Анотація

Эдгар Аллан По (1809—1849) — американский писатель-романтик, мастер новеллы, основоположник детективного рассказа и научно-фантастической повести. Мир произведений писателя причудливый и в то же время изысканный. Его законы подчиняются не общепринятой логике, а лишь игре авторского воображения. В книгу вошли рассказы «Что случилось с господином Вальдемаром», «Рукопись, найденная в бутылке», «Украденное письмо», «Колодец и маятник», «Золотой жук», в которых ярко проявился необычный писательский талант Э.А. По.

ISBN 978-966-03-7010-4

© В. Н. Карасик, художественное оформление, 2017

© Издательство «Фолио», марка серии, 2011

Эдгар Аллан По. Edgar Allan Poe

Золотой жук. The Gold-bug

The facts in the case of M. Valdemar

Of course I shall not pretend to consider it any matter for wonder that the extraordinary case of M. Valdemar has excited discussion. It would have been a miracle had it not — especially under the circumstances. Through the desire of all parties concerned to keep the affair from the public, at least for the present, or until we had further opportunities for investigation — through our endeavours to effect this — a garbled or exaggerated account made its way into society, and became the source of many unpleasant misrepresentations; and, very naturally, of a great deal of disbelief.

It is now rendered necessary that I give the facts — as far as I comprehend them myself. They are, succinctly, these: —

My attention, for the last three years, had been repeatedly drawn to the subject of mesmerism; and, about nine months ago, it occurred to me, quite suddenly, that in the series of experiments made hitherto, there had been a very remarkable and most unaccountable omission — no person had as yet been mesmerised in articulo mortis. It remained to be seen, first, whether, in such condition, there existed in the patient any susceptibility to the magnetic influence; secondly, whether, if any existed, it was impaired or increased by the condition; thirdly, to what extent, or for how long a period, the encroachments of Death might be arrested by the process. There were other points to be ascertained, but these most excited my curiosity — the last in especial, from the immensely important character of its consequences.

In looking around me for some subject by whose means I might test these particulars, I was brought to think of my friend, M. Ernest Valdemar, the well-known compiler of the ‘Bibliotheca Forensica,’ and author (under the nom de plume of Issachar Marx) of the Polish versions of ‘Wallenstein’ and ‘Gargantua.’ M. Valdemar, who has resided principally at Harlem, N. Y., since the year 1839, is (or was) particularly noticeable for the extreme spareness of his person — his lower limbs much resembling those of John Randolph; and, also, for the whiteness of his whiskers, in violent contrast to the blackness of his hair — the latter, in consequence, being very generally mistaken for a wig. His temperament was markedly nervous, and rendered him a good subject for mesmeric experiment. On two or three occasions I had put him to sleep with little difficulty, but was disappointed in other results which his peculiar constitution had naturally led me to anticipate. His will was at no period positively, or thoroughly, under my control; and in regard to clairvoyance, I could accomplish with him nothing to be relied upon. I always attributed my failure at these points to the disordered state of his health. For some months previous to my becoming acquainted with him, his physicians had declared him in a confirmed phthisis. It was his custom, indeed, to speak calmly of his approaching dissolution, as of a matter neither to be avoided nor regretted.

When the ideas to which I have alluded first occurred to me, it was of course very natural that I should think of M. Valdemar. I knew the steady philosophy of the man too well to apprehend any scruples from him; and he had no relatives in America who would be likely to interfere. I spoke to him frankly upon the subject; and, to my surprise, his interest seemed vividly excited. I say to my surprise; for, although he had always yielded his person freely to my experiments, he had never before given me any tokens of sympathy with what I did. His disease was of that character which would admit of exact calculation in respect to the epoch of its termination in death; and it was finally arranged between us that he would send for me about twenty-four hours before the period announced by his physicians as that of his decease.

It is now rather more than seven months since I received, from M. Valdemar himself, the subjoined note: —

‘My dear P — , You may as well come now. D — and F — are agreed that I cannot hold out beyond to-morrow midnight; and I think they have hit the time very nearly.

Valdemar.’

I received this note within half-an-hour after it was written, and in fifteen minutes more I was in the dying man’s chamber. I had not seen him for ten days, and was appalled by the fearful alteration which the brief interval had wrought in him. His face wore a leaden hue; the eyes were utterly lustreless; and the emaciation was so extreme, that the skin had been broken through by the cheek-bones. His expectoration was excessive. The pulse was barely perceptible. He retained, nevertheless, in a very remarkable manner, both his mental power and a certain degree of physical strength. He spoke with distinctness — took some palliative medicines without aid — and, when I entered the room, was occupied in pencilling memoranda in a pocket-book. He was propped up in the bed by pillows. Doctors D — and F — were in attendance. After pressing Valdemar’s hand, I took these gentlemen aside, and obtained from them a minute account of the patient’s condition. The left lung had been for eighteen months in a semi-osseous or cartilaginous state, and was, of course, entirely useless for all purposes of vitality. The right, in its upper portion, was also partially, if not thoroughly, ossified, while the lower region was merely a mass of purulent tubercles, running one into another. Several extensive perforations existed; and, at one point, permanent adhesion to the ribs had taken place. These appearances in the right lobe were of comparatively recent date. The ossification had proceeded with very unusual rapidity; no sign of it had been discovered a month before, and the adhesion had only been observed during the three previous days. Independently of the phthisis, the patient was suspected of aneurism of the aorta; but on this point the osseous symptoms rendered an exact diagnosis impossible. It was the opinion of both physicians that M. Valdemar would die about midnight on the morrow (Sunday). It was then seven o’clock on Saturday evening.

