вечер. А если ещё удавалось толкнуть кого-то стоящего…

Всё это не могло не радовать. Если бы не одно «но». Деньги, деньги — вот что отравляло мою жизнь. Их всегда недоставало. Спекуляция и карты кое-что приносили. Но тратил я несоизмеримо больше. Долг рос, перехватить десятку становилось всё тяжелее. К середине осени я уже должен был товарищам три тысячи рублей. Об этом лучше было не думать. Настоящий гусар при такой мысли должен был застрелиться. Не менее настоящий еврей собирал все силы в кулак и, сконцентрировавшись словно кобра перед броском, стрелял. Если попадал, брал трофей в виде десятки и нёс его в «Раздан». Если нет — шёл в комнату, ложился и мысленно зализывал голодные раны.

Процесс этот не мог продолжаться бесконечно. И вот в один ноябрьский день, который я тогда не мог назвать прекрасным, всё рухнуло. Структура моего долга состояла из множества мелких сумм по десять-двадцать рублей, которые могли терпеть и опасности не представляли, и нескольких крупных, от двухсот до пятисот рублей. Одним из самых серьёзных кредиторов был Миша Лев, или в быту Лёва, благодаря которому я и переехал в Москву. И отблагодарил его за помощь в принятии этого жизненно важного решения по-своему — занял в несколько приёмов четыреста рублей, вернуть которые полагалось ещё полгода назад.

И вот раздался звонок. Это московские друзья сказали, что звонила мама и требовала срочно перезвонить в Киев. Я сразу всё понял и подарил себе ещё один день старой жизни. Где и как я его провёл, говорить излишне. А назавтра…

— Мамочка?

— Ты с ума сошёл? Куда ты дел ТАКИЕ ДЕНЬГИ?

— Кто?

— Папа Миши Льва. А что, есть ещё кто-то? Ты же знаешь, у папы сердце, а я вообще… Ты хочешь меня в могилу свести, я знаю!

Четыреста рублей разом мама видела только однажды. Когда деньги, накопленные за жизнь на покупку Стенки, перекочевали из потайного кармана бабушкиного зимнего пальто в мебельный магазин.

— Не, мамочка, больше никого. И никогда. И не хочу. Я же вас люблю, но так получилось…

— Значит так. Папа сказал отдать всё, что есть. Даже у бабушки забираем похоронные. Фима сказал, что добавит, будем меньше тратить. Хотя куда уже меньше? Всё, мы отдадим. Сюда больше не звони. Папа сказал, что он слышать тебя не хочет! Ну не сказал, но я же знаю — не хочет. Тебе хоть есть на что кушать? Если нет — приезжай, в армию пойдёшь. Нет, не надо, на еду найдём… Только учись без двоек…

Мама заплакала. Это было очень тяжело. Я по ресторанам — и мамины слёзы. Отвечал ей уже другой человек.

— Мама! Услышь меня и передай папе. Я больше никогда не возьму у вас денег. Спасибо огромное за всё, особенно за помощь сейчас, но дальше я справлюсь сам. С Фимой и бабушкой рассчитайтесь, будете отдавать им мои пятьдесят в месяц. Я их больше не беру. Я вас люблю и целую!

— И посмей только не звонить! Мы же с ума сойдём!

Я ушёл думать. То, что изменения в жизни неизбежны, — я понимал. Год прожит весёлый, но дальше так нельзя. Простой подсчёт показал, что за истёкший период я изменил свой баланс с +1300 р. на – 3000 р. Да ещё полученные от родителей 600, плюс выигранные в карты… Получалось, что у меня в месяц уходило около 500 рублей[66]. Куда? Понятия не имею. Подсчёт расходов больше 300 не давал. Ну да ладно. Нужна новая жизнь и новые правила, которые придётся принять и выполнять. И я сел за их составление. В результате чего родился документ, не подписанный никем. Да и ненаписанный никем — устный. Это потом я пойму, что бумага, в отличие от устной договорённости, дисциплинирует. Хотя, может, я и тогда это понимал? И поэтому устный?

Новая жизнь

Правила

1. Договориться с основными кредиторами об отсрочке.

2. Тратить в месяц не более ста рублей.

3. Дома не брать ни при каких.

4. Срочно искать заработок.

5. По результатам сессии иметь не более двух хвостов.

6. Не останавливаться на достигнутом.

7. В случае успешного выполнения первых шести пунктов по результатам месяца имею право пригласить себя в «Раздан».

Устная подпись Устная печать

С первым пунктом я справился. Меламуд, Олег Шейдвассер, Лёня Весновский и однокурсник Слава Черноротов, составлявшие костяк пула кредиторов, отнеслись к ситуации с пониманием. Спасибо им огромное!

Второму не так повезло. Траты я, конечно, уменьшил, но жить на сто рублей мой организм разучился. Так они и мучились в поисках компромисса — голова, кошелёк и желудок.

Напротив пункта четыре смело ставлю плюс — зарабатывать я начал.

Пункт под номером пять я приблизительно выполнял. Раз не отчислили — значит, победил.

Пункт шесть. Тогда я осуждал Лёву и его папу за этот звонок — другие же терпят, и не меньшие суммы! Теперь же я очень признателен всем своим кредиторам, и особенно ему. Этот звонок стал для меня толчком к новой жизни.

Я начал работать. Не в общепринятом смысле, за зарплату, — но валяние на кровати с последующей доставкой тела в ресторан осталось позади. Если я и лежал — то не просто, а с мыслями, как заработать. И это почти сразу принесло результат.

Пункт три — его я оставил на закуску. Есть чем гордиться! После памятного разговора с мамой я больше никогда не взял у родителей ни копейки, в том числе ежемесячные пятьдесят рублей. Года через два я вернул домашним четыреста рублей. Папа на это одобрительно мотнул головой сверху вниз, но до звуков не снизошёл — видимо, момент был недостаточно торжественен. Однако чувство стыда за тот случай не ушло и по сей день…

Так я впервые ввёл некоторые правила в свою жизнь и даже неплохо их выполнял. К пяти основным чувствам обычного человека и шестому, свойственному мне тогдашнему — чувству растущего долга, добавилось седьмое чувство. Чувство ответственности.

Да, и чуть не забыл — пункт семь! Его исполнением я тоже мог гордиться.

Когда настал наш черёд платить за стенку, отвечавший в семье за безопасность папа спросил маму:

— Как ты понесёшь деньги?

— В лифчике, а шо?

Папу ответ удовлетворил. В те годы суммы свыше 50 рублей подлежали транспортировке в лифчике, свыше 200 — в трусах. Но папа одобрял разумный риск…

Глава 30. Система № 2

Ну, здравствуй, новая жизнь!

Жизнь по правилам, утверждённым мною же. Самым трудным оказалось жить на сто рублей. Поговорив с собой и приведя себе самому доводы, против которых мне было нечего возразить, я единодушно признал их резонными и изменил это правило. В новой редакции оно звучало так:

Новая жизнь

2. Месячные затраты не должны вести к увеличению долга.

В такой ситуации уже имелся смысл просто найти себе работу. К этому времени я успел освоить премудрости работы электрика и грузчика на разгрузке вагонов — был в техникуме такой эпизод. Осмотревшись на рынке труда, я обратил свой взор на возвышенную и романтичную профессию ночного грузчика в булочной на Сущёвском Валу. У этой работы было два серьёзных преимущества:

1. Для меня не имело значения где спать — а тут можно было это делать ночь через две за восемьдесят рублей в месяц.

2. Добраться до новой ночлежки можно было пешком за пятнадцать минут. Таким образом, риск потратиться на такси, к которому я основательно привык, был сведён к минимуму.

Первый же рабочий день перевернул моё представление о ночной Москве. Жизнь в булочной кипела, поспать удалось часа два. Разгрузить три машины, отсортировать хлеб, загрузить лотки в зале — вот неполный перечень моих обязанностей. Наличествовал, правда, ещё один грузчик, но он тоже был всю ночь занят. Продать страждущим пять бутылок водки, на вырученные деньги купить у себя же шестую, высосать её в три глотка и заснуть с чувством выполненного долга — эта повинность лежала на нём. На моё предложение временно поменяться обязанностями он ответил возмущённым храпом.

Зато я узнал, откуда в лотке со сдобой появляются орешки. Все мы прекрасно помним, как они валяются на дне, но раньше я наивно думал, что это осыпавшиеся особи. Теперь же я узнал, что их добывают. Сладкие булочки, присыпанные орешками, следовало аккуратно взять по одной в руку, плавными движениями навстречу друг другу обеспечить им нежное соприкосновение и резко повернуть в противоположные стороны. Орешки при этом осыпались в лоток, но не все. Часть оставалась на булках. После того, как в лотке скапливалось достаточное количество орехов, они собирались в большой бумажный пакет. За день получалось килограммов пять орехов. Которые по бросовой цене, рубль за кило, отдавались таким же старателям с кондитерской фабрики.

Но это был бизнес продавцов. У них имелось много разных бизнесов. Например, поставить на ночь рядом с открытым мешком сахара ведро воды. К утру сахар обильно обогащался водой и семь её литров по цене ноль рублей ноль копеек возрастали в цене до восьмидесяти четырёх копеек за килограмм. Максимум, что нам разрешали, — брать хлеб в личных целях. Естественно, бесплатно.

Зато два часа сна врезались в мою память ярчайшим воспоминанием. Горячие булки сгружали в ящик размером метр на два на метр. После чего это волшебно пахнущее мягкое ложе прикрывалось накрахмаленной простынёй — и кровать готова.

— На батоны не ложися, — учил меня напарник. — Они нарезные, и энти швы в боку колют. Ложися на городские. От них и сон крепче, и сны ярче. А опосля чёрного у меня ваще голова болит и сушняк.

Как он мог через телогрейку почувствовать швы на батоне — одному ему известно. Но то, что Принцесса на горошине могла бы стажироваться в нашей булочной, — факт. Как и то, что после чёрного наш «принц» чувствовал недомогание.

Первую смену я отработал на «ура». Полон впечатлений, я бегом бежал в общагу поделиться. Рассказывал об этой красоте, все рвали руками горячий хлеб с молоком, купленным по дороге, и смеялись.

Вторая смена прошла скучнее, ничего нового я не узнал. Свежий хлеб с молоком принёс по-прежнему, но приправить его рассказом не смог, всё съели, но как-то невесело.

А третьей смены не случилось. Я просто не пошёл на работу, потому что простой подсчёт показал, что бросать карты, в которые я играл в эту минуту, невыгодно. Следующий раз идти и объясняться за прогул тоже не стал. Так закончилась моя карьера в булочной.

Вернулся я туда через два месяца за трудовой книжкой, которая мне понадобилась для устройства на новое место. Деньги за две смены решил не просить, стыдно было за своё бегство. Но что это? Оказывается, по трудовой я ещё работаю грузчиком и не уволен? И регулярно, уже два месяца, получаю зарплату?

Директриса визжит. Я её подставил. Ей, видите ли, пришлось взять другого человека без оформления. Нарушить закон. Пойти на сделку с совестью. Да она лично один раз вынуждена была разгрузить машину! И я должен быть благодарен. Иначе бы мне светила статья за прогулы и тунеядство.

Сколько ещё в моей жизни мне встретится людей, считающих собеседника, то бишь меня, тупым? Тысяча? Десять тысяч?

— Всё сказали? Теперь слушайте. Мне положено за два отработанных дня плюс по 10 рублей в месяц за то, что работала моя трудовая. Итого — с вас 36 рублей. Прикажете получить?

Многие оформлялись на вторую работу по чужой трудовой и отдавали её обладателю причитающийся червонец в месяц. Это были рыночные расценки. Уже то, что я их знал, могло бы насторожить нашу матрону. Но где там! Уперев руки в боки и грозно склонив шиньон влево, она пошла в атаку:

— Да ты!.. Да я тебя!.. Ты хоть понимаешь, на что я пошла из-за тебя! Да я под статью пошла, чтоб было кому людям хлеб утром подать! Чтоб мужчины ушли на работу кормленными! Ублюдок очкастый! Студентишко задрипанный!

Вот про очки она зря! До восьмого класса я стеснялся своего плохого зрения, после перестал. Сейчас я гордился своими очками со стёклами-хамелеонами, привезёнными из далёкой Японии и купленными за полновесные американские доллары.

— Вы оштрафованы, дама. С вас сто шестьдесят.

Она задохнулась от моей наглости. Стала хватать ртом воздух и сложила руки на вздымающейся кофточке, под которой, по моей тайной догадке, скрывала неучтённые батоны.

— Если не согласны, можем обсудить это с работниками ОБХСС, которых я непременно приглашу, если сейчас выйду без денег и трудовой. И да, в ходе последующих прений цифра может возрасти.

Сомневаюсь, что она поняла всё вышесказанное. Но тон и знакомое «ОБХСС» — однозначно.

Трудовая и сто шестьдесят рублей полетели в меня.

— Тебе не стыдно?

— Хотите это обсудить?

— Нет.

Таких денег я давно не держал в руках. Десятка, ну двадцатка, ну полтинник. Но сто шестьдесят? Да с такой суммой я горы сверну, я Енисей поверну вспять… План был таков — сто откладываю должникам. Кому будет невтерпёж — буду отдавать потихоньку. Сорок — на текущие расходы. И нужно искать, искать, искать…

— Да, дорогая?

— Ты меня совсем не слушаешь. Я хочу вино. Можно?

Это моя девушка. Она хочет вино.

— Конечно, можно. «Вазисубани» очень хорошее, не кислое и не сладкое.

Как вы уже поняли по несошедшемуся балансу, мечтал я об этом уже в «Раздане».

— Помнишь, как в «Маленьком гастрономе» на Октябрьской продавали селёдку? В магазине «Всё для аквариума» покупали мелкий гравий по цене 20 коп. за 1 кг и кормили им селёдку. Одна рыба весом 250 г «съедала» до 50 г камушков, утрамбовывали отвёрткой. Так, с 200 кг селёдки получалась прибыль 40 кг гравия х (цена селёдки 2,5 р.— себестоимость фарша 20 коп.) = почти 100 р. за смену.

Глава 31. Система № 3, последняя

Грузчик из меня не получился.

Пришлось переквалифицироваться в сторожа. Казалось бы — спишь себе, а денежки идут. Плюс — я ещё лелеял надежду во время дежурства немного поучиться. Но где там! Учиться скучно, спать неудобно, деньги маленькие. Двух дежурств хватило для того, чтобы осознать никчёмность этой работы. Учитывая то, что сторожил я корпус родного МИИТа, фокус с булочной лучше было даже не вспоминать.

>Миша Шпильман, ещё не хулиган

В промежутке между этими занятиями я подзаработал ещё немного. Мы со Шпильманом поехали на Центральный рынок за раками. Маршрут знакомый, маршрут не новый. Только темпераментные, только крупные и только голубые. Просто живые раки, которые тихо дожидаются своей участи в картонной коробке из-под бананов, нас не интересовали. Нам подавай очень живых, таких, что дерутся за место под солнцем, пробивающееся сквозь неплотно закрытую коробку. На втором курсе Люба — а других торговцев этим севанским[67] деликатесом к прилавку не допускали — уже ссужала нас раками без денег, в долг. Это очень удобно — когда есть места, где тебя ждут. Даже если ты на мели. Ну то есть забыл деньги дома. В другом костюме. Выскочил из дома, забыл ключи от машины в бумажнике, который забыл в… (Вот Лида и Наташа в «Раздане» врать не заставляли — когда будут, тогда и закинете. Мы им отвечали взаимностью: как я уже говорил, долг за еду для мужчины так же свят, как для женщины портному.)

В общем, дело сделано. Ребята с пивом уже ждут, раки куплены, вода кипит, пятнадцать минут на такси, десять, чтобы сварить, — и блаженство… Но не тут-то было!

— Падайди, дарагой, что скажу!

— Не, спасибо. На фрукты денег нет.

Это, как вы уже догадались, торговец фруктами пытается отдалить погружение в нирвану нам и в кипяток ракам.

— Нэт дэнэг — будут. Только падайди.

Подошли. А вдруг что-то дельное?

— Рубашка пачём атдашь, брат?

Ага… Это ему приглянулась моя джинсовая «Montana». Говорит с очень сильным акцентом, в Москве недавно. А почему бы и нет? Я её ношу ещё с киевских времён, выиграл в карты нулёвую[68], в целлофане. Тогда этот наряд настоящего ковбоя был оценен в триста рублей. Я пытался продать за сто — не брали. Да и джинсовая рубаха, в отличие от самих джинсов, не была для джигита предметом первой необходимости. А этот, видимо, наспекулировал на предмет роскоши. Ну, если вам так хочется…

— Рубашки продаются в галантерее. А этот джинсовый батник мне привёз брат из Техаса, брат. Поэтому он такой один и не продаётся.

— Один, говоришь? Не врёшь?

А глаза-то горят. Всё, остался я без «Монтаны».

— Зачем мне врать? Знаешь, сколько народу её уже хотело купить? Так что успокойся, а мы поехали.

— Стой! Я тебе сто рублей дам!

— Смешной ты человек, хоть и взрослый. Как же ты наденешь рубашку того, кто продал брата за сто рублей?

После кровопролитных и непродолжительных торгов он облачился-таки в рубашку братопродавца. Обошлось ему это в двести сорок.

— А в чём я поеду домой?

— Дэржи халат! Бэлый, ненадёванный. Нас тут заставляют покупать, на рынок.

Таким вот образом я поддерживал жизнь в бедствующем организме. Но пункт № 6 предписывал мне не останавливаться на достигнутом. И я думал, анализировал…

Работник из меня оказался хороший. Правда, с некоторыми оговорками:

1. Работа должна быть интересна.

2. Экономическая выгода от неё должна быть мгновенной, а не ежемесячной.

К моему огромному сожалению, через некоторое время стало очевидно, что эти два требования находятся в конфронтации. А жрать хочется ежедневно. А девушки становятся всё красивее. А после похода в театр неглупо отвести девушку в ресторацию. Да, и не нужно забывать, что я параллельно учусь на втором курсе института. А это тоже расходы. Как денег, так и времени. Причём только денег или только времени было недостаточно — нужно было отдать и то и другое. Так как знания я предложить не мог, для получения вожделенной тройки приходилось подружиться с преподавателем и в знак нашей дружбы подарить НЕЧТО. Это не должно было выглядеть как взятка, совесть советского учёного (все наши преподаватели имели учёную степень кандидата или доктора наук) беспокоить было нельзя. Каждый семестр появлялось по пять-семь новых предметов. Получалось, что дружить и одаривать такое количество людей коммерчески не выгодно, — очень много трудозатрат, проще выучить предметы. Но из каждой безвыходной ситуации всегда есть как минимум два выхода. Первый и очевидный меня не интересовал никогда. И я крепко задумался в поисках второго.

Этот выход нашёлся сам. Москва того времени была театральной Меккой. Актёры и режиссёры первой величины, звёздные спектакли и постановки. Раневская, Плятт, Высоцкий, Любимов, Леонов, Джигарханян — этот список можно продолжать до бесконечности. Моссовет, Таганка, «Сатира», Вахтангова, Ленком, «Современник» — эти и многие другие театры собирали аншлаги. А ещё ценимый знатоками и иностранцами статусный Большой. Ну и конечно, залы в «России» и Театре эстрады, где не было постоянной программы, но по нескольку раз в месяц давали такие гастроли, что попасть на них мечтал весь город!

Мы начали с того, что ходили стрелять лишние билетики. Но это было очень ненадёжно, да и девушку в таких обстоятельствах не пригласишь. А у спекулянтов — дорого. Помог случай. Как сейчас помню, я пошёл «на лишнего» в Театр эстрады послушать Райкина (который Аркадий).

— Билетик нужен?

— Да. Сколько?

— Студент? Где учишься?

— МИИТ.

— Нисколько.

Напротив меня стоял мужчина лет тридцати, одетый по тогдашней моде очень дорого — куртка «Аляска», пыжиковая шапка и джинсы. Это было то золотое время, когда большинство людей и не подозревали, что побудительным мотивом к беседе двух мужчин может быть мысль о сексе. Посему я без колебаний пошёл на контакт.

— Спасибо! Чем обязан?

— Ничем. Пользуйся! Театр любишь?

— Да.

— Есть желание ходить часто?

— Меня зовут Гарик. По-моему, вам есть что мне предложить. Я согласен!

Моего нового знакомого звали Володя Бужанский (как потом выяснилось, в миру — Бублик). Мы договорились пообедать на следующий день в ресторане «Арагви».

Обед состоялся в назначенное время. Володя рассказал мне, каким образом функционирует театральная Москва. Нет, не та, где дают спектакли, играют актёры и поют заезжие гастролёры. Оказывается, есть параллельный мир, ведающий распределением билетов на все эти мероприятия. Называется этот мир Системой. Что-то типа конвенции детей лейтенанта Шмидта[69], но гораздо сложней и организованней. По тогдашним правилам билеты в театры продавались раз в неделю (далее — Продажа) за месяц до спектаклей (на Таганку раз в месяц). Система была у каждого театра, в том числе и у Театра эстрады. Которой, как оказалось, мой собеседник имеет честь руководить. Система эта состояла из Совета (четыре человека) и бойцов. Бойцы — это молодёжь, большей частью студенты, которые выходили в ночь перед Продажей и, отстояв часов по десять, получали заветный номер в списке. В руки давали — в смысле продавали — по два билета. Обыватели, просто пришедшие купить билет сами по себе, заносились в список начиная с трёхсотого-пятисотого номеров. Выводить имело смысл человек сто-двести, на Продажу Пугачёвой и «Бони М» — четыреста–пятьсот. Один билет студенты отдавали выведшему их организатору, второй по госцене оставляли себе.

Это если всё спокойно. Но бывают Ломки — когда Система другого театра приводит толпу бойцов и пытается сломать очередь и вести Продажу по своим спискам. Со стороны это выглядит толкотнёй, но на деле используются тактика и стратегия, которые вырабатывают Советы. Сценарий Ломок очень похож на сюжет фильма «Александр Невский». Те, кто к началу Продажи ближе к кассам, — наши. Остальные — шведы. Победители не собирают дань со своих бойцов и оставляют им по два билета. Проигравшим — в следующий раз. Надо заметить, что проходило всё это действо подчёркнуто интеллигентно. Пятьсот молодых здоровых парней толкаются, выдёргивают друг друга из очереди, передают над головами на выход — и всё практически без драк!

Таким образом, у организатора чаще всего оставалось до ста и более дефицитнейших билетов в театр, которые являлись стойкой валютой как для обмена на другие дефицитные товары, так и для спекуляции. И сейчас у Системы Театра эстрады кризис жанра — организаторы из Керосинки (Институт нефти и газа) благополучно доучились, и бойцов не стало.

— Усекаешь?

Что-что, а усекал я быстро.

— А твой интерес где?

— Мой при мне. Номера, которые вы получите, начинаются с тридцатого. Первые тридцать — наши. По ним берёт Совет и люди из Систем других театров, которые приходят за десять минут до открытия касс.

— А как вы берёте билеты в другие театры?

— Меняем на наши.

Надо ли объяснять, что первые тридцать берут лучшие места на самые кассовые спектакли? Которые, не побоюсь этого слова, на вес золота!

— Вова, а у вас есть места в первой тридцатке на Продажи в другие театры?

— Да, мы их распределяем между членами Совета. Так как?

Опытнейший Бублик уже понял, что напал на золотую жилу. Дело в том, что за каждым театром был закреплён свой институт. И, по какой-то счастливой для него и для меня случайности, МИИТ не был охвачен этой не по-коммунистически совершенной Системой. За час беседы он убедился, что поднять людей я смогу, и не сомневался в положительном ответе. Ещё один пример недооценки соперника.

— Я? Нормально. В чём суть предложения?

Вздох, как у постели тяжелобольного. На лице — обманутые ожидания. Не, такой не потянет…

— Мы готовы взять тебя организатором. С испытательным сроком.

— К чему готовы вы — я уже понял. Давай уточним. За всех бойцов отвечаю я?

— Ну да.

— Я могу вывести необходимое количество. А сколько есть у вас?

Глупым Вову назвать не мог никто. Он порозовел, криво ухмыльнулся. Всё-таки приятно иметь смышленого подчинённого.

— Чё ты хочешь?

— Просто интересуюсь, сколько мест в Совете будет у тебя и сколько у меня?

Это был удар. Пацан, которому ещё вчера просто подарили билетик! Что он себе позволяет?! Руководитель Системы Эстрады — это позиция в московской иерархии, уважаемый человек! И этот, вчера ещё не знавший, о чём речь… Амбиции явно брали верх. Я понял, что переигрываю, и сдал немного назад.

— Вова! Ты уважаемый и известный в городе человек. Ты руководитель — факт. На это никто не посягает. Но как ты завтра своим друзьям-коллегам из других театров сможешь гарантировать спокойный выкуп? Тебя сломают несчастной полсотней людей! А я тебе предлагаю двести человек, которые по свистку станут в строй! И за это три каких-то неизвестных мне человека будут в Совете? По-твоему, это справедливо?

— Но они мои друзья. И они здесь давно, а ты без году неделя…

— Вова! Я же не предлагаю всё менять. Давай подумаем, кто не нужен, и введём вместо тех двоих меня и моего товарища.

Вова сопротивлялся очень вяло. Перспективы рисовались хорошие, а там будем посмотреть. Сторговались на пяти членах Совета — три его, два мои. Договорились о системе связи — мобильных телефонов тогда не существовало и в помине, а у меня к тому же не было и городского — общага… Он расплатился, и мы разошлись.

К моему удивлению, швейцар ничего не заметил. Голова не повернулась ни на градус. А мне позарез нужно было зафиксировать изменение статуса. Рубль, небрежно протянутый ему на выходе, сделал своё.

— Такси подгони!

— Куда ехать будем?

— Театр Советской армии.

— Сию минуточку!

Ну не говорить же мне ему, что ехать мне в общежитие! А театр был рядом, там подправим. Щедро расплатившись с таксистом, я приехал домой и улёгся думать.

Картина рисовалась привлекательная. Как учиться дальше — уже не вопрос. Все хотят культурно образовываться, а взять билеты в театр у студента за деньги (госцену первое время возвращали все) — это норма, даже на сделку с совестью идти не надо. Конечно, были непробиваемые индивидуумы, но для этого существовал коррумпированный замдекана. Все преподаватели почти поголовно стали театралами. Слухи опережали меня, договариваться было легко — вторая сторона знала, за чем и с чем я иду. Кто наглел — с теми торговался. Но это только учёба. А жить-то на что? Необходим план.

Сначала нужно набрать людей. Дело хорошее, захотят все. Но двести человек — это цифра. Каждому объясни, с каждого после продажи получи алиментный билет. И всё сам? Будет бардак.

Идея пришла мгновенно. Кто будет моим товарищем в Совете — я уже знал. Гена Ионов (к сожалению, его уже нет среди нас) учился в моей группе. Москвич, у которого был близкий друг в МИСиСе[70]. Это обеспечивало при необходимости человек сто. Другу Гены по кличке Босс — имени его я так и не узнал, хотя общались много, — был с моего царского плеча пожалован титул Сотника (тут же и учреждённый). Обязанности — вывести столько людей, сколько скажем. За каждые десять бойцов Босс получал по два билета дополнительно. Фуф, полдела сделано.

Теперь наши. Я кинул клич в общаге среди своих, что есть такая возможность — потолкаться на свежем воздухе и получить за это билеты в театр. Причём каждый, кто приведёт десять друзей, становится Десятником и получает дополнительную пару. Это привилегия, она не для всех.

Системный администратор

Через неделю я стоял во главе войска в двести-триста человек. И поехало — Продажи, Ломки, рулоны билетов. Номера на Продажи во все театры в первую тридцатку. Мы с близкими друзьями тоже ходили в ночь — увлекательное времяпрепровождение. Появилось много новых знакомых, меня стали узнавать. Очень часто, по несколько раз в неделю, мы ходили в театры. Во-первых, это было очень интересно. Ну и во-вторых — всегда в кармане оставались свободные билеты. У каждого из нас появились любимые спектакли. Миша Шпильман облюбовал бёллевский «Глазами клоуна» в Моссовете с Геннадием Бортниковым. Не было девушки, которую он не пропустил бы через этот спектакль. И, если девушка реагировала в контрольных местах правильно, у неё намечалось будущее. Саша Меламуд — это Таганка. Причём не гламурный «Мастер», а поэтические представления. Спектакль «Послушайте» по Маяковскому стал его визитной карточкой. Результат этого периода у меня — «Дальше — тишина» с Раневской и Пляттом смотрен пять раз, «Сирано де Бержерак» в Пушкинском с бесподобным Шакуровым — семь, «Беседы с Сократом» во главе с блистательным Джигарханяном — несть числа. А ведь ещё были Леонов в роли короля Лира и Ульянов, говоривший от имени Ричарда… Всех не перечислить. Причём если первое время выход в театр для нас являлся событием и подразумевал приглашение дамы сердца, то через полгода активных походов стал обычной потребностью, и участились одиночные плавания.

Жизнь повернулась ко мне лицом. Но славой в ресторане не расплатишься. А денег как не было, так и нет. Конечно, я зарабатывал на билетах, но всё куда-то уходило, долг не уменьшался. Опять начались такси, ужины в дорогих местах… Найденные в кармане телогрейки десять сгоревших[71] билетов в Большой — вот всё, что я смог отложить!

Зимнюю сессию проскочил незаметно. Как и планировал, с двумя хвостами. Дома отношения наладились. Но начали беспокоить кредиторы. Переносить сроки выплат стало тяжелее — мои взаимодавцы видели, какой я веду образ жизни. Тогда я взял билеты в руки и пошёл в люди. Через пару месяцев, к концу второго курса, я уже брал по госцене обувь в «Марьинском мосторге» (австрийские сапоги на шпильке — плюс пятьдесят рублей за каждую пару в прохудившийся бюджет), продукты в ближайшем гастрономе — икру, импортную ветчину, бразильский растворимый кофе… Всё давало прибыль. Но странное дело — зарабатывал я много, а долг не уменьшался! Построена империя по товарно-денежному обмену, все операции прибыльные — где же деньги?

Тогда я так и не разгадал эту загадку. Сейчас я точно знаю, что помешало мне в институте расплатиться с долгами, — папины гены. Уж слишком талантливо и вдохновенно я тратил заработанное!

Как пошла бы моя жизнь, не соберись я в тот вечер на Райкина и не встреть Бублика? А как бы она пошла, не встреться мои родители? Придёт время, спросим.

В 2013 году, когда я навестил в Дюссельдорфе папиного брата Сёмку Дашевского, который за сотрудничество на студии Довженко проходил в семье как «режиссёр», он поведал мне страшную тайну. Оказывается, мой прадед Мирон Корогодский (папа папы моего папы) был театральным критиком (тот ещё цедрейтер), а его родной брат Зиновий — известнейшим режиссёром Ленинградского ТЮЗа. Но это для них он был звездой, а для семьи, ввиду некоторых нетрадиционных наклонностей, позором.

— Сёма, а чего ж вы всю жизнь молчали?

— А, мне щас 79, и я ничего не боюсь. Мы же всем театрально рассказывали, шо мы – славная трудовая династия. Твой папа всю жизнь в подполье электриком, ты вот... И они нам верили, мальчик мой!

Глава 32. Рутина

Приближалось третье московское лето. Жаркое, душное и тягостное от безделия. Мёртвый сезон, театры на каникулах, люди в отпусках — продавать некому и нечего. Второй курс успешно окончен, произошло чудо — ни одного хвоста! Вышел, правда, лёгкий конфликт с преподавателем теоретической механики Кулаком, эдаким голубым воришкой. Он был славен тем, что брал всё. Книги, коньяки, прочие красные тряпочки, так ценившиеся индейцами племени дакота. Но и у индейцев случаются критические дни. И, когда вместе с ответом на билет я передал приличный пятизвёздочный коньяк, в ответ он меня хлестанул:

— Отвечайте на билет, Корогодский. И кстати, такой коньяк у меня уже есть.

Сказать, что это не входило в мои планы, — ничего не сказать. Его предмет ещё со времён техникума оставался для меня тайной за семью печатями, ответить на заданные вопросы я не мог. Но это был последний экзамен. Предыдущие я проскочил каким-то чудом, и впереди забрезжила стипендия. Восемь месяцев да по сорок рублей на дороге не валяются. Есть что терять и за что сражаться.

— И вы мне поставите двойку?

— Почему сразу двойку? На сколько ответите, столько и поставлю.

— Я отвечать не буду. Все знают, что вы за хороший коньяк ставите три. Это не моя вина, что такой коньяк у вас есть, я старался.

— Дело не в коньяке, мне он вовсе не нужен. Ни этот, ни какой-либо другой. Вы не знаете предмет, а это двойка.

— Вы поставили на нашем потоке около десяти двоек. Все пострадавшие уже написали заявления в партком, что мы со своей сорокарублёвой стипендией не можем удовлетворить ваш непомерный аппетит и требуем права пересдачи комиссии.

— Покажи!

Эта авантюра пришла мне в голову прямо во время беседы. В наших двоечниках я был уверен, они не подведут и войдут в долю. Тем более что рискую только я.

— Я не собираюсь перед вами отчитываться. Чтобы выучить предмет, нужна неделя, а отмазаться от коллективного заявления — вся жизнь. У меня есть предложение. Или всем тройки и с нас настоящий французский коньяк, или конфликт.

Это было солидное предложение. Коньяк «Наполеон», хоть и стоил всего в пять раз дороже принесённого мной азербайджанского эликсира (двадцать пять рублей против пяти), оставался нереализованной мечтой каждого взяточника. По сути, получить за вонючий экзамен сию вожделенную награду было бы вершиной его научной карьеры. Один человек такое не потянет никогда, а объединить нескольких сдающих в группу было нашему герою не по уму. Он уже как будто согласился, но случай, произошедший с ним годом ранее и известный всем и каждому, не позволял просто произнести «да»: наш товарищ, придя на экзамен, раскрыл дипломат, в котором сияли две бутылки марочного «Арарата». И, получив неприлично высокую относительно своих знаний четвёрку, так и ушёл, не забыв сказать спасибо. С дипломатом. Доцент обиделся. Однокурсники, которые были вынуждены учить предмет, пытались разобраться с этим вновь испечённым хорошистом, на что он посоветовал им впредь больше думать головой.

Не брать два года подряд сей учёный муж не мог. Но и верить на слово коварным бледнолицым готов не был.

— Не обманешь?

— Давайте поступим так. Я приношу все зачётки и коньяк. Вы отдаёте коньяк своему ассистенту, и мы остаёмся с вами в аудитории. За дверью ждут мои товарищи. Как видите, мы обмануть не можем, а вам мы верим безгранично. Вы же Учитель!

Собрать со страждущих по трёшке было делом техники. Ещё и осталось всем нам на пиво с раками. Казалось, сессия сдана, впереди долгожданная стипендия!

Ан нет. Пришло письмо из милиции, что студент Корогодский был задержан у Большого театра с пятьюдесятью билетами в кармане на спектакли вышеупомянутого художественного заведения.