On quitting the invalid’s bedside to hold conversation with myself, Doctors D — and F — had bidden him a final farewell. It had not been their intention to return; but, at my request, they agreed to look in upon the patient about ten the next night.

When they had gone, I spoke freely with M. Valdemar on the subject of his approaching dissolution, as well as, more particularly, of the experiment proposed. He still professed himself quite willing and even anxious to have it made, and urged me to commence it at once. A male and a female nurse were in attendance; but I did not feel myself altogether at liberty to engage in a task of this character with no more reliable witnesses than these people, in case of sudden accident, might prove. I therefore postponed operations until about eight the next night, when the arrival of a medical student, with whom I had some acquaintance (Mr. Theodore L — l), relieved me from further embarrassment. It had been my design, originally, to wait for the physicians; but I was induced to proceed, first, by the urgent entreaties of M. Valdemar, and secondly, by my conviction that I had not a moment to lose, as he was evidently sinking fast.

Mr. L — l was so kind as to accede to my desire that he would take notes of all that occurred; and it is from his memoranda that what I now have to relate is, for the most part, either condensed or copied verbatim.

It waited about five minutes of eight when, taking the patient’s hand, I begged him to state, as distinctly as he could, to Mr. L — l, whether he (M. Valdemar) was entirely willing that I should make the experiment of mesmerising him in his then condition.

He replied feebly, yet quite audibly, ‘Yes, I wish to be mesmerised’ — adding immediately afterwards, ‘I fear you have deferred it too long.’

While he spoke thus, I commenced the passes which I had already found most effectual in subduing him. He was evidently influenced with the first lateral stroke of my hand across his forehead; but although I exerted all my powers, no further perceptible effect was induced until some minutes after ten o’clock, when Doctors D — and F — called, according to appointment. I explained to them, in a few words, what I designed, and as they opposed no objection, saying that the patient was already in the death agony, I proceeded without hesitation — exchanging, however, the lateral passes for downward ones, and directing my gaze entirely into the right eye of the sufferer.

By this time his pulse was imperceptible and his breathing was stertorous, and at intervals of half a minute.

This condition was nearly unaltered for a quarter of an hour. At the expiration of this period, however, a natural, although a very deep sigh, escaped the bosom of the dying man, and the stertorous breathing ceased — that is to say, its stertorousness was no longer apparent; the intervals were undiminished. The patient’s extremities were of an icy coldness.

At five minutes before eleven I perceived unequivocal signs of the mesmeric influence. The glassy roll of the eye was changed for that expression of uneasy inward examination which is never seen except in cases of sleep-waking, and which it is quite impossible to mistake. With a few rapid lateral passes I made the lids quiver, as in incipient sleep, and with a few more I closed them altogether. I was not satisfied, however, with this, but continued the manipulations vigorously, and with the fullest exertion of the will, until I had completely stiffened the limbs of the slumberer, after placing them in a seemingly easy position. The legs were at full length; the arms were nearly so, and reposed on the bed at a moderate distance from the loins. The head was very slightly elevated.

When I had accomplished this, it was fully midnight, and I requested the gentlemen present to examine M. Valdemar’s condition. After a few experiments, they admitted him to be in an unusually perfect state of mesmeric trance. The curiosity of both the physicians was greatly excited. Dr. D — resolved at once to remain with the patient all night, while Dr. F — took leave with a promise to return at day break. Mr. L — l and the nurses remained.

We left M. Valdemar entirely undisturbed until about three o’clock in the morning, when I approached him, and found him in precisely the same condition as when Dr. F — went away — that is to say, he lay in the same position. The pulse was imperceptible; the breathing was gentle (scarcely noticeable, unless through the application of a mirror to the lips); the eyes were closed naturally; and the limbs were as rigid and as cold as marble. Still, the general appearance was certainly not that of death.

As I approached M. Valdemar I made a kind of half effort to influence his right arm into pursuit of my own, as I passed the latter gently to and fro above his person. In such experiments with this patient I had never perfectly succeeded before, and assuredly I had little thought of succeeding now; but to my astonishment, his arm very readily, although feebly, followed every direction I assigned it with mine. I determined to hazard a few words of conversation.

‘M. Valdemar,’ I said, ‘are you asleep?’ He made no answer, but I perceived a tremor about the lips, and was thus induced to repeat the question, again and again. At its third repetition, his whole frame was agitated by a very slight shivering; the eyelids unclosed themselves so far as to display a white line of a ball; the lips moved sluggishly, and from between them, in a barely audible whisper, issued the words —

‘Yes; asleep now. Do not wake me! — let me die so!’

I here felt the limbs and found them as rigid as ever. The right arm, as before, obeyed the direction of my hand. I questioned the sleep-waker again —

‘Do you still feel pain in the breast, M. Valdemar?’

The answer now was immediate, but even less audible than before —

‘No pain — I am dying.’

I did not think it advisable to disturb him further just then, and nothing more was said or done until the arrival of Dr. F — , who came a little before sunrise, and expressed unbounded astonishment at finding the patient still alive. After feeling the pulse and applying a mirror to the lips, he requested me to speak to the sleep-waker again. I did so, saying —

‘M. Valdemar, do you still sleep?’

As before, some minutes elapsed ere a reply was made; and during the interval the dying man seemed to be collecting his energies to speak. At my fourth repetition of the question, he said very faintly, almost inaudibly —

‘Yes; still asleep — dying.’

It was now the opinion, or rather the wish, of the physicians, that M. Valdemar should be suffered to remain undisturbed in his present apparently tranquil condition, until death should supervene — and this, it was generally agreed, must now take place within a few minutes. I concluded, however, to speak to him once more, and merely repeated my previous question.

While I spoke, there came a marked change over the countenance of the sleep-waker. The eyes rolled themselves slowly open, the pupils disappearing upwardly; the skin generally assumed a cadaverous hue, resembling not so much parchment as white paper; and the circular hectic spots which, hitherto, had been strongly denned in the centre of each cheek, went out at once. I use this expression, because the suddenness of their departure put me in mind of nothing so much as the extinguishment of a candle by a puff of the breath. The upper lip, at the same time, writhed itself away from the teeth, which it had previously covered completely; while the lower jaw fell with an audible jerk, leaving the mouth widely extended, and disclosing in full view the swollen and blackened tongue. I presume that no member of the party then present had been unaccustomed to death-bed horrors; but so hideous beyond conception was the appearance of M. Valdemar at this moment, that there was a general shrinking back from the region of the bed.

I now feel that I have reached a point of this narrative at which every reader will be startled into positive disbelief. It is my business, however, simply to proceed.

There was no longer the faintest sign of vitality in M. Valdemar; and concluding him to be dead, we were consigning him to the charge of the nurses, when a strong vibratory motion was observable in the tongue. This continued for perhaps a minute. At the expiration of this period, there issued from the distended and motionless jaws a voice — such as it would be madness in me to attempt describing. There are, indeed, two or three epithets which might be considered as applicable to it in part; I might say, for example, that the sound was harsh, and broken, and hollow; but the hideous whole is indescribable, for the simple reason that no similar sounds have ever jarred upon the ear of humanity. There were two particulars, nevertheless, which I thought then, and still think, might fairly be stated as characteristic of the intonation — as well adapted to convey some idea of its unearthly peculiarity. In the first place, the voice seemed to reach our ears — at least mine — from a vast distance, or from some deep cavern within the earth. In the second place, it impressed me (I fear, indeed, that it will be impossible to make myself comprehended) as gelatinous or glutinous matters impress the sense of touch.

I have spoken both of ‘sound’ and of ‘voice.’ I mean to say that the sound was one of distinct — of even wonderfully, thrillingly distinct — syllabification. M. Valdemar spoke — obviously in reply to the question I had propounded to him a few minutes before. I had asked him, it will be remembered, if he still slept. He now said —

‘Yes — no — I have been sleeping — and now — now — I am dead.’

No person present even affected to deny, or at tempted to repress, the unutterable, shuddering horror which these few words, thus uttered, were so well calculated to convey. Mr. L — l (the student) swooned. The nurses immediately left the chamber, and could not be induced to return. My own impressions I would not pretend to render intelligible to the reader. For nearly an hour, we busied ourselves, silently — without the utterance of a word — in endeavours to revive Mr. L — l. When he came to himself, we addressed ourselves again to an investigation of M. Valdemar’s condition.

It remained in all respects as I have last described it, with the exception that the mirror no longer afforded evidence of respiration. An attempt to draw blood from the arm failed. I should mention, too, that this limb was no further subject to my will. I endeavoured in vain to make it follow the direction of my hand. The only real indication, indeed, of the mesmeric

influence was now found in the vibratory movement of the tongue, whenever I addressed M. Valdemar a question. He seemed to be making an effort to reply, but had no longer sufficient volition. To queries put to him by any other person than myself he seemed utterly insensible — although I endeavoured to place each member of the company in mesmeric rapport with him. I believe that I have now related all that is necessary to an understanding of the sleep-waker’s state at this epoch. Other nurses were procured; and at ten o’clock I left the house in company with the two physicians and Mr. L — l.