Я и забыл. Меня действительно задержали, нашли билеты, но отпустили за отсутствием состава преступления. Кто бы мог подумать, что они напишут в институт?! Разбирательство на Комитете комсомола было долгим и нудным. Я оказался позором сорокатысячного коллектива, который в едином порыве приумножал завоевания… На все конкретные вопросы — где взял и куда собирался отдать — я ответил без труда. А вот на вопрос: «Как ты мог?» — у меня ответа не нашлось. Я попросил учесть, что это первый и последний раз и что задача комсомольца при виде тонущего товарища протянуть ему руку помощи, а не морализировать о недопустимости купания в запрещённом месте.

Людей можно разделить на две группы — по их реакции на свисток и крик «милиция!». Одни бросаются догонять, другие — убегать. Данные о принадлежности к определённой группе закладываются при рождении, как цвет глаз, например. Изменить эту закономерность невозможно.

Наша совесть поцокала языком и большинством голосов решила объявить устный выговор с занесением в личное дело. Это, конечно, не исключение из комсомола с обязательным последующим исключением из института и, как следствие, армией, но и не прощение — стипендии я лишаюсь автоматически.

Зато все разошлись, довольные собой. И я и они пронесли нашу взаимную ненависть сквозь это испытание с честью.

Наступила пора летней практики. Целый месяц нужно было выполнять какую-нибудь ненужную работу за сумму от ноля рублей на одной из институтских кафедр до ста двадцати за тяжёлый физический труд на железной дороге. При этом за бесплатный рабский труд разрешалось жить в родной общаге, а деньги платили на необъятных просторах нашей родины, например в дальнем Подмосковье или Сыктывкаре.

Бесплатно горбатиться не улыбалось, а уехать куда-то из Москвы вообще не рассматривалось. Попробовал организовать практику в Киеве, но связей не хватило. Тогда я взялся за дело в Москве.

Итак, кто же имеет право пригласить меня на производственную практику? Как оказалось, совершенно любое предприятие, запрос которого проштампуют в профильном министерстве. Какое же министерство мне ближе всего? Естественно, торговли. В результате умелого распределения десятка билетов в театр, в деканат факультета «Электрификация» Московского института инженеров транспорта пришла бумага с просьбой направить для прохождения практики в гастроном № 30, находящийся по адресу Москва, ул. Горького, 6, студента дневного обучения данного факультета Корогодского Григория, на должность оператора камеры хранения.

Говоря человеческим языком, на входе в огромный гастроном имелись камеры хранения, где покупатели могли оставить свои сумки в обмен на номерок, совершив на выходе обратную манипуляцию. Это одна из немногих сфер науки, в которой по сей день ничего нового не изобрели. Меня захотел увидеть декан.

— Здравствуйте, профессор.

— Садитесь. Нуте-с, рассказывайте.

— О чём, Юрий Алексеевич?

— Как вы собираетесь закрепить полученные в институте знания на практике. Ведь это и только это является нашей общей целью?

— Юрий Алексеевич, мне из Москвы уезжать никак нельзя, я за родственницей пожилой ухаживаю. И на кафедре не могу, там деньги не платят, а я себя сам содержу, помощи ждать неоткуда.

— Наслышан о ваших финансовых мытарствах от наших комсомольцев. Да вы не волнуйтесь, я только взглянуть на вас хотел, Корогодский. Вы же первенец в любовных отношениях между Министерством путей сообщения и Министерством торговли, вас любить положено. Вот, держите! — И он протянул мне подписанное направление на практику.

Работа в гастрономе финансовых ожиданий не оправдала. Нет, зарплату платили исправно, но разве я за ней шёл в один из крупнейших гастрономов столицы? Знакомства — вот что меня интересовало. Я пытался подкатить к разным людям, но все они меня безоговорочно игнорировали. В конце концов заместитель директора, к которому я всеми правдами и неправдами прорвался в кабинет, сказал:

— Ты, конечно, малый способный. Для всех нас загадка, как ты сюда попал. Многие думали, что ты ОБХССник, пока не разглядели эту хитрую жидовскую рожу. Ша, не дёргайся — я сам такой. Мой тебе совет — доживи здесь тихо, на работу ходи, ни с кем не разговаривай. Если что — выгонят с треском и с удовольствием. Тут не твоя лига, паря.

Ничего не оставалось, пришлось прислушаться к совету старшего товарища. Время тянулось очень медленно, читать на работе запрещалось. Вечерами тоже было скучно, все из города разъехались. Остались отличники, которые из карьерных соображений работали на кафедре, да ещё Лёня Весновский. Но он жил в районе ВДНХ, так что виделись мы не чаще раза в неделю. Я ввёл на работе новшество — самообслуживание. Теперь граждане лично заносили сумочки и брали взамен корзинки с номерками, совершая по окончании визита обратную процедуру. Мои обязанности заключались в том, чтобы никто не позарился на чужое. Отличная тренировка памяти и наблюдательности. На выходе у меня уже был готов психологический портрет человека с описанием его социального статуса, семейного положения и привычек. Иногда я останавливал людей и заговаривал с ними, проверяя свои догадки. Оказалось, что эти навыки тренируются так же, как и мышцы пресса. Чем ближе к концу практики, тем точнее становились мои прогнозы. Вот дедушка, он на пенсии, до этого был известным авиастроителем, может даже заслуженным. Квартиру дали в центре за заслуги, сейчас сидит с внуками, в магазин за продуктами выбирается, когда к детям приходят репетиторы. Я остановил его, сказал, что учусь во ВГИКе[72], и на такую роль нужен актёр. Он всплеснул руками. Как выяснилось, пожилой джентльмен действительно заслуженный инженер в космической отрасли. Правда, на этом совпадения кончились. Детей у него нет, личная жизнь не сложилась, живёт один. Но он постоянно мечтает о тех перспективах, которые я нарисовал. Ему даже снятся именно такие сны. Мы пришли к выводу, что его мечты отображаются на его лице явственнее, чем самая жизнь.

А вот взрослая женщина лет тридцати пяти, которая сначала ходила нечасто, а теперь я её вижу два-три раза в день. Она приходит, ставит свою сумку в самую нижнюю ячейку и берёт корзину. Потом идёт в магазин, быстро покупает какую-то мелочь и обратно ко мне. Наклоняется и не спеша забирает вещи. При этом в вырезе её блузки явственно видна грудь без бюстгальтера. И косой взгляд на меня снизу — вижу ли я это великолепие. Если свободна ячейка в самом низу рядом со мной, видна не только грудь — пупок. И всё это на расстоянии вытянутой руки. Я вижу и краснею. Замечаю даже пульсацию вены на груди и родинку слева на боку. Предложить мне даме нечего, а любоваться за так как-то неудобно. Я диагностировал ей работу в торговле и отсутствие мужа при обязательном наличии ребёнка. Однажды я с ней заговорил. Когда она в очередной раз ставила сумку, дальней от меня груди эти кошки-мышки надоели, она взяла инициативу в собственные руки и, выскользнув из блузки, уставилась мне в глаза с немым укором в виде розового соска.

— Ничего, можете оставить, я посторожу.

— Извините.

При первых звуках её голоса стало понятно, что не поехать к ней сегодня — означает оскорбить даму бездействием. Но она мне, двадцатилетнему, абсолютно не интересна! Пришлось пробурчать что-то про ранний брак, жену и малых детишек дома. Теперь уже пришла очередь краснеть ей, и обладательница полного четвёртого размера пулей вылетела из магазина. О чём я ещё неоднократно пожалел.

До окончания практики оставалась неделя. Я уже засобирался в Киев, но тут Лёня предложил интересную штуку. С ним вместе учился Юра Яхнес, редчайший тип рукастого еврея. Он собственноручно смастерил станок, на котором из листа пластмассы вырезал конусообразные серьги всех цветов радуги. Крючки делались из проволоки на другом станочке. Себестоимость пары получалась копеек десять, можно пренебречь. Товар выходил отменный, модный и дорогой. Конкретнее — три рубля за пару. Пробовал продавать в общежитии, но некому. Поступил хитро — положил перед собой на рабочем месте пять пар разных цветов и разглядывал. Выбирал для своей девушки. За два дня продал около тридцати пар. Разделили между мной, Лёней и Юрой — получилось, за вычетом расходов, по четвертаку на брата. Ни за что. Правда, меня вызвал замдиректора и предупредил, что ещё раз — и он вот этими своими вороватыми руками сдаст меня в милицию. Я пообещал больше никогда и пригрозил, что он сон потеряет, терзаемый муками совести. Сопровождаемый пинком под зад, я понёс выручку и свои расчёты партнёрам. Методом мозгового штурма приняли решение ехать на море. Там и женщины не бедные, и с деньгами на отдыхе расстаются легче. Тут же у Юры нарисовался дядя в Пицунде, который ждал нас с нетерпением. Дни пролетели в подготовке и обеспечении стратегического запаса товара, сутки в поезде — и вот оно, море!

Разместились, дядя оказался хлебосольным, напились крепко. Наутро окунулись в море — и на пляж. Торговали по очереди, серьги расходились, как семечки. Нас уже знали, те, кто купил, советовали подружкам и просто незнакомым. За три дня продали товара на пятьсот рублей, триста прокутили. Бизнес расцветал, мы уже подумывали, как из Москвы доставить ещё пластмассу. Но на четвёртый день ушло всего пар десять, а на пятый — ни одной. Все, кому хотелось, уже красовались в наших серёжках. Оставалось ждать новый заезд или уезжать.

С этими планами мы с Лёней подошли к играющим в карты. Взрослые люди, крупные ставки. Я ел кукурузу и без задней мысли следил за ними. То, что мы успешные торговцы, уже ни для кого не было секретом.

— Парни, хотите сыграть?

— Можно, если недорого.

— Нет, в гусарика расписного ленинград по рублю за вист. Максимальный проигрыш — несколько сотен, копейки[73].

Ну, предположим, вы играете копеек по пять, а может, и того меньше. Играете честно и очень средненько, если не сказать плохо. Но по рублю я не сяду никогда, за одну партию можно оставить тысячи. А второй может и не быть. Взвесив все за и против, я согласился играть в их игру по десять копеек. Как решила вся стая, играю на общаковые, Лёня и Юра в доле. Первый день закончили, выиграв четыреста рублей. Получили, никаких эксцессов. Помогло то, что Лёня стоял за моей спиной. Очень мягкий по натуре и настоящий увалень внешне, он производил неизгладимое впечатление на незнакомых. Виной тому была толстая золотая цепь с могендовидом и густые, как у Брежнева[74], сросшиеся брови. Которые он хмурил, по свойственной ему привычке, каждую минуту. И уже из-под них обозревал поляну.

Второй день закончили плюс пятьсот. Получили вместе с предупреждением, что завтра пойдёт другая игра и уже с другими людьми. И что моему вышибале завтра будет с кем и о чём поговорить.

Оказывается, о нас сложили легенду. Приехал московский катала со своим вышибалой, для вида вывесили какую-то бижутерию и играют на план четыреста-пятьсот в день. Ну хорошо, я катала. Бывают и такие. Но как они могли признать в добрейшем Лёнечке вышибалу?

Свет пролил Юрин дядя. Оказывается, нас узнали. Лёня — известный своей жестокостью бандит, я какой-то шулер, тоже вроде вспомнили. Имена вымышленные, приехали отдохнуть от трудов неправедных и пощипать местных, дабы руки не отвыкли. И завтра нам готовится торжественный приём, местные менты в курсе, и они не на нашей стороне. Посему для нас же лучше, чтобы завтрашний день не наступал.

Думали недолго, и уже через пару часов поезд мчал нас в Киев. Отдохнувших, в меру загоревших и, как говорится, со щитом.

Чему меня научили в Гидропарке? Когда садишься играть, нужно знать три вещи — сколько собираешься проиграть, сколько выиграть и, что самое главное, как свалить.

Глава 33. Гроза чемпионов

Это сейчас я знаю, что с возрастом лето летит, а зима тянется. При этом годы мелькают, а жизнь проносится. Хотя в 81-м я такими знаниями обременён не был, остаток лета промелькнул как мгновение. И вот уже Москва встречает своего верного обожателя. Причём с сюрпризом в виде нового общежития.

Шестнадцатиэтажная башня выросла прямо напротив института. Разместились в ней два факультета, наш и «Мосты и тоннели», с лучшими представителями которого я окажусь связан навсегда. Но об этом позже.

Нашему факультету были отведены верхние этажи. Жить предстояло в двухкомнатных блоках, по шесть человек. Комната на двоих, комната на четверых и ванная с туалетом. После одного туалета на этаж и одного душа на общежитие условия выглядели воистину царскими.

Быстро разобравшись, что к чему, мы с Димой Сандлером заняли двушку. Это обошлось, по традиции, в «Киевский торт» и бутылку фирменной «Горилки с перцем». За месяц комнату обжили, и у нас появился дом, а не койко-место. Жизнь в этом раю оказалась более скучной и размеренной. Если раньше, просто направляясь в туалет, можно было узнать что-то новое или придумать программу на вечер, то теперь ходи-не ходи… В старой общаге посещение буфета могло закончиться чем угодно, от запоя до случайного секса. Теперь же у нас появились на каждом этаже кухни, где, бывало, готовили и мы. От буфета мы тоже не отказались, но в очереди теперь и впереди и сзади стояли одни ребята. С которыми, как известно, секса не сваришь.

Зато появились новые точки питания. Во-первых, та же кухня. Стало легко узнать, кто и что готовит. И случайно наведаться в комнату к девочкам как раз к обеду. Закрываться или не пригласить к столу считалось моветоном. Был и ещё один радикальный метод поесть — украсть сковородку или кастрюлю с готовым блюдом. Среди девочек это осуждалось, но по пацанячим понятиям было поступком, достойным уважения. Вспоминаю случай, как наш товарищ украл готовую сковородку жареной картошки и сел есть у себя в комнате, запершись. А готовили, на его несчастье, не девочки-припевочки, а старшекурсники с ПО[75], здоровые ребята, отслужившие в армии и старше нас на несколько лет. Вычислили его по запаху, доносившемуся из-за закрытой двери. Дверь сломали, его били, правда не сильно, в назидание. Собрались посмотреть все. И хохотали все — похититель, преследователи, зрители. Смех заключался в том, что его пинали, а он продолжал руками жадно запихивать картоху в рот. Видимо, было голоднее, чем больнее.

Но кухня таила в себе и неприятные сюрпризы. На нашем этаже жил аспирант из Вьетнама, приехавший писать докторскую диссертацию. Очень дисциплинированный мелкий мужчинка лет сорока, не нарушавший правил социалистического общежития ни на йоту. Была у него любовь. Не знаю, вынашивал ли он матримониальные планы, но когда он с ней встречался, то жарил её так, что на этаже находиться было невозможно. Звали его любовь селёдка.

Да, обычная селёдка из ближайшего гастронома. Ржавая, пряного посола, благородная тихоокеанская или дунайская — любая. Мне тяжело описать этот запах, но воняло так, что если в собственной комнате, отгороженной от кухни тремя дверьми и несколькими десятками метров коридора, поднести грязные носки к носу, они пахли жареной селёдкой. С ним вели беседы — он жарил. Писали в деканат, били — жарил. Если бы американское правительство имело подобный опыт, оно бы никогда не приняло заведомо обречённое на неудачу решение воевать с этим народом. Сто здоровых человек не смогли победить одного слабого вьетнамца. Вот что делает с человеком настоящая любовь!

Но не кухней единой жив студент. Нам открылось новое место, потеснившее в кулинарной иерархии казавшиеся непоколебимыми позиции «Раздана». Нет, мы продолжали туда ходить, но уже гораздо реже, когда хотелось эстетики. Или было много денег. Или их не было вообще, и тогда мы шли пиршествовать в долг. В остальных случаях — «Калинка». Ресторан в гостинице «Космос» на ВДНХ, отстроенной к Олимпиаде-80 и предназначенной только для интуристов. Сначала нас останавливали, но потихонечку мы научились напускать на себя импортный вид и гордо шествовали мимо швейцаров, оберегавших капиталистов от отечественного быдла. Несколько месяцев — и наши лица примелькались. Зато научились здороваться с вратарями, защищающими капитализм от социализма, за руку. При этом рубль, зажатый в ладони, во время рукопожатия менял прописку и, сопровождаемые «Please, mister», мы попадали в заграничный мир. Чем же так манил нас «Космос» с «Калинкой»?

Секрет притяжения заключался в невиданной доселе в Москве диковине под названием шведский стол. То есть платишь за вход и ешь без ограничений. Сейчас это сплошь и рядом, а тогда такой формат казался немыслимым раем. Как это — сколько хочешь? Мы всё хотим! Завтрак стоил рубль двадцать, обед — четыре пятьдесят и ужин — четыре. Завтрак мы не уважали. Яичница, мясные нарезки и йогурты плюс какое-то сладкое — особо не разгуляешься. А за вход и такси туда-сюда плати по полной. Зато обед и ужин! Рыба всех сортов, колбасы, паштеты, красная икра, креветки-кальмары, огромный выбор горячих блюд. А если обед, то ещё и супы. И вдобавок горячо любимые мной маслины и огромный выбор десертов. Ходили в основном вчетвером, иногда втроём — так и такси обходилось дешевле, и вход. Официанты, которым полагалось подносить продукты на раздачу и убирать посуду со столов, то и дело на нас косились, но поделать ничего не могли. Гости имеют право. В какой-то момент им показалось, что управа на нас найдена — они перестали убирать с нашего стола грязную посуду. Наивные люди! Мы просто перемещались за другой, убранный стол. Ели до боли в животе. Когда терпеть было уже невозможно, переходили к сладкому. Потом вываливались из ресторана — и на минус второй этаж. Там платишь ещё рубль двадцать с носа — и, господа, пожалуйте в бассейн. Двадцатипятиметровый красавец, с подсветкой и без запаха хлорки, принимал наши тела. К этому моменту мы могли либо лежать, либо плавать. Проплыв туда-обратно, наши тела перебирались на заслуженный отдых на лежаки. Царственное возлежание в бассейне после работы в «Калинке» — одно из ярчайших воспоминаний студенческой жизни.

Но однажды мы до бассейна не дошли. Я поспорил со Шпильманом и Вовой Житомирским (Мишин друг из Белой Церкви, поступивший в этом году и сразу влившийся в компанию, дружим по сей день), что после полного обеда съем ещё тарелку сырокопчёной колбасы и тарелку паштета. Цена вопроса — кто оплачивает следующий поход в «Раздан». Я выиграл. Было очень тяжело, но я сделал это. После победы три долгих дня было адски плохо, на еду не мог смотреть. На третий день я заставил себя поехать на комплексный обед в «Пекин». При виде закуски меня вырвало, обед остался несъеденным. Но разве это имело какое-нибудь значение?

Новое общежитие и «Космос» с «Калинкой» — это не все дары, приготовленные Москвой. Появилось много новых знакомых, которые в той или иной степени повлияли на мою жизнь. Один из них — выходец из солнечной Грузии Валера Симония. Худощавый, живой и неуёмный, этот блондинистый джигит всегда был в центре внимания. Лидер своей общины, он пользовался заслуженным успехом в любой компании, девушки же на него шли как бык на красный цвет. Жил богато, родители присылали любимому сыночку пятьсот рублей в месяц на еду плюс на целевые покупки. Любитель гульнуть, он никогда не появлялся на людях один. И свита знала своё дело, короля играла на отлично.

Нас с Валерой познакомила игра. Всё, что бы он ни делал, получалось отлично. И вот, для утверждения авторитета среди пацанов, он решил показать своё мастерство при игре в нарды и карты. Причём на нарды особо не рассчитывал — откуда в общаге возьмётся достойный соперник? Ставка была на карты, а именно — на буру и деберц. Для достижения этой цели он поручил своим товарищам-оруженосцам разыскать сильнейшего, да чтоб с деньгами. Что сделало нашу встречу неизбежной.

Слева — мой секундант Сава с женой Кариной

Учился мой визави на «Мостах». Встреча состоялась в актовом зале девятого этажа общежития, на вражеской территории. Местные власти были предупреждены и за дольку малую разрешили даже курить. Нейтральных не было — болели все. Некоторые за представителя своего факультета, другие по национальному признаку. На первый матч было допущено по пять болельщиков с каждой стороны. Наши — Меламуд, Шпильман, Житомирский, Кац и Саушкин. Саша Кац был из новых друзей с «Мостов», бывший львовянин, на тот момент уже переехавший жить в Киев. Серёжа Саушкин, он же Сава, — соученик Шпильмана, мой постоянный соперник по игре во все возможные настольные игры. В этом матче он был моим секундантом. Из соперников я запомнил только Колю Гугуцидзе, который секундировал Симонию.

И вот войска на Куликовом поле построены. Развернув стулья спинками вперёд и оседлав их, к центру сражения выезжают Челубей и Пересвет. Это была наша первая встреча, мы даже не были знакомы. Нас представили, и началось обсуждение условий. Играем на наличные, тут возражений не имелось ни у одной стороны. Пока есть деньги, прервать игру может только проигрывающий — тоже без вопросов. После того, как одна из сторон проиграет пятьдесят рублей, расчёт — принято единогласно. К слову, у нас набралось триста рублей — все вошли в долю и скинулись. Соперник же небрежно светанул котлетой[76] — у них денег было явно больше. Но не проигрывать же мы здесь собрались?

Дальше — выбор оружия. Право первого выстрела Валера любезно уступил слабейшему, то есть мне. Каждый мог выбрать две игры из почти десятка записанных предварительно на листочке. Итак, белые начинают и выигрывают. Я назвал преферанс «разбойник». Ход чёрных — деберц. Надо отходить от теории, уж больно самоуверенно ведёт себя этот красавчик. И я называю короткие нарды. Их хохот (чуть ли не родоначальников этой игры) сотряс помещение. Нарды!

— Отдай двести — и свободен!

— Это тебе не карты — тут думать нужно!

Приблизительно такие тексты должны были убедить меня в ошибочности выбора. Я включаю идиота.

— Я сказал нарды?

— Да, все слышали!

— Извините, я перепутал. Я хотел сказать бура. Не поздно поменять?

Новый взрыв хохота был страшнее и безудержнее.

— Он сказал бура! Он сумасшедший!

— Паря! Ты что, не знаешь, Валера чемпион Батуми по буре! Хочешь продержаться подольше — играй лучше в нарды.

У них уже вспотели ладошки от предчувствия тепла, излучаемого дармовыми денежками. Почему они не нашли меня раньше, когда мы жили в разных общежитиях? Сколько потенциально невыигранных за это время звонких монет они мне подарили?

Остановились на четырёх названных играх. Оговорили ставки, право каждого раз в час по очереди поменять игру. То, что проигрывающий добровольно не уйдёт, понимали все. Валера предложил играть не позднее, чем до девяти утра — ему вечером на свидание с девушкой, хочет выспаться. Я согласился. Ещё одно условие — если вдруг игроку нужно отойти — игра не прерывается, за стол садится секундант. Опять все согласны.

И началась игра. Длилась она всего час. За это время я успел проиграть сто рублей и отказался от продолжения.

— Ты действительно сильно играешь, Валера. На сегодня хватит.

Свист, улюлюкания, позор, пепел на голову. Но разошлись.

В лифте ехали молча. А дома меня ждал разговор. Привожу его печатную версию:

— Гага, ты чего, с ума сошёл?

— Нет. Он сильный игрок, дальше играть не имело смысла.

— Он сильный? Мы же всё видели, ему просто пару раз повезло!

— Повезло?

— Конечно, повезло! Упади в нарды пару раз другой камень — и мы бы выиграли.

— Согласен.

— Так чего ж ты ушёл? И бабки жалко, и всех опозорил!

— Послушайте сюда. Он сладкий,[77] будет платить долго. Играет средне, совсем даже неплохо, но на кураже наливается силой. Я таких видел море. Сотка — не деньги. Завтра он прибежит опять, посмотрим, какой он в проигрыше. Но предупреждаю — если ему опять попрёт, я проиграю сто и брошу. Вы в доле?

— Слышь, так бы сразу и сказал. Мы в доле.

Слух о моём поражении облетел общагу со скоростью триппера[78]. Авторитет рушился прямо на глазах, из монстра игры я превратился в объект для сочувствия. На следующий день поступило предложение продолжить. Я сказал, что не могу, и предложил перенести игру на послезавтра. Причём начинать не вечером, а с утра. А что, в институт всё равно никто не ходит! Договорились, собрались. Начали в одиннадцать. В этот раз представительство было более скромным — я да Сава против трёх человек с Валериной стороны. Всё пошло так, как я и предсказывал. Играть парень умел, а вот проигрывать — нет. Очень часто встречающийся на практике случай. Мне оставалось только не мешать. К восьми вечера у него закончились как наличные, так и места, где их можно перехватить на денёк. Девятьсот грузинских рублей приняли гиюр[79] и пополнили наши бюджеты.

— Давай играть на завтра. Я отдам — клянусь мамой!

— Спасибо, нет. И я тебя прошу — только не клянись, нам религия запрещает это слушать. Тем более мамой.

— Ты мне не веришь?

— Ты ему не веришь?! Да ты знаешь, что Валера — грузинский князь?

— Мне это неинтересно. Я сын бухгалтера и прораба и верю только в наличные. Будут деньги — всегда рад видеть.

Самым унизительным для князя было то, что проиграл он почти всё в нарды. То есть не просто проиграл, а дал унизить старейшую грузинскую школу игры. Я не стал объяснять, что так расстраиваться стоило только при потере девственности, которой эта школа лишилась ещё лет семь назад в Гидропарке.

Глава 34. Технологии

Время летело, и впереди опять забрезжила сессия. Третий курс оказался самым трудным из всех. На него пришлись предметы, которые не изучали ни в школе, ни в техникуме. Дальше, как говорили знающие люди, будет легче. Но до этого «дальше» нужно дожить. За исключением экстраординарных случаев, третий курс — последний и решительный бой.

Весь семестр ушёл у меня на подготовку. Я раздавал билеты в театр направо и налево, подкармливал преподавателей нужными продуктами, доставал дефицитные сапоги. Участвовал в Продажах, выводил войско в ночь. Особенно запомнились выступления Аллы Пугачёвой в концертном зале «Россия». Нужно было вывести пятьсот человек. На Совете Бублик предложил позвать в помощь дружественную нам Систему Таганки. Ставки были очень высоки. Любой билет на чёрном рынке стоил не меньше двадцати пяти рублей, за хороший партер можно было капризничать и просить двести. А зал огромный, пять концертов — на кону были баснословные суммы. Списки для обывателей начинались с трёхтысячного номера, но люди всё шли и шли. Даже постоять в очереди и не купить билет уже считалось престижным. Где же взять пятьсот бойцов?

— Я выведу столько, сколько решим. Нам никто не нужен.

— Гарик, ты понимаешь, что нас придут ломать?

— Я поставлю двести за три дня до продажи, остальные придут за сутки.

— И что? Их выкинут. Ты хоть понимаешь, что мы за этот день можем сделать себе по машине?

— Наши пятьсот выстоят. Это я возьму на себя. С какого номера они могут брать? Ведь я правильно понимаю, что не с тридцатого?

— Слышишь, ты эти свои шутки брось. Всё, что с тысячного, ваше. Остальное нужно сдать мне.

— Вова, не наглей. У меня есть хороший план, и мы победим. Двести первых твои — это справедливо.

— Мне двести, а тебе три тысячи? Пошёл вон!

— Я-то пойду. Но мои люди всё равно встанут. И ты их знаешь, отмахнуться не получится.

— А если тебя придут ломать?

— Как придут, так и уйдут. Говорю же тебе — план.

— Какой ещё план? И хватит говорить загадками, тут все свои.

— Как только я во всём удостоверюсь, сразу расскажу.

После кровопролитных торгов мы сговорились, что мои люди выкупают Вове сотоварищи пятьсот первых номеров, или тысячу билетов. Плюс мне в первой тридцатке дают три номера — для себя. После этого я раскрыл свой замысел.

— За три дня до продажи Высшая школа милиции (ВШМ) выводит сто курсантов на дежурство. Стоят до конца продажи, меняясь через сутки. С их начальством всё договорено, решение о проверке курсантов в условиях, приближенным к боевым, согласовано. Есть официальное письмо администрации зала «Россия», что во время продажи билетов ожидаются беспорядки. У меня ответ о предлагаемых мерах по предотвращению. Всё легально, для вас никаких затрат, плачу из своих.

— А если бы мы не договорились?

— Я бы забрал себе всё, включая первые пятьсот.

— Ты хоть понимаешь, что´ бы с тобой потом сделали, сучонок?

— Работали бы со мной, Вова. За это и цените.

На том и порешили. Набрать желающих постоять за Аллу Борисовну было очень легко, хоть конкурс объявляй. Условия очень божеские — каждый получает по пять номеров, потом включаем карусель. Первые три пары — организаторам, четвёртая себе, пятая — опять организаторам, то есть тоже мне. Госцена за всё возвращается, никакого обмана и криминала. Двумстам бойцам из ВШМ по билету в подарок, без денег. Начальству ВШМ в составе трёх человек — по два билета в партер и по сто рублей подъёмных. Руководству «России» в этой жизни уже ничего не нужно — всё есть. Достаточно было сказать, что я обеспечу порядок во время продажи, и они смогут спокойно провернуть свои чёрные делишки.

Пришло время поразмыслить и подсчитать будущие барыши. По самым скромным подсчётам у меня получалось, что две-три тысячи билетов мне достанутся по госцене, которая в среднем составляла три рубля. Плюс тысяча на выкуп билетов для милиции, итого — нужно подготовить тысяч семь. А лучше — десять.

Дальше продаю по двадцатке за билет, минус накладные, остаётся тридцать тысяч рублей минимум.

ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ! Я пропел эту цифру вслух. Минус три тысячи на долги, траты по мелочам — как ни крути, а меньше двадцати тысяч не оставалось. Прощай, нищета! Здравствуй, новая жизнь! Машина! «Нива», мне нравится вишнёвая «Нива» с шестым[80] движком! Я аж подскочил. Это мой день, и это мой шанс. Только не подкачать! Всё должно пройти гладко, я не имею права на ошибку. Главное — не жадничать!

И я отправился искать деньги. О том, чтобы одалживать, и речь идти не могла — репутация не позволяла. Предлагал выгодное вложение — за сто рублей на три недели возвращаю сто тридцать. И рассказывал, на что пойдут деньги и как собираюсь их возвращать. Мне все верили, но никто не давал. С трудом насобирал тысячу, дальше полный провал. Денег просто не было.

Это удар. До продажи оставалось два дня, а у меня пусто. И спросить больше не у кого. Думай, Гарик, думай. Пошёл к билетным спекулянтам. Предложил опцию на выкуп билетов по десятке, деньги вперёд. И получил. Но не деньги, а второй удар, намного сильнее первого.

Оказывается, я не в рынке. Они уже купили билеты у Бублика, по двадцатке, только партер. И безо всякой предоплаты. И им хватит, больше не надо. Нет, не совсем не надо, возьмут конечно. Но по десять и по факту. А лучше «на комиссию» — я им билеты, они мне через несколько дней деньги. Что? На руках они стоят по четвертаку? Так иди продай, зачем уважаемым людям голову морочишь?

Это были сумасшедшие дни. Я не спал, не ел и не занимался ничем другим, кроме покупки и продажи билетов. Ребятам я предложил взять себе не по два билета, а по четыре. За это они должны были выкупить мои за собственные средства и продать мне их за те же деньги в течение недели. Это решило проблему оборотных средств, но породило новую — как найти пятьсот человек, из которых половина вообще не из нашего института? Я перемещался по городу с несколькими тетрадками списков, рулонами билетов и сумкой наличных. Выкупал, продавал, менял, вносил изменения в списки. Взамен брал рубли, доллары, обещания. Как-то среди ночи захотелось пить. Мы с Сандлером, в телогрейках, пошли в «Берёзку», валютный магазин в гостинице «Россия», купить «Кока-колу». Шестьдесят центов за баночку, можем себе позволить. Купили, открыли и выпили прямо на глазах обалдевших КГБешников. Развернулись и ушли. Как нас не остановили — уму не постижимо! Содержимого моих карманов хватило бы лет на семь строгого режима. Трудно также понять, как меня не ограбили. Огромное количество неохраняемых материальных ценностей носилось по городу, передвигаясь на попутках днём и ночью. И об этом знали сотни людей, для которых соблюдение УК не входило в число основных жизненных приоритетов. Тысячи рублей, долларов и билетов были аккуратно перемешаны и собраны в клубок, который обрёл пристанище в моей сумке. За три недели кошмара я спал считаные часы. И вот наступил вечер последнего концерта. С девушкой под руку, чинно вышагивая в толпе обилеченных людей, я подхожу ко входу. Все веселы и находятся в приподнятом расположении духа. Они обласканы жизнью, избраны Богом и заслуженно входят в число пятнадцати тысяч избранных, удостоенных чести лично внимать пению Примадонны на этих гастролях. У Гарика билеты в пятый ряд партера, середина, — лучшие из возможных. Это богатеньким директорам овощебаз и носителям пыжиковых шапок, надетым вопреки погоде в конце ноября как опознавательный знак для своих среди прочего быдла, подавай первый за любые деньги. Нас, невзыскательных властителей вселенной, украшает скромность.

Очередь извивается неплотной змеёй толщиной человек в пять. В голове у меня что-то крутится, не складываясь в цельную картину. Засвербило внутри, я стал прислушиваться. Мавзолей!.. Ощущение, что в конце пути нас ждёт Ленин, надвигается неумолимо. И тут, когда бабушка-часовой спросила: «Ваш билет?» — меня осенило. Это же под видом концерта Пугачёвой нас заманили на бал Сатаны! Теперь понятно, кто эти люди вокруг! И среди них есть те, кому билеты-ловушки продал я! Да они разорвут меня на части, когда узнают!

Мои движения стремительны, ум отключён, повинуюсь инстинктам. Хватаю спутницу и бегом от входа. Она что-то лепечет, но, крепко схваченная за руку, меня от действий не отвлекает. Билеты на бегу отданы двум ошалевшим некрасивым девушкам, безнадежно стреляющим «лишнего». Надеюсь, они перевернут вашу жизнь. Может, вам это даже понравится. И даже королева Маргарита лично скажет вам пару слов…

Ныряем в такси. Едем домой, в «Раздан». Обещанная трёшка вместо рубля по счётчику закрыла рот таксисту на всю нашу десятиминутную поездку. Девушка молчит по другой причине, она испугана. Не настолько, чтобы лишиться аппетита, но всё же… После сациви и шашлыка я впервые за вечер держал слово. Ошалевшая от происходящего и размякшая от еды красавица готова была скушать на десерт любую версию.

— Видишь ли, Афродита… Ты знаешь, что я не самый законопослушный гражданин. Так вот, почти у самого входа друзья подали мне знак. Они как будто стряхивали несуществующую пылинку правой рукой с левого лацкана пиджака.[81] А у меня на кармане валюты нам обоим лет на восемь строгого режима. Ты что больше хочешь, шашлык или восьмёрик?