In the afternoon we all called again to see the patient. His condition remained precisely the same. We had now some discussion as to the propriety and feasibility of awakening him; but we had little difficulty in agreeing that no good purpose would be served by so doing. It was evident that, so far, death (or what is usually termed death) had been arrested by the mesmeric process. It seemed clear to us all that to awaken M. Valdemar would be merely to insure his instant, or at least his speedy dissolution.

From this period until the close of last week — an interval of nearly seven months — we continued to make daily calls at M. Valdemar’s house, accompanied, now and then, by medical and other friends. All this time the sleep-waker remained exactly as I have last described him. The nurses’ attentions were continual.

It was on Friday last that we finally resolved to make the experiment of awakening, or attempting to awaken him; and it is the (perhaps) unfortunate result of this latter experiment which has given rise to so much discussion in private circles — to so much of what I cannot help thinking unwarranted popular feeling.

For the purpose of relieving M. Valdemar from the mesmeric trance, I made use of the customary passes. These for a time were unsuccessful. The first indication of revival was afforded by a partial descent of the iris. It was observed, as especially remarkable, that this lowering of the pupil was accompanied by the profuse outflowing of a yellowish ichor (from beneath the lids) of a pungent and highly offensive odour.

It was now suggested that I should attempt to influence the patient’s arm as heretofore. I made the attempt and failed. Dr. F — then intimated a desire to have me put a question. I did so, as follows —

‘M. Valdemar, can you explain to us what are your feelings or wishes now?’

There was an instant return of the hectic circles on the cheeks; the tongue quivered, or rather rolled violently in the mouth (although the jaws and lips remained rigid as before); and at length the same hideous voice which I have already described, broke forth —

‘For God’s sake! — quick! — quick — put me to sleep — or quick! — waken me! — quick! — I say to you that I am dead!’

I was thoroughly unnerved, and for an instant remained undecided what to do. At first I made an endeavour to re-compose the patient; but, failing in this through total abeyance of the will, I retraced my steps, and as earnestly struggled to awaken him. In this attempt I soon saw that I should be successful — or at least I soon fancied that my success would be complete — and I am sure that all in the room were prepared to see the patient awaken.

For what really occurred, however, it is quite impossible that any human being could have been prepared.

As I rapidly made the mesmeric passes, amid ejaculations of ‘Dead! dead!’ absolutely bursting from the tongue and not from the lips of the sufferer, his whole frame at once — within the space of a single minute, or even less, shrunk — crumbled — absolutely rotted away beneath my hands. Upon the bed, before that whole company, there lay a nearly liquid mass of loathsome — of detestable putrescence.

Что случилось с господином Вальдемаром

Я ничуть не удивляюсь тому, что необычайное происшествие с господином Вальдемаром наделало столько шума. Было бы чудом, если бы этого не случилось — особенно при данных обстоятельствах. Несмотря на желание всех заинтересованных лиц скрыть это дело от публики, по крайней мере на время, до более обстоятельного исследования, несмотря на все наши старания в этом смысле, искаженные или преувеличенные слухи о нем распространились и послужили источником разных нелепостей и в то же время, естественно, возбудили недоверие.

Это обстоятельство заставляет меня сообщить факты в том виде, насколько они известны мне самому. Вот они вкратце.

В последние три года я много занимался месмеризмом, а месяцев девять тому назад мне совершенно неожиданно пришло в голову, что в массе опытов, проводившихся до недавна, есть поразительное и непонятное упущение: до сих пор никто не был месмеризован in articulo mortis[1]. Интересно было бы узнать, во-первых, доступен ли такой пациент месмерическому влиянию; во-вторых, если доступен, то усиливается ли оно или ослабляется при данных условиях; в-третьих, до какой степени и как долго разрушительная деятельность смерти может быть задержана месмерическим состоянием? Можно было бы выяснить и различные другие вопросы, но вышеперечисленные особенно интересовали меня; главным образом последний — ввиду его важного значения.

Раздумывая, где бы найти подходящего пациента, я вспомнил о своем приятеле, мистере Вальдемаре, известном составителе компиляций для «Bibliotheca Forensica»[2] и переводчике (под псевдонимом Иссахара Маркса) «Валленштейна» и «Гаргантюа». Господин Вальдемар, проживавший с 1839 года главным образом в Гарлеме, штат Нью-Йорк, замечателен (точнее, был замечателен) своей крайней худобой — ноги у него не толще, чем у Джона Рандольфа. Другая замечательная особенность его наружности — совершенно седые, белые усы, представлявшие резкий контраст с черными как смоль волосами, из-за чего многие думали, что он носит парик.

Крайняя нервозность делала его весьма подходящим объектом для месмерических опытов. Раза два или три я усыплял его без всяких затруднений, но совершенно разочаровался в результатах. Воля его никогда полностью не подчинялась моему контролю, а в отношении ясновидения опыты оказались совсем неудачными. Я приписывал эти неудачи его расстроенному здоровью. За несколько месяцев до нашего знакомства врачи определили у него чахотку. Впрочем, он совершенно спокойно говорил о своей близкой кончине как о неизбежном событии, которое нельзя отклонить и о котором не стоит горевать.

Когда вышеупомянутая идея пришла мне в голову, я, естественно, вспомнил о Вальдемаре. Я слишком хорошо знал его философские взгляды, чтобы опасаться каких-либо предрассудков с его стороны; а родственников у него не было, по крайней мере в Америке. Итак, я решился поговорить с ним откровенно. На удивление, он отнесся к моему плану с большим сочувствием и интересом. Я говорю: на удивление, так как хотя он всегда охотно соглашался на мои эксперименты, но никогда не обнаруживал интереса к ним. Болезнь его была такого рода, что позволяла точно определить день кончины. Итак, мы решили, что он пришлет за мною за сутки до того момента, когда, по определению врачей, должен будет умереть.

Около семи месяцев тому назад я получил от самого мистера Вальдемара следующую записку:

«Дорогой П. Теперь вы можете явиться. Д. и Ф. говорят, что я умру самое позднее завтра, к полуночи; и я думаю, что они довольно точно определили момент моей смерти.

Вальдемар».

Я получил эту записку через полчаса после того, как она была написана, а четверть часа спустя уже входил в комнату умирающего. Я не видел его десять дней и был поражен страшной переменой, произошедшей за такой короткий промежуток времени. Лицо его было свинцового цвета, глаза утратили всякий блеск, а худоба дошла до того, что скуловые кости выпирали сквозь кожу. Мокрота душила его. Пульс был почти не заметен. Тем не менее он сохранил в замечательной степени как умственные способности, так и физическую силу. Вальдемар говорил ясно, принимал лекарство без посторонней помощи и в момент моего прихода отмечал что-то в записной книжке. Он полулежал на кровати, опираясь на груду подушек. Доктор Д. и доктор Ф. находились при больном.

Пожав Вальдемару руку, я отозвал этих господ в сторонку и подробно расспросил их о состоянии больного. Левое легкое уже восемнадцать месяцев находилось в состоянии полного окостенения и совсем перестало функционировать; верхняя часть правого тоже почти или вполне окостенела, а нижняя представляла сплошную массу гниющих туберкул. В одном месте она приросла к ребрам; можно было констатировать также значительные прободения. Эти изменения в правом легком произошли сравнительно недавно. Окостенение развивалось стремительно: еще месяц тому ни малейших признаков его не было заметно, а сращение с ребрами произошло в течение последних трех дней. Независимо от чахотки пациент обнаруживал признаки аневризмы аорты, но точный диагноз в этом отношении нельзя было поставить вследствие процесса окостенения. По мнению обоих врачей, мистер Вальдемар должен был умереть завтра (в воскресенье) в полночь. Сегодня была суббота, семь часов вечера.

Оставляя больного, чтобы поговорить со мной, врачи простились с ним, так как не рассчитывали вернуться. Я, однако, убедил их зайти завтра в десять часов вечера.

Когда они ушли, я заговорил с мистером Вальдемаром о его близкой кончине и о предполагаемом опыте. Он по-прежнему соглашался на опыт, даже принимал его близко к сердцу, уговаривая меня начать немедленно. При нем находились сиделка и служитель, но я затруднялся начинать подобный опыт, не имея под рукой более надежных свидетелей. Итак, я решил подождать и приступил к опыту только на следующий день, в восемь часов вечера, когда к больному зашел один мой знакомый студент-медик, мистер Л. Я хотел было дождаться врачей, но настоятельные просьбы господина Вальдемара и собственное убеждение, что нельзя терять ни минуты, заставили меня решиться.

Господин Л. был так любезен, что согласился вести протокол опыта: его заметки я и публикую теперь, местами дословно, местами в сокращенном изложении.

Было без пяти минут восемь, когда я взял пациента за руку и попросил его заявить господину Л. как можно яснее, желает ли он (господин Вальдемар) подвергнуться месмерическому опыту в своем теперешнем состоянии.

Он отвечал слабым, но совершенно четким голосом: «Да, я желаю подвергнуться месмеризации, — и тотчас прибавил. — Боюсь, что вы опоздаете с опытом».

Между тем я начал делать пассы, те именно, которые в прежних моих опытах всегда действовали на него. Боковое движение руки вдоль его лба подействовало сразу, но только в первый момент; никаких дальнейших результатов не получилось, хотя я напрягал все свои силы. В десять часов явились доктора Д. и Ф. Я в немногих словах объяснил им свой план и, так как они ничего не имели против, говоря, что больной уже кончается, продолжил пассы, переменив боковое движение руки на продольное и уставившись в правый глаз больного.

Пульс его был теперь совсем незаметен, дыхание хриплое, с промежутками в полминуты.