— Уже ничего…

Переборщил. Заплакала. Ну да ладно, это слёзы сытости, знаем-с.

Спал плохо, метался. А утром подбил баланс.

Баланс

Дебет

Кредит

1540 р.

1200 р.— краткосрочные кредиты с%

280 $

200 р. — начальству ВМШ

40 сгоревших билетов, непонятно каким образом оказавшихся в кармане сумки под молнией

около 500 невыкупленных билетов у ребят

бешеный скачок репутации

Да… Будет ли у меня когда-нибудь ещё такой шанс? Неизвестно. Миллионера из меня не вышло, придётся переквалифицироваться в управдомы. Единственное, что утешало: я сделал всё, что мог, и ещё чуть-чуть. Хотя нет, есть ещё один положительный момент. Результат операции — со знаком плюс. А ведь могло быть иначе, я-то знаю.

Я сам люблю поплакать перед десертом. Это как преждевременная эякуляция — со своими не стыдно, а с чужими мы не едим.

Глава 35. Технологии (продолжение)

Станция «Пугачёва». Следующая остановка «Сессия», пересадка на Армейскую линию.

Приблизительно так я представлял себе ближайшие пару месяцев. Предметы новые, знаний ноль. Половина преподавателей со мной знакома и меня ждёт. С ними понятно, вопрос цены не принципиален. Но и вторая половина обо мне наслышана. И тоже ждёт с нетерпением. И это — нет, не пугает, — но настораживает. До испуга. Очень сильного испуга. Променять блатную жизнь в Москве на армию я не был готов даже в мыслях. Поэтому нужно действовать.

Лучший экспромт — это хорошо подготовленный экспромт. Как бы ни развивались события, я должен быть во всеоружии. Вопрос номер один — надо заранее продлить сроки сессии. Для пущей надёжности я решил продлить её дважды, как говорила бабушка: «А шо, мало ли шо…».

Справка № 1

Выдана студенту группы ЭЛ-312 в том, что он является донором.

8.11.1981

Продление сессии путём предоставления справки о донорстве было способом не новым, я бы даже сказал — избитым. Сотни студентов к нему прибегали, сдав кровь во благо. Меламуд без такой справки вообще себя не мыслил, имел даже значок «Почётный донор».

Но сдать кровь дело непростое. Четыреста отнятых граммов для пятидесятикилограммового богатыря могли стать смертельной дозой. И мы со Шпильманом, пребывающие именно в этой весовой категории, нашли выход.

Технически всё выглядело так. Приходишь в поликлинику, далее в кабинет сдачи крови. Там идёшь по кругу, заполняя формальные бланки и получая справку о сдаче крови без печати. Далее следуешь в процедурную, где уже очередь на сдачу. Перед сессией очередь могла растянуться часа на два. Сдав кровь, зажимаешь локтем ватку и, крепко держа зачем-то уколотую руку здоровой, возвращаешься обратно в кабинет. Там опять очередь — нужно пройти по кругу, собирая положенную по закону дань. Сначала талон на рубль пятьдесят в фабрику-кухню МИИТа и шоколадку, чтоб не кружилась голова, которые, ввиду занятости рук донора, женщины в белом бросают ему в карман. Потом у него берут справку о сдаче крови, чаще всего прижатую подбородком к груди. Штампуют и вставляют обратно. И — вперёд, на выход. Сессия автоматически продлена на три дня, что вместе с каникулами даёт месяц. Живём.

Ой, чуть не забыл! Изобретение! Автор — Шпильман, исполнители я и автор. Оно было настолько неожиданным и смелым одновременно, что не пройти не могло. Как только наша очередь приближалась, кандидату в доноры становилось страшно и ему хотелось в туалет. Но стоило ему покинуть процедурную и войти в кабинет со льготами, с ним случалось волшебное превращение — выходил из двери уже не румяный мальчик, а побледневший донор, зажимающий рукой ватку, которая должна остановить кровь, хлещущую из потенциальной раны. Никому и в голову прийти не могло, что можно сжать в локте здоровую руку. Льготы получены, защита оказалась дырявой. Мы пытались проделать этот номер через полгода, но были с треском изгнаны. Как нам прокричали с праведным гневом: на одного героя теперь приходится три дебила. Да, секрет перестал быть секретом. Но ша, уже никто никуда не идёт…

Справка № 2

Выдана Корогодскому Г. Д. в том, что он болел в период с 01.12.1981 по 23.12.1981 правосторонним воспалением лёгких.

Обычная справка, каких тысячи. Выданная больницей № 51, врачом с не запомнившимися мне фамилией и именем. Мы его звали просто и нежно — Ароныч. Убелённый сединами, хромой и некрасивый (это сейчас я знаю, что так не бывает!) мужчина лет шестидесяти, в самом расцвете сил, беззаветно любивший молоденьких студенток и деньги. За двадцать пять рублей с представителей неправильного пола и десять минут посидеть у него на коленках с остальных сей эскулап ваял манускрипт, неотвратимым последствием которого было продление сессии на срок болезни. То есть ещё плюс месяц. Я пытался узнать у девушек, только ли колени служили индульгенцией от оплаты. Но они как сговорились и хранили эту корпоративную тайну надёжнее партизан.

На этом превентивные меры закончились. И началась битва за Москву, решительная и беспощадная. За каждый зачёт, каждый экзамен я сражался и харкал кровью. Отвоёвывая у фашистов пядь за пядью, я брал всё новые и новые высоты. К каникулам пришёл с четырьмя хвостами, ещё месяц — и остался один, экономика, доцент Вавилов. Себя и свой предмет он считал центром вселенной, а нас, двоечников, космическим мусором. Таковых было двое — Меламуд и я. Последняя сдача назначена в главном корпусе МГУ, где наш доцент также преподавал. Вариант выучить не рассматривался, на подготовку — одна ночь. Нужен был план. И мы его разработали.

Сначала пошёл сдавать я. Вытянул билет и сел за первую парту прямо напротив стола экзаменатора — его требование. Начал писать ответ. Лекция идёт своим чередом, и вдруг заглядывает Меламуд с вопросом. Говорит тихо, его не слышат и просят говорить громче. Саша тоже не слышит и подходит вплотную к столу. Причём так, что к Вавилову он повёрнут лицом, а в моё лицо упёрся попой. Делать нечего, засовываю ему в штаны бумажку с билетом. Получив на свой идиотский вопрос ответную реплику пополам с брызгами слюны, Меламуд выходит, пятясь. А через полчаса опять заходит и, уже ничего не спрашивая, подходит к столу. Преподаватель на него кричит, но мы не боимся! Выслушав визг и вой и похудев на листик бумаги с ответом на мой билет, который я достал оттуда же, куда определил перед этим, он ретируется.

Пришло время отвечать, и я чётко шпарю по написанному. Вавилов удивлён, но бизнес есть бизнес. Получаю стой трояк и удаляюсь.

На следующей паре мы меняемся ролями. В смысле, я и Саша, неумный экзаменатор остался играть свою по новой. Захожу, говорю, что он мне в зачётку не поставил оценку.

— Так вы же её сами забыли дома, Корогодский?

— Кто сказал?

— Вы же и сказали, что вы из меня идиота делаете?

— Нет, это вы сказали.

— Ладно, давайте.

Ставит мне трояк и руками показывает неприличные жесты, мол изыди, лекция. А мне что, билет попой я уже чувствую, удаляюсь под смешки аудитории. Когда я сидел к ним спиной и отвечал, было не видно. А сейчас — у ребят появилось развлечение, им весело.

Вышел и скорей писать. Те же полчаса — и тук-тук, можно войти?

— Чего тебе?

О, мы нервничаем. На «ты» перешли. Подхожу.

— Вы тут подписались неразборчиво. Иди потом доказывай, что подпись не подделана. Времена такие, верить нельзя никому.

— Корогодский, ты дебил?

— Не исключено. Но на брудершафт мы с вами не пили, извольте говорить «вы дебил».

— Пошёл вон!

Я удаляюсь и жду Меламуда с его законной тройкой. Саша выходит, но почему-то не улыбается.

— Ты таки дебил!

— Сдал?

— Сдал. Но ты дебил.

Меламуд дёрнул от жены досыпать в общежитие. Для этого пришлось прогнать Моню в институт.

— Спокойствие, тебе нельзя долго находиться в обществе неполноценных людей. Ты очень легко поддаёшься дурному влиянию.

— Что такое «Балашовский метод»?

— Мне откуда знать? Что случилось?

А случилось вот что. Балансовый метод расчёта прибыли под моим пером превратился в Балашовский, если это слово вообще можно было разобрать. Причём Меламуд на этом настаивал, думал, гад его хочет завалить и сбивает с толку. Хорошо, кто-то из студентов выкрикнул, и Саша поправился. А потом сказал, что он всё время говорил «балансовый», а если кто-то плохо слышит, так мы тут ни при чём.

— Я тебе писал почти печатными буквами. А ты как всегда.

Всё, злость прошла. Спасибо ребятам из МГУ за помощь. Спасибо нам от них за демонстрацию преимущества технарей над гуманитариями. И адью, армия!

Как за это не выпить?

Я бы и сейчас мог сдать сессию. Причём за любой курс любой специальности. Врач, архитектор — не имеет значения. Дайте мне просто неделю, Меламуда и Шпильмана.

Глава 36. Studentius obyknoventicus

— Мама, я всё сдал!

— Гарюня, что всё? У тебя были хвосты?

— Уже нет! Как у вас дела?

— Постой, но ты же говорил, что сдал всё вовремя?

— Ну, почти… Зато теперь — точно всё!

— А ты не врёшь?

— Что ты, мамочка.

— Слава богу! А то мы с папой так волновались, вернее я, ты же знаешь своего папу — его, кроме работы и футбола, да его друзей и выпить-погулять, вообще ничего не интересует. Как твои дела?

— Всё отлично, мамочка!

— Два идиота, что ты, что твой отец. У вас вечно всё отлично. Ты правду расскажи. Кушаешь, деньги есть? Если что — ты же знаешь…

— Кушаю, есть. Знаю.

— Тебе есть, в чём ходить? Может, прислать что-нибудь из одежды?

Мама понимает, что ничего из того, что она может прислать, я не надену никогда. Но ничего не может с собой поделать. Как это так, еврейская мама — и не помогает сыну? Как людям в глаза смотреть? Ну и что, что год назад вернули за него долг, он же не перестал быть нашим мальчиком!

— Гарик, тебе нужен костюм. А то ходишь, как оборванец.

— Да, мама. Я куплю, не волнуйся.

— Он купит. Послушать его, так он богат, как Крез.

Крез, Цицерон и Гай Юлий Цезарь были мамиными любимчиками. Цицерона она призывала в свидетели, когда я врал о чём-нибудь особенно красноречиво, а Гай Юлий нам был нужен, когда мама готовила обед, а папа просил её заварить чай.

— Димка, я не могу делать два дела одновременно. Тебе нужно было жениться на Цезаре, тот мог.

Ну, а Крез шёл в ход, когда речь заходила о суммах от пяти рублей и выше.

— Маня, дай десятку, я хочу в субботу гостям утку сделать.

— Ты что, хочешь купить утку? С каких это пор ты стал этим заниматься?

— Какую утку, водку.

— Так. Я тебе что, Крез? На троячку и купи бутылку. Совсем с ума сошёл.

Так мы и жили с иностранцами в доме без прописки. Но костюм мне действительно был нужен. Тем более что в продаже появились мальтийские тройки, выгодно отличающиеся от остальных качеством и кроем. Стоило это чудо сумасшедшие деньги, двести сорок пять рублей. Шансов выделить такую сумму из моего текущего бюджета практически не было. Мама попала в десятку.

— Да, мама, костюм действительно нужен. Может, пополам?

— Так. Сиди, сами с усами. Сколько он может стоить?

— Хороший — сто пятьдесят. Очень хороший — двести.

— Ого! Ладно, дадим с папой тебе двести рублей на костюм. Но смотри у меня!

— Я всё время у тебя, мамочка. И папе передай спасибо.

— Папе не передам. И ты ему не говори, это я отложила, шоб он не знал. Скажешь, сам купил.

— Хорошо, мамочка! Ты лучшая!

Если четыреста рублей год назад были последними деньгами, которые я взял у родителей, то эти двести — самыми последними. Честное слово!

К этому времени бюджет у меня стабилизировался. Рублей двести-триста в месяц давали карты, в основном, с помощью наших грузинских товарищей. Выиграть-то можно было и больше, но тогда было бы трудно получить. Родители присылали им рублей по пятьсот в месяц — как раз отдать прошлые долги, поиграть в карты и на неделю погулять. А потом — соси лапу, опять жди перевода. Но я уверен, что если бы не эта неделя разгульной жизни, у них не возникало бы снова и снова интереса расплатиться со мной и в очередной раз попытать счастья за игровым столом.

Игровой стол! Какое красивое словосочетание! Так как играли ночью, места было два — комната для сушки белья и ванная. Столом нам служили три табурета. В бельевой было удобнее, но потом приходилось отбиваться. Чистые вещи, которые сушились во время нашей игры, насквозь пропитывались табачным дымом. Учитывая то, что стирали только девочки, им не нравилось, когда потом их мальчики говорили, будто у них прокуренное нижнее бельё. Однажды при ребятах мне предъявила такое обвинение моя соученица Наташа, отличница, красавица и комсомолка.

— Гарик! Иди и объясни Игорю, сам знаешь какому, почему у меня трусы воняют табачищем.

— Наташенька, ты здорова?

— А зачем мне такие обвинения? Я честная девушка, у меня один парень, а тут такое. Иди и немедленно расскажи правду!

— Ты уверена, что ты этого хочешь и не будешь жалеть?

— Идиот!

Весь мир меня считает идиотом. Наташа, родная мама…

— Хорошо, не волнуйся. Скажу твоему Отелло, что это мой табак. А вот как ты ему объяснишь, что твои трусы в совершенстве владеют грузинским матом?

— Что ты несёшь? Кто тебе сказал?

Наташа при словах «грузинский мат» налилась цветом, как бакинский помидор.

— Просто мы с Валерой, когда курим, ещё и играем в карты. И, когда ему не везёт, а не везёт ему всегда, он ругается на языке своих предков, то бишь грузинском. Ой, Наташенька, что с тобой? Или?.. Ой, Наташа, молодец!

Ну кто бы мог подумать, что нашу Наташу, умницу-моралистку, приговорил ближайший друг Валеры Коля Гугуцидзе, красавец, джигит и ловелас? Так тайны Мадридского двора в общаге становились достоянием республики. Нет, конечно, никто никому ничего не рассказывал. Мы просто дружно хранили тайны, всё-таки мужчины.

А жених Коля был завидный. Помнится, иду я с девушкой и встречаю Колю, тоже не без красавицы:

— Гарык, привет!

— О, Коля! Как с деньгами?

Они мне не просто были должны, а должны всегда. Даже когда рассчитывались, сразу были должны. Потому что сразу садились играть. А если не садились, то и не рассчитывались.

— Атлычно! Ты куда?

— В «Раздан».

— Скажи, чтоб заказали мне ящик шимпанского и ящик коньяку. Заскочу.

— Коля, покажи деньги. А лучше, отдай.

— Гарык, всему своё время.

И помахал четвертаком. А девушка его после этих словесных пассажей уже готова, можно вынимать из духовки и к столу.

Но вернёмся к моему бюджету. Ещё рублей триста я зарабатывал на операциях по обмену и продаже билетов. Плюс мелочи, лёгкая спекуляция — рублей шестьсот набегало. На жизнь хватало, а долги как-то не отдавались. Ребята — спасибо им — терпели. Выделить из этих сумм несколько сотен на костюм возможным не представлялось. Так что родительские деньги пришлись очень даже кстати.

Теперь — купить. Мальтийская тройка (брюки-пиджак-жилетка) была пределом мечтаний всех и каждого. А значит, была предметом спекуляции. Не самой широкой: ввиду высокой госцены сверху нужно было набросить полтинник. Но мне, известному спекулянту, переплачивать? Да это ж позорище, сродни тому, чтобы платить проститутке при живой жене! И где же выход? Я специализировался на обуви, продуктах и билетах. Попробовал поговорить в магазинах одежды, но там оказалась своя каста, те позиции, которые я мог предложить, уже были закрыты. Оставалось последнее место, где эти костюмы наряду с другими предметами первой необходимости типа хорошей обуви и дефицитных продуктов продавались свободно, без блата и переплаты.

В костюме для новобрачных

Местом этим были салоны для новобрачных. При подаче заявления о желании узаконить свои отношения брачующимся (это официальный термин, которым позже толстая тётя с огромной бляхой, покоящейся на двух из трёх китов, на которых стоит мир, назовёт жениха и невесту) выдавалось «Приглашение». Выглядело оно как книжка для оплаты за квартиру в ЖЭКе, только страницы были разные. Жениху и невесте — именно так называли брачующихся порознь — были положены костюм мужской, платье женское, по паре обуви, по парфюму, сервиз один на двоих и продуктовый заказ. Всё — только самое лучшее, не просто импортное — капиталистическое. Из нашего — чёрная икра и крабы в заказе. Иногда в салоне продавали вещи, без которых построить счастливую советскую семью было невозможно, — турецкие пледы, индийские махровые халаты и шотландские мохеровые шарфы. О каждой покупке в «Приглашении» ставилась отметка, а страницы с особо дефицитными позициями вырезались.

Шпильман в колхозе. Лето. Естественно, повар

Как вы понимаете, свадьбы в общежитии бывали. Но ещё не было случая, чтобы кто-то отказался за так от дефицита. Кому первому пришла в голову идея подать заявление и не расписаться, я уже не помню. Но то, как мы это поставили на поток, помню отлично. Для того чтобы подать заявление, нужна была девочка — факт. Причём не укушенная советской моралью. Играть в тёмную, разводить на любовь и обманывать ранимое девичье сердце было не в наших правилах. Значит, с ней следовало заключить соглашение о разделе продукции. То есть — ты берешь себе туфли, а я остальное. А лучше всего было договориться со своей любимой (на этот момент времени) — и объясняться легче, и всё в семье остаётся.

Первой эта идея заглянула в шпильмановскую голову. Ведь твоей девушке туфли нужны по-любому? И понеслось, закружилось… Заявления можно было подавать в два ЗАГСа — городской, на улице Грибоедова, и районный. Срок действия приглашения — три месяца. А потом по новой. Нас уже давно раскусили, но ничего не могли поделать. Передумали. А потом опять решили. Что? Не передумаем ли на этот раз? Думаем, что не передумаем.

Сначала мы просто спекулировали, скупали и продавали. Однажды я рассказал об этом Коле Портянкину, опытнейшему спекулянту из Системы Театра эстрады. Коля был автором фраз-бестселлеров: «День год кормит» и «Иногда за двушку можно джинсы отдать». В первом случае имелось в виду тридцать первое декабря, когда магазины для выполнения плана «выбрасывали» в свободную продажу дефицит. Мы к этому дню готовились очень тщательно и «рубили товар» чуть ли не до боя курантов. Вторая блистательная фраза из «памятки спекулянта» предписывала оному иметь при себе неиссякаемый запас двухкопеечных монет, чтобы в любой момент была возможность позвонить и обменяться информацией. Иногда из-за отсутствия монетки можно было лишиться большого заработка. Коля смотрел на мир глобально и зрел в корень.

— Слышь, а чё тебе не продавать приглашение? Нет этой возни с товаром, размер подошёл-не-подошёл. Сколько хочешь?

— Так сразу и не скажешь. Я с одного зарабатываю рублей двести-триста.

— Хошь четвертак?

— Ты чего, Коля? Это же грабёж.

— Зато сразу. Ещё ж мой интерес, да и люди должны заработать. Всегда нужно думать об людях.

Сторговались на семидесяти пяти. Я пообещал наладить поставки, а то людям смысла нет мотаться по городу с одной книжечкой. В общаге был кинут клич, что в любой момент времени любой человек, вернее — два, могут заработать двадцать пять рублей.

Так мамина доброта принесла мне двести рублей единоразово плюс ещё столько же ежемесячно. Вкупе с остальными статьями мой доход потихонечку дорос до семисот-восьмисот рублей в месяц. Он оказался саморегулируемым — если спекуляция не дотягивала до нормы, неведомая сила поднимала меня и гнала играть или в ЗАГС. При таком положении дел естественным было бы предположить, что я начну потихоньку отдавать долги. Не тут-то было! Мои привычки, словно якорь, тянули на дно.

И ещё. Я так и не купил костюм. И опять обманул маму.

Во время подачи заявления наступал момент, когда сотрудница ЗАГСа вручала приглашение, и жених должен был поцеловать невесту. Так вот, в общаге были девочки, которые соглашались на сей обряд, но предварительно проговаривали, что без поцелуя.

— Нет, Гарик, ну серьёзно, у меня же Витька ревнивый!..

— Так что, у нас и секса перед свадьбой не будет?

— Ты же шутишь?

Женщины…

Глава 37. Поездатые ребята

Летняя сессия третьего курса, на удивление, не запомнилась ничем. То ли организм в лице преподавателей устал бороться с болезнью в моём лице и сдался, то ли просто повезло — но факт остаётся фактом. С одним символическим хвостом для надёжности, дабы избежать этой расслабляющей подачки от государства в виде стипендии, я начал готовиться к поездке в стройотряд.

О, это было волнующе. Вариантов имелось три. Один, правда, отпал в полуфинале — остаться в Москве на какой-то унылой и нелёгкой физической работе с заработком рублей двести в месяц. Неинтересно.

БАМ. Тайга, комары, романтика, тяжеленный физический труд, почёт и уважение окружающих. Прикоснуться к истории. Около тысячи рублей в месяц. Едет Меламуд, командиром — ассистент кафедры ТОЭ[82], наш КСПешный товарищ Шура Симаков. Нет, слишком всё правильно и законно. Да и «лучшим по профессии» мне там не стать.

Оставался третий вариант — отряд проводников. С нашего факультета в том году брали только отличников, всего десять человек. Занять чьё-то место было против правил, все свои. Пришлось нам с Димой Сандлером увеличить квоту до двенадцати. Ехали, за исключением нас, только девочки. Работа считалась немужской и непыльной, платили рублей двести-триста, в зависимости от направления. В общем, одни плюсы.

Направлений, в которые брали студентов, было два. Архангельск — Северодвинск и станция Лена, недалеко от наших БАМовцев. Первый рейс — на Лену.

Готовились мы тщательно. Поговорили с бывалыми, посоветовались с кадровыми проводниками. Выяснили следующее:

1. Начальника нашего поезда зовут Боря-Витя. Почему такое странное имя — узнаете, но вариант явно не худший.

2. Лена — колбасный рейс. Ехать шесть дней в один конец, начиная со второго дня пути колбаса прибавляет в цене и в конечной точке достигает десяти рублей за кг «Любительской» (в Москве — 3 р. 10 коп.). Хранить в вагоне-ресторане — рупь за кг. Они же помогут продать. Спрос огромный, сбыт неограничен.

3. Водка. Пьют не очень много, иногда коньяк. Деньги у пьющих шальные, брать можно до четвертака за бутылку при обычной цене у проводников пятнадцать.

4. Зайцев[83] практически нет.

5. Чай хлещут по десять стаканов на день — сибиряки.

6. С бельём мы не наиграемся, пассажиры большей частью едут до конца, второй раз такое не выдашь.

Переварив эту информацию, мы с Димой приступили к действиям. Решили бить по позициям 2, 3 и 5. Для этого были произведены закупки:

Позиция 2. Сто кг, или сорок батонов «Любительской», поместились в две коробки из-под цветных телевизоров «Рубин».

Позиция 3. Три ящика водки по двадцать бутылок в каждом поместились в три ящика водки.

Позиция 5. Чай. Вот тут мы применили ноу-хау. За три рубля нам в путевой лист на складе поставили штамп, что чая на складе нет, и выписали две банки советского растворимого кофе по цене девять рублей за банку.

И пошли знакомиться с начальником, которого все величали не иначе, как Боря-Витя.

— Здравствуйте. Дима, Гарик, мы студенты, нас направили к вам в бригаду.

— Боря. Мальчики? Почему мальчики, ездят только девочки? Виитяяя!

Перед нами стоял субтильного сложения лысоватый мужчина лет тридцати. Хотя мужчину в нём выдавали только форменные штаны вместо юбки и полное отсутствие груди. Как женской, так и мужской. Он не был плоским — он был абсолютно безгрудым. Мелкие черты лица, будто не данные Богом, а выданные, как леденец, на сдачу, дополняли его образ. Да, и эта странная манера представляться по частям. Тоже мне, Мария-Антуанетта…

— Витя, посмотри, какие мальчики. Мальчики — Витя, Витя — мальчики!

Оказывается, вторая половина нашего начальника Бори-Вити стоит за нашей спиной. Мы ничего не понимаем. А им удивлять, видимо, не впервой.

— Это мой родной брат, Витя. Мы всегда вместе, вместе и работаем. Как и вы, мальчики?

Витя был полной противоположностью Бори. Статный, в трениках на бёдрах и майке-алкоголичке, с пышной вьющейся шевелюрой и усами, он был похож на Фредди Меркьюри со станции Москва-Ярославская. Видимо, у них были разные папы. Или мамы.

— Да, мы тоже проводим много времени вместе. Мы друзья.

— Вот и чудненько! — Витя захлопал в ладоши. — Сработаемся!

— Мы хотели обсудить некоторые детали нашей поездки…

— Нет-нет-нет! Всё в дороге, обо всём договоримся. Завтра в путь!

И, подпрыгивая от радости, он ускакал. А Боря, внимательно посмотрев на нас, сплюнул под ноги и не спеша отчалил.

На следующий день мы на грузовичке приехали принимать вагон. Встретили Борю, он сказал, что наш — девятнадцатый. Пошли искать. На восемнадцатом нумерация закончилась.

— Боря, где девятнадцатый?

— Где, где… Что, нет? Повезло вам, ребята, можете отдохнуть пару неделек.

— Как отдохнуть? Нам надо, у нас колбаса.

— Сделайте себе по бутербродику.

Побежали к Вите.

— Я с радостью, с Борюсиком только договоритесь. Жду вас через две недели!

Боря разговаривать не стал. Колбасу брать отказался. На всякий случай предупредил, что, если увидит её у кого-нибудь из наших, — снимет с рейса в чистом поле. Мы ещё потыкались туда-сюда, но без толку. Единственное, чего мы добились, это поняли суть происходящего.

Оказывается, Боря-Витя — это не просто начальник поезда, но и два разных человека. Имеющих разных родителей и друг друга. То есть жизнь впервые столкнула нас с живыми гомосексуалистами. Нет, мы знали, читали и догадывались. Но чтоб своими глазами? И это ещё не всё. Оказывается, мы понравились Вите, и Боря взревновал. После чего поставил вопрос ребром — или он, или мы. И мы остались за бортом, а вместо спасательного круга к нашим ногам была привязана стокилограммовая остро пахнущая гиря. Пока ещё вкусно пахнущая.

Что делать? Потащились в общагу. В буфете нам место в холодильнике не предоставили — он на такие объёмы не рассчитан. В дружественных мне гастрономах тоже отказали, боятся переучётов. Девочки из магазина посоветовали завернуть колбасу в простыни, смоченные уксусом, — они так поступали, когда отключали свет. И раз в два дня протирать подсолнечным маслом, затем повторять процедуру. Смочили. Завернули. Протирали. Благо, лето было не жаркое. Через неделю колбаса начала липнуть к рукам. Отмывать как колбасу, так и руки становилось тяжелее. В конце второй недели моя девушка ночью стала демонстративно шумно втягивать воздух носом.

— Тебе плохо?

— Пока нет. Не пойму, откуда этот запах.

Я посоветовал не брать в голову. Но как это сделать, если запах везде, а то, чем мы дышим, попадает тоже в голову, я не знал.

Наконец-то вернулись наши. Рассказывают взахлёб, заработали по двести левыми, впечатлений масса.

Мы к Боре.

— Боря! С приездом! Можно с тобой выпить?

— Выпейте.

Мы достали бутылку французского «Наполеона» и собирались открыть.

— Стой! Дай сюда!

Мы отдали.

— Чего хотите?

— В рейс. Тут наши невесты, у нас скандал. Они работают, а мы — нет.

— Невесты? Так вы что, не?..

— Конечно, нет.

— Идиоты, что ж вы сразу не сказали? А Витька знает?

— Нет.

— Валите, оформляйтесь. Завтра едем. Комсомольцы?

Мы замялись.

— С законом как? Сидели?

— Вообще-то мы студенты. Очень хотим заработать. У нас колбаса пропала, на триста рублей.

— Копейки, не боись. Пропала… надеюсь, не выкинули? Вагон берите плацкартный, больше денег, меньше вони от пассажиров. В смысле, вони больше, зато скандалов меньше. Водка есть?

— Да. Три ящика.

— Ого. А девчонки ваши по сколько тащат?

— По две-три бутылки на вагон.

— Нормуль. Дальше всё по ходу, завтра за три часа до рейса жду.

Наступило завтра. Мы со всем своим скарбом переехали в вагон. Несколько часов беготни — и вот Дима, с жёлтым флажком в руке, символизирующем готовность нашего вагона к приключениям, стоит на подножке трогающегося поезда во всей выкладке проводника — костюм, фуражка, горящие глаза. Я в это время торфяными брикетами, купленными по совету Вити в отстойнике по рублю за ведро, растапливаю самовар.

Город Северодвинск. Проводники Дима и Гарик. 1982 г.

Поехали!

Поезд нас удивлял каждую минуту. У девочек это уже вторая поездка, ощущения притупились, мы же свежачки. Во-первых, всем нужен проводник. Каждую минуту, по любому поводу и любой мелочи. Нам вместе ехать почти неделю, своеобразная тюрьма, где мы — надзиратели. И каждый хочет быть любимым заключённым. И готов за это платить.

Мы делали деньги на всём.

Позиция 3. Водка

Водки нам хватило почти до конца рейса. Пассажирам не продавали принципиально, отправляли в другой вагон, к девочкам. Они отоваривали страждущих по 15–20 рублей за бутылку, которую покупали за 10. У нас, естественно. Заработали рублей 400.

Позиция 7. Туалет

Оказывается, на дерьме тоже можно делать деньги. Один туалет работает, другой поломан — стандартная практика того времени. Причём поломанный находится около купе проводников. Он чист, умыт и закрыт от посторонних на трёхгранку[84], да к тому же оборудован душем. Многим хотелось, но у нас был строгий face control. Человек пять-шесть удостаивались чести осуществить водные процедуры согласно санитарным нормам и таксе. Такса — один рубль в день.

Позиция 8. Лёгкая спекуляция

Для этой цели годилось всё, что не водка. Минералка, лимонад, молодая варёная картошка и малосольные огурцы, купленные у бабушек на станции, — в ход шло всё. Принцип, который декларировал папа моего товарища: «Ни один, даже самый маленький, заработок не сделает нас беднее» — я узнаю гораздо позже, но жить по нему начал уже.

Позиция 9. Купе проводников

За неделю пути люди сближаются. А потом выясняется, что есть с кем, но нет где. Тут то и выходит в нашем плацкартном вагоне на арену скромная келья проводников по цене 10 рублей в час. Бывало, что люди хотят, и деньги есть, а подойти к проводнику стесняются. Мы таких вычисляли в момент, лук в руки, колчан купидона за спину и — пожалте бриться!

— Мужчина, мне показалось, или вы хотели таки что-то спросить?

— А? Что? Вы ко мне?

Ромео не понимает. Ромео надо втолковать.

— У меня тоже любимая девушка в соседнем вагоне, проводник. Мы с ней договорились через час встретиться в купе проводников.

— А я здесь причём? — вопрошает витающий в облаках влюблённый осёл.

Истину говорят медики, кровь — она такая, её на все органы не хватает. И, когда мозг включается и бежит занимать очередь, чаще всего слышит: «Ой, а за мной просили не занимать. На всех не хватит…» Но вернёмся к нашему ошалевшему от избытка чувств таёжнику.

— Вы-то ни при чём. Это я не с вами собираюсь любовью заняться. И не для вас купе мой друг освобождает. Потому что вы его об этом не просили, и подарок за то, что он будет гулять, как последний безбилетник, давали ему не вы. Да вам то, наверное, и не с кем, иначе бы попросили моего товарища освободить…

Ой, до нас дошло. Ой, а чё эт мы так покраснели? Ой-ой-ой, неужели я угадал?

— Вы это, товарищ проводник, того, я тоже, можете этого, своего, за меня?

— Вы намекаете, чтобы я попросил своего товарища освободить купе для вас на час за десять рублей?

— Да, да! За десять! На час! Того!

— А с девушкой-то вы сами справитесь? — Тут тень недавних событий пробежала по моему лбу. — Или у вас парень?

— Как это? Не, там пассажирка, я справлюсь… А можно бельё попросить?

— Не волнуйся, Казанова, бельё и чай включены. Через полчаса приводи своего цыплёнка к нам на гриль.

За шестидневный рейс купе приносило свой полтинник. Но на коротких рейсах это не работало.

Позиция 4. Зайцы

В поездах на Лену их практически не было. Зато на Архангельск — Северодвинск, в который мы стали ездить сразу после первого рейса…

Пятница, часа три дня. Отменили электрички на Ярославль. На вокзале не протолкнуться от желающих уехать, люди готовы отдать последнее: «Мальчики, только возьмите!»

А мальчиков предупредил Боря-Витя, что в поезде проверяющий и поэтому ни-ни. А люди прут, торгуясь сами с собой и друг с другом. Когда ставки достигли семи рублей (при цене плацкартного билета три), наши большие сердца не вынесли их мучений.

— А скажи-ка, Витя, проверяющий всё ещё едет?

— Ну.

— А чем он займётся, если мы его угостим коньяком?

— Известно чем, бухать сядет. Только не с вами, несмышлёными, а с нами.

— Вот. А что ещё надо купить, чтобы он не зашёл в наш вагон вообще?

— Закусь и червонец.

— То есть мы коньяк, закуску, червонец и делаем что хотим?

— Ну.

— Витя, долго объяснять, вот четвертак. Бежать за коньяком и закуской некогда, хватит?

— Так и не надо бежать, я тебе свой за десятку задвину. Ой, ну конечно, хватит!

— Себе задвинь, красавец!

Последнюю фразу Дима проорал тихонько, чтоб Витя не услышал. И на бегу, потому что до отправления осталось минут пятнадцать, а успеть нужно многое. Я встречал на высоком старте, вместе пробежали вдоль вагона, Дима озвучил условия и передал эстафетную палочку.

— Внимание! Тишина! Товарищи пассажиры, случилось несчастье! Как вы видите, отменили электрички. И многие советские люди, такие же, как мы с вами, не могут попасть к своим семьям домой. Где их ждут жёны, дети и престарелые родители. Мы не имеем права их взять, но и отказать не в наших силах. Поэтому, если вы не против, мы возьмём до Ярославля двадцать человек. Ехать всего три часа, всё равно никто ещё спать не ложится. В других вагонах это сделали по решению проводников, я же соглашусь с любым вашим мнением. Или мы не граждане великой страны?

Ни одного против. В едином порыве, плечом к плечу, мы набрали человек тридцать по шесть рублей. Хотя уже были нервные, совавшие десятку. Но мы же тоже не фашисты! Сидели тесно, Дима играл на гитаре и пел, по случаю торжества добра над злом мы выдали всем бесплатный кофе. Сто пятьдесят рубликов чистыми за три часа. Напомню, мама не успевала столько заработать за месяц.

Позиция 6. Бельё

До поездки я был уверен, что влажное бельё в поезде брать нельзя, это китайка (повторное использование). Оказалось, что мы знаем всё, но с точностью до наоборот. Влажное = плохо высушенное после прачечной. А вот сухое может быть всяким.

В рейсе на Лену оно заработка не давало, зато в суточном рейсе на Архангельск бельё просто не успевало испачкаться и приносило повторный рубль. Были, конечно, единичные случаи, но в большинстве своём те, кто ехал в Москву, лежали на белье приехавших в Архангельск. Так поступали все профессиональные проводники, так делали и мы. Случались конфузы — развернув простыню, чаще всего пассажирка замечала характерное пятно жёлто-коричневого цвета. Повозмущавшись вместе работой прачечной, мы выдавали новый комплект, угощали кофе и предлагали подписать протокол, чтобы потом не платить за этот комплект и прищучить зарвавшиеся наземные службы. Конфликт исчерпан, бумаженция, специально заготовленная для столь торжественного случая, подписана, пассажирке в качестве бонуса выдан кусок туалетной бумаги. Аттракцион небывалой роскоши!

Позиция 2. Колбаса

Откладывал этот пункт до последнего, но дальше некуда. На колбасе мы начали зарабатывать с отметки минус триста. Ибо все наши потуги, протирания и обёртывания больной не помогли и отступили под натиском естественного процесса разложения. Прошедший испытание двумя неделями хранения без холодильника центнер варёнки всё-таки поехал в Лену, и даже один его представитель увидел глаза покупателя. Глаза, жадно взиравшие на его появление, затем расширившиеся от источаемого вожделенным батоном запаха и снова сузившиеся до готовности ринуться в драку за обманутые надежды. Кроме того что источал сильную вонь, этот кусок неведомого продукта зацвёл и расползался в руках. Видимо, пошли метастазы в сою, которая использовалась вместо мяса. Мы захоронили своё произведение, во взросление которого вложили массу труда и триста рублей, в мусорном баке на какой-то промежуточной станции. Воистину инсталляция в духе сюрреализма — на железнодорожных путях посреди голодающей страны стоит бак, а из него букетом торчат десятки батонов колбасы, зачем-то перекрашенной неизвестным автором в радикально зелёный цвет. Бр-р…

А люди идут за колбасой как в Мавзолей. Сердце кровью обливается, вместо трёх рублей предлагают десятку. В следующую поездку возьмём обязательно! Мы были правы, просто не повезло!

И вот настал черёд следующего рейса, мы отправились затариваться.

— Сколько будем брать колбасы?

Вопрос завис. Если со всем остальным была ясность, то при слове «колбаса» из воздуха материализовался запах. Точнее, вонь. Мы переглянулись. За одно мгновение мы поняли друг друга без слов:

— Может, ну её?

— А деньги?

— А что деньги? Всех не заработаешь, хотя стремиться надо.

— Рублей семьсот.

— Ага. А если?..

— Так она же дороже?

— За килограмм. А за батон?

— Думаешь, будут?

— Куда они денутся!

И мы пошли за сырокопчёной. Купили жуткий дефицит, финский сервелат. Сто палок, по четыре рубля с чем-то за штуку. Продавать думали по двенадцать, но товар новый, дикарями невиданный, а стоянка — минут десять-двадцать. Кое-как по девять-десять продали, и то хорошо.

Позиция 5. Чай

— Чай? Извините, чая нет. Как это — так это, вот справка в рамочке над самоваром, не было на складе. Что? В других вагонах есть? Так берите там. Не дают чужим пассажирам? Ай-яй-яй, а от нас чего хотите? Есть бразильский кофе, по двадцать восемь копеек. Дорого? Чай стоит восемь? Не пейте. Дать два стаканчика? Так вы же уже отказались, а его не так уж много, на всех не хватит… Пожалуйста? Ладно, женщина. Кстати, если хотите чай, можете взять кофе отдельно, кипяток отдельно. А заварку возьмите из нашего чайничка, индийская, со слоном. Только никому не говорите, нас за это ругают.

За второй день наши пятьдесят четыре пассажира выпили сто пятьдесят стаканов вкусного чая по цене вкусного кофе. На третий день двести, и так до конца поездки. С чаевыми, которые редко, но оставляли, это приносило около пятидесяти рублей в день. Правда, случались накладки.

— Товарищ проводник, почему у вас такой слабый чай?

— Это не чай, это кофе. Не правится, могу вернуть деньги.

— Нет-нет, пусть будет кофе.

Кроме выданного советского, мы купили в дорогу растворимый бразильский «CAFE PELE». Стоил он по госцене те же шесть рублей, но за эти деньги растворялся без комков. Контрольный замер, произведённый нами для статистики, показал, что из стограммовой банки мы умудряемся добыть 140 стаканов при норме 40. Принцип был такой — вогкая[85] чайная ложка опускалась в банку с кофе. Что прилипло — то твоё. На станции Лена к нам подсел молодой рабочий с лесоповала.

— Пацаны! Хочу крепкий кофе. Ты себе какой делаешь — тройной, четверной?

— Я не замерял.

— Трёшки хватит? — И протягивает три рубля.

— Держи, аттракцион небывалой щедрости! — Я ему протянул банку и ложку. — Сыпь по вкусу, не стесняйся.

Продавали и банками, по 15 рублей. Но только на выходе, когда поезд трогался. А то попался один умный, хотел открыть альтернативный бизнес…

Сколько мы ни пытались сделать кофе по этому рецепту — он получался крепче. Видимо, виной всему разная влажность на территории нашей необъятной родины.

Бразильский кофе чуть не сыграл с нами злую шутку. Со станции Лена ехали две пассажирки — мама с дочкой. Тамара была в моём вкусе. В меру упитанная, коса до попы и крупное красивое лицо. Я было начал заигрывать, но маман сразу заявила, что не для того её дочь поступила в МГУ, чтобы якшаться с каким-то проводником. Тамара явно имела собственное мнение, но это только сильнее раздраконило её родственницу. В общем, я пару раз раздел девушку взглядом и успокоился. Я, но не мама.

Остановка в Коломне. Осталось два часа до Москвы. Двенадцатый день в пути, деньги заработаны, впечатления собраны. Вдруг по цепочке проводников вдоль состава тревога — к нам едет ревизор. Обычное дело, ну заплатим десятку, не обеднеем. Вдруг видим летящего на всех парах Борю — волосы слиплись, ноги не касаются земли, глаза освещают путь. Он планирует к нашему вагону и на выдохе сообщает:

— Комиссия МПС! В ваш вагон! Идиоты! Убью!

Оказывается, Томина мама решила не пускать зарождающееся чувство дочери к пролетарию на самотёк и пожаловалась. С какой-то станции она отправила телеграмму о плохом обслуживании и антисанитарии в вагоне № 13[86]. Брежневу. Да, да — именно так. Леониду Ильичу. Генеральному секретарю ЦК КПСС. С указанием наших фамилий. Бюрократическая система сработала чётко, и через два дня жалоба, пройдя семь кругов ада, приземлилась в нашем поезде с тремя высокими чинами из министерства. Нет, это, конечно, очень даже лестно — быть на одном телеграфном бланке с таким человеком. Но потом. А сейчас…

— Так. Берите кого хотите, но вагон должен сиять. Пятнадцать минут, дольше я их не задержу. Да поговорите с пассажирами, они должны быть в восторге от поездки.

И пообещал убить. Ещё разок.

Через пятнадцать минут мы были готовы. Сопровождаемые Борей-Витей, высокие гости проверили всё. Претензий нет. Опросили пассажиров — сервис идеальный. Жалобщица смотрит людям в глаза — те отворачиваются. Она предала наш союз. Прощенья нет.

Одна сердобольная женщина решила добить не верящих своим глазам ревизоров известием о небывалом сервисе — бразильском кофе!

— Какое кофе? — министерский чин сделал стойку.

— Бразильское! — выдохнула наша лоббистка.

— Пошли в купе.

Всемером в купе проводников. Витя умер. Мы не шелохнёмся. Спас Боря.

— Ребята молодые, увлеклись. Сами купили и продают по цене советского.

— Вы понимаете, что это статья? Спекуляция в чистом виде!

— Мы с Витей не в курсе. Головы полетят. Наверное, и в министерстве.

— У пассажиров на кофе жалоб нет?

— Только благодарности.

— Значит так. Как вы с этим справитесь, я не знаю. Наверное, свяжетесь по поездной связи с резервом и сделаете так, чтобы у них в прейскуранте появилось ваше кофе. Бразильское. По цене нашего. Завтра утром проверяю — если нет, рапорт ложится на стол руководству. Всё ясно?

И ушли пить. Оставив проверку до Москвы на Витино попечение (после первого стакана он ожил), Боря развил бурную деятельность. После кратких переговоров по рации с Большой Землёй был достигнут консенсус. Взамен на обещание куртки «Аляска» по госцене в перечень поставляемых товаров был внесён «CAFE PELE». С нас за хлопоты и в компенсацию коньяка, который в эту минуту уничтожали проверяющие, Борис начальственной рукой вычел пятьдесят рублей.

— Дорого? Две бутылки коньяка — минимум по четвертаку, а хлопоты?

— Какой четвертак, мы ж свои…

— Плюс сто, если не принесёте к следующему рейсу этому дебилу «Аляску». Вместо тюрьмы не так уж и много.

Он прав. Тысячу раз прав. Представив себе на мгновение, чего же мы избежали, вернулись в свой вагон. Пассажиры, предоставленные самим себе, волнуются, будто брошенный на вокзале ребёнок. И тут мы видим её. Маму Тамары. Она улыбается. Ей весело. Она даже рада, что так получилось. Как же — Брежнев, доча, МГУ, хеппи-энд! Да она нас любит!

Мы знаем, что месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным. Но остался час до прибытия, придётся нарушить правило.

Решили заодно отблагодарить пассажиров. Заслужили. Объявили по вагону, что кофе за счёт заведения. Всем. Люди потянулись, только успеваем наливать. А виновнице торжества я преподнёс кофе прямо к её полке. Сделал с пеночкой, как себе, по Витиному рецепту. Она с удовольствием выпила, мы стали готовиться к прибытию. Собрали бельё, закрыли туалеты — такое правило. Санитарная зона Москвы.

До прибытия полчаса. Стук в купе. Открываем. Ой, какие же мы бледненькие!

— Вам чего, дама?

Показывает глазами на туалет. Руками обхватила живот. Всё, как Витя учил — рецепт, проверенный годами, идёт в ход только против врагов Советского Союза. Полторы чайных ложки кофе, две сахара и одна столовая моющего средства для унитазов. Всё это растирается до образования пенки. Срок срабатывания — пятнадцать минут ровно. Далее — два часа на унитазе и с чистым желудком на свободу. Некоторые проводники практиковали этот опыт на себе — если очень пьяные, а нужно ехать. Пару часов — и организм к выполнению обязанностей готов.

Но вернёмся к пострадавшей. Судя по глазам, она уже готова отбросить стыд и присесть в коридоре. Открываю ей туалет. Несчастная сносит меня и, не потрудившись закрыть дверь, сдирает с себя одежды. Воцарившись на унитаз, просит глазами закрыть дверь. Иду навстречу пожеланиям и прикрываю. Более того — через минуту просовываю ей в дверь рулон туалетной бумаги. Глазами благодарит.

Я даже успел поговорить с дочкой и пообещать приехать в гости в общежитие. Прошло минут пятнадцать, уже едем по Москве. Звук турбины из туалета не стихает. Стучу — ответа нет. Более того — дверь закрыта на замок. Уже перрон. Открываю дверь ключом — наша бледнолицая ябеда восседает на троне, аки царица, и смотрит, не отрываясь, в зеркало, расположенное как раз напротив. Судя по всему, отражение не узнаёт. Пытаюсь привлечь её внимание голосом и взмахами рук. В какой-то момент это удаётся. Не поворачивая головы, она простирает длань в мою сторону и молвит:

— Щас. Щас-щас-щас-щас.

Юля, будущая Димина жена, слышала эту историю миллион раз. Причём не просто слышала — взяла на вооружение. Когда ей нужно передать собеседнику, что сейчас не до него, что поднятая им проблема мелка по сравнению с другими, более актуальными, Юля выставляет вперёд руку и произносит заклинание:

— Щас. Щас-щас-щас-щас.

Эта работа принесла нам по две тысячи рублей чистыми за два месяца. Плюс зарплата около пятисот. И воспоминания. Хотя нет, не так — прежде всего воспоминания.

Но не заработком единым сыт проводник. Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает. Да, и проводник — человек, а значит, ничто человеческое ему не чуждо. Были и походы с коллегами по счастью, нашими же студентками, в вагон-ресторан с последующим уединением в опочивальню, и коллективные пьянки как с пассажирами, так и с пассажирками. Запомнилась студентка стройотряда из медицинского института, севшая к нам в вагон на станции Лена. Она со своими девочками месяц строила БАМ, и тут ей захотелось мальчика. Не успел поезд набрать ход, как она ворвалась в наше купе. Именно ворвалась, а не постучалась, и закрыла дверь.

— Ребята, кто первый?

С этими словами она рывком расстегнула платье на кнопках сверху донизу и осталась ни в чём. Первая мысль — москвичка, я такие платья продавал, болгарская джинсуха. На эту мысль сразу набежала вторая — о чём я думаю?

Мы переглянулись. Мы не могли просто сказать ей «да». Это противоречило нашим правилам. Она-то доедет и выйдет, а нам с Димой ещё жить и жить. И мы молча вышли из купе.

— Купюра или монетка?

— Монетка.

— Я орёл.

Выпала решка. Значит, Дима первый. А я — второй. Но винить мне себя не в чём — я всегда орёл.

С нами в поезде ехал директор вагона-ресторана — еврей с характерным именем-отчеством, предположим — Абрам Израилевич, не помню. Зато помню его дочь Светочку, красотку с волнующей грудью — твёрдая троечка, вздымавшаяся при разговоре. Твёрдая — это твёрдая, я её как будто случайно задел плечом — словно с поездом столкнулся. Наш Абрам это заметил и сказал: «Кто Светку тронет — тому не жить!».

А тронуть хотелось очень. Так мы всю дорогу занимались сексом «со светом» — спали с одними, а сквозь закрытые глаза призывали в свидетельницу Свету. Правда, потом боялись смотреть папаше в глаза — казалось, он всё видит.

Глава 38. Спекуль широкого профиля

Август 1982-го был поистине сладостным. Солнце просто не имело выбора — оно обязано было светить обладателю двух с половиной тысяч рублей. Наличными. В кармане. Изголодавшемся по деньгам кармане трусов.

С этим богатством я прибыл в свой патриархальный Киев. Прибыл удивлять и царствовать. Светанул котлетой маме, она в шоке, правда от счастья. Невозможно передать всю гамму эмоций бедного бухгалтера при виде большой суммы денег, которые не подлежат немедленной раздаче в виде чужой зарплаты.

— Чьи это деньги, сына? Сколько здесь, тысячи? У тебя их не украдут? Ты привёз костюм?

Все вопросы были риторическими, ответа никто не ждал. Я накупил всяких невиданных продуктов, ветчин заморских, икр отечественных, и мы закатили дипломатический приём. С нашей стороны были, как обычно, Фима, Владик и остальные с семьями. Водка выставлена дефицитнейшая «Посольская» для старта, догонялись «дядяфимовкой». Дамы (кроме, если помните, жены Скаковского) хлестали финские ликёры и «Амаретто». На десерт к кофию подавались финские конфеты «Fazer», тоже с ликёрчиком. Папа был в ударе, шутки сыпались непрерывно, одна остроумнее другой. Весь его облик кричал: «Посмотрите, это мой сын, Гарик! Вы его помните, так вот — он не такой! Без нашей помощи выжил, да ещё как!» В общем, разговелись жиды не на шутку.

Гулял без остановки. Рестораны, девушки, такси, призванное на месяцок подежурить под окном. Бабушке дал двадцатку. Деньги, как таковые, ей были не нужны. Внуки справляются сами, мама тоже. Но зато как приятно, что любимый внучок не забыл дурную бабу! Да и наличие свободных денег, сверх отложенных за подкладкой зимнего пальто на достойные похороны, согревало с непривычки. Неожиданная встреча произошла в нашем местном продуктовом на Отрадном.

— Гриша?

— Гарик? Корогодский?

— Гриша Фуксман? Ты что, здесь работаешь?

— Да, в мясном.

— Я догадался.

— Как?

Гриша явно растерялся и не знал, что говорить. В окровавленном халате, с характерным топором в руке, он не мог понять, как же его одноклассник, которого он не видел восемь лет и который единственный из нашего микрорайона перебрался в Москву, догадался о его, Гришином, месте работы. Никак кто-то подсказал, и сейчас последуют просьбы, от которых он так устал…

— О, Гриша, ты-то мне и нужен. Будешь давать моей маме мякоть, вот тебе сотка, это на сто килограмм, госник* мама будет платить сама. Ок?

Предложение для Гриши просто супер. Мясо поступало в магазин тушами, мякоть (на магазинном сленге «жопа» и «вырезка», в нашем случае речь шла о первой) продавалась своим с наценкой от полтинника до рубля на килограмм. А тут такой покупатель — платит по максимуму, да ещё за год вперёд! Но почему же он посерел?

— Как это мякоть? А кости куда девать?

— Гриша, я тебе для того и плачу рубль сверху, шоб не слышать твои дурацкие вопросы. Хочешь — выкинь, хочешь — другим людям продай. Деньги бери!

— Нет, я так не могу. Это нечестно. Все должны есть кости, и твоя мама.

— Руки грязные от моей мамы убери! А зачем же ты, немощный еврейский шлимазл, попёрся в мясники?

— Не ругайся, люди вокруг. — Гришин авторитет в профессиональной среде рушился прямо на глазах, девочки из кондитерского отдела даже перестали отпускать товар, прислушиваясь к нашему всё накаляющемуся разговору. — Рядом с домом, и мясо всегда могу взять по госцене. Маме печёнка нужна, у неё гемоглобин.

— Гриша, ты таки идиот, — я говорил достаточно громко, чтобы все слышали и знали, с кем же они имеют дело. — Значит, твоей маме печёночку, а моей косточки? А учитывая твою фамилию, ты таки два раза идиот. Ведь ты мог дать моей маме мякоть, а за вырученные деньги твоей приносили бы всё с Бессарабки, паровое, а не гнильё мороженое. Иль ты часом подумал, что я мент?

— Нет-нет, боже сохрани!

Он не подумал. Ни что мент, ни что мог бы зарабатывать. Да и в школе он, хоть и плохо учился, особой сообразительностью не выделялся. В нашу двоечную тусовку был не вхож, собственно, как и ни в какую другую. Такой себе мясник-одиночка.

Август плавно катился к концу, летели дни и бабки, и перед отъездом случилось неожиданное. Я привычно засунул руку в трусы, и она не упёрлась в тостую пачку. Нет, деньги ещё были, но и для руки место нашлось. Вместе с остатками былой роскоши, собранными из всех карманов, актив составил около пятисот рублей. Двушка ухнула в лету, оставив после себя только воспоминания. Сейчас мне этот обмен кажется выгодным, а тогда… Да предложи тогда любому, самому богатому человеку вселенной, месяц не жить за две тысячи рублей — да он бы с радостью! Вообще не жить. Заснуть первого числа, проснуться тридцать первого. Он бы согласился. Но я не таков. Что деньги — тлен! Ну, получу я эту сумму, что в моей жизни изменится? Долг уменьшится в два раза? И всё?

С этими мыслями я ехал в поезде № 2 Киев — Москва навстречу кредиторам. Столица встретила меня ласково, чувствовала — парень при деньгах. Ребята все полны впечатлений после стройотрядов, бамовцы держатся особняком — голубая кровь. Ходят в штормовках со множеством нашивок, говорят медленно, взвешенно. Мне они очень нравятся. Во-первых, там действительно, судя по рассказам, было хорошо. Таёжная романтика, полновесный труд, ночные песни у костра. Во-вторых, они много заработали и, что самое главное, изменили своё отношение к деньгам. Собственно, и раньше никто не делал их них культа, а теперь, побывав на таёжных просторах, они взирали на мирское свысока. Это не могло не радовать, поскольку бамовцы и были моими основными кредиторами.

С учёбой дела обстояли ещё лучше. На четвёртом курсе оказались спецпредметы, которые я учил и пересдавал в техникуме. То есть я их уже знал, причём в объёме, превышавшем институтский курс. Ничего не делая в течение года, я впервые сдал сессию без хвостов. Причём многие предметы на четыре и пять. Всё это позволило мне сосредоточить все силы на работе и отдыхе. Да, и полгода я получал стипендию. Мелочь, а приятно.

— Чёрт! Надо было у спекулей купить костюм, пока бабки были.

Глава 39. Спекуль широкого профиля (продолжение)

Осень 82-го, в отличие от лета, удалась не всем. В ноябре умер Брежнев. Мы бурно диссидентствовали, ходили на слёты, пели запрещённые песни и при этом были настолько далеки от политики, насколько это вообще возможно. Телевизор, стоявший один на этаж в специально для этого отведённой комнате отдыха (так она называлась), не смотрел никто. Недавно появилась вторая общесоюзная программа, но нас интересовал только спорт. И работа.

Работа. Мне нужна официальная работа. К такому выводу я пришёл, обдумывая свой финансовый отчёт за прошлый год. Естественно, составленный в уме. Анализ показал, что основное препятствие, мешающее совершить мне рывок к вожделенному долговому нулю, это недостаточная информированность. А увеличить её можно было одним путём — телефон, по которому меня гарантированно можно найти в определённое время. Требования к такому телефону я записал на листке:

1. Он должен быть стабильно свободен. То есть рядом не должно находиться людей, имеющих к нему доступ и привычку долго болтать.

2. Располагаться телефон должен в центре города.

3. Он должен быть оборудован минискладом.

4. Желательно наличие напарника, способного в моё отсутствие принять и передать информацию.

5. И самое трудное — за нахождение у телефона мне должны платить. Сумма платежа должна быть достаточной, чтобы покрыть расходы на такси по транспортировке туловища до места и обратно.

После несложных мозговых операций я понял, что такой телефон называется «работа». Оставалась мелочь — найти подходящую. Два месяца поисков — и готово! Мы с Димой Сандлером держим в рукам пухлые красные книжки с золотым тиснением. По этим книжкам мы ещё много лет будем проходить в самые разные места с ограниченным доступом, лихо щёлкая половинками перед носами всяких швейцаров и прочих вратарей — расступись, Министерство культуры!

Министерство Культуры СССР
Театр зверей им. Дурова

Да если бы я тогда знал, что через десятилетия буду по-приятельски общаться с Женей Моргулисом из «Машины времени», я билеты на них продавал бы со своим автографом в два раза дороже!

Да, мы теперь электрики Театра зверей. Все пять пунктов моего плана выполнены на «отлично»! У нас своя комната, с телефоном, до которого никому, кроме меня, нет дела. Правда, не на двоих, а на семерых — ещё пара электриков и осветителей. Отличные ребята, представляющие собой коллектив рок-группы. Как раз годы гонений на рок, «Машина времени» под запретом, группы растут, как грибы после дождя. Им нужно где-то репетировать, а тут — сцена с залом, простаивающая по ночам! Зарплата — 80 рэ, и все счастливы. Да ещё и в десяти минутах пешком от общежития — сплошная экономия. Я различил свет в конце финансового тоннеля и оказался прав. Думаю, сам Леонид Ильич, увидав такое, мог бы сказать: «Ну, Гарик, ай да молодец. Звезду ему! Теперь я могу уйти спокойно».

И таки ушёл. А я остался работать. Чем я только не занимался этот год!..

1. Доходы

1.1. Второй телевизор

С появлением второго канала на ТВ в обеспеченных семьях начались скандалы. Глава семьи желал смотреть футбол, остальные были за бразильский сериал. Наша промышленность откликнулась сразу, как и ваш покорный электрик. Быть второму в семье, и место ему — в кухне, на подоконнике. Чёрно-белая «Электроника» для среднего уровня, цветные «Юность» и «Шилялис» для богатых — они выпускают, а я достаю. Хвала дефициту, плюс 50 рублей к карме[88] с каждого.

1.2. Трусы «Неделька»

На смену мощным, скрывающим соблазнительные округлости объёмным трусам и трико (монстры голубого или розового цвета, с начёсом, оставлявшие на ноге чуть выше колена асексуальный рубец, которые ещё в школе наши девочки снимали в подъезде и прятали в портфель), пришли нежные разноцветные трусики, с надписями от «Monday» до «Sunday», по семь в прозрачной пластиковой упаковке. Носились они (о боже!) без лифчика, с новомодными футболками. 28 рэ за комплект мгновенно превращались в 45–50! Всегда в наличии у электриков! Зато как соблазнительно прорисовываются изголодавшиеся в тысячелетнем заточении по свету белому соски!

1.3. Сигареты

Сколько себя помню, я всегда курил что-то не то. Все то, а вот я — не то. Все курят «Приму» — я «Беломор». Сначала потому, что кусочки «Примы» неприятно лезут в рот, а папиросы «Беломор» — круть. Дальше просто пришлось соответствовать имиджу. Все «Яву» — Гарик «Пегас». Они «Столичные» — я их «Космосом». Они «Космос» — получите папиросы «Герцеговина Флор». Появились первые советские лицензионные «Союз-Аполлон» — наш ответ фирменные «Мальборо». Они «Мальборо» — я «Кэмел» без фильтра или «Житан». Ещё были всякие ментоловые, длинные и с угольными фильтрами. Так и жили, курил много, стреляли у меня ещё больше. Раз сигареты нужно доставать, значит, грешно ими не спекулировать. Сначала пачками, потом блоками, дальше — больше. Объёмы были немалые, прибыль уходила в дым.

1.4. «Аляска»

Очень модная куртка, синяя, чёрная или реже бордовая, с ярчайшей оранжевой подкладкой. О счастливый обладатель! Он чувствовал себя Понтием Пилатом, когда в чёрной «Аляске» нараспашку с оранжевым подбоем проходил мимо мусорных баков, минуя колоннаду параднячка своего подъезда в Марьино или Бирюлёво![89] Любая девушка почтёт за счастье пройтись под ручку с алясконосителем! И всё за каких-то рублей 270–300, в зависимости от цвета. При госцене 130. Нужно ли говорить, что у меня была фирмовая «Аляска», снаружи и внутри одинаково защитного цвета? Купленная за валюту на Большой Грузинской в «Берёзке», торговавшей за чеки серии «Д» (дипломатические), которые я выменял на финские туфли «Саламандра», приобретённые в магазине для новобрачных, куда попал по «Приглашению»… Мои грузинские товарищи мечтали о ней, как Робинзон о лодке, но это была не вещь, а средство производства, которые в СССР принадлежали трудящимся, то бишь мне. Точка.

1.5. «Лакост»

Это сейчас марка «Lacoste», она же «Крокодил», — просто одна из спортивных фирм, а тогда это был символ принадлежности к касте. Первыми это поняли несчастные аспиранты из Вьетнама, притаранившие в очередной приезд пару сотен «крокодилов» «Made in Vietnam». На первой же реализации их чуть не повязали, и они занялись поиском оптовика. Коего и нашли в моём лице, не выходя с родного этажа собственного общежития. Чтобы сойтись на цене за весь товар по 25 рэ за штуку, пришлось указать на явные недостатки: пасть у животного была разинута не в ту сторону, а в размерной линейке отсутствовали большие размеры. Номинально-то они имелись, но вьетнамский XL на меня, тогда ещё худого, налезал с трудом. При передаче денег я попробовал поднять вопрос о недопустимости в условиях взаимного уважения партнёров дальнейшего приготовления жареной селёдки на этаже. В ответ косоглазый коротышка расправил плечи и, меча молнии, прошёлся по америкашкам, которые не смогли покорить гордый и свободолюбивый… Ладно, проехали. Четвертак на входе — полтинник на выходе, товар хороший. «Жора, жар рыбу…»

1.6. Кубик Рубика (в просторечии «кубик-рубик»)

Хорошо, что этот венгерский инженер до этого допёр. Гениальное изобретение, развивающее комбинаторику, зрительную память и математические способности. Я это понял сразу. Именно то, чего так не хватало нашим детям. И сейчас эти огрызки начнут ставить условия родителям. «Не съем котлету», «не выучу урок», «никакой музыки, пока не купишь ку-у-би-к р-уу-б-ии-к…» — «Я не перестану пла-ка-аа-ть…» — «Ну и что, что его нет в продаже, купи и всё!» Именно эту реакцию я и ожидал, затарившись в фирменном магазине «Балатон» по три рубля плюс три сверху этим чудом. Родителям же приходилось платить по двадцать пять. А что делать: или плати, или предохраняйся!

1.7. Крабы

Это не те крабы, которые с клешнями. Это те, которые с браслетом. Электронные часы всевозможных расцветок на жёстком обруче-браслете того же цвета. Покупались в Москве, продавались в Туле на рынке. Нас со Шпильманом чуть не забрали в милицию, но природный ум и смекалка пришли на помощь. Мы стали не рядом, а спина к спине, и торговали в разных рядах. Сумка с товаром при этом стояла между нами и при помощи задней ноги перемещалась в тот ряд, где не наблюдалось милиции. Цена сего произведения искусства — 70 рубликов, поставщик — те же вьетнамцы по 40.

1.8. «Адидас»

Наши сподобились выпустить лицензионные кроссовки «Адидас». Всё по-честному, три полоски, 30 рублей. Продавал по 45, но много. Можно сказать, обул всю общагу в хорошем смысле.

1.9. Собачьи шапки

В моду вошли собачьи шапки. Надо было срочно реагировать. Моральный аспект (собака — друг человека) нас не волновал, так как нам никто о его наличии (аспекта) не напомнил. Закупались шапки на рынке в славном городе Чебоксары. В командировку за товаром отправились я и Саша Кац. Знающие люди подсказали, что приезжать лучше в субботу, за день до рынка. Тогда мы сможем прийти на место не в шесть утра со всеми барыгами с московского поезда, а в пять и, что называется, снять сливки. Брать нужно было шапки из камышовой лисы и енотовидной собаки. Почему? Они дают максимальную прибыль на рубль вложений. И вот суббота, мы решили лечь пораньше, так как вставать ни свет ни заря, а пока поужинать в гостиничном ресторане. Там мы заказали какую-то закуску и маленькую поллитровку водки. Как за нашим столом появились эти две чувашки — ума не приложу. Кто заказывал последующие, уже большие, поллитровки, как потом эти породистые представительницы местной фауны попали в наш номер, почему позднее именно нас в Москве друзья, скинувшиеся на билет и заказавшие нам головные уборы, называли животными — понятия не имею. На рынок мы таки попали, где-то к часу дня. Мороз был под сорок градусов, водка и девушки высосали из нас последние соки, у меня начали отказывать бортовые системы. Сопли и слёзы не докатывались до точек назначения, замерзая на ходу. Я плакал и просил Цацу (так звали Каца друзья) спасти меня от этого ужаса. Мы даже что-то купили и привезли с собой. Приехали замёрзшие, пахнущие псиной, водкой и попаданием на деньги. Поездка ушла в минус.

1.10.—1.15. Разное

Было ещё много чего, как-то: часы «Orient», обувь из «Марьинского Мосторга», товар для новобрачных, случайно заплывшие в мои сети фирменные тряпки. Продукты в основном служили валютой для достижения более заманчивых целей. Карты давали свой стабильный доход. Продажи, билеты… По приблизительным расчётам, я с сентября по июнь заработал тысяч двенадцать. Как же я ими распорядился?

2. Расходы

2.1. Обычные

Если раньше я тратил рублей по пятьсот в месяц, то теперь, в связи с возросшим оборотом, набегало до семисот. Много уходило на такси, остро стал вопрос приобретения машины. Но с долгами это было невозможно. Собственно, как и без них.

2.2. Работа

Рабочий день проходил по заведённому графику. Начинался он часа в четыре, к пяти все подтягивались. Где-то находились деньги на первую бутылку, дальше шло легче — сдавали посуду, привозили за проданный вчера товар, возвращали долги. Пили много и мощно. К семи были хороши, пауза на спектакль в течение двух часов, потом основное. Было тяжело. Помню случай, как Меламуд, устроившийся сюда же рубщиком мяса, нарубился до такого состояния, что решил проползти мимо вахтёра на четвереньках. То ли надеялся, что его примут за одного из зверей — артистов театра, то ли ещё на что-то — посмотреть на этот аттракцион собрались все. Тяжёлый был год. При этом работу как таковую никто не отменял. Электрики театра всегда были на высоте. Воспоминания об этом времени всплывают обрывками.

…Мы с Димой меняем лампы в бассейне у моржей. А у них условный рефлекс: перед кормёжкой им всегда стучат пассатижами по прутьям клетки. Не ведая сего, мы случайно воспроизводим этот сигнал. Вынырнувшие усатые твари уставились на нас, как на деликатес. Спаслись бегством.

…Козёл Яша. Местная звезда, участвующая во втором отделении. Для этих целей его привязывали к пожарной лестнице, чтоб далеко не бегать. О том, что Яша влёгкую наркоманит и присел на табак, нас не предупредили. Специально не предупредили, сволочи. Придумали задание — пройти мимо Якова — и собрались посмотреть на этот цирк. Яков позволял пройти мимо себя за сигарету, которую всегда жевал с блаженной улыбкой на харе. Любило животное «Кэмел» без фильтра, но и «Беломором» не брезговало. Наш пацан. Мы же этого не знали и были забоданы вчистую. Потом ещё много раз Яша стрелял жевнуть. Однажды ему подсунули косячок с травкой. Так он потом целую неделю жевал обычные сигареты с отвращением на морде, всем своим видом свидетельствуя о вреде табакокурения.

…Лёгкий стресс мы получили, когда увидели, как сама Наталья Дурова уговаривает другую звезду — слониху Машу — поклониться юным зрителям. Одним из доводов для Маши был работник сцены, который при словах «Машенька, поклонись детишкам, как ты умеешь» втыкал ей в чёрствую слоновью попу красную пику с противопожарного щита. И Маша показывала.

А однажды тётя Наташа Дурова сама пригласила молодого симпатичного электрика Диму повесить люстру у неё в кабинете. Найдя художественного руководителя при параде и не обнаружив как самой люстры, так и места, куда бы её можно было повесить, зато узрев на столе коньячок и лимончик, Дима с риском быть уволенным и пятясь до самой проходной сбежал без лишних слов. Санкций не последовало.