Это состояние оставалось почти неизменным в течение четверти часа. Затем глубокий вздох вырвался из груди умирающего, хрипы прекратились, но дыхание еще было заметно с такими же промежутками. Конечности пациента похолодели как лед.

Было без пяти минут одиннадцать, когда я заметил несомненные признаки месмерического влияния. Стеклянный взгляд сменился особенным выражением внутреннего созерцания, которое я замечал только у сомнамбул и насчет которого невозможно ошибиться. Несколько быстрых боковых пассов вызвали дрожание век, как у засыпающего, спустя минуту глаза совсем закрылись. Я, однако, не удовлетворился этим, а продолжил свои манипуляции, напрягая все силы, пока не закоченели члены больного, которым я придал положение, казавшееся мне самым удобным. Ноги были вытянуты во всю длину, руки уложены вдоль тела, на некотором расстоянии от него; голова немного приподнята.

Когда я закончил, была уже полночь. Я попросил врачей освидетельствовать Вальдемара. Они объявили, что больной находится в глубоком месмерическом трансе. Любопытство их было возбуждено. Доктор Д. решил остаться при больном на всю ночь, доктор Ф. ушел, но обещал зайти рано утром. Остались мистер Л., сиделка и служитель.

Мы оставили Вальдемара в покое до трех часов утра, когда я подошел к нему и убедился, что состояние больного ничуть не изменилось после ухода доктора Ф. Вальдемар лежал в той же позе; пульс был незаметен; дыхание очень слабое, его можно было заметить, только прикладывая зеркало к губам, члены окоченевшие, холодные, как мрамор. Но смерть, очевидно, еще не наступила.

Подойдя к больному, я попытался заставить его правую руку двигаться по разным направлениям вслед за моей рукой. Я и раньше проводил этот опыт, но всегда безуспешно, а теперь и подавно не рассчитывал на успех. Но, к крайнему моему удивлению, рука больного исполняла вслед за моей целый ряд движений, правда, медленно, но послушно. Тогда я решился заговорить с пациентом.

— Господин Вальдемар, — спросил я, — вы спите?

Он не отвечал, но я заметил, что губы его задрожали, и повторил вопрос несколько раз. После третьего раза легкая дрожь пробежала по его телу, веки приподнялись так, что можно было разглядеть белую линию глазного яблока, губы тихонько зашевелились и произнесли чуть слышным шепотом:

— Да, теперь заснул. Не будите меня! Оставьте умереть в этом состоянии.

Я пощупал конечности, они, как и раньше, казались окоченевшими. Правая рука по-прежнему следовала за движениями моей руки. Я снова спросил:

— Вы все еще чувствуете боль в груди, господин Вальдемар?

На этот раз ответ последовал немедленно, но еще более слабым голосом:

— Никакой боли, я умираю.

Я не хотел больше тревожить его и оставил в покое до прихода доктора Ф., который явился на рассвете и был очень удивлен, застав пациента еще в живых. Пощупав ему пульс и приложив к губам зеркало, он попросил меня предложить больному какой-нибудь вопрос. Я послушался и спросил:

— Господин Вальдемар, вы все еще спите?

Как и раньше, прошло несколько минут, пока умирающий ответил. Казалось, он собирался с силами. Только когда я повторил вопрос в четвертый раз, последовал почти неслышный ответ:

— Все еще сплю — умираю.

Врачи находили нужным — вернее, желали — оставить Вальдемара в этом состоянии, по-видимому спокойном, до самой смерти, которая должна была наступить через несколько минут. Я, однако, решился поговорить с ним еще и повторил прежний вопрос.

Пока я говорил, состояние больного резко изменилось. Веки медленно приподнялись, глаза закрылись, кожа помертвела, побелев как бумага; характерные чахоточные пятна, резко выделявшиеся на щеках, внезапно погасли. Я употребляю это выражение, потому что они исчезли мгновенно, как гаснет свечка, если на нее дунуть. В то же время верхняя губа приподнялась над зубами, нижняя отвисла, и рот широко открылся, обнаружив распухший, почерневший язык. Кажется, нам было не привыкать к покойникам, тем не менее при виде этого отвратительного и ужасного зрелища все бросились прочь от кровати.

Теперь я достиг такого пункта в моем рассказе, который, чувствую, вызовет недоверие читателя. Но мне остается только спокойно продолжать.

Тело господина Вальдемара не обнаруживало ни малейших признаков жизни; и мы уже хотели поручить его попечению сиделки и служителя, как вдруг заметили, что язык покойника дрожит. Это продолжалось с минуту. Затем из разинутых, неподвижных челюстей раздался голос... но всякая попытка описать его была бы безумием. Есть два-три эпитета, которые подходят сюда отчасти: голос был хриплый, глухой, разбитый, но в целом этот ужасный звук не поддается описанию по той простой причине, что ухо человеческое еще никогда не слыхало подобных звуков. Были, однако, в нем две особенности, которые я считал и считаю наиболее характерными, так как они могут дать некоторое предоставление о его нездешнем характере. Во-первых, он достигал наших — по крайней мере моих — ушей словно издали или из какой-нибудь глубокой подземной пещеры. Во-вторых (не знаю, понятно ли будет это сравнение), он действовал на мой слух, как прикосновение какого-нибудь студенистого липкого тела к коже.

Я употребляю выражения «звук» и «голос». Я хочу сказать этим, что звук был ясно — даже удивительно отчетливо — членораздельный. Господин Вальдемар говорил, очевидно отвечая на вопрос, который я только что задал ему. Если помнит читатель, я спрашивал, спит ли он еще. Теперь он ответил:

— Да... нет... я спал... а теперь... теперь... я умер.

Никто из присутствующих даже не пытался преодолеть чувство невыразимого, пронизывающего ужаса, овладевшего нами при этих словах. Л. (студент) лишился чувств. Служитель и сиделка бросились вон из комнаты.

Свои ощущения я и не пытаюсь передать. Битый час мы возились — молча, без единого слова, — стараясь привести в чувство господина Л. Когда он пришел в себя, мы снова обратились к господину Вальдемару.

Тело оставалось совершенно в том же виде, как я его описывал, с той лишь разницей, что зеркало не обнаруживало признаков дыхания. Попытка пустить кровь из руки осталась безуспешной. Отмечу также, что рука его не повиновалась больше моей воле. Я тщетно старался заставить ее следовать за движениями моей руки.

Единственным признаком месмерического влияния было дрожание языка, замечавшееся всякий раз, когда я обращался к господину Вальдемару с вопросом. По-видимому, он пытался, но не в силах был ответить. Вопросы, предлагаемые другими лицами, видимо, не производили на него никакого впечатления, хотя я пытался поставить каждого из присутствующих в месмерическое отношение с ним. Теперь, кажется, я сообщил все, что можно было сказать в эту минуту о состоянии Вальдемара. Мы нашли новую сиделку (так как старая ни за что не хотела возвращаться), и в десять часов я ушел вместе с врачами и господином Л.

После обеда мы вернулись к пациенту. Он оставался все в том же положении. Мы стали обсуждать, стоит ли его будить, но скоро согласились, что это совершенно лишнее. Ясно было, что смерть (или то, что обыкновенно называют смертью) остановлена месмерическим процессом. Разбудив господина Вальдемара, мы только вызвали бы мгновенное или по крайней мере быстрое разрушение его тела. С этого дня до прошлой недели — в течение семи месяцев — мы ежедневно навещали господина Вальдемара, иногда в сопровождении других врачей или просто знакомых. Все это время состояние пациента оставалось таким же, как я его описал. Сиделка постоянно находилась при нем.

В пятницу на прошлой неделе мы решились наконец разбудить его — по крайней мере сделать попытку. Вот эта-то злополучная (быть может) попытка дала повод таким преувеличенным толкам, такому, смею выразиться, стихийному возбуждению толпы.

Для пробуждения господина Вальдемара я прибегнул к обычным пассам. Сначала они не возымели действия. Первым признаком оживления было опускание радужной оболочки, которое сопровождалось обильным выделением отвратительного зловонного гноя (из-под век).

Мне посоветовали испытать силу месмерического влияния над рукой пациента, как я делал раньше. Однако попытка не удалась. Тогда доктор Ф. попросил меня задать пациенту вопрос. Я послушался и спросил:

— Господин Вальдемар, как вы себя чувствуете? Не нужно ли вам чего?

На мгновение чахоточные пятна снова выступили на щеках, язык дрогнул и высунулся изо рта (хотя челюсти и губы оставались по-прежнему неподвижными), и тот же ужасный голос прохрипел:

— Ради Бога!.. скорее!.. скорее!.. усыпите меня... или... скорее!.. разбудите!.. скорее!.. говорю вам, что я умер!

Потрясенный, я не знал, что делать. В первую минуту хотел снова усыпить его, но, потерпев неудачу, принялся снова будить. Это удалось — по крайней мере, я сейчас увидел, что успех будет полный, и уверен, что все присутствующие с минуты на минуту ожидали пробуждения.

Но могла ли хоть одна живая душа предвидеть то, что случилось?

Пока я торопливо производил пассы, а восклицания «умер! умер!» буквально срывались с языка страдальца, все его тело на моих глазах в какую-то минуту съежилось, расползлось, буквально сгнило под моими руками. На постели перед глазами всех присутствующих оказалась отвратительная, полужидкая гнойная масса.  

Ms. found in a bottle

‘Qui n’a plus qu’un moment a6 vivre

N’a plus rien a6 dissimuler.’

Quinault, Atys.