Самый запоминающийся случай произошёл в помещении, где жили и столовались белые медведи. Там нужно было заменить лампы. Перегоревшие лампочки располагались рядом с клеткой, на высоте метров пять. Приставили стремянку, и я полез. Задача нехитрая, лампа в одной руке, другой держусь и бодро поднимаюсь по ступенькам. Вот уже и потолок, начинаю свою работу и вдруг слышу снизу Димин голос:

— Гарик, не дёргайся, медленно посмотри на клетку.

Посмотрел. Ничего особенного, белый медведь как белый медведь. На расстоянии вытянутой лапы, он просто поднялся по прутьям оказать посильную помощь. Падать высоко, пол бетонный. Но и я не один, во мне водка. Медленно начинаю путь вниз, пока миша раздумывает: есть — не есть. Выбрал второе, иначе бы следующие главы не были написаны. Страшно стало уже внизу. Правда, очень.

Так и пролетел этот год. Весело, с юморком. В общаге прошёл слух, что Корогодский украл двух лисят и тут же продал. Я сначала возражал, а потом согласился. А почему бы и нет? Зато нас без вопросов пускали кушать в столовую ГУОП[90] и Дом кино — расступись, Министерство Культуры идёт!

В это время я впервые задумался о финансовом балансе. Конечно, слов таких я не знал, но у меня появились товарные активы. Как их считать? По цене закупки или реализации? Первое правильно, второе приятно. Принял решение — пока есть долги, буду считать по реализации, так спится лучше. А до возвращения долгов ещё, как говорила бабушка, дожить нужно.

Глава 40. Шофёрка

Лето, как ему и полагается, пролетело незаметно. Погода менялась, ситуация на международной арене тоже. Единственное, что оставалось стабильным в этом снедаемом противоречиями мире, это мой долг перед кредиторами. Вот уже несколько лет он застыл на отметке четыре тысячи рублей и ни туда, и ни (тьфу-тьфу) сюда. Иногда кто-то напирал, я возвращал, но на место выбывшего всегда становился новый. Начался пятый и, как я наивно думал, последний год моего обучения в институте. Отсюда не исключают, хоть дверь декана ногой с пинка открывай. И мы развлекались по полной.

Играли в КВН. Мне доверили капитанство. Принцип был прост — домашнее задание не готовим вообще, остальное выигрываем. Получалось, даже дошли до какой-то решающей стадии.

Ездили в Серебряный Бор. Там нас ждали пляж, купание и футбол четыре на четыре. Играли до двух голов, или десять минут. Команда «Ух» — Кац, его друг Костик Левин, Шпильман и я. Если первые двое знали, откуда у мяча ноги растут, Цаца даже играл по юношам за львовские «Карпаты», то мы с Мишей были откровенно слабоваты. В соперники нам достались четыре взрослых мужика, двоих из которых мы знали по телеку — действующие игроки московского «Торпедо» Бутов и Полукаров. У одного из них Шпильман даже выиграл позицию и жёстко поставил корпус. Но противник-то этого не знал! И отлетел жёстко поставленный Мишин корпус аж на несколько метров. После этого мы собрались с силами и, не слушая Цацины вопли «пас, пас!», быстро организовали два гола. Понятное дело, в свои ворота.

Ходили на слёты КСП, даже участвовали в съёмках «Песни-83» — был такой популярный псевдоконкурс на первой программе телевидения. Изображали стройотряд, бамовцев. Руководил нашей группой Меламуд. Понятное дело, у меня сразу нарисовались вокальные данные. Пели «Наш паровоз вперёд лети, в коммуне остановка». Прямо перед записью на последнем прогоне какой-то лысый гад засовывал ухо буквально в рот каждому. Мне и ещё одному Карузо велено было молча открывать рот. Идиёт, я, может, этого момента усю свою жизнь ждал! Уверен, я орал громче всех.

Когда было скучно, заезжал по старой памяти в 30-й гастроном на Горького. Развлечение заключалось в том, что покупал три банки кильки в томате, а четвёртую воровал. Килька мне была не нужна, а вот настроение поднималось.

Как-то свели дружбу с двумя нужными людьми. Работали вместе со Шпильманом. Ира и Серёжа Билетные. Они друг о друге не знали, принадлежа к противоположным социальным прослойкам общества. Ира работала в театральных кассах ЦК КПСС на Пушкинской и имела такие билеты, которые даже мне, члену Совета Театра эстрады, были недоступны. Продавала она их «своим мальчикам» с наценкой от рубля до двух. С какого-то момента нас стал интересовать только Большой театр. Причиной этому послужило знакомство со вторым персонажем данной истории, Серёжей Билетным. Он был профессиональным фарцовщиком и продавал иностранцам билеты в Большой по пятьдесят долларов. А у нас брал по десять долларов. А мы у Иры по пять рублей. Зазор был огромный, иногда билеты сгорали и у нас, и у Серёжи. Но бизнес выдерживал.

Мы с Сандлером придумали развлечение. На продаже в Большом, которая начиналась в двенадцать, было скучно. В десять мы с толпой местных спекулянтов врывались в ГУМ[91]. Но с разными целями. Если спекули рубили товар — нам это не светило, у них своя мафия, чужие там не ходят, — то мы вынимали заготовленный список, начинающийся где-то с пятидесятого номера, и скромно становились с ним в пролёте у фонтана.

— Что? Почём? Когда?

— Ничего не будет, проходите.

— А вы чего стоите? А список?

— Нет, нет, ничего.

— Запишите меня.

— Хотите повести список?

— Конечно!

Вова Житомирский и Лена Сегалевич шли в фотоателье сделать красивое фото. По пути им попался Исаак Гольдштейн, без которого красота не красота.

И мы с чувством выполненного долга шли ударить по знаменитым ГУМовским сосискам. Когда возвращались через полчаса, нас уже не признавали, требовали предъявить документы. Записаться можно было уже в четвёртую сотню, будут женские сапоги на танкетке, Финляндия. Вам они зачем? Идите куда шли.

Вова Житомирский устроился работать в гастроном «Маленький», рядом с общагой. Для этого он оставил денежный пост грузчика на Казанском вокзале. Там всё было предельно открыто — десятку бригадиру в день за тележку и что натаскаешь — всё твоё. Денег получалось много, рублей тридцать-сорок за смену. После смены Вова ехал домой через Центральный рынок на Цветном бульваре, покупал всякие вкусности, и его жена Лена закатывала обед. Время и место которого для нас секретом не было. В «Маленьком» я отоваривался уже давно, директор Михайловна и её зам Саша по прозвищу Буган отдавали весь дефицит. Через Вову мы узнали все тайны мадридского двора. Оказывается, бумага, в которую заворачивают масло и колбасу, и бумага, которую кладут на противовес, только с виду одинаковые. А на самом деле одна тяжелее другой на десять граммов. Помножить это на число посетителей — получится астрономическая цифра. За право в течение одного дня продавать с лотка цитрусовые (к которым по магазинной классификации относятся и бананы) нужно заплатить пятьдесят рублей. Зато в эту цену вошёл мастер-класс, который проводил с Вовкой сам Буган. Вот некоторые секреты мастерства от гуру:

Краткий курс продажи цитрусовых

1. Нужно получить у директора волшебных помощников: пластиковую чашку, в которой взвешивается продукт, весы и гири. Волшебство заключалось в том, что на чашке был выцарапан вес — например, 340 граммов. Если её поставить на весы — они показывали ровно эту цифру. Килограммовая гиря на весах весила ровно 1000 граммов, и так далее. На самом деле чашка весила 280, а гиря — 850.

2. Взвешивать надо с небольшим «походом», то есть перевесом. Тогда обманутый лох уходит счастливым.

3. Если покупатель считает в уме — его нужно обвешивать, если смотрит на весы — обсчитывать.

4. Бывают скандалистки, которые ходят со своим безменом (ручные весы с крючком на конце, используемые рыбаками). Таким нужно сразу давать больше, чем положено, — лишь бы в доме было тихо.

5. Не дай бог проверка — четвертак в зубы, но сначала попросить показать удостоверение. А то умных развелось, понимаешь…

Следуя этим правилам, за день можно было заработать около сотни. Минус полтинник директорам — достойная прибавка к жалованью.

Девушки, рестораны, театры — всё это требовало денег. Как же мне было бы хорошо при первобытнообщинном строе! Я бы менялся, менялся, так нет же, опоздал с рождением, всюду деньги, чёрт бы их побрал! Приходилось крутиться. Из Театра зверей я ушёл по банальной причине — пить больше не мог, да и спиртным дело не всегда ограничивалось. Нужна была другая работа, я уже привык к телефону. Зная о моих поисках, кто-то порекомендовал устроиться в автобусный парк прямо напротив общежития съёмщиком касс. Телефон имеется, работа непыльная, с девяти вечера до шести утра. Платят восемьдесят рублей, имеется дополнительный заработок. По слухам, можно сделать рублей триста. Звучит средненько, но решил попробовать.

Меня принимала замдиректора. Это было не интервью — допрос. Официальное название профессии — пломбировщик касс. Задача — когда автобус возвращается в парк, нужно по зову водителя пройти с ним, открыть кассы, вдеть в кассеты с деньгами шнурки и опломбировать их специальными щипцами, именуемыми пломбиратор. После чего передать водителю — и обратно в комнату, ждать следующего. Всё предельно ясно, кроме одного. Откуда у этой товарки в ушах и на пальцах каменья карата по два? И такие ухоженные руки с маникюром? И почему у моей потенциальной коллеги, заглянувшей во время нашей беседы в кабинет, такой же комплект? Это что же, грамоту за выслугу лет в шофёрке — так называлась ночная столовка в автопарке — выдают брюликами? Я сделал стойку и подсобрался. Понравиться женщине за сорок — раз плюнуть, это мой конёк. После получаса беседы — ты принят, никакого испытательного срока, по первому замечанию увольнение. Сегодня в девять без опозданий. Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Ровно в девять я вошёл в комнату. Пять абсолютно разных женщин гоняли чаёк под звуки радио. Чёрный телефон, вероятно, ещё принимавший известие, что революционно настроенные солдаты и матросы взяли Зимний, ютился в углу. Две бабушки в оренбургских платках, повязанных на пояснице для сугреву, одна женщина лет пятидесяти с абсолютно невыразительной внешностью и две яркие дамы лет тридцати пяти. Единственное, что всех объединяло, — это толстые телогрейки, надетые тем октябрьским вечером явно не по сезону. Старшая бабушка предложила чайку с домашним вареньем. Мне честно дали пару раз глотнуть, после чего она же, подперев руками подбородок, начала:

— Ну?

— Что ну?

— Рассказывай, милок, кто такой, чем живёшь и как сюда попал.

На мои слова, что, мол, услышал, будто нужны люди и вот пришёл, засмеялись в лицо. Искренне, задорно.

— Да чтоб сюда попасть, знаешь кто и кому должен позвонить? Ты хоть догадываешься, где и с кем будешь работать?

А то. Я уже давно понял, что тут нашли свой приют магистры Масонской ложи. Работают под прикрытием, днём правят миром, вводят войска, назначают президентиков в разные страночки, акцептуют межправительственные соглашения. А по вечерам шьют, то бишь снимают кассы в третьем автопарке на улице Образцова. Чё уж тут не понять, чай, не лаптем щи хлебаем.

— Всё понял. Кто здесь досточтимый Мастер, кому доложиться о прибытии и получить спецзадание?

— О, жидомасончик пожаловал.

Это подала голос одна из двух молодок. Начитанная. Не та, что заглядывала на моё интервью, другая, но в таких же серьгах, что и обе её коллеги. Разум мой отказался анализировать и дал свободу языку.

— Меня зовут Гарик, я из Института инженеров транспорта, из общежития напротив. За меня никто не звонил и не просил. Хочу работать, очень нужны деньги. А теперь вы мне расскажете, куда я попал и что меня ждёт. Иначе, сами понимаете, придётся опять звонить. Вы же мне всё равно не верите. Ну так кто тут старший и каковы правила жизни? И я не люблю смородиновое варенье, у вас клубничное есть?

— Ты смотри, он уже командует. Мёд будешь?

Меня приняли. Говорила та же бабушка, но уже по-доброму. Рассказывала долго, я сидел и слушал. Заходили водители, с ними уходили мои девочки — я их так сразу окрестил, объяснив, что именно этим словом моя мама в Киеве называет коллег из бухгалтерии, причём младшей из маминых девочек на тот момент было за пятьдесят. Никакой закономерности в очерёдности походов не наблюдалось, и это настораживало.

Королевы съёма

Именно так называли эту бригаду, и мне предстояло стать одной из таких королев. Но обо всём по порядку. Приведу весь рассказ.

— Работать с девяти вечера до часу ночи, потом до трёх перерыв и дальше до шести утра. Нужно идти с водителем и делать то, что он скажет. Прикажет пломбировать — пломбируй. Попросит не закрывать кассеты с деньгами и дать ему погреметь мелочью внутри — выполняй. За это тебе полагается вознаграждение — водитель даёт от полтинника до рубля в зависимости от маршрута и кассы. Хорошие водители со стажем работают на хороших маршрутах — пятый, двадцать четвёртый, шестой. И они уже закреплены за кем-то из нас. Есть такие, кто вообще всё делает сам, — тебе только расписаться и щёлкнуть пломбиратором. Но они наши, сюда не лезь. Тебя чего взяли? Много новеньких, порядков не выучили, бегай за ними по всему парку. А билетики крутят свои, молодые, да из ранних. Парень ты молодой, шустрый. Вот они и есть твои клиенты. Или договаривайся, или сам в кассе пошеруди. Только не наглеть! Больше рубля не бери, поймают — бошку оторвут, народ горячий! Да, и телогреечку завтра не забудь — в ней карманы большие, а мелочь при ходьбе не звенит. Даже если заподозрят чё и попросят попрыгать. Жарко? Терпи, коль деньги нужны. Зимой ещё холодно в ней будет.

— И за сколько я должен терпеть эти лишения и идти на сделку с совестью?

— Иди работай, умник. На девочек хватит. Да, и не забудь в следующий раз проставиться, а то как ты тут, без прописки? Вон, Римка тебе всё расскажет.

И Римка рассказала. Это здесь она Римка, а днём — Римма Николаевна, замдиректора большой аптеки. Должность по тем временам немалая, место денежное. Но мужа выгнала, двое детей, вниманием не избалованы, в отличие от икры и прочих дефицитов. Вот и приходится вертеться. Вторая барышня, Люда, отозвавшаяся на мой пассаж о масонах, замдиректора книжного магазина. Семейная ситуация похожа. Баба Варя, она же Варвара Николавна, за старшую. Работает здесь второй десяток лет, бывшая школьная учительница русского языка и литературы. Представляется преподавателем словесности, любит коверкать язык сама и не терпит этого от других. Естественно, водители не в счёт. В зарплату ей нужно отдавать десятку. Дело не в деньгах — это дань уважения, признание её старшим в прайде[92]. Остальные две — блатные простушки, делают свои рубликов триста по-тихому.

— Триста? А сколько можно заработать по-громкому?

— Не торопи любовь, юноша. Ты сначала поработай, присмотрись. И не забудь, что в следующую смену проставиться обещал, баба Варя не упустит. Шампанское притащи, ликёру и конфетков. И всё чтоб фирменное, тут советское не прокатит. Найдёшь, деньги одолжить?

— Не, спасибо. Справлюсь.

— И помни, с бабой Варей подружишься — будешь в шоколаде, нет — съест она тебя.

Первый день работы принёс мне тридцатку. Правда мелочью, но какое это имело значение? Никто из водителей мне ничего не дал, хорошие были разобраны моими королевами. Но я приноровился перед пломбированием запускать руку в кассету. За ночь обработал машин восемьдесят, из них только двадцать оказались прибыльными. Значит, рубль с машины — не потолок?

Вернулся в шесть. Хотя меня отпускали уже в пять — работа почти кончилась, но общагу с часу до шести закрывали, и попасть домой было невозможно. Заснуть тяжело, нервная система перевозбуждена, а рассказать некому. Сидел, перебирал пятаки, иногда попадались беленькие — по 10, 15 и 20 копеек. Рассортировал, подбил бабки. Если в первый день тридцатка, то дальше я должен был выйти на уровень полтинника за ночь, а это с зарплатой восемь сотен за месяц (работа через ночь, разве я не сказал?). Если жить на остальные доходы, а шофёркины деньги отдавать кредиторам, то через какие-то полгода я выйду в ноль. Ура!

Да, видимо, мне мелочь в голову ударила. Нельзя же быть таким опытным и наивным одновременно! Всё оказалось с точностью до наоборот.

С бабой Варей я не просто подружился — мы стали близки. Естественно, только духовно. Я ей билеты в театры, она мне рекомендовала книги и говорила об этом Людке. Плюс я обеспечивал всех дефицитом по очень божеским ценам, зачастую без прибыли. Шампанское «Вдова Клико», ликёр «Амаретто» и шоколад «Вдохновение», выставленные мной за прописку в коллективе, сделали своё дело. Правда, наша блатная серая мышка при виде шоколада скривилась, но Варя на неё цыкнула: «Молчи, дура, что ты понимаешь в колбасных обрезках!» Когда я сказал, что это любимая фраза папы, она поплыла. Я стал сыном полка.

На другую смену тоже нужен был боец. Им стал Цаца, и тоже быстро влился в коллектив. Это ещё было удобно с точки зрения подмены, если что.

К концу первого месяца работы мы преодолели психологический барьер сотка в смену. Появились свои водители, но основное добывалось руками. Для нас стало откровением, что каждый(!) водитель прокручивал через кассу свои билеты, которые покупались в типографии из расчёта копейка штука при стоимости проезда пять копеек. Где-то половина денег, заплаченных пассажирами за проезд, до парка не доходила, зато, как говаривала баба Варя, другая доходила — такова суровая диалектика материализма. Задача была распределить нашу половину так, чтобы всем хватило. Зимой получалось больше, особенно в мороз. Наши королевы в минус пятнадцать уже в бой не рвались, посылали мальчиков, то есть меня с Цацей. Пару раз работали в минус тридцать. Постоянный контакт металла с руками, перчатки не наденешь — чувствительность пропадает, да и рука может застрять. Работа оказалась очень тяжёлой, а в мороз невыносимой. Плюс не спать, так что деньги не на тротуаре находились, а зарабатывались. В месяц получалось около полутора тысяч рублей, дневной рекорд сто пятьдесят с чем-то. Вернее, ночной.

Свадьба Миши Шпильмана и Веры Раппопорт. Между ромашками в кружке лицо Цацы, он же Кац Саша. 1985 г.

Деньжищи эти свалились на нас золотым дождём. Точнее сказать, медным, ибо в основном это были пятаки. У каждого из нас в комнате был огромный таз для белья, наполненный ими. И все наши друзья знали, что можно зайти и зацепить горсточку на пожрать, чем и пользовались.

Но пятаков не убывало. Все обязательные платежи наши друзья совершали только ими. В буфете, магазинах, такси — везде и все платили свежеукраденными пятачками. Так можно было разменять рублей десять-двадцать в день. А гора росла. Договорился в районе с торговцами — у меня брали сто семь рублей пятаками за сто бумажными. Во всех окрестных заведениях — булочных, пельменных, прачечных — сдачу мирным жителям давали только пятаками. А выбраться в другой район не было физических сил.

Даже у мамы на работе это почувствовали. Как раз Сандлер ехал в Киев, и я передал с ним две трёхлитровые банки с пятаками. В банку помещалось ровно сто восемьдесят рублей, и весила она тоже ровно восемнадцать килограммов. Потому что советская медная мелочь весила столько граммов, сколько копеек было в монете. И теперь я этим знанием обладал. Поэтому считал пятаки я только в первую ночь, дальше — взвешивал. Две банки отлично помещались в модную тогда красно-бело-синюю сумку из кожзаменителя, на которой было написано «СССР — USSR». Кто бы мог подумать, что у неё сразу оторвутся ручки, и Дима с тридцатью шестью кг под мышкой и собственным чемоданом чуть не опоздает на поезд? Но успел, а маме выдали версию, что я работаю в автопарке и нам зарплату выдают «продукцией». Что, кстати, было очень недалеко от истины — нам действительно зарплату выдавали пятаками. Говорили, что таким образом парк экономит на инкассации. Ха-ха-ха! Зато у мамы на заводе каждому в день зарплаты выдали в том числе по рублю жёлтенькими.

Однажды за мной в свою смену прибежал Цаца. Время — час ночи.

— Побежали в шофёрку. Там какой-то катала бомбит наших водителей.

Я привычно хватаю телогрейку и бегу. Наших бьют!

Сидит неприятный типок в «Аляске» нараспашку, вокруг водилы, играет с одним из них в буру. Денег выкатал уже рублей двести, посылает за водкой, даёт пятнашку вместо десятки. Барствует, сволочь! Видно, кто-то стуканул про сборище богатых лошков.

Меня, как члена секты «Королевы съёма», пустили играть беспрекословно. Игрочишко попался слабенький, карты коцаны[93] грубо, сажусь, сразу меняю колоду.

— А чё я должен верить твоим стирам[94], если ты не веришь моим?

— Я за свои отвечаю бабками. А ты за свои?

— Ладно, давай твоими.

Через полчаса Цаца, убедившись, что игра идёт как надо, заснул прямо на столе. Сказался хронический недосып. Разбудили его часам к трём, идти на работу. К этому времени водительские деньги вернулись к прежним хозяевам, я выиграл ещё сто и «Аляску», которую оценил в сто пятьдесят.

— Ты чё, с луны упал? Ей цена минимум триста!

— Так продайте, вона — скока людей стоит. Или не играйте, никто ж не заставляет.

Цацочка, который проспал со мной в доле, доволен. Во-первых, деньги. Во-вторых, спасли шоферюг, и нас теперь уже никто, если что, не тронет. Во всяком случае, не должен.

Мы проработали в шофёрке полгода. Заработали тысяч по десять. Куда ушли деньги — ума не приложу. Да, гуляли сильно, но десять тысяч? Долг уменьшился на тысячу, до трёшки. А ушли мы вот при каких обстоятельствах.

К Кацу в смену приняли нового мальчика. Фамилия — Абрамзон. Мелкий противный еврейчик, возомнивший себя Стахановым[95]. Он в первый же день надёргал двести сорок рублей. Способный, гад, это даже физически очень тяжело. Но был замечен и пойман с поличным. Нет, водители знали о наших шалостях. Но масштаб их поразил. И, когда на следующий день я пришёл на работу, баба Варя отвела меня в сторонку и сказала:

— Гарик, сегодня вас будут бить.

Сомнений не оставалось, я всегда слепо верил преподавателям словесности.

Вы никогда не видели, как евреи приезжают на шаббат в синагогу? Так как ездить нельзя, а молиться надо, правильные евреи покупают квартиру рядом с синагогой. Ну или строят синагогу рядом с домом. Но есть ещё и неправильные евреи, которые оставляют «мерседес» за углом. Этот хитрый приём коварные жиды подсмотрели у нас, королев съёма. Такси оставлялось в ста метрах от шофёрки, за время пути пешком на лицо надевалось несчастное выражение и тело погружалось в телогрейку.

Глава 41. Гиперболоид инженера Гарика

Конечно, ЮНЕСКО[96] объявила 1984-й годом шофёрки. Но не инкассацией же единой жив человек! Таких загулов, как в том памятном году, у меня больше не случалось. По крайней мере, пока. Река мелочи, обрушившаяся на наши подкроватные тазики, к марту достигла полноводия и грозила прорвать плотину и выйти из берегов. И мы тратили, тратили…

В конце 90-х мы со Шпильманом были в Мюнхене на пивном фестивале Октоберфест. Напились как следует и по старой привычке пошли в оркестрик. Вокруг пять тысяч пьяных немцев, играют бравурные марши. И тут мы с предложением слабать «Хава нагила». Отказали, даже за большие деньги. И слава богу, потому что мы готовы были защищать свой Сталинград до последнего.

Просто кушать в ресторане стало скучно. Музыку подавай! И если Шпильман требовал «Я московский озорной гуляка», то моим фаворитом была песня «Я готов целовать песок». Фишка состояла в том, что вторая строчка должна была звучать в авторском варианте — «на который ты щас сходила»[97]. Поначалу музыканты капризничали, но после того, как им предоставлялась возможность немного помочиться под медным дождичком, сердца их смягчались, и они произносили искомые слова. К вящему удовольствию публики, таких же, как и мы, прожигателей жизни. Расценки тогда были — Пугачёва пятнашка, пара Розенбаума — четвертак. Наши же заказы — это индпошив, цена договорная. Это была необъявленная война — кто же красивее промотает кусочек жизни. У меня под общежитием иногда неделями дежурило такси. Но вот наши товарищи наносят удар — они доехали на такси от Ждановской до Таганки за двадцать пять рублей вместо трёшки. Зато задним ходом.

Постоянные статьи дохода, к которым я успел привыкнуть, тоже не подводили. Карты и спекуляция всем, чем только можно, привносили своё. Появился новый бизнес — книги в обмен на макулатуру. Сдаёшь 20 кг макулатуры, получаешь взамен талончики, наклеиваешь их на абонемент — и пожалте в книжный, где можно обменять получившуюся бумажку на дефицитную книгу вроде Дюма. Плюс госцена, как же без этого. Цена книги в магазине — 2-3 рубля, на руках доходила до четвертака. Нет, макулатуру я, конечно, не собирал. А вот талончиками спекулировал в больших объёмах. Бывали и попадания. Как-то купил у Игоря Гроша тонну по 40 коп. за кг, что было дешевле рынка раза в два. Но государство подложило мне свинью, поменяв на следующий день красные талоны на зелёные. При этом красные превратились из талонов на макулатуру в сам продукт. 400 рублей. Знал ли Грош о предстоящей замене? А какая разница. Продал ли я бы ему, если бы знал? Конечно, вне всяческих сомнений. Это бизнес, детка.

Ещё в мою жизнь вошёл Жора, товарищ Гены Ионова, на редкость колоритный московский грузин. Худой, красивый мужчина, он уже тогда был старше нас лет на пятнадцать. Со временем казалось, что эта разница то растёт, то исчезает вообще. Спекулянт широчайшего профиля, не брезговавший ничем. Одежда, машины, техника, продукты — его трёхкомнатная квартира в Медведково напоминала склад валютной «Берёзки». Он отличался невероятной подвижностью, даже когда играли в карты и нарды, Жора подпрыгивал вместе со стулом. Человек с твёрдыми принципами, он отказался называть меня Гариком.

— Жора, почему?

— Ты в паспорте как? Гриша?

— Да. Но родители и друзья…

— Так! Я сказал!

Тиран и деспот в семье, он пил кровь из своей тихой жены Тани в пользу сына. Таня преподавала в школе английский, маленькая красивая женщина, души не чаявшая в своих мужчинах. Жора говорил, что учителям нужно предложить фирменные тряпки и хрусталь — Таня безропотно приглашала коллег на импортный чай с конфетками. Представительница русской интеллигенции в каком-то колене и махровый грузинский спекулянт, они являли собой довольно колоритную пару. С обоюдными сценами ревности, угрозами и оскорблениями. Казалось, участь Тани в этом союзе незавидна. Во всяком случае, нам всегда было её жалко. Пока, по прошествии лет пяти, я не заметил, что в их скандалах Жора неизменно одерживает верх и проводит своё решение. Которое по непонятным мне причинам до боли напоминает стартовую Танину позицию. То есть Таня тихо говорит, что она хочет, Жора орёт, что она дура, никогда и ни за что, час криков, иногда Жора даже может замахнуться, Таня с неподдельным ужасом в глазах защищается, Жора кричит на неумную женщину, позволившую себе на глазах у посторонних ослушаться мужа своего, в ответ: «Да, Жорочка, конечно, Жорочка». Потом папочка выдыхается, мамочка ему заваривает «English Breakfast» с домашним малиновым вареньем от давления, и Жора устало объявляет своё решение, в точности повторяющее то, на чём в начале ссоры осмеливалась настаивать эта «дура».

Гольдштейн, Грош и Моня в гостях у Меламудов

— Как скажешь, Жорочка. Ты только не нервничай, тебе же нельзя, ты же нам здоровым нужен, кормилец.

Начали мы знакомство с этим подкаблучником с игры в нарды. Соревнование школ оказалось не в пользу грузинской, что меня не очень-то удивило. Меня, но не Жору. Как это часто случается, он блистательно играл, когда выигрывал, и плыл, когда не везло[98]. На моё счастье, не везло ему гораздо чаще. Потом были карты во всех их проявлениях, и в какой-то момент за перекуром на лестничной площадке («Танька не даёт курить в квартире, сучка, убить её мало!») мы пришли к выводу, что могли бы жить лучше, если бы спрос равнялся предложению. Как же велико было наше изумление, когда выяснилось, что Жора недоволен предложением, в то время как я — спросом!

— Как это? У тебя чё, есть чё, а опрокинуть[99] некому?

Это никак не могло уложиться в нормальную голову. Есть дефицит и некому продать? Да в Грузии родня только ждёт отмашку! И Танькины девки раздетые-разбутые ходят! Существовали ли в городе и за его пределами люди, которых не знали ни Жора, ни Таня? Думаю, да, но ими можно пренебречь.

А ещё меня порадовало, что цены у Жоры выше принятых. Неудовлетворённый спрос делал своё дело.

— Ты чё, отдаёшь «Hogl»[100] по сто семьдесят при госнике сто двадцать? Беру все и сразу! Только размеры не ниже тридцать восьмого, а то щас такие коровы пошли… И, если чё-то особенное, одну пару тридцать четвёртого — для Танюхи.

Первая сделка сразу оказалась фантастической. У меня уже год валялся неликвид. В «Марьинском Мосторге» давали осенний «Ho¨gl» на шпильке, самый дефицит, бирюзового цвета, сто тридцать за пару. Мне позвонили в Театр зверей, через десять минут пешего хода я уже пробивал деньги в кассу, благо, были с собой. Успел ещё до официального начала продажи, купил десять пар. А потом их продавали до Нового года месяца два — никто не брал. Роскошный бирюзовый цвет сделал своё дело — для единственной пары он был чрезвычайно смел и подходил не под всякую одежду, а иметь вторую пару было не в духе времени. Больше я таких ни до, ни после не встречал. Видимо, закупщик из Внешторга вовремя осознал свою ошибку. Вовремя для Внешторга и поздно для меня. Так они и пылились весь год в общаге, пялясь мне в глаза с немым укором каждый раз, когда я открывал шкаф. Их не брали ни по какой цене. Вот этот товар, без особой надежды на успех, я и предложил Жоре.

— Австрия, «Hogl», шпилька. Сто тридцать гос, десять пар. Размеры хорошие.

— Ну, и чё?

— Цвет.

— Чё цвет? Говори, не тяни!

Жора подпрыгивает. Запахло тремя сотнями на ровном месте.

— Бирюзовый. Цвет бирюзовый.

— Ух ты! Тридцатьчетвёрка есть?

— Говорю же тебе, размеры хорошие.

— Дам двадцатку сверху, сто пятьдесят.

— Жорочка, их один раз в Москву завозили, год назад.

— Ух ты! Один раз? Мои коровы копытом бьют — дай эксклюзив! По сто семьдесят взял всё!

Это было золотое время, когда «взял всё» равнялось деньгам. Никаких аккредитивов, никаких банковских гарантий. Если ты один раз не подтвердил своё слово деньгами — ты в этом мире изгой. Это у обычных спекулянтов. Что же говорить о горячем джигите, который отвечает за свои слова? Конечно, в той ситуации его можно было поднимать и поднимать, и мы оба об этом знали. Но и я же не фашист!

— Пошло!

Моё «пошло» стоило те же деньги, что и Жорино «взял всё». Сделка совершена, к вящему удовольствию сторон. Я бы отдал и по сто, а он бы взял и по двести. Но нам нравилась киношная серьёзность, с какой мы вели бизнес, а торговаться оставим торговкам.

Много ещё чего я продал через Жору. Рыбы еле успевали метать икру, как она, ещё тёплая, закатывалась в банки и через дружественные магазины, меня и Жору поступала в холодильники не менее дружественной нам Грузии. Но если рыбы отделывались икрой, то участь крабов была менее завидной.

В перерывах между этими интересными занятиями я писал диплом. Хотя писал — это громко сказано. Дипломная работа состояла из нескольких частей, а именно Введения, Основной части, ТЭО[101] и Гражданской обороны. Я проектировал дистанцию контактной сети. Предмет знал, работы по-хорошему на пару недель. Правда, безвылазно. Но как же быть с шофёркой, Жорой, театрами-продажами и всем прочим? Да и противоположный пол не готов был безропотно уступить своё время дипломному проекту. Но делать-то надо!

Я начал с самого лёгкого. Всё, кроме Основной части, можно было описать и посчитать. Чем я и занялся. Однажды, когда я сидел в институтской аудитории за экономическими расчётами к диплому (каюсь, было и такое, мне очень стыдно!), в аудиторию вошли двое ребят.

— Не помешаем?

— Неа.

— Мы тихонечко, в картишки.

— Ребята, вы не от Люцика[102]?

Студент тех времён был зачастую голоден, но всегда начитан. Проследив за ходом моей мысли и хмыкнув, мне предложили скатать. Москва город такой, второй раз к столу могут и не пригласить — я это помнил по визиту на первом курсе к родственникам.

— Есть предложение — нет возражений.

Дав друг другу понять невербальным общением, что игра будет серьёзной, мы приступили. Деберц. До трёхсот одного. С даве[103]. По десяточке. Поехали. Деньги под листик[104]. Предварительно закрываем дверь аудитории на стул.

Идёт первая партия. Я смотрю в карты и говорю даве. Лицом показываю сильную карту, как учили. В этот раз она действительно сильная. В ответ хруст.

— Не понял? Так да или не да?

Поднимаю глаза. Противнику больно, его прихватили первым. О, уже и мне больно. Как я не заметил, что в аудиторию ворвались КООДовцы? Учили же, играешь — будь мыслями за карточным столом, а не витай в облаках. Ну, заломанные назад руки не заметить трудно. Больно.

— Пустите, сволочи.

— Щас.

Забирают карты, находят деньги, фотографируют. Полный состав преступления на исключение из института. Ребята поникли. Они с АВТ[105], четвёртый курс. Теоретически могут и выгнать.

Через два дня меня вызывают на институтский Комитет комсомола. Председательствует некто Цветков, вполне нормальный для подобной должности парень. Он потом умрёт молодым скоропостижно, прямо во время пробежки. Сердце. И нам его будет искренне жалко.

Но, пока все живы, меня разбирают.

— Как мог ты, комсомолец, играть в карты, да ещё и на деньги? И где — в альма-матер, ничего святого!

— Конечно, не мог. Вы абсолютно правы. Я и не играл.

— Перестань, пойман с поличным. Вот фотографии — деньги, карты.

— Мы разбирали преферансную задачу. Хотите, покажу?

— Кончай цирк, Корогодский. А деньги?

— Деньги были. Они и сейчас есть. Вот. А у вас что, нет денег?

— У нас показания КООДовцев. Письменные.

— Ой, бросьте. Вы что, не знаете, кто туда идёт? Кому девушки не дают, все там. Это они от зависти. Они и вам завидуют.

А вот это уже неправда. Никто им не завидует. Ибо в Комитет комсомола избирают достойнейших из числа тех, кому тоже не дают. Но неправда приятная.

— Так. Это официальный документ, и мы должны официально реагировать.

Пахнет отчислением.

— А вот это вы зря. Я на дипломе, и никто вам не даст меня выгнать. У вас отчётность, у нас статистика.

— Так говоришь, деньги твои?

— Да.

— И сейчас с собой есть?

— Да.

— Вот и чудненько. У тебя задолженность по членским взносам за два года. По две копейки в месяц. Плати пятьдесят копеек, получай выговор по институту и пошёл вон.

— Не могу.

— Почему?

— У меня изъяли мои десять рублей. Верните, из них и заплачу.

— Это же вещдок. Ты их уже не увидишь.

— И чёрт с ними. Но знайте — там и лежит ваш полтинничек.

— Издеваешься?

Опаньки, с мест повскакивали, раскраснелись. Какие мы горячие!

— Ну да. Заметно?

— Исключить гада!

Проголосовали единогласно. Исключили. Система была устроена так, что исключённый из комсомола автоматически исключался из института. Но дипломников не исключали. И из комсомола тоже. Но ведь и я исключение. Пришлось сделать исключение для исключения и, исключив меня из комсомола, не исключать из института. Как потом сказал декан: «Исключительный случай, в порядке исключения!»

А диплом я доделал. Всё, кроме Основной части. Как можно было подписать ТЭО без неё — уму непостижимо. Доцента, сделавшего это, вызвали на кафедру.

— Как вы могли? Ведь эти расчёты основаны ни на чём?

— Сам не знаю. Никогда такого не было, видимо, в порядке исключения.

К защите меня, естественно, не допустили. Ибо защищать было нечего. Перенесли на сентябрь. Или ноябрь.

А дома поздравили. Выпили за инженера Гарика, обсудили планы на будущее. Показать диплом? В сентябре, ма, у них бланки строгой отчётности закончились. Исключительный случай.

Исключение из пионеров. Исключение из комсомола. Ты бы повнимательней, паря, следующая остановка — тюрьма.

Глава 42. На войне как на войне

Итак, институт как будто окончен. Не все, правда, в числе этих лучших людей… Оставались ещё и военные сборы. Не сдашь — не аттестуют на лейтенанта, и привет, армия, рядовой Корогодский… Но кто на такое пойдёт? Государство деньги потратило — факт. Кто за это отвечает? Тот, кто учил и не аттестовал. Если студент-старшекурсник никуда не годится — где были раньше глаза руководства? Истории подобные случаи неведомы. Грозят, запугивают, ставят на экзамене двойку. Потом пожурят и исправят.

Это знали все. И преподаватели военного дела, и студенты. Ой, извините — инженеры. Ой, ещё раз извините — курсанты. Есть отставить, никаких извините!

Располагая этим бесценным запасом знаний, в июне 1984-го мы уезжали на сборы в воинскую часть, расположенную в Горьковской области. У меня были отличные отношения с полковником Северюхиным и с полковником Рыбаловым, которые вели специальность и НВП* соответственно. С последним я бы даже назвал наши отношения товарищескими. Леонид Дмитриевич был белой костью среди военных, интересовался литературой и театром, на почве чего мы и сблизились. Это должно было стать залогом комфортного и непринуждённого пребывания на сборах как мне, так и моим друзьям.

Но меня ждал сюрприз. Оказалось, что есть личности, которым я не слишком приятен. Странно**. И эти личности ждали сборов, как манны небесной. Первый звонок прозвучал сразу по прибытии.

С нами на курсе учились ребята, поступившие в институт уже после армии. Чаще всего они зачислялись без экзаменов, проучившись год на подготовительном отделении. В большинстве своём это были хорошие деловитые парни, старше и спокойнее всех нас. Учились ни шатко, ни валко, переваливаясь с курса на курс. Преподаватели относились к ним снисходительно-доброжелательно. И вот их назначают командирами взводов и рот. В их благожелательном отношении к нам, вчерашним товарищам, сразу наметились неприятные исключения. Каковые только и ждали этих сборов.

Вторую группу людей, которую впоследствии я тоже не смог отнести к своим почитателям, составлял младший и средний офицерский состав военной кафедры. Оказывается, им надоели горе-ученики, находившиеся все годы под протекторатом руководства. И вот их час настал!

Мы ещё не приняли присягу, а уже потребовалось назначить часовых на вышку — охранять оружейные склады. Командир нашего взвода, некто Краевой, выбор сделал легко и непринуждённо:

— Дежурить будем по алфавиту. Так… Кто там у нас первый? Корогодский и Меламуд! Выйти из строя!

— Да, Колюня, алфавит всегда был твоим слабым местом.

Это были мои первые в жизни слова, адресованные воинскому начальству. Как ему показалось, неверно сформулированные.

— Разговорчики! Тута армия, а не гражданка! Сейчас как влеплю по наряду вне очереди!

Надо заметить, что я об армейской жизни не знал почти ничего. Исключение — свои права. В них я был дока.

— Почитай Устав, умник. Наряды можно давать только военнослужащим. Коими мы до принятия присяги не являемся.

Коля это знал. Метнув в меня ещё пару лучей своей ненависти, он прошипел:

— Марш на вышку!

На это он право имеет, пришлось повиноваться. Все отправились получать оружие. Я на вышке — охраняю склад и личный состав от атак неприятеля как с воздуха, так и с земли. Скучно. Развлечений никаких, слово сказать некому.

Через час все с оружием построены внизу. Пора менять часового, мне же тоже полагается оружие. А меня нет. Вышка пустая — взвод беззащитен.

— Часовой! Корогодский!

Чё, не видно? Нет меня. Сбежал, бросил пост. И тут кому-то пришло в голову кидать камушки в то место на вышке, откуда я якобы сбежал, пока один из них не попал в меня, спящего… Когда моя заспанная голова вынырнула из-за ограждения — все зааплодировали. Хотя нет, не все — мой святой, мой ангел-хранитель Николай потерял лицо. Он кричал, бесновался, изо рта его вылетали молнии. В общем, вёл себя неподобающим для такой высокой должности образом. Но приступ гнева в конце концов угас. Меламуд заступил на пост, я получил оружие и пошёл осматривать своё пристанище на долгих два месяца. Ой, опять отставить — обустраиваться!

Да… Классик был прав — это не Рио-де-Жанейро. Палатка на тридцать человек, в ней в два яруса железные кровати. Нам с Меламудом достались верхние рядышком. Вонь, храп… Но все устали и все заснули.

А ночью раздался душераздирающий крик. Это было похоже на трубный глас.

— Взвод, подъём!

Ой, хорошо, это не меня. Продолжаем спать, хотя условия ещё те. Но ничего, мы общажные, мы привыкши.

— Корогодский! Меламуд! Подъём! Вас что, не касается?

Оказывается, это не небеса разверзлись. Это Николя.

— Ночь на дворе, окстись. Позже подойди.

Он захлёбывается в крике. Слова наползают друг на друга, маму зачем-то приплёл. Явно жар, заболел.

— Какая ночь?! Пять тридцать! Подъём или наряд на кухню!

Ну как ему объяснить, что мы в это время обычно только ложимся. После пьянки, после ночной смены в шофёрке. Что нам песни первых петухов не указ. Что у нас джет лег***. Но надо вставать, все уже умылись.

Так толком и не проснувшись, мы проделали утренний обряд омовения и одевания. Чуждые нам портянки были криво намотаны на ноги, и туловище, засунутое в гимнастёрку, поставлено вертикально и в строй. Дальше его повели кушать.

С завтрака я вышел голодным. Из всех предложенных блюд в рот перекочевал только хлеб с маслом. Пожалуй, я бы съел горячий сулугуни. Но его почему-то в меню не оказалось. Зато была неопознанная каша с маргарином. Кто-то её ел. У нас она выбыла в полуфинале. По запаху. Конечно, я понимаю, сами не благоухаем. Но мы же не просим попробовать нас на вкус. Так что нечего!

Потом началась присяга. Скучное мероприятие, лишившее меня некоторых прав и добавившее некоторое количество обязанностей. Зато мой взводный, старший сержант Николай Краевой, за это время получил уставной оргазм. Его глаза блестели, лицо сияло. Я мог им гордиться, мой экземпляр был самым колоритным.

Дальше — сборка-разборка и чистка оружия. Первый раз я попробовал, осталось две детали.

— Как ты без них собрал?

Откуда я знаю? А то, что я вообще собрал эту железяку, тебя не удивляет?

— Ты хоть раз в жизни что-нибудь руками делал?

Эх, сержант… Попробовал бы ты на морозе минус тридцать руками без перчаток вскрыть железную кассу в автобусе, да так, чтобы водитель не заметил, а улыбка не сходила с твоего лица… В общем, получил я свой первый в жизни наряд на кухню. Дальше разбирать-собирать не стал. Нет смысла.

Не обошёлся без наряда и Меламуд. Собирать у него получалось, а вот молча — нет. Сказанул — получи.

Дальше обед. Суп из ничего с плавающими кусками варёного лука и каша с котлетой из дерьма. Плюс кисель, плюс наш деликатес — два куска хлеба с маслом.

Про кисель мы знаем, слыхали. В него кладут бром, который подавляет либидо и поможет нам выжить два бесконечных месяца в мужском коллективе. Пьём кисель, закусываем хлебом. Жрать хочется ужасно, но для супа и каши мы ещё не созрели.

Перерыв два часа. Послеобеденный сон. Мы заснуть не можем. Голод не даёт. Выходим покурить, благо хоть куревом запаслись в Москве. У меня двадцать пачек папирос «Беломор», у Меламуда — столько же «Ляны». Это такая молдавская «Прима». Взяли разрешённый максимум. Понимали, что своим «Кэмелом» и «Мальборо» и не накуришься, и пацаны расстреляют за два дня. Курить во время сна запрещено, зато можно чистить бляху ремня. Стоим, курим в кулачок, гладим ремень. На самом деле гладим урчащий живот, не понимающий за что его так. Подошли ещё ребята, сказали, что есть в части магазин. В простонародье — чипок. Торгует печеньем, сахаром, какой-то просроченной консервой и сигаретами. Взамен требует деньги. Которых у нас — кот наплакал. Двенадцать рублей на двоих. Да… Перед отъездом погуляли…

Вдруг Меламуду приходит в голову спасительная мысль. Моня!

— Моня! Просыпайся! Деньги есть?

— Люди, что случилось? Есть, рубля три. А что такое?

— Уже ничего. Спи давай.

Трёшка — ничто. Самому Моне на курево — и то не хватит. Курили мы тогда много, по полторы-две пачки в день. А в чипке только болгарское дерьмо с фильтром, «Ту-134» и «Родопи». По тридцать пять копеек за пачку.

До вечера ещё чем-то занимались, нужным и важным. А вечером попробовали устроить мозговой штурм. Но мозг соглашался работать только за еду. Сходили в чипок, кое-чем затарились. Килька в томате и печенье ухнули, как в пропасть. Покурили. Минус два рубля. Спрашиваем:

— Дорогой мозг, что делать нам?

— Вы как хотите, а я спать.

Мозг в отключке. Тела ещё походили, пару раз покурили и тоже решили, что утро вечера мудренее. Спать.

А утром опять крики, построение. Стоим спим. Разбирают перед общим строем каких-то ребят с АВТ, которых почему-то ночью не было в казарме. Наказывают. Правильно, но ночам спят, а не в карты на деньги играют. Минуточку, минуточку…

— Саш, я не ослышался?

— Вроде нет. Негодяи, в карты, да ещё на деньги! Интересно, где они это делали?

Через час я уже знал, что есть команда играющих. Катают в преферанс, «ленинград», три копейки за вист. Деньги есть, закончатся — родители пришлют. Во всяком случае, так сказали. И, как потом оказалось, не обманули.

В воздухе запахло едой и сигаретами. Да мало ли чем может пахнуть воздух для обеспеченного солдата! Так. Командир взвода нам не товарищ — факт. Что делать? Как что, бегом к самому большому начальнику, к каптёрщику****. Благо, он хоть и сержант, зато такой же студент. Причём наш, из нормальных.

— Разрешите обратиться, товарищ сержант?

— Чего тебе?

— Есть предложение, выгодное всем. Постоять за честь роты и заработать деньги!

— Честь роты, говоришь…

— Я понимаю, что в моих устах это звучит смешно. Понимаю, что я тяну всех назад. Но есть один момент. В общем, так. АВТ-шники всегда считали себя голубой кровью, а не настоящими железнодорожниками. Прикладная математика вместо тяговых подстанций — имели основания. Сегодня их поймали за игрой в карты. Деньги у ребят есть, я проверил. К тому же им до сих пор помогают родители. План мой таков.

Я закурил сам и угостил своего собеседника. Прерывать на самом интересном месте меня научил Штирлиц*****.

— Ну?

— Вот те и ну! За ночь можно выиграть рублей пятнадцать. Половина тебе, половина мне. Если проиграю — тебя это не касается. Плюс рубль за использование помещения.

— А как ты собираешься выигрывать?

— Это тоже не твоя головная боль.

— Что хочешь взамен?

— Ключи от каптёрки на ночь и защиту от взводного. После того, как отдам тебе первую десятку, — должность помощника каптёрщика.

— Но такой не существует!

— Когда-то и твоей должности не существовало.

Эта новость заставила его задуматься. Преодолев нелёгкий путь и допустив невозможное, его мысль наткнулась на непреодолимое препятствие.

— А офицеры?

— Это мой вопрос. Они обрадуются.

Договорённость достигнута, техника обговорена. Теперь самое сложное — доноры.

— Привет. Меня Гарик зовут. Это вас сегодня поймали за картами в казарме?

— Ну.

— Наряды дали.

— Ну.

— Катать хотите?

— Уже нет. Нам хватит.

— А если я найду где?

— Яша. Лёня. А где?

— Дело в том, что я работаю каптёрщиком.

— Ты? Ты что, и в армии служил?

— Долго объяснять. У нас два каптёрщика, один служил. Они по ночам бухают, мне с ними просто скучно. Да и в карты знают только дурака. Вот такая история. Деньги есть, помещение есть, даже карты есть. А поиграть не с кем.

То, что у каптёрщика денег не может не быть, знали все. Как и то, что на «Электрификации» хорошо играть не умеют. К ним в руки приплыло всё одним махом.

— Только мы играем на деньги, Гарик. В преферанс.

— Да, я умею. Деньги есть, проблема в компании. Да, и надо будет дать напарнику по рублю с человека, чтоб отвалил спать.

— Не вопрос. Играем «ленинград», пять копеек за вист.

Пацаны заглотили опарыша вместе с удочкой. Не подавиться бы.

— Не, втроём я не буду. Меня учили, что если играют трое, то один дурак. Вы будете налапничать******. Давайте «разбойника»*******, один на один.

Ничто так не выдаёт новичка, как хорошее знание картёжных пословиц и поговорок. Они это знали. Ярлык на меня был наклеен, ценник на видном месте.

— «Разбойника» так «разбойника». По пять?

— По пять дорого. Давайте по три.

— По три, так по три. До вечера.

Дело сделано. О том, что по три в «разбойника» больше, чем по десять в привычный им «Ленинград», они явно не догадываются. Да и играть, скорее всего, не умеют. Так, правила знают.

Оставалось договориться с офицерами. Честно рассказал полковнику Рыбалову, что курсанты с АВТ считают всех нас дебилами и вызвали на бой в преферанс. Полковник сам поигрывал, мой уровень знал. Умыть соседей для него — в удовольствие.

— Гарик, но у каптёрщика не бывает помощника?

— Леонид Дмитриевич, разве не вы тут главный? Ваше слово для всех — закон!

День тянулся нескончаемо. Наконец прозвучала команда «Отбой». Я отправился на новую работу. Там меня уже ждали трое — два моих новых знакомых плюс их друг Михаил.

— Зачем трое?

— Ты же говорил, по рублю с человека. Чтоб не платить за простаивающего, будем играть по очереди каждый с каждым.

Да, в логике им не откажешь. На случай проигрыша я одолжил двадцать рублей у ребят, пообещав вернуть завтра плюс курево. Играли до подъёма, спать не ложились. Я не уставал подчёркивать, что мне везёт. Говорил, что карта прёт, как на буфет. Иногда совершал очень глупые ошибки. Итог — двадцать пять вчера ещё чужих рублей приятно шуршали в кармане гимнастёрки. Ах да, плюс три рубля за присутствие. Ибо, как вы помните, ни один, даже самый маленький заработок не сделает нас беднее.

Четырнадцать рублей честно отдал своему новому начальнику. Сказать, что он был счастлив, — это не сказать ничего. Не только мы перед сборами пропили-прогуляли всё. А с такими деньгами можно было в атаку идти.

На оставшиеся деньги мы с друзьями устроили пир. Несколько пачек сигарет на взвод и доклад полковнику о победе при Ватерлоо довершили картину. Ещё две пачки — и мой шеф забрал меня на целый день с занятий. Ведь к ночи я должен быть свеж и готов к бою!

Таким образом я решил несколько вопросов. Проблему питания и курева, чистки оружия и сапог. Перешёл на привычный ночной образ жизни. Ну и конечно, главное. Я воссоздал свой мир и престал быть частью чужого.

Кто доверил второму справа в нижнем ряду автомат?

Глава 43. На войне как на войне. Манёвры

Шёл четвёртый день революционных действий, а я уже взял почту и телеграф. Если верить дедушке Ленину, оставался телефон.

Плац. Пока наш строй ровный, но сейчас начнётся такое…

Подсчитаем трофеи:

1. У меня появились деньги. И, как результат, курево и еда.

2. В наличии человек, который меня защищает, — мой шеф, каптёрщик. Причём делает это не только из любви к искусству.

3. Я теперь не просто курсант — я вступил в должность. Это позволяет иногда прогуливать занятия и без должного пиетета относиться к таким незыблемым пунктам в распорядке дня, как «подъём» и «отбой».

4. Я стал официальным поставщиком курева для взвода. А это уже не просто должность — это звание.

Думаю, наша фемина не просто так воспылала страстью к Маяковскому. Поэт в своё время горячо поддерживал «Теорию стакана воды», которая отрицала любовь и сводила отношения между мужчиной и женщиной к простому удовлетворению сексуальных потребностей, что так же просто, как выпить стакан воды. А мне-то что, сам Маяковского люблю.

К недостаткам моего положения можно отнести то, что я по-прежнему нахожусь в армии. К тому же мой взводный не стал любить меня больше. Скорее наоборот.

И потянулись суровые военные будни. Так продолжалось около месяца. Оставался ещё один — и на волю! Я думал, так всё и докатится. Ошибался, второй месяц оказался насыщенным событиями.

В самом его начале мы почувствовали, что бром в киселе уже не тот. Раньше был тот, а теперь — нет. Эта мысль заняла всё наше сознание. Думать о великом было уже недосуг. Выход подсказали солдаты, служившие на срочной службе в этой части. Выяснилось, что у нас есть библиотека. В которой, по древней армейской традиции, служит сержант-библиотекарь. По другой, менее древней, традиции, эта сержант приходилась женой некоему майору. Но не ему предстоит стать героем нашего повествования.

Библиотекарь была хороша. Румянец, формы, военная гимнастёрка, застёгнутая по уставу на верхнюю пуговку и расстёгивающаяся под давлением обстоятельств в районе третьей. Любила она курсантов и портвейн. Кто её надоумил связать эти два чувства воедино? Наверное, природа. Девушкой она была нежадной, давала изрядно хлебнуть из бутылки и очередному Ромео. В свободное время много читала, что делало совместное времяпрепровождение приятным во всех отношениях. После соития любила продекламировать что-нибудь подходящее случаю из Шекспира. Водился у неё, как это обычно бывает, и один недостаток. Предварительная запись в библиотеку. Но и эту проблему можно было решить — при помощи художественной декламации. Имела барышня слабость к Маяковскому. Как услышит «все мы немного лошади»[113], так очередь по мановению волшебной палочки раcступалась и — пожалте в рай! Было у неё, как и у всякой возвышенной особы, табу в сексе. Принципиально не давала за «Стихи о советском паспорте». Но кто из нас без изъянов?

Позже я понял, почему же бром прекратил своё действие. Дело в том, что я перестал питаться в солдатской столовой, полностью перейдя на чипок. Кисель исчез из моего рациона. А других каналов поступления этого элемента таблицы Менделеева в организм не было.

В это же время я получил защиту от нарядов вне очереди. Кстати, других нарядов у нас на сборах не существовало. Просто внеочередников было такое количество, что до остальных очередь так и не доходила. Ужасная штука, я два раза успел побывать. Бррр…

Мы в лесу, тактические занятия на пересечённой местности. Объявили перекур. Сержанты своим кружком, мы своим. Вдруг сержанты замечают, что у нас что-то происходит. Подскакивают и не верят своим глазам.

Настоящая драка. И между кем — между лучшими друзьями! Конечно же, это были мы с Меламудом. Вот Саша бьёт меня кулаком в скулу. Я, как и положено младшему по весу, отлетаю. Но что это? Я вскакиваю и с размаху бью Меламуда ногой в корпус! И он летит метра на полтора. А это уже странно. Так мы мутозили друг друга минуты две, пока нас не разнял командир роты. Объявил по два наряда вне очереди. Но нам не до этого. И меня, и Сашу держат по два человека, мы кричим, ругаемся и рвёмся в бой. И вдруг! Уже никто никуда не рвётся, мы смеёмся и потираем ушибленные при падении места. И ребята вокруг хохочут.

Есть такой вид единоборства — «еврейская драка». Правила просты — два еврея начинают толкаться грудью, при этом бешено вращая зрачками и выкрикивая всевозможные ругательства в адрес противника. Задача — привлечь к себе внимание. Как только миротворческие силы подтянутся и спеленают драчующихся руками, последние начинают что есть мочи вырываться с криком: «Держите меня, а то я его ударю!»

Так вот — наша с Меламудом драка напоминала скорее русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

Пока мы объяснили, что это был мастер-класс по сценическому бою, которому нас обучили в институтской агитбригаде, пока нам поверили…

— А ну, покажите.

— Нашли дураков. Мы уже два наряда за это получили. Да и больно.

Больно действительно. Меламуд, как всегда, вошёл в раж и бил не по-детски. Конечно, это была имитация ударов с касанием, но уж очень правдоподобная, и касание было длиннее обычного. Я старался отвечать тем же.

— Ладно, отменяю наряды. Покажите.

— Отменить недостаточно. Дай две запаски.

— Чего? Сдурели? Это ещё что такое?

— Это на случай, если ты или твои товарищи решат нас наказать, у нас уже будут как будто два отработанных наряда.

— Ладно. Показывайте.

Курсант Меламуд и пистолет

Показали. Запаски завернули и спрятали. После этого, если кто-то из командиров угрожал нам нарядами, мы делали безразличное лицо:

— Пожалуйста. У нас запаски.

За сим следовало длинное объяснение, что же это такое. О нарядах, естественно, уже забывали. Так мы и уехали со сборов «под прикрытием».

Бой с Меламудом был для меня не единственным, проведённым на армейском ринге. Следующий — с комвзвода Краевым. Место действия — плац. Мы ходим строем, он командует.

— Выше ногу, чётче шаг! Корогодский!

— Я!

— Головка от кия! Выше ногу!

— Если я задеру ногу выше, я на вас, товарищ сержант, помочусь. Собачьи рефлексы.

— А вот тебе, собака, подсрачник!

И под общий хохот сотен находящихся на плацу людей таки дал.

Пока моя голова соображала, как же правильнее ответить, ответственность за происходящее взяла на себя нога. Подхватив волну, идущую от Колиной ноги через мой зад, выросшая во дворе на Отрадном правая нога, включив мышечную память, врезалась в сержантский пах. Круг замкнулся.

А по плацу к нам уже бегут с разных сторон сержанты всех мастей.

— Студенты наших бьют!

Прибежали. Наткнулись на Меламуда. Им было предложено на выбор два варианта. Либо мы дерёмся один на один, либо все на все. Быстро прикинув, они выбрали третий:

— По два наряда вне очереди!

Отчётливо, чтобы было слышно, мы ответили, куда им следует идти. Печатая шаг.

Да, не хотел бы я быть своим командиром. Однажды при тактических учениях в поле произошёл казус. Сначала нам скомандовали: «Бегом!». Побежали. Потом командиру стало скучно, и он скомандовал: «Газы!». Ладно, газы — так газы. Надели противогазы. А неугомонный опять кричит:

— Команду «Бегом!» никто не отменял. Марш!

Это перебор. И так дышать тяжело. Да и бежать в полной выкладке по полю не сахар. С меня хватит. Снимаю противогаз, закуриваю и жду дальнейшего развития событий. Командир — капитан из местных — аж захлебнулся.

— Курсант! Надеть! Потушить! Бегом! Трибунал!

— Знаете ли вы, товарищ капитан, что говорите простыми побудительными предложениями?

И затяжечка. Я курю, а он задыхается. Хватает ртом воздух. Пассивный курильщик, нездоровое племя.

— Вы определитесь, капитан. Или «Бегом», и тогда я вижу, куда бежать. Или «Газы», и тогда, при моей миопии[114], надеваем противогаз и ждём.

Слова не находят путь к его сознанию. Применяем испытанный веками язык жестов. Предлагаю померить очки. Он надевает.

— Что видишь, капитан?

Он уже не слышит, что я перешёл на «ты» и без «товарища». И ничего не видит.

— А теперь представь: «Газы»! И «Бегом», твою мать!

Наконец-то. Мы поняли, что мы не видим. Так бы сразу и сказали.

— Присылают тут инвалидов, понимаешь. Бегать они не видят. Марш в часть!

Это легко, это мы умеем.

Да, чуть не забыл. Стало тяжело играть по ночам в карты. Теперь играл днём, с четырёх до десяти. Для этого пришлось выкупать соперников у их руководства. Сначала они ничего не могли понять.

— Ты хочешь себе моего курсанта на вечер? С ума сошёл, салага? Щас быстро тебе нарисуют пару нарядов, я только шепну кому надо!

— Хоть шепчи, хоть кричи. Мне всё равно, ко мне наряды не прилипают. А вот деньги ты не увидишь.

— Какие деньги?

— Трёшка, которую я тебе дам за него.

И показал. Да, у него ещё во время срочной службы в армии покупали солдат. И его в своё время покупали. Для работ в поле, напилить дрова. Но по каким ценам? Бутылка самогона за взвод на два дня — красная цена человекам. А три рубля за одного на вечер — что-то тут не так.

— Что ты с ним будешь делать, очкарик?

— У нас есть расхождения в теории квантовой физики. Надо перетереть.

Вообще-то он не просто сержант. Он окончил четвёртый курс АВТ, специальность — «Автоматизированные системы вычисления». Но в армии он дома, а там, в институте, в гостях. Да и трёшник прямо перед глазами маячит.

— Не вернёшь — убью.

Да, условия существования ухудшились. Теперь не мне платят рубль с человека, а я три. Вместо приданого — отдавай калым[115]. Да и ребята играть подучились, чай, не дебилы. Но на поесть-раздать-покурить хватало.

На предпоследней неделе вообще получилась не жизнь, а малина. Приближался конкурс агитбригад. Весь личный состав, участвовавший в представлении, освободили на неделю от занятий. Руководитель нашей агитбригады — А. Меламуд. Надо ли говорить, кто был его первым рекрутом? Кстати, наша программа прошла на «ура», и мы победили. Кто бы сомневался?

На последнюю неделю были запланированы зачётные стрельбы, марш-бросок и выпускной экзамен. Даю по-армейски краткий отчёт:

1. Стрельба

Стрелял я очень хорошо ещё со времён школы. Но не в этот раз. Свои пять патронов я променял на пачку «Космоса». Это было очень круто — курить «Космос» в армии. Сымитировал стрельбу. Потом подошёл с девственно чистой мишенью к офицеру.

— Курсант Корогодский стрельбу окончил!

Поймал полный презрения взгляд. Получил законную двойку. И что? Зато не надо чистить автомат — он не испачкался. Когда переписывали оценки с листочка в ведомость, дал писарю, нашему товарищу, по сравнению с которым я имел орлиное зрение, пачку «Родопи». И вот у меня по стрельбе «отлично».

2. Марш-бросок

Это был вызов. Нам ли, бегавшим по пятнадцать кругов вокруг общаги, убояться каких-то двадцати пяти километров? Ну и что, что в кирзовых сапогах и с автоматом? Ведь мы поспорили с Меламудом на «Раздан»! Даже Моня, которому было очень тяжело, добежал. Мы по очереди помогали ему с автоматом, а время от времени он тащил его сам. Но никто из нашей компании не сдался и в машину сопровождения не перебрался! Хотя соблазн был велик.

3. Экзамен

Тут чуть не случилась драма. Экзамен не сдать было нельзя. Нет экзамена — нет звания «лейтенант» после окончания, следовательно — иди служить два года рядовым. Правда, история таких случаев не помнит. Но обо всём по порядку.

Состоял экзамен из двух частей — три вопроса по специальности и два по НВП. Условия — получить не больше одной «двойки».

Сначала сдаём специальность. Никаких неожиданностей, принимает полковник Северюхин, который преподавал нам в институте. Я что-то отвечаю, на тройку явно хватит. Получаю три четвёрки и перехожу в другое здание за ещё двумя.

А тут паника. Принимать должен был полковник Рыбалов, умный и дружелюбно настроенный ко всем студентам, а ко мне в особенности. Но по каким-то причинам произошла замена, и вместо него за столом сидит майор Писаный. Ничего страшного, майор так майор.

Ан нет. Мы, оказывается, с жутчайшего бодуна. Нас всё раздражает. Свет, звуки, эти не знающие службы дебилы. Уже десять человек вышли с двумя двойками. Никто больше заходить не хочет. Майор икает и кричит: «Следующий!».

А мне-то что? Он же о моих отношениях с полковником знает отлично, охренел — не ослеп.

— Здравия желаю, товарищ майор! Курсант Корогодский! Никак, сушняк?

Сделал упор на фамилии. Может, оклемается?

— Разговорчики! Билет тяни, умник!

Вытянул. Что-то знаю, чего-то нет.

— Курсант Корогодский готов отвечать без подготовки!

— Не ори. Отвечай.

Ответил.

— Два. Как служба, нравится?

— Да, товарищ майор! Очень! Только мне в одной армии с вами тесновато будет. Если я пойду служить — вам прямой путь на пенсию. Второй вопрос отвечать?

— Нет. Два. Пошёл вон.

Выхожу. На молчаливый вопрос товарищей отвечаю, что сейчас всё будет хорошо. Заходить больше никому не надо, ждите меня.

Пошёл искать Рыбалова. Он принимал экзамен у другой роты. Заглянул, показал глазами, что срочно.

— Что случилось?

— Товарищ полковник! Леонид Дмитриевич! У нас пьяный в стельку майор Писаный ставит всем по две двойки.

— И тебе? И Сандлеру?

Мы товариществовали втроём. У полковника была даже мысль познакомить одного из нас со своей дочерью в матримониальных целях. Что-то не сложилось, но отношения оставались очень тёплыми. Он покраснел.

— И нам.

— Бегом за мной!

Я никогда не знал, что полковники могут бегать. Нет, я понимал, что любой здоровый человек может. Но полковник в армии — это вам не любой! Вместе вбегаем в аудиторию.

— Встать! Доложиться!

— Майор Писаный, товарищ полковник! Вот, принимаю у дебилов экзамен.

— Что за вид, майор? Вы порочите звание советского офицера! Немедленно в туалет, оправиться и обратно!

Тот побежал, умылся и примчался обратно. Теперь красные оба.

— Вы хоть понимаете, что это мои курсанты? И вы ставите под сомнение мою профпригодность?!

— Да я…

— Молчать! Начать экзамен по новой, эту ведомость уничтожить! Вопросы?

— Никак нет, товарищ полковник! Разрешите приступать?

Дальше экзамен покатился по предначертанной ему десятилетиями колее. Единственное отличие — каждый сдающий должен был сбегать во двор, к колодцу, принести майору кружку воды. Нам не жалко.

А потом было возвращение в Москву, шествие нашей роты в полном составе — а это около ста человек — по Трифоновской улице в одноимённый пивняк. Шли строем по проезжей части, со строевой песней. Сограждане аплодировали.

Жизнь вошла в мирное русло. Об армии почти забыли. Забыли бы совсем, если бы не одна договорённость. Все курсанты нашей роты в течение двух месяцев должны были соблюдать определённый ритуал после секса. Девушки удивлялись, хихикали. Но мы вставали, вытягивались во фрунт, вскидывали руку к виску и:

— Курсант Корогодский стрельбу окончил!

Если наш курс проходил военные сборы после защиты диплома, то шпильмановский – после четвёртого курса, на месяц позже нас. Это означало, что чисто гипотетически двойка за сборы возможна. Единственным, кто воплотил сей мизерный шанс в жизнь, был, конечно же, Шпильман. И в воздухе запахло отчислением. И, если бы не вмешательство полковника Рыбалова…

Шпильман на присяге. «Обязуюсь верно…» Врёт.!

Глава 44. Как глухой к совести слепого взывал

В сентябре 84-го я приехал в Москву. Дома сказал — работать по распределению на тяговой подстанции. В Москве, начальником участка. Такой должности, скорее всего, не существовало. А может, и существовало, не важно. Начальник участка электромонтажа — так называлась папина должность на тот момент, и это была вершина его карьеры. Дальнейший рост — через КПСС, это дорого, нам не по карману. А сына стал начальником участка в двадцать четыре года. Значит, всё правильно, нет системной ошибки. И если папа тихо радовался, то мама сделала это событием года в районе одного, отдельно взятого, хутора Отрадного. Меня поздравляли на улице совершенно незнакомые люди. Наш простой парень с района стал начальником! И где — в самой Москве! А шо там у них — своих не хватает? Или хватает, но таких нет? То-то же!

— Не мягчи! Один раз спустишь — на шею сядут!

Сначала было неловко и приятно. Потом неловкость куда-то подевалась, и осталась только гордость. Даже не столько за себя, сколько за район. Проводить заглянули все, давали в дорогу домашние вкусности и советы. И все советовали жениться и в партию. При слове «жениться» мама и бабушка булькали что-то нежное и дружно кивали головами. В воздухе витали образы будущих внуков, предвестников большой пьянки. И только папа на дорожку дал дельный совет:

— Повнимательней там, сам знаешь. Деньги нужны?

— Нет, папочка, я сам.

— Ну, смотри.

На том и расстались. А в дороге я думал. Начальник участка. Вслушайтесь в мелодику этих звуков. «Начальник» — гремит громко, почёт и уважение. И подчинённые. Участка — слишком уж унизительно. И подчинённо. Как ни смешивай тут бочку мёда и ложку дёгтя, в итоге мёдом и не пахнет. А ведь это, по меркам общественности, достижение, положение в обществе. Сложность заключалась в том, что я, как ни примерял на себя эти мерки, комфорта не ощущал. Разная мораль, разные, а по сути противоположные, ценности. Почему не сказать об этом прямо?

И я заговорил со своим единственным спутником. Благо, вмешаться в разговор было некому — я уже давно, со времён стройотряда, старался не ездить с посторонними — брал два билета в СВ[116], оба на свою фамилию (не так давно стали требовать при покупке билета), вместе с постелью-чаем-хорошими чаевыми проводнику набегало до сорока рублей. Я даже встал, говоря эти слова. И я дал себе слово — никогда (ты слышишь — никогда!) не становиться Начальником Участка. Даже если нечего будет кушать. Даже если нечем будет кормить детей. Я должен сам разбивать мир на участки. Только так, и никак иначе.

— Тут ты соврал. Если хочется кушать — мы готовы на всё. Абсолютно на всё. За редчайшим исключением. И для детей готовы. И до начальника участка тебе ещё десять миль дерьмом плыть. Но всё равно я предлагаю плыть в другом направлении. В каком? Ещё не знаю, но в другом.

Смотри, немой заговорил. Хотя, имеет право, у него тоже билет. И дело говорит, не поспоришь. Не быть начальником участка — это уже директива. Стало понятней, а значит — легче. Великое изобретение человечества — поезд Киев — Москва. Именно так, в этом направлении. Из Москвы возвращаешься, как мартовский кот после недельной отлучки, — нагулявшийся, голодный и с горящими глазами. То ли дело из Киева — укормленный, умиротворённый, и глаза на блюдце не похожи. Едешь себе под стук колёс с маминой курицей в одной руке и бабушкиным штруделем в другой и философствуешь до наступления устойчивой отрыжки. Если сосед аппетит не испортит.

— Попробуем назвать вещи своими именами. Инженером нам не быть — даже не обсуждается. Нет, диплом получить надо, хотя бы для мамы. Хватит ей одного костюма. По распределению нас не увидят. Ой, чуть не забыл!

Это извечный вопрос, у англичан на него есть пословица: «Что лучше — быть большой рыбкой в маленьком пруду или маленькой рыбкой в большом пруду?»

Я для себя ответил однозначно — большой. И неустанно работать над увеличением своего пруда. Позднее я пару раз пойду на сделку с совестью, и это будет хороший опыт для того, чтобы понять — даже министры и президенты маленькие рыбки в большом пруду, ибо скованы кучей ограничений и обязанностей. Только искусство или свой бизнес. Точка. Вру. Про искусство понял только теперь. А тогда — про бизнес. Но это не рецепт для всех, и об этом тоже нужно помнить.

Распределение состоялось аккурат перед сборами. Заходили по очереди, которую должны были занимать в зависимости от среднего балла диплома. Причём, как это ни странно, чем лучше учишься, тем раньше выбираешь. Совсем не так, как в жизни. Я шёл третьим в этом списке. Несправедливо? А вам что, при рождении обещали, что будет справедливо? Жаловаться побежите? А чего ж вы смолчите через пару месяцев, когда по алфавиту первыми дневальными на сборах будут Корогодский и Меламуд? Этого ещё не произошло? Но это же произойдёт! Вы этого не знаете? Я знаю. Знаю, что если всё пустить на самотёк, то в очереди расхлёбывать дерьмо я буду первым. Ну, в лучшем случае, за Меламудом. Я это дерьмо съем. Так что сегодня — извини-подвинься, я угощаю!

Договориться об этом было непросто. Москвичей распределяли в Москву. Были ещё два места для иногородних в МПС[117], но это суперблатные с фиксированными фамилиями. Да и не прельщала меня служба в министерстве. Остальные места — триста км и дальше в сторону от Садового кольца. Вариант уехать из столицы даже на месяц не обсуждался, а тут — три года. Всё осложнялось тем, что по новым правилам диплом выдавался по месту распределения. Что делать?

Выход подсказал замдекана Раков, мой ангел-распределитель. Суть дела заключалась в том, что из двухсот мест около десятка наподились в юрисдикции Министерства транспортного строительства. А дипломы выдаёт МПС. Следовательно, я смогу получить выстраданную корочку прямо в институте, ещё до поездки по распределению. Но на эти десять мест конкурс, где-то пять разгильдяев на каждое. Их нужно опередить, для чего меня всё тот же Раков внёс в списки на Страшный суд под номером три. И мне засветило тёплое местечко на станции Чу Казахской железной дороги. Или Туркменской, не имеет значения. Через год они, так и не получив специалиста, опять пришлют заявку. И не получат по ней Шпильмана.

С распределением ясно. Но вернёмся к нашим Розенкранцу и Гильденстерну[118].

— Для того чтобы получить диплом на руки, его нужно защитить. Да знаю, верю, ты обо всём договорился, но защищать-то нечего?

— Ладно, напишу, чё прицепился?

— Так ты первый начал, я сидел, никого не трогал, кушал «кугочку»…

Хорошо, с дипломом ясно. А делать что? Как обеспечить калориями растущие не по дням, а по часам потребности молодого организма? Что нужно для счастья и где это украсть? Сделаем хежм[119], как любила говорить мама, и постараемся не перепутать с хаджем.

Наша простая прикидка показала, что за прошлый учебный год я заработал около двадцати тысяч.

— И всё протратил!

— А тыщу долга кто отдал?

— Ну ладно, ладно, минус тысячу отдал. Не ворчи.

— Ты что же, считаешь рубль из тазика рублём в кармане?

— Согласен. Хорошо, пятнадцать. За десять месяцев — это набегает полторы тыщи в месяц. Я тебя спрашиваю, идиот, ты куда просрал такие деньжищи? И что, нельзя было хотя бы рассчитаться с долгами?

— Льзя. Не кипятись, попей чаёк со штруделем. Бабушкин, как ты любишь.

Мы явно раздражали друг друга. Тот, который рацио, тоже хотел жить широко. Но и тот, широкая душа, жаждал финансового благополучия. Как найти золотую середину? Пару лет назад советские альпинисты впервые покорили Эверест. Об этом кричали, этим гордились — и я в том числе. Наши граждане покорили восьмитысячник! Моё же восхождение на пятнадцатитысячник прошло как-то буднично, оставшись незамеченным. Шофёрка, приносившая бо´льшую часть доходов, уже в прошлом. А гормон трат продолжает выделяться в новом объёме. Сейчас я отчётливо сознаю, что урезать расходы так же легко, как похудеть в компании холодильника, доверху заполненного продуктами. А увеличить их до прежнего уровня — всё равно что поправиться после такого похудения.

— Успокойся. Давай разложим по полочкам.

— Ты пожрал — я спокоен. Давай.

— Сигаретку?

— Не откажусь. С кофейком.

Сели эти два разных человека и задумались. И придумали вот что.

План

1. Диплом таки нужно защитить, как бы ни было лень.

2. Жить нужно только в Москве — не обсуждается.

3. Что для этого нужно будет сделать, то и сделать.

4. Тратить только заработанное. И никаких предоплат — сначала заработать, потом потратить.

— Понял?

— Понял…

5. Жениться на москвичке за отмазку не канает. Принято единогласно.

6. На решение поставленных задач отводится год.

Подписались оба, один, на всякий случай, крестиком.

Мало ли что…

Глава 45. Инженер, что и требовалось доказать

Москва меня встречала совсем не так восторженно, как провожал Киев. Без диплома, денег и места жительства могут вообще разлюбить. Вспомнилось папино «повнимательней там». Сначала жильё.

— Казус. Ничего не могу сделать.

Этими словами меня встретил в общаге новый комендант. Старик, лет сорока, с залысинами, явно двигавшийся к этой должности осторожненько, маленькими шажками. На всякий случай не грубит. Одет в железнодорожную форму (нам её всем выдавали, все по разу сфотографировались и выкинули, но не этот), пробор, выбрит. Лицо в мелких красных капиллярах. Туфли блестят, как пальто бомжа на карманах и на заду. Вещи на столе составляют строгий геометрический рисунок. Явно служил и бухает.

— Вы мне отказываете в проживании? Я студент, меня никто не отчислял. Мне положено.

— Мы гарантировали вам пять лет проживания. Вы их использовали. Наши обязательства выполнены. Для того чтобы вас заселить, мне придётся кого-нибудь выселить. Диспозиция ясна?

Это речь не москвича. Значит, живёт в общаге.

— Один в комнате живёшь?

— Прошу прощения?

— Не прощаю. Отвечай.

— Я живу согласно ордера.

— А я живу с дочкой генерала Черного. Зав военной кафедрой всего МИИТа, слышал? Не слышал? Так и передать?

— Нет, я всё сделаю.

— Будь добр.

— С кем вы хотите жить?

— Умберто Гомес.

— Но его уже записали с другими товарищами.

— Исправь.

— А ещё с кем?

— Ты чего, ваньку валяешь? В двушку пиши.

— Так я и пишу. А в соседней комнате с кем хотите?

— Не зли, гад. В отдельную двушку пиши.

— Так, извините, туда же только семейные пары можно?

— Устал. Звонить генералу?

— Нет. Всё исполнено. На двенадцатом этаже, хорошо?

Бутылку «Горилки с перцем» не взял. Изобразил обиду. Я всё-таки оставил. Жить с генеральской дочкой в мои планы не входило, даже если таковая у него имелась. Сам-то генерал настоящий, тут без обмана. А Умберто — прекрасный парень, кубинец, в общаге никогда не жил. Была какая-то история — то ли его папа дружил против кого-то во дворе вместе с Фиделем Кастро, то ли мама вовремя одолжила соль Команданте, но с деньгами у парня было отлично, и он все годы снимал квартиру. Вот с таким соседом меня записали. Фактически, я без денег снял однокомнатную квартиру в центре Москвы.

Через месяц наш солдафон догадался, что был пойман на крючок даже без червяка. Обиделся страшно. Даже совершил необдуманный поступок, о чём, наверное, жалел потом всю жизнь. Не о последствиях — их не было, но сам факт…

Я пришёл как ни в чём не бывало домой — а дверь не открывается. И замочек новенький блестит. А я с устатку, да и ночь на дворе. Пришлось применить мастер-ключ, подходящий ко всем дверям в общаге. Открыл картонную дверь с пинка и завалился спать. Проснулся от визга.

— Встать! Очистить помещение на счёт три!

— Ботинки сними. Тут тебе не казарма, а место проживания иностранного гражданина. И рот.

— Встать! Что рот?

— Закрой. Визжишь, как баба на базаре.

В общем, он меня выселил. Насовсем, отовсюду, навсегда. Ясно?

— Конечно, ясно. Ты меня и заселять-то не должен был.

— Вот. А теперь выселил. Справедливость того, как это…

— Восторжествовала.

— Вот. Двадцать четыре часа на сборы.

— Посиди со мной. Есть один вопрос, может, поможешь?

— Тебе — никогда!

— Ты только дай ответ, делать ничего не нужно.

— Ну?

— За первый месяц я тебе заплатил пятьдесят рублей. За второй ты мне поднял цену до семидесяти, я отказался, а ты мне не возвращаешь предоплату пятьдесят. Вопрос — это справедливо?

— Чего? Ты сдурел? Какие пятьдесят, семьдесят? Ты же мне ничего не давал!

— Нет, конечно. Как я мог — дураку деньги доверить? Ты же их отложишь на пенсию. Давай тогда вместе придумаем другую версию.

— Ничего я с тобой придумывать не буду, больше ты меня не запутаешь. Прощай!

— Нет так нет. Мне самому та история, что я тебе рассказал, нравится больше всего. Так и скажу декану, когда приду выписываться.

— Кому скажешь?

— Декану. Ну он же меня спросит, как это я с кубинцем, а фактически один, жил в семейной комнате.

— Чего это он спросит? Он не догадается.

— Прав ты, служивый, сам не догадается. Поэтому я ему подскажу.

— Сволочь!

— Тут ты опять-таки прав, не спорю. А хочешь, правду расскажем? Тоже вариант.

Я стал за него волноваться. Капилляров на лице уже не видно, весь красный.

— Давай! Пусть лучше знают, что я испугался, чем будто я взяточник.

— Перестань думать вслух! Мне и так не тяжело с тобой беседовать.

— Не понял?

— Знаешь что, давай так. Ты рассказываешь правду, а я про деньги. Люди они умные, какой вариант выберут, тот и будет. Идёт?

— Что ты хочешь, мерзавец?

— Ничего.

— Как это?

— Так это. Ты уходишь, как будто тебя не было. И всё.

— Нет, так не пойдёт. Ты должен выселиться. И точка.

— Что, уже продал комнату, взяточник?

— Не сметь! У тебя нет доказательств!

— Ладно, а то ещё взорвёшься тут. Давай двушку в обычном блоке, и разбежались.

Хватило ума согласиться. Хороший дед. Жалко, не узнал, как зовут. Надёжный, из таких хорошие мужья получаются. Ничего личного, только бизнес. Прости!

Вопрос жилья на некоторое время закрыт. Это совершенно не то, что я наметил себе в поезде, но тоже годится. С работой пока ничего не ясно. Заработки есть, переключился на продукты. Лёня Весновский работает после института в Киеве, механиком в центральных кассах по продаже билетов. Коллективчик — что надо, кассиры как на подбор, девочки лет тридцати с ребёнком и без мужа. Зарабатывают много, внимание детям уделить в должном объёме не могут. А тут мы с Лёнькой предлагаем им возможность превратить деньги, которые у них есть, во внимание, которого детям недостаёт. Эта чудесная возможность излагалась в журнале «Здоровье», который мы им и подсунули. Статья называлась так:

Внимание!
О пользе чёрной икры детям

Тут было всё — и про гемоглобин, и про аминокислоты, и про несвязанный рыбий жир. А главное — про внимание. Они внимали нам очень внимательно, но в глазах застыл вопрос: «ГДЕ?» Это же не просто дефицит, который можно купить задорого, это гемоглобин! И тут Лёня, как заправский Санта-Клаус (не, это явно не дедморозовский уровень!), достаёт из мешка баночку. Настоящая белуга, жестяная упаковка, 95 граммов. Госцена — четыре шестьдесят. Продажная — двенадцать. Налетели, как саранча. Для них эти деньги — сделать нужным людям четыре билета. Или два в сезон. Тьфу. Зато можно этой баночкой заглаживать совесть до полного исчезновения морщин. Это были пробные двадцать баночек, не хватило почти никому, Лёня распределял, как спецпайки. Очень много обиженных.

Мне баночка обходилась в семь рублей, Лёня брал по десять, доставка с меня. Следующая посылка уже содержала полноценный ящик, девяносто шесть баночек. Я выгребал всё что можно из четырёх магазинов — красную и чёрную икру, крабы, кофе (концентрирует внимание, да), но эти байстрюки работали лучше, чем наш «Пищепром». В общем, на жизнь хватало. Правда, без икры. Если по семь я ещё мог себе позволить, то по двенадцать у меня начиналась изжога от одной мысли…

Не подвели меня и воронежские коллеги, инженеры. Изобрели-таки видеомагнитофон «ВМ-12». Прошёл год, пока я не поверил в это чудо мысли, венец творения человека. И понеслись видаки вслед за икрой восполнять деткам дефицит родительской любви. Продавали мы эту штуковину за 1600 брал за 1300 при госцене 1200. Была мыслишка оставить один себе, но я её прогнал. Не время ещё, товарищ!

Диплом потихонечку двигался. Описание было готово, остались чертежи. Девять штук. Я чертить не умел никогда. Что делать — ума не приложу. Не платить же по четвертаку за лист? Помог старый метод — если не знаешь, как поступить, спроси себя, как бы в этом случае поступил дедушка Ленин? Он бы отнял и поделил. Так и сделал — выбрал девять верных друзей и каждому — по листу. Всё честно. К апрелю у меня был подписанный диплом, где нельзя было найти двух чертежей, выполненных одной рукой. Этот рекорд можно только повторить, но не превзойти.

Верных товарищей понемногу начали косить свадьбы. В апреле — Шпильман с Верой, погуляли хорошо. Я уже давно ездил к Вере и её родителям, тёте Любе и дяде Лёве, в гости с Мишей. Это всегда был праздник живота, всё равно как у мамочки побывал. И атмосфера… Кстати, один из листов диплома был начертан Вериным почерком. На подходе были Сандлер с Юлей, но об этом позже.

Свадьба Мони. И ты, Брут…

А диплом я защитил на «ура». И привёз его домой и показал маме.

— А чего дата май этого года? — спросила мама, привыкшая работать с документами.

— Так бланков же не было, забыла?

— Ладно, считай, что поверила.

Вот так с ней всегда. Верит, верит, а потом физиономией в грязь. Никакого уважения.

Свадьба Шпильмана

Была ли в Киеве своя икра? Конечно! Просто у меня не было таких знакомств, чтобы её достать. Зато я знал парня, который возил икру из Киева в Москву на продажу. Как-то я предложил ему поменяться: он даёт мне икру в Киеве, а я ему — в Москве. После долгих колебаний последовал отказ. Мой коллега не понял, в чём же подвох. Так и встречались наши посылки в поездах, следующих встречными курсами, где-то в Брянске.

Глава 46. Что?

Старался гнать этот вопрос из головы. Три буквы, терроризировавшие мой мозг. Диплом получен, учиться уже нечему, а работать нет смысла. Так что же делать? Вроде ничего меня в Москве не держит, но уже через месяц пребывания за чертой земли обетованной начнётся зуд. Проходили, помним, чесались. Значит, Москва. Но летом она мёртвая. И тут мне пришли на помощь кубинцы. Оказывается, есть за границей такой обычай — после окончания института взять и уехать на год куда глаза глядят. Желательно в места экзотические и как можно дальше. Ну, заграница отпадает сразу, об этом даже думать нечего. Перебрав все варианты и прикинув кошелёк к носу, остался я наедине с Киевом. Всё говорило за то, чтобы ехать домой, — и наличие жилья, и друзья, и возможность заработать. Да и родителей хотелось порадовать. Решено! Только поменяю местами причины — на первом месте родители. И в Киев!

В первые три дня я получил ответ на мучивший меня вопрос. Хорошо, я не успел рассказать родителям про западную моду насчёт путешествия длиною в год. На мамин вопрос: «Гарюня, ты надолго?» я пробурчал: «Пока не надоем». На следующий день я уже понимал, что завтра смогу ответить точнее себе самому, а послезавтра — родителям.

Для начала проехались по моим матримониальным планам. Перекрёстный допрос вели мама и бабушка, при участии соседей, зашедших как будто позвонить, а на самом деле посмотреть, действительно ли из ещё того Гарика вырос московский инженер-железнодорожник. Ну не могли они с этим смириться, не укладывалось в голове. Как, собственно, и в моей.

М. У тебя кто-то есть?

Я. Мама, давай потом? Так сладко полежать дома с книжкой на диване, когда родные люди подносят еду…

Б. Ты шо, думаешь, мы вечные? Я уже и так переходила на этом свете больше, чем положено. Вот уйду, кто тебе подаст блинчики? Думаешь, она?

Бабушка пренебрежительно тычет пальцем в сторону мамы. Ей восемьдесят один по паспорту и восемьдесят три на самом деле, последние лет двадцать она умирает. «Дурная баба» — иначе она себя по-прежнему не величает — так и не смогла привыкнуть, что мама в свои пятьдесят семь, будучи уже два года пенсионером и продолжая работать на ниве бухгалтерии, способна за кем-то ухаживать. Да её не покорми — сама голодная целый день ходить будет!

М. Молчи! Совсем из ума выжила, такое при ребёнке говоришь! Так что? Вон, уже все твои друзья — Меламуд, Шпильман, Житомирский, даже Моня! Сандлер через месяц…

Б. Я тебя прошу, для меня. Мне же только внучка´ увидеть и умереть.

Я. Ба, заказ принят.

Соседка, тётя Наташа. Гарыку, ты ж сымпатычный хлопець. Он, дивчата мою Людку пытають — шо, в Гарыка хтось е?

Соседка, Сарра Борисовна, живёт этажом ниже. Телефон есть, зашла поговорить за соль.

СБ. Гарик! Есть очень хорошая девочка, очень. Домашняя, с высшим образованием, обеспеченная семья. Красивая. Могу познакомить.

Я. Сколько лет невесте?

СБ. Как сколько? Двадцать пять, как и тебе. И вообще, что ты имеешь в виду?

(М. и Б. молча хором призывают соглашаться.)

Я. Как у неё с жильём?

СБ. Ой, я что, не сказала? Её родители готовы на свадьбу справить кооператив.

Я. Внутри кольца?

М. Перестань!

СБ. Какого кольца?

Я. Ну не обручального же, хотя бы Садового. Конечно, лучше бы Бульварного, но я же понимаю, не такой уж я красавец…

Б. (не понимая, о чём речь, реагируя на интонацию). Сарра, перестань унижаться!

М. Знай, если ты не успеешь жениться и я умру, — это ты виноват!

Б. Молчи, у меня вообще шансов нет, и видишь, ни слова не проронила.

Первый такой штурм состоялся в день моего приезда, во время обеденного перерыва у мамы. Каких-то полчаса, смешно. Но если каждый день… Как же я был наивен! Всегда есть люди, которые чувствуют себя плохо, когда мне хорошо. Но М. и Б. буквально умирали! Следующий приступ состоялся в шесть вечера. Я лениво отбивался, Б. считала шансы дожить (четыре класса образования, но в вопросе подсчёта шансов впереди планеты всей), М. выбирала момент для нанесения решающего укола. О, вот и папа с работы подтянулся.

П. Пожрать чё-то дадут?

М. Подожди, мы же разговариваем.

П. Чего? Жрать давай!

Очень грозно. Надо так научиться, если женюсь, — у папы точнейшие интонации, следует обязательно запомнить. Подогрели, покормили, заодно и меня.

М. Димка, скажи. Он не хочет жениться.

П. (с чайком и пирогом с яблоком, некоторые его называют штрудель, но делать это в присутствии Б. я бы не рекомендовал). Чего?

М. А я знаю? Спроси его.

П. (затылком, но направив его мне прямо в глаза. Пока по-доброму). Чего?

Я. Вам сколько было, когда поженились?

М. Другое время было, не ровняй.

Я. Ладно.

Б. (Многозначительно промолчала в мою сторону, шансы выйти сухим из воды выросли.)

М. (выкрикивает, как индеец племени апалачи при снятии скальпа). Завтра вечером встретишься с Сарриной девочкой! И слышать ничего не хочу! Я обещала!

Я. Мама, а если я её сделаю беременной и брошу? Ты опять пообещаешь?

М. Ничего, мы подберём. Ты только сделай, а то сидишь весь день в четырёх стенах.

Я. Мамочка, я же только сегодня приехал?

П. Теперь ты понял, как мне с ними живётся? Сходи, тихо в доме будет.

Я не сходил. Ни к этой, ни к следующей. Зато я ответил на свой вопрос и на мамин относительно сроков приезда.

— Мне после свадьбы Сандлера срочно нужно на работу, по распределению. Если не явлюсь — угожу под уголовку.

Это мама понимала хорошо. Отгуляв свадьбу, которую сыграли в Киеве, я уехал в Москву.

Навсегда.

Нет, я не уехал, шучу.

Я сбежал.

В следующую книгу.

Я успею. Даже Ба увидит двух правнуков. Удостовериться в чем читатель сможет, познакомившись с продолжением этого повествования.

Приложение

Существовали товары, на которые госцены просто не было — их привозили из-за границы. Ярчайший пример — жевательная резинка «Donald». Одна штука стоила 40 копеек. Дожевать жвачку за товарищем, если она ещё не утратила розовый цвет, — 10 копеек.

Зарплата — от 60 рублей у дворника и почтальона до 100 –130 рублей у инженера и до 300 рублей у рабочего.

СССР — единственная страна, где имели хождение купюры достоинством 3 и 25 единиц. Зачем придумали «троячку» — понятно, она служила вознаграждением сантехнику или электрику за проделанную работу. «Червонец» нормально «стреляли» до получки. А «четвертак»? Разве что для удобства расчётов при игре в карты?

Как же умудрялись люди жить с такими зарплатами да при таких ценах?

Счастливо!

* Дефицит. Нужно поискать.

** Сильный дефицит, в открытой продаже встречался не чаще, чем панда в лесах Брянщины.

*** Госцена, до отделов товар не доходил; всё — предметы спекуляции.

Цены на товары и услуги в СССР в 60—70-х годах XX века

Гастроном

Мясной отдел

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Говядина замороженная * | 1 кг | 1,9
2. | Свинина замороженная * | 1 кг | 2,5
3. | Куры жёлтые | 1 кг | 2,5
4. | Куры голубые * | 1 кг | 1,6
5. | Цыплята синие ** | 1 кг | 0,8
6. | Суповой набор |  |
| (кости + хвосты + копыта + голяшка) | 1 кг | 0,6

Колбасный отдел

| Наименование | кол-Во | руб.
1. | Фарш мясной | 0,5 кг | 0,48
2. | Масло сливочное | 1кг | 3,5
3. | Масло вологодское | 1 кг | 3,7
4. | Масло шоколадное | 1 кг | 3,6
5. | Масло бутербродное | 1 кг | 3,4
6. | Консервы «Килька в томатном соусе» | банка 250 г | 0,33
7. | Консервы «Килька в томатном соусе» | банка 330 г | 0,40
8. | Консервы «Бычки в томатном соусе»** | банка 250 г | 0,33
9. | Консервы «Шпроты в масле» мелкие** | банка 175 г | 0,67
10. | Консервы «Шпроты в масле» мелкие* | банка 250 г | 0,72
11. | Консервы «Шпроты в масле» | банка 330 г | 0,93
12. | Консервы «Сайра в масле» | банка 250 г | 1,0
13. | Консервы «Икра кабачковая» | банка 500 г | 0,40
14. | Консервы «Лосось в собственном соку» | банка 250 г | 1,20
15. | Консервы «Балык осетровых рыб»** | банка 250 г | 2,50
16. | Колбаса «Ливерная» («собачья радость») | 1 кг | 1,60
17. | Колбаса варёная «Докторская»* | 1 кг | 2,20
18. | Колбаса варёная «Детская»** | 1 кг | 2,60
19. | Колбаса варёная «Любительская» | 1 кг | 2,80
20. | Колбаса варёная «Отдельная» | 1 кг | 2,10
21. | Колбаса полукопчёная «Краковская» | 1 кг | 3,6
22. | Колбаса варёно-копчёная «Сервелат»* | 1 кг | 4,3
23. | Ветчина рубленая | 1 кг | 3,50
24. | Сосиски копчёные «Охотничьи»** | 1 кг | 5,60
25. | Пельмени «Сибирские»* | пачка 1 кг | 0,55
26. | Сырок плавленый «Дружба» | 1 шт. 0,1 кг | 0,23
27. | Сыр «Пошехонский» | 1 кг | 2,6
28. | Сыр «Голландский» | 1 кг | 2,9
29. | Сыр «Российский» | 1 кг | 3,0
30. | Сыр «Швейцарский»* | 1 кг | 3,7
31. | Сыр «Колбасный» плавленый | 1 кг | 2,6

Бакалея

Наименование
кол-во
руб.

1.
Яйца мелкие десяток*
10 шт.
0,8

2.
Яйца средние
10 шт.
1,05

3.
Яйца диетические
10 шт.
1,3

4.
Сахар*
1 кг
0,78

5.
Сахар тростниковый
1 кг
0,84

6.
Мука (1 сорт) «серая»
1 кг
0,26

7.
Мука (высший сорт) «белая»
1 кг
0,41

8.
Мука (высший сорт) «в пакете»*
2 кг
0,82

9.
Крахмал
1 кг
0,4

10.
Дрожжи*
1 пачка 100 г
0,07

11.
Соль каменная (крупная)
1 пачка 1 кг
0,06

12.
Соль «Экстра» (мелкая)
1 пачка 1 кг
0,10

13.
Жетон для автомата на подсолнечное масло 0,5 л
1 шт.
0,50

14.
Сок берёзовый
стакан 0,2 л
0,09

15.
Сок томатный
стакан 0,2 л
0,10

16.
Сок яблочный
стакан 0,2 л
0,12

17.
Сок сливовый с мякотью
стакан 0,2 л
0,09

18.
Сок апельсиновый
стакан 0,2 л
0,45

19.
Сок гранатовый
стакан 0,2 л
0,51

20.
Сок виноградный
стакан 0,2 л
0,18

21.
Сок виноградный «Ркацители»
бутылка 0,5 л
0,78

22
Сок яблочный для детского питания (в майонезной баночке)**
0,2 л
0,28

23.
Вода минеральная «Боржоми»*
бутылка 0,5 л
0,32

24.
«Байкал»
бутылка 0,33 л
0,26

25.
«Пепси», «Фанта» (с 1975 г.)
бутылка 0,33 л
0,45

26.
Молоко сгущённое
банка
0,55

27.
Какао со сгущённым молоком
банка
0,70

28.
Сливки сгущённые
банка
0,90

29.
Кофе со сгущёнными сливками
банка
1,90

30.
Напиток кофейный «Летний»
банка 0,1 кг
1,10

31.
Ячменный напиток (вместо кофе)
банка 0,1 кг
0,14

32.
Кофе растворимый советский
банка 0,1кг
2,0

(6,0 с 1978 г.)

33.
Кофе растворимый

бразильский «CAFE PELE»,

индийский «INDIAN INSTANT COFFEE»
банка 0,1 кг
2,0

(6,0 с 1978 г.)

34.
Кофе в зёрнах
1 кг
2,0

(20,0 с 1970 г.)

35.
Чай грузинский (1 сорт)
пачка 0,05 кг
0,38

36.
Чай грузинский «Экстра» (высший сорт)
пачка 0,05 кг
0,52

37.
Чай индийский (высший сорт)*
пачка 0,05 кг
0,52

38.
Чай индийский со слоном (высший сорт)*
пачка 0,1 кг
1,05

39.
Чай «Бодрость», смесь
0,5 кг*
2,88

Молочный отдел

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Майонез* | банка 0,2 л | 0,33
2. | Молоко в треуголке* | пакет 0,5 л | 0,14
3. | Молоко в бутылке | 0,5 л | 0,28
4. | Молоко в бутылке | 1л | 0,45
5. | Кефир в бутылке | 0,5 л | 0,28
6. | Ряженка в бутылке | 0,5 л | 0,32
7. | Сливки в бутылке | 0,5 л | 0,51

Кулинария

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Кофе | 1 чашка | 0,13
2. | Коктейль молочный | 1 стакан | 0,16
3. | Пирожное «Лимонное» | 1 шт. | 0,12
4. | «Сочник» творожный | 1 шт. | 0,11
5. | Пирожное «Картошка» | 1 шт. | 0,15
6. | Пирожное «Заварное» (эклер) | 1 шт. | 0,22

Хлебный отдел

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Булки «Городская», «Сайка» (белые) | 0,25 кг | 6,0₀,
2. | Хлеб «Украинский» (чёрный) | 0,8 кг | 0,16
3. | Хлеб «Украинский» (чёрный) | 1,0 кг | 0,20
4. | «Кирпич» (чёрный) | 1,0 кг | 0,18
5. | «Арнаутка» (серый) | 1,0 кг | 0,14
6. | Батон «Нарезной» | 0,5 кг | 0,12
7. | «Паляныця» | 1,0 кг | 0,28
8. | Булочка «За 3 копейки»* | 0,1 кг | 0,03
9. | Булочка с маком | 0,15 кг | 0,07
10. | Большой бублик с маком* | 1 шт. | 0,05

Свежесть всех изделий можно было проверить, надавив специальной привязанной ложечкой (или вилкой!).

Винный отдел

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Сигареты «Прима» | пачка 20 шт. | 0,14
2. | Папиросы «Беломор» | пачка 25 шт. | 0,22
3. | Сигареты «Портагас», «Лигерос» |  |
| и «Монте-Кристо» без фильтра, Куба | пачка 20 шт. | 0,14
4. | Сигареты «Киев», «Столичные» с фильтром | пачка 20 шт. | 0,4
5. | Сигареты «БТ» с фильтром, Болгария | пачка 20 шт. | 0,4
6. | Сигареты «Родопи», «Стюардесса», |  |
| «ТУ-134» с фильтром, Болгария | пачка 20 шт. | 0,35
7. | Папиросы «Герцеговина Флор» | пачка 25 шт. | 0,80
8. | Пиво «Жигулёвское» | бутылка 0,5 л | 0,37
9. | Пиво «Львовское» 12% | бутылка 0,5 л | 0,45
10. Пиво чешское «Пльзень»* | бутылка 0,5 л | 0,45
11. | Вино плодово-ягодное |  |
| (шмурдяк «грушки-яблочки») | бутылка 0,5 л | 1,02
12. | Вино креплёное «Осеннее» | бутылка 0,5 л | 1,17
13. | Вино сухое белое грузинское |  |
| «Ркацители», «Цинандали»,

| «Вазисубани» (сухарик, сушняк) | бутылка 0,7 л | 1,2
14. Вино сухое красное болгарское |  |
| «Тырново», «Бычья кровь» | бутылка 0,7 л | 1,27
15. | Портвейн «777» | бутылка 0,7 л | 1,87
16. Вино белое «Билэ Мицнэ» (биомицин) | бутылка 0,7 л | 1,22
17. | Портвейн «Приморский» | бутылка 0,7 л | 2,12
18. | Шампанское советское «Брют», сухое, |  |
| полусухое, полусладкое и сладкое | бутылка 0,75 л | 4,17
19. Шампанское советское |  |
| «Мускатное игристое» | бутылка 0,75 л | 4,67
20. Водка «Столичная» | бутылка 0,5 л | 3,07
21. | Водка «Посольская» | бутылка 0,5 л | 3,42
22. | Водка «Русская» |
| («два с половиной богатыря») | бутылка 0,5 л | 3,62
23. | Коньяк трёхзвёздочный армянский, |  |
| грузинский либо азербайджанский | бутылка 0,5 л | 4,12
| (плюс по рублю за каждую лишнюю звезду) |  |
24. Коньяк «Плиска», Болгария | бутылка 0,7 л | 7,0

Кондитерский отдел

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Шоколад «Алёнка» | плитка 0,1 кг | 0,8
2. | Шоколад «Гвардейский», 90% какао | плитка 0,1 кг | 2,1
3. | Шоколад «Сказки Пушкина» | плиточка 0,02 кг | 0,2
4. | Батончик шоколадный с помадкой | плитка 0,1 кг | 0,55
5. | Хлопья кукурузные «Пластивцы» | пачка 0,1 кг | 0,1
6. | Торт «Киевский»* | 1 кг | 3,0
7. | Карамель «Раковые шейки»* | 1 кг | 1,8
8. | Монпансье в жестяной коробке | 0,2 кг | 0,4
9. | Конфеты «Мишка на севере» | 1 кг | 3,5
10. Конфеты «Белочка» | 1 кг | 3,5
11. | Конфеты «Грильяж в шоколаде»** | 1 кг | 3,7

Мебель

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Стенка, ГДР, ДСП, лак* | набор | 1000
2. | Спальня, ГДР | набор | 450
3. | Кушетка, СССР | 1 шт. | 80
4. | «Раскладушка» | 1 шт. | 12
5. | Табурет на кухню | 1 шт. | 8
6. | Полка книжная | 1 шт. | 25

Уличная торговля

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Молоко у молочницы из бидона, |  |
| с 5:00 до 6:15 утра* | 1л | 0,24
2. | Квас разливной из бочки | 0,5л | 0,06
3. | Газировка в автомате | стакан | 0,01
4. | Газировка с сиропом в автомате | стакан | 0,03
5. | Пирожки печёные с ливером (тошнотики) | 1 шт. | 0,04
6. | Сигары «Ромео и Джульетта», «Партагас» |  |
| (только в магазине «Гавана» |  |
| на ул. Красноармейской, размер «Черчилль» | 1 шт. | 1-3
| в металлической тубе) |  |

Спорттовары

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Крючки рыболовные | 10 шт. | 0,1-0,4
| (в зависимости от размера)
2. | Поплавок из гусиного пера | 1 шт. | 0,05
3. | Мяч кожаный на шнуровке с камерой | 1 шт. | 3
4. | Мяч ниппельный футбольный (настоящий) | 1 шт. | 9
5. | Игла для накачивания мяча | 1 шт. | 0,40
6. | Рюкзак брезентовый с пропиткой | 1 шт. | 7-16
| (в зависимости от размера)
7. | Клюшка «фК Мукачево» хоккейная |  |
| взрослая (крюк загибался об батарею)* | 1 шт. | 1,9
8. | Она же, детская | 1 шт. | 1,4
9. | Шайба хоккейная настоящая | 1 шт. | 0,33
10. | Шайба хоккейная маленькая | 1 шт. | 0,20
11. | Боксёрские перчатки (настоящие)* | 1 пара | 9,50
12. | Мяч теннисный «Ленинград» белый | 1 шт. | 0,33
13. | Мотороллер «Тула-200» | 1 шт. | 500
14. | Коньки «Гаги» с ботинками | 1 пара | 3
15. | Коньки «BOTAS» производства ЧССР ** | 1 пара | 14
16. | Волан для игры в бадминтон советский | 1 шт. | 0,25
17. | Волан для игры в бадминтон |  |
| SHWALBE (ГДР)* | коробка 3 шт. | 0,99
18. | Ракетка для игры в бадминтон «Ласточка-2» | 1 шт. | 7,5
19. | Сетка для игры в бадминтон | 1 шт. | 6,0
20. | Ракетка для игры в настольный |  |
| теннис жёсткая | 1 шт. | 1,25
21. | То же, мягкая | 1 шт. | 2,2
22. | То же, вьетнамская (шипами внутрь, |  |
| она «хорошо тянула»)** | 1 шт.** | 3
23. | Шарик для игры в настольный |  |
| теннис советский | 1 шт. | 0,08
24. | То же, вьетнамский (если погнулся, его |  |
| можно ровнять над зажжённой спичкой) | упаковка 6 шт. | 0,48
25. | Игра «Пятнашки» | набор | 0,40
26. | Игра «Домино» | набор | 1,2
27. | Велосипед «Школьник» (детский) | 1 шт. | 20
28. | Велосипед «Орлёнок» (подростковый) | 1 шт. | 40
29. | Велосипед «Украина» | 1 шт. | 52

Аптека

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Аскорбиновая кислота (вместо конфет) | 1 пачка | 0,02
2. | Горчичники | 10 шт. | 0,01
3. | Грелка резиновая | 1 шт. | 1,20
4. | Корвалол (в каплях) | пузырек | 0,20
5. | Валокардин (в каплях) | пузырек | 0,26
6. | Уголь активированный в таблетках | 10 шт. | 0,02
7. | Гематоген (вместо конфет) | тюбик | 0,06
8. | Презервативы | 1 шт. | 0,04
9. | Марганцовка (баночка) | 3 г | 0,02
10. | Термометр ртутный | 1 шт. | 0,4

Услуги

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Электричество в квартире с газовой плитой | кВт /ч | 0,04
2. | Электричество в квартире с электроплитой | кВт /ч | 0,02
3. | Вода | куб. м | 0,15
4. | Ключ к английскому замку |  |
| (сделать в «Металлоремонте») | 1 шт. | 0,40
5. | Стирка белья в прачечной (белое) | кг | 0,28
6. | Стирка белья в прачечной (цветное) | кг | 0,40
7. | Химчистка брюк мужских | 1 шт. | 1,40
8. | Квартплата за 3-х комнатную хрущёвку |  |
| (вкл, плату за газ) | месяц | 7,80
9. | Плата за электричество в нашей |  |
| квартире зимой | месяц | 8,00
10. | То же, летом | месяц | 6,00
11. | Прокат лодки на озере | час | 0,40
12. | Прокат катамарана на озере | час | 0,60
13. | Карусели «Цепочные», «Лодочки» | 1 раз | 0,10
14. | Поиграть в Гидропарке в настольный |  |
| теннис, вкл. прокат ракеток и шарик | час | 0,25
15. | Абонемент в бассейн детский 3 раза в неделю | месяц | 3,00
16. | Билет на сеанс в баню | 1 раз | 0,40
17. | Койко-место «на югах» | 1 сутки | 1,00
18. | Лотерейный билет ДОСААФ (давали |
| на работе в день зарплаты вместо 1 рубля) | 2 шт. | 1,00

Мороженое

| Наименоваиие |  | руб.
1. | Ягодное в бумажном стаканчике |  | 0,07
2. | Ягодное на палочке |  | 0,09
3. | Молочное в вафельном стаканчике |  | 0,13
4. | Сливочное в вафельном стаканчике или в пачке |  | 0,15
5. | Пломбир в вафельном стаканчике или в пачке |  | 0,19
6. | Крем-брюле в вафельном стаканчике или в пачке |  | 0,19
7. | Сливочное в шоколаде на палочке «Ленинградское» |  | 0,22
8. | Пломбир в шоколаде на палочке «Каштан» |  | 0,28
9. | Шоколадный батончик с орехами в фольге |  | 0,28
10. | Пломбир «Семейный» в пачке 250 г |  | 0,48

Подсобка***

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Мускат «LOEL», Кипр | бутылка 0,7л | 4,0
2. | Ликёр «Amaretto di Saronno», Италия | бутылка 0,7л | 8,0
3. | Коньяк «Napoleon», 3 звезды, франция | бутылка 0,7л | 8,0
4. | Икра красная, 1 сорт | ж/б 0,140 кг | 3,5
5. | Икра красная, высший сорт | ж/б 0,140 кг | 4,2
6. | Икра чёрная (каша) | ж/б 0,95 кг | 4,6
7. | Икра чёрная | ст/б 0,113 кг | 5,5
8. | Икра чёрная «под резинкой» (шайба) | ж/б 0,55 кг | 25,5
9. | Крабы в собственном соку «Chatka» | ж/б 0,25 кг | 4,2
10. | Колбаса сырокопчёная «Праздничная» | палка, 1 кг | 5,6
11. | Мебель румынская «Людовик», |  |
| «Джоконда»,«Д-7» и «Д-10» | комплект | от 4000
|  |  | до 7000
12. | Автомобиль «Жигули» ВАЗ-2101 | 1 шт. | 5000
13. | То же, с приёмником | 1 шт. | 5100
14. | «Запорожец» ЗАЗ-965 (горбатый) | 1 шт. | 1600
15. | «Запорожец» ЗАЗ-968 (ушастый) | 1 шт. | 3080
16. Ондатровая шапка мужская | 1 шт. | 120
17. | Пакет целлофановый |  |
| фирменный с рисунком | 1 шт. | 3

Промтовары

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Туалетная бумага серая | 1 рулон | 0,28
2. | Туалетная бумага белая, с перфорацией и отверстием |
| под держатель, носится на шее как бусы | 1 рулон | 0,40
3. | Одеколон «Тройной»* | 1 флакон | 0,8
4. | Одеколон «Шипр», «Русский лес» | 1 флакон | 1,2
5. | Одеколон «Спартакус» арабский** | 1 флакон 0,5 л | 8
6. | Духи «Красная Москва» | 1 флакон | 5
7. | Мыло хозяйственное | 1 брусок | 0,2
8. | Мыло «Детское» | 1 кусок | 0,14
9. | Трусы чёрные мужские сатиновые | 1 пара | 1,4
10. | Трусы женские «Неделька», Индия** | набор 7 шт. | 21
11. | Трико женские байковые с начёсом |  |
| (голубые, салатовые или розовые) | 1 пара | 3,5
12. | Носки мужские хлопок | 1 пара | 0,90
13. | Носки мужские из «Военторга», |  |
| цвета — коричневый или защитный** | 1 пара | 0,40
14. | Чулки капроновые отечественные | 1 пара | 1,4
15. | Чулки «Дедерон», ГДР | 1 пара | 2,5
16. | Чулки «Дедерон», ГДР с резинкой | 1 пара | 3,6
17. | Колготки «Дедерон», ГДР | 1 пара | 7,7
18. | Бюстгальтер отечественный | 1 шт. | 3-5
| (от материала)
19. | Швейная машинка ручная | 1 шт. | 58,50
20. | Катушка ниток, № № 40, 60 | 1 шт. | 0,10
21. | Игла «Цыганская» большая | 1 шт. | 0,08
22. | Моток ниток «Мулинэ» | 1 шт. | 0,40
23. | Дорожка ковровая красная, 3 x 1,1 м | 1 шт. | 32
24. | Ковёр шерстяной 1,4 x 2 м | 1 шт. | 82
25. | Баян с футляром (произведён на секретном |  |
| предприятии — «ящике»), без названия | 1 шт. | 142
26. | Часы мужские наручные «Победа», |  |
| «Спортивные» (23 рубиновых камня) | 1 пара | 25
27. | Часы женские «Луч» | 1 пара | 37
28. | То же, в золотом корпусе | 1 пара | 130
29. | Мясорубка ручная | 1 шт. | 4,50
30. | Пылесос «Вихрь» | 1 шт. | 42
31. | Будильник с «колокольчиками» металлический* | 1 шт. | 4
32. | Утюг электрический | 1 шт. | 3,5
33. | Утюг электрический с увлажнителем | 1 шт. | 7
34. | Паяльник электрический | 1 шт. | 2,50
35. | Бритва электрическая «Нева» | 1 шт. | 14
36. | Лезвия безопасные «Балтика», «Нева» | упаковка 5 шт. | 0,25
37. | Лезвия безопасные «Ленинград» | упаковка 5 шт. | 1
38. | Весы ручные «безмен», до 10 кг | 1 шт. | 1
39. | Свитер мужской цветной акриловый, Индия | 1 шт. | 40
40. | Стиральный порошок «Лотос» | пачка, 0,45 кг | 0,40
41. | Стиральный порошок индийский |  |
| с перфорацией под насыпку** | пачка, 0,65 кг | 1
42. | Отбеливатель «Персоль»* | пачка 0,1 кг | 1
43. | Зубная паста «Поморин» Болгария | 1 тюбик | 0,35
44. | Зубной порошок «Мятный» или «Жемчужина» | 1 коробка | 0,06
45. | Веник для мусора | 1 шт. | 1
46. | Совок для мусора (пластик) | 1 шт. | 0,4
47. | Арифмометр «Феликс» | 1 шт. | 15
48. | Нарукавники сатиновые, чёрные или синие | 1 пара | 0,40
49. | Люстра «Ананас» из пластмассового хрусталя** | 1 шт. | 25
50. | Портфель кожаный | 1 шт. | 18
51. | «Дипломат» пластмассовый ** | 1 шт. | 17
52. | Тетрадь школьная 12 листов | 1 шт. | 0,02
53. | Тетрадь школьная 18 листов | 1 шт. | 0,03
54. | Тетрадь школьная общая 96 листов | 1 шт. | 0,48
55. | Дневник школьный | 1 шт. | 0,14
56. | Карандаш простой «Конструктор» | 1 шт. | 0,02
57. | Карандаш простой «Koh-i-Noor», ЧССР * | коробка 10 шт. | 1,0
58. | Ручка чернильная деревянная (под перо) | 1 шт. | 0,02
59. | Чернильница (непроливашка), фарфор | 1 шт. | 0,30
60. | Чернила отечественные (бутылка гранёная) | 1 шт. | 0,17
61. | Перья для перьевой ручки | 1 шт. | 0,01
62. | Краски акварельные «Ленинград» | набор | 4,75
63. | Салфетки бумажные белые | пачка 50 шт. | 0,25
64. | Салфетки бумажные с рисунком (мягкие) | пачка 50 шт. | 0,40
65. | То же, с беличьей кисточкой* | набор | 5,25
66. | Ручка шариковая | 1 шт. | 0,35
67. | Ручка с золотым пером импортная «Паркер» | 1 шт. | 8
68. | Резинка для стирания карандаша | 1 шт. | 0,01
69. | Транспортир металлический | 1 шт. | 0,06
70. | Логарифмическая линейка с визиром | 1 шт. | 2,20

71. | Циркуль под карандаш | 1 шт. | 0,07
72. | Готовальня | набор от 1,40 до 9
73. | Школьная форма (для мальчиков и девочек) | костюм | 35
74. | Гитара шестиструнная акустическая | 1 шт. | 7
75. | Гитара шестиструнная акустическая «Ленинград»* | 1 шт. | 23-25
76. | Гитара чешская «Кремона» или «Резоната»** | 1 шт. | 60-70
77. | Магнитофон «Днепр-9» | 1 шт. | 125
78. | Кольца обручальные золотые | 1 пара | от 130
79. | Кулон на цепочке золотой | 1 шт. | от 60
80. | фотоаппарат «Смена-8М» | 1 шт. | 15
81. | фотоувеличитель «Ленинград-2» | 1 шт. | 40
82. | фотоэкспонометр | 1 шт. | 5,6
83. | Резак фигурный для фотографий | 1 шт. | 2,3
84. | Цветной телевизор «Рубин»* | 1 шт. | 730
85. | Шуба из нутрии «в пол» | 1 шт. | 2000
86. | Холодильник «ЗиЛ» (только инвалидам) | 1 шт. | от 360 до 430
87. | Бензин АИ-93 | 1 литр | 0,10
88. | Бензин у водителей грузовиков канистра («банка») | 20 литров | 1,0

Транспорт

| Наименование | кол-во | ру6.
1. | Проезд на фуникулёре | 1 раз | 0,02
2. | Проезд на трамвае | 1 раз | 0,03
3. | Проезд на троллейбусе | 1 раз | 0,04
4. | Проезд на автобусе, метро | 1 раз | 0,05
5. | Проезд на маршрутном такси | 1 раз | 0,10
6. | Проезд на такси (плюс 0,10 за посадку) | 1 км | 0,10
7. | Проездной на наземный транспорт | 1 месяц | 3
8. | Проездной на все виды транспорта |  |
| (кроме такси) для частных лиц | 1 месяц | 6,6
9. | То же, для организаций на предъявителя | 1 месяц | 9
10. | Поезд Киев — Москва, купейный вагон | 1 билет | 7,5
11. | То же, спальный вагон (СВ) | 1 билет | 15,5
12. | Самолёт Киев — Москва | 1 билет | 15
13. | Самолёт Киев — Сочи | 1 билет | 23

Приём посуды

| Наименование | кол-во | руб.
1 | Баночка из-под майонеза | 0,2 л | 0,03
2. | Банка | 0,5 л | 0,05
3. | Банка | 1 л | 0,10
4. | Банка | 3 л | 0,40
5. | Бутылка | 0,5 л | 0,20
6. | Бутылка из-под шампанского, |  |
| очищенная от фольги | 0,7 л | 0,17

Импортные бутылки с надбитым горлышком и с неочищенной фольгой приёму не подлежали.

Союзпечать

| Наименование | кол-во | руб.
1. | Пачка бумаги А4 | 100 листов | 0,40
2. | Лист ватмана А1 | 1 шт. | 0,09
3. | Англо-русский словарь на 9000 слов | 1 шт. | 0,57
4. | Газета «Пионерская правда» | 1 номер | 0,01
5. | Газеты «Труд», «Советский спорт», «Известия», «Правда» | 1 номер | 0,02
6. | Приложение к «Советскому спорту» — газета «футбол-хоккей» | 1 номер | 0,10
7. | «Литературная газета» | 1 номер | 0,15
8. | Журнал «Юность» | 1 номер | 0,40
9. | Журнал «Роман-газета» | 1 номер | 0,30
10. | Журнал «Бурда» (с выкройками) | 1 номер | 0,30
11. | Журнал «Новый мир» | 1 номер | 0,60
12. | Журнал «Искатель» | 1 номер | 1,00
13. | Конверт без марки | 1 шт. | 0,01
14. | Открытка художественная | 1 шт. | 0,03
15. | Конверт с маркой | 1 шт. | 0,05
16. | Конверт с маркой «Авиа» | 1 шт. | 0,07

Примечания

[1] Свадьба рек в Амазонке

[2] Когда в 1963 году первая женщина-космонавт Валентина Терешкова полетела на «Востоке-6» в космос, на орбите также находился пилитируемый космонавтом Быковским «Восток-5». Так вот, люди судачат о некоей тайной стыковке космонавтов, вроде без кораблей. Сам не видел, но раз говорят…

[3] 1 свеча = 1 Вт, не знаю, как в физике, но в магазине точно.

[4] Покер — четыре гола в одном матче, забитые одним игроком.

[5] Комиссар Мегрэ — герой серии произведений Ж. Сименона.

[6] Шлимазл — недотёпа, которому всегда не везёт (идиш). Например, у настоящих евреев зять всегда шлимазл.

[7] «Деньги – товар – деньги» — формула К. Маркса простого товарного обращения, до сложного ещё не дорос.

[8] Лёша Бобринский — внебрачный сын императрицы Екатерины и Гришки Орлова. Ему платили много денег, а он играл и по женщинам… В бабушкиной системе координат — шлимазл, в общем, наш человек.

[9] «Пепел Клааса стучит в сердце» — это такой специальный мешочек с пеплом кого-то, кого ты не хочешь забыть. Первым его начал носить на шее Тиль со смешной фамилией Уленшпигель (такой себе немецкий Ходжа Насреддин), и при ходьбе он стучал. Бывало, что в сердце. Символизирует человека, которого никогда-никогда нельзя забывать.

Ходжа Насреддин — герой и антигерой мусульманского Востока, участник многочисленных историй и анекдотов, прообразом которого являлся Гершеле Острополер.

Гершеле Острополер — волынский мясник, переставший быть мясником. Похоронен на еврейском кладбище Меджибожа (родина хасидизма, 10 км от г. Хмельницкий). Вот перевод надписи на его могильном камне: «Здесь похоронен святой раввин Цви из Острополя, именуемый Гершеле Острополер, праведник и богобоязненный, проживавший в Галиции в третьем поколении хасидизма придворный шут рабби Баруха из Меджибожа, внука Баал Шем Това».

Хасидизм — это когда хасиды движутся. Даже ярые антисемиты не спорят, что это движение.

[10] Тут у меня с редакторами по материнской линии возник теологический спор — как же правильно говорить — «говелтык» или «говелдык». Точно такой же спор однажды у меня возник с ними по вопросу «киш эн тухес» или «кус эн тухес»? Бабушка, отвечавшая в семье за чистоту речи, разрешила оба варианта, обозвав апологетов «кус» не евреями, а лытваками.

Киш эн тухес — поцелуй в попу (идиш), где поцелуй — глагол.

Лытваки — белорусские евреи, произносится с пренебрежением (идиш).

[11] Идём дунем — приглашение покурить «травку».

[12] Процентовка — документ в строительстве, без которого деньги за работу не платили.

[13] Белка и Стрелка — советские собаки, первыми из живых существ слетавшие в космос.

[14] Цедрейтер — самасшедший (идиш). Но не просто самасшедший, а сильно взбудораженный хуторской идиёт.

[15] Шлимазл — см. с. 25.

[16] Варвара, жена Васисуалия Лоханкина — самый отрицательный персонаж романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». Мало того, что она ушла от законного мужа интеллигента В. Лоханкина к инженеру Птибурдукову, она ещё и обвинила супруга в бунте индивидуальности и обозвала его дураком. Волчица старая и мерзкая притом!

[17] Делается из веника — купленного на рынке букета из проросшего укропа, листьев салата, чеснока, лимонной кислоты и сахара. Весь этот набор заливается кипятком, и через два дня отличный запивон для «дядяфимовки» готов.

[18] Почему Бобринский — никто не знает. Во всяком случае, мы с бабушкой не в курсе.

[19] Дедушка Эля на самом деле пропал без вести. Ушёл в первые дни войны на фронт и больше ни весточки. Ба продолжала ждать его до самого конца.

[20] Слова из известной песни «Школа танцев Соломона Пляра» (ой, только мне не надо рассказывать, шо он не Пляр, а Кляр!)

[21] Гамбс — немец, творивший мебель в Санкт-Петербурге. Воспет Пушкиным, Тургеневым и Ильф-Петровым. Умер от холеры.

[22] Да знаю я, знаю, что они ТАПАКА, но папа делал ТАБАКА!

[23] Трикошки, они же трико — конструкция, надевавшаяся на всех женщин независимо от пола и возраста, дабы уберечь часть тела от середины бедра до талии от нескромных взглядов. Также якобы уберегали носительниц оных от простуды по-женски. Вызывали ненависть у девочек и оставляли шрам от ношения на середине бёдер и в душе.

[24] Изначально Ба хотела стать пани Музой. Что это означало, она не понимала, но мелодика имени её покорила. Помешало абсолютное знание по любому вопросу, безоговорочно возведшее её в ранг пана Профессора.

[25] Корейко — благодаря Ильф-Петрову, самый раскрученный подпольный советский миллионер.

[26] Троячка — одно из имён трёхрублёвой купюры. Так её называли, когда хотели умозрительно возвеличить её значение. Трёшка — то же самое, но уменьшить. Пример: в долг брали трёшку, а возвращать приходилось троячку.

[27] Популярные картёжные игры 70-х годов. Особенной любовью пацанов пользовался храп. В этой игре был термин «захрапеть на голой даме». Действие очень рисковое для денег, зато можно было двусмысленно поржать.

[28] Следующая наша встреча с Булгаковым произошла в мои тридцать лет, после мы уже не расставались.

[29] И по сей день у меня в машине живут «Двенадцать стульев» с «Золотым телёнком». Как домкрат. Или запасное колесо. Хотя нет, в домкрате я не уверен.

[30] Любимое вино мушкетёров. Вообще не било в голову. Помните, как гвардеец кардинала дал бутылкой Портосу по голове — а ему хоть бы хны? Так вот — в бутылке было «Анжуйское»!

[31] Малин — городок в Житомирской области в черте оседлости.

[32] Именно так, не «рюмки»! Проверочное слово — «бруки». Не верите? Да спросите хоть сейчас кого хошь в Малине — любой подтвердит.

[33] Водка, производимая государством. Жалкое подобие «дядяфимовки».

[34] Уголовный кодекс.

[35] «Правда у каждого своя». Эту мысль фараона подхватили в СССР. «Комсомольская правда», «Пионерская правда» и самая главная «Правда» выходили миллионными тиражами. Расхожая шутка того времени: «В газете „Известия“ столько же правды, сколько в газете „Правда“ известий».

[36] Посмотри (идиш).

[37] Галка Галкина — вымышленная ведущая рубрики «Каков вопрос — таков ответ», была придумана Борисом Полевым. Как это жестоко — заставить женщину шутить…

[38] Как истинный джентльмен, я изменил имя. На самом деле её звали Таня.

[39] Мерзость дикая. Спирт, настоянный на гнилых яблоках. Зато 40%. Пришлось брать, водки не было. С французским кальвадосом наш даже не однофамилец.

[40] Игровой (не путать с игроком) — это образ жизни. Игровые жили играючи. Они каждую секунду соревновались, кто же из них лучше. Кто быстрее доплывёт до противоположного берега, кто дольше пробудет под водой, кто точнее плевком попадёт в урну — всё являлось предметом спора. На деньги ли, на приседания или на ку-ка-ре-ку — лишь бы спорить. Альтернативного источника дохода не имели, жили с игры. Блаженные люди, я их люблю всем сердцем.

[41] Карточная игра, самая любимая.

[42] Для справки: довезти одно место багажа тогда стоило 30 копеек. В среднем за одну ходку носильщик зарабатывал 2–3 рубля. Зачем он в ущерб своему заработку поехал порожним за рупь сажать меня в такси — уму непостижимо. Наверное, это любовь.

[43] Юрий Любимов — главреж Театра на Таганке. В 1984-м достиг пика карьеры хорошего человека — был лишён советского гражданства. Это вам не исключение из пионеров, культовый дядька.

[44] Сканави — задачник по математике, называемый так по фамилии автора. Ночной кошмар всех поступающих. Если перерешал все три раздела Сканави — тебе не страшны никакие экзамены. Есть, правда, и побочный эффект — можно угодить в дурку.

[45] Двадцать пять рублей в среде фарцовщиков, а после и мирных граждан, называли четвертаком — четверть сотки. В среде же игровых это был «уголок». Причина банальная — играя в деберц или буру по двадцать пять рублей за партию, счёт вели при помощи сторублёвой купюры, лежавшей на столе. Выиграл один из игроков партию — купюру клали около него и загибали один уголок. А когда загнуты все углы: «Не хотел вас огорчить, разрешите получить!..»

[46] См. объяснение в главе «Чтение — мать учения», с. 107.

[47] См. одноимённый рассказ М. Горького. Хотя нет, не см.

[48] Лабух — музыкант, играющий музыку за деньги. Димины инструменты — гитара и ионика (электрические клавиши, даже не подозревавшие о существовании ГДР — страны, где производились самые крутые японские инструменты).

[49] Комсомольский оперативный отряд дружинников. Каждое из этих четырёх слов у меня вызывает омерзение, будучи же собранными воедино, они привлекли под свои знамёна самые гнусные отходы производства homo sapiens.

[50] На этом сходство нашего героя с героем Ильфа и Петрова заканчивалось. Моня НИКОГДА бы не позволил себе нарушить Конвенцию. Равно как и подписать.

[51] Клуб самодеятельной песни.

[52] Путеводитель по злачным местам Москвы 80-х, составленный Моней и Волковой под названием «Миша-Лена». Упоминание в справочнике заведения означало, что в нём кормят. Одна звезда — кормят сносно, две — вкусно, три — сносно, вкусно и в долг. К сожалению, патент на справочник получен не был и его идею украл какой-то французишка.

[53] Центральный дом Советской армии. Был достойным углом треугольника театр ЦДСА — парк ЦДСА — сам ЦДСА, представлявшим собой недорогой постоялый двор в центре города. Останавливались в нём преимущественно гости из солнечных республик, от Таджикистана до Чечни. Объединяло их под одной крышей то, что никто из них не имел ни малейшего отношения к СА.

[54] Главное управление общественного питания.

[55] Со временем у меня появится своя красная книжка. Глав через пятнадцать. Просто хвастаюсь.

[56] «Сесть на колесо» — вы ещё спросите, что такое капнуть, добрать, вывалить, привезти… Я могу написать курсовую по сленгу в спорте вообще и в велоспорте в частности.

[57] Перелом головы (он же «выпрыгнувшее сердце», он же «душа в пятках») — характерные травмы еврейских мам.

[58] Как и когда-то, нас, таких смелых, за двоеперстие величали «староверами».

[59] Да, именно бизнес. В то время я ещё пребывал в счастливом неведении, что любое предприятие из сферы услуг или торговли является бизнесом, но последующие несколько лет эту дымку развеяли.

[60] Пуля — название как самого преферанса, так и листа бумаги, на котором ведётся запись. Героиня множества пословиц и поговорок.

[61] Дымит, на самом деле, паровоз. Шмаровозу же не до того — он при деле, он сутенёр — шмар возит. Помните, в песне: «…две полудевочки, один роскошный мальчик…» — Маруся, Рая и шмаровоз. Но идите объясните это Ба…

[62] Вру. Был ещё один вариант — доверить стирку девушке. Но тогда в её руки попадал весь (о боже, я, кажется, сейчас скажу это слово!) секс. Непозволительная роскошь, нам это было не по карману.

[63] Были счастливые семьи, в которых дети раньше узнали, что такое РВС (революционный военный совет, есть такая повесть у А. Гайдара), чем РОВД (районный отдел внутренних дел, попросту — милиция). Но не наша.

[64] Некоторые турки обзывают джезву «туркой».

[65] Спиноза — одна из самых цитируемых фамилий в мире. Без её упоминая успех книге не грозит.

[66] 500 в месяц — это невозможно. 20 в день — ещё туда-сюда, но 500… Решительно, это невозможно!

[67] Севан — высокогорное озеро в Армении, удивительно чистое. Лучшие раки — севанские. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом — плох тот рак, который не мечтает стать севанским, — плоха та черешня, которая не мечтает стать мелитопольской — … (продолжите логический ряд).

[68] Нулёвая вещь — ни разу не надетая. Часто встречались хитрые барыги, которые аккуратно снимали лейблы, потом аккуратно же носили вещь и после продавали как новьё. Но опытного фарцовщика на такое не возьмёшь — он по швам и по манжетам-воротнику вам за пять минут выдавал всю историю болезни.

[69] Мелкие жулики, люди без фантазии, объединённые «Сухаревской конвенцией», заключённой по инициативе Шуры Балаганова (тот ещё тип!) в 1928 году в Москве в трактире у Сухаревской башни.

[70] Московский институт стали и сплавов, ныне, как и все остальные, университет.

[71] Формально неиспользованный билет считался «сгоревшим» после начала спектакля. Но гарь он начинал распространять за день до этого — билет «плавился».

[72] Всесоюзный государственный институт кинематографии. Мечта моего детства.

[73] Самая дорогая разновидность преферанса — «ленинград». Именно в него играют на турнирах, именно в него я играл всю жизнь. Сделать игру дороже можно, только играя один на один — в «гусарика». И самый дорогой «гусарик» — «расписной». Всё то, что я люблю.

[74] Брежнев, Леонид Ильич — Генеральный секретарь ЦК КПСС. Наиглавнейший человек в стране. Славен густыми сросшимися бровями и орденами. Лучший в стране по поцелуям. Лёня Весновский не уступал своему тёзке ни в чём, кроме орденов.

[75] Подготовительное отделение. После службы в армии можно было просто подать на ПО документы и, отучившись год, поступить в институт без экзаменов.

[76] Котлета — пачка денег, обычно сложенных пополам.

[77] Сладкий — игрок, который постоянно проигрывает.

[78] Триппер — венерическое заболевание, распространявшееся в общежитии со скоростью слуха.

[79] Гиюр — обряд обращения нееврея в иудаизм. Полученные таким путём геры считаются евреями с некоторыми ограничениями, которые на деньги Валеры не распространялись.

[80] Двигатель 1600 куб. см, самый мощный в жигулёвской линейке. И обязательно с магнитолой!

[81] Есть такой знак. Это означает — менты, расход. Причём не просто менты, а менты из валютного отдела.

[82] Теоретические основы электротехники.

[83] Безбилетные пассажиры.

[84] Ключ от многих запоров в поезде, в форме трёхгранника. После стройотряда я оставил ключ себе и пользовался им при поездках в Киев. Удобная штучка, скажу я вам.

[85] Термин моей бабушки, означающий небольшую степень влажности, применялся для описания белья во время сушки и ботинок после игры в хоккей.

[86] Мы всегда ездили в вагоне № 13. Во-первых, он всегда в СССР был плацкартным. Во-вторых, на него никто из проводников не претендовал.

[87] Государственная цена.

[88] Да, именно к карме. Ведь я не просто спекулировал — я сохранял семьи. Купидону что — он выстрелил и дрыхнет, а без моего телевизора они разведутся в момент!

[89] Отдалённые районы Москвы, название которых стало нарицательным и рифмовалось с неприличными словами.

[90] Главное управление общественного питания, вкусное заведение.

[91] Государственный универсальный магазин. Одно из обязательных мест паломничества туристов, наряду с ЦУМом (Центральный универсальный магазин).

[92] Семья у львов. Во главе прайда стоит альфа-самец — баба Варя.

[93] Мечены.

[94] Стиры — карты. Коцаные стиры — меченые карты.

[95] В 1935 году этот тип добыл угля больше раз в 14, чем положено за смену. Ему медаль, а братве нормативы повысили. В общем, спился потом герой соцтруда и умер от алкоголизма. Совестливый, видать, был.

[96] Та же ООН, только покультурнее.

[97] У автора — «по которому ты ходила». Правда, мой вариант веселее?

[98] У игроков так всегда — выигрывать они могут за счёт класса, а проигрывать тогда, когда класс бессилен перед невезением. И никак иначе.

[99] Выгодно продать.

[100] Лучшие из существовавших в СССР сапоги производства Австрии.

[101] Технико-экономическое обоснование.

[102] Думаю, именно так бы называла еврейская мама своего опустившегося сыночка Люцифера до его падения.

[103] Удвой или умри! То есть если тебе сказали «даве» (на тебя надавили), есть два выхода — либо ты принимаешь, и ставки удваиваются, либо сдаёшься. Говорить «даве» игроки могут строго по очереди, начинает любой.

[104] Фактически игра на наличные. Можно бы и на стол, но вдруг милиция?

[105] Факультет автоматики и вычислительной техники, на нём учились самые умные (здесь же была специальность «Прикладная математика»). Если не считать наш, естественно.

[106] Начальная военная подготовка.

[107] Ничего странного. Я их даже понимаю.

[108] Состояние, в котором внутренние биологические часы человека расходятся с географическими. Возникает при резкой смене часовых поясов или, как в моём случае, при смене расписания.

[109] Каптёрщик — кладовщик, очень блатная должность. Зачастую по совместительству стукач.

[110] Литературный персонаж, разведчик-нелегал, работавший в интересах СССР в нацистской Германии. Герой анекдотов. Просто герой.

[111] Или «играть на лапу» — жульничать путём вступления в преступный сговор против одного из игроков.

[112] Самая дорогая разновидность преферанса.

[113] Из стихотворения В. Маяковского «Хорошее отношение к лошадям».

[114] Миопия, она же близорукость — нарушение зрения, при котором ухудшается видимость вдаль. В нашей семье этим могли похвастаться все без исключения.

[115] Калым (он же кладка, застол, напрос, столовые деньги, поневестные, также — ирад, мелче, могори и т. д.) — очень хороший обычай. Правильный. Это говорю вам я, отец трёх дочерей.

[116] Спальный вагон, с двухместными купе. Билет Москва — Киев в одну сторону стоил 15 руб. 50 коп. Пользовалось таким сервисом только большое начальство.

[117] Министерство путей сообщения.

[118] Шекспировские герои, друзья Гамлета. Вспомнил их благодаря фразе: «Строго говоря, события должны развиваться, докуда они могут развиваться, пока всё не станет так плохо, как может стать».

[119] Подсчёт (идиш). Производился в виде баланса, с учётом доходов-расходов. Произносилось это слово всегда с кривой улыбкой, ибо результат был ещё неизвестен, но знак — всегда «минус».