Of my country and of my family I have little to say. Ill usage and length of years have driven me from the one, and estranged me from the other. Hereditary wealth afforded me an education of no common order, and a contemplative turn of mind enabled me to methodise the stories which early study diligently garnered up. Beyond all things, the works of the German moralists gave me a great delight; not from my ill-advised admiration of their eloquent madness, but from the ease with which my habits of rigid thought enabled me to detect their falsities. I have often been reproached with the aridity of my genius; a deficiency of imagination has been imputed to me as a crime; and the Pyrrhonism of my opinions has at all times rendered me notorious. Indeed, a strong relish for physical philosophy has, I fear, tinctured my mind with a very common error of this age — I mean the habit of referring occurrences, even the least susceptible of such reference, to the principles of that science. Upon the whole, no person could be less liable than myself to be led away from the severe precincts of truth by the ignes fatui of superstition. I have thought proper to premise thus much, lest the incredible tale I have to tell should be considered rather the raving of a crude imagination, than the positive experience of a mind to which the reveries of fancy have been a dead letter and a nullity.

After many years spent in foreign travel, I sailed in the year 18 — , from the port of Batavia, in the rich and populous island of Java, on a voyage to the Archipelago of the Sunda Islands. I went as passenger — having no other inducement than a kind of nervous restlessness which haunted me as a fiend.

Our vessel was a beautiful ship of about four hundred tons, copper-fastened, and built at Bombay of Malabar teak. She was freighted with cotton-wool and oil, from the Lachadive Islands. We had also on board coir, jaggeree, ghee, cocoa-nuts, and a few cases of opium. The stowage was clumsily done, and the vessel consequently crank.

We got under way with a mere breath of wind, and for many days stood along the eastern coast of Java, without any other incident to beguile the monotony of our course than the occasional meeting with some of the small grabs of the Archipelago to which we were bound.

One evening, leaning over the taffrail, I observed a very singular isolated cloud, to the N.W. It was remarkable, as well for its colour, as from its being the first we had seen since our departure from Batavia. I watched it attentively until sunset, when it spread all at once to the eastward and westward, girting in the horizon with a narrow strip of vapour, and looking like a long line of low beach. My notice was soon afterwards attracted by the dusky-red appearance of the moon, and the peculiar character of the sea. The latter was undergoing a rapid change, and the water seemed more than usually transparent. Although I could distinctly see the bottom, yet, heaving the lead, I found the ship in fifteen fathoms. The air now became intolerably hot, and was loaded with spiral exhalations similar to those arising from heated iron. As night came on, every breath of wind died away, and a more entire calm it is impossible to conceive. The flame of a candle burned upon the poop without the least perceptible motion, and a long hair, held between the finger and thumb, hung without the possibility of detecting a vibration. However, as the captain said he could perceive no indication of danger, and as we were drifting in bodily to shore, he ordered the sails to be furled, and the anchor let go. No watch was set, and the crew, consisting principally of Malays, stretched themselves deliberately upon deck. I went below — not without a full presentiment of evil. Indeed, every appearance warranted me in apprehending a simoom. I told the captain my fears; but he paid no attention to what I said, and left me without deigning to give a reply. My uneasiness, however, prevented me from sleeping, and about midnight I went upon deck. As I placed my foot upon the upper step of the companion-ladder, I was startled by a loud, humming noise, like that occasioned by the rapid revolution of a mill-wheel, and before I could ascertain its meaning, I found the ship quivering to its centre. In the next instant, a wilderness of foam hurled us upon our beam-ends, and, rushing over us fore and aft, swept the entire decks from stem to stern.

The extreme fury of the blast proved, in a great measure, the salvation of the ship. Although completely water-logged, yet, as her masts had gone by the board, she rose, after a minute, heavily from the sea, and, staggering awhile beneath the immense pressure of the tempest, finally righted.

By what miracle I escaped destruction, it is impossible to say. Stunned by the shock of the water, I found myself, upon recovery, jammed in between the stern-post and rudder. With great difficulty I gained my feet, and looking dizzily around, was at first struck with the idea of our being among breakers; so terrific, beyond the wildest imagination, was the whirlpool of mountainous and foaming ocean within which we were engulfed. After a while, I heard the voice of an old Swede, who had shipped with us at the moment of leaving port. I hallooed to him with all my strength, and presently he came reeling aft. We soon discovered that we were the sole survivors of the accident. All on deck, with the exception of ourselves, had been swept overboard; the captain and mates must have perished as they slept, for the cabins were deluged with water. Without assistance, we could expect to do little for the security of the ship, and our exertions were at first paralysed by the momentary expectation of going down. Our cable had, of course, parted like pack-thread, at the first breath of the hurricane, or we should have been instantaneously overwhelmed. We scudded with frightful velocity before the sea, and the water made clear breaches over us. The framework of our stern was shattered excessively, and, in almost every respect, we had received considerable injury; but to our extreme joy we found the pumps unchoked, and that we had made no great shifting of our ballast. The main fury of the blast had already blown over, and we apprehended little danger from the violence of the wind; but we looked forward to its total cessation with dismay, well believing, that in our shattered condition, we should inevitably perish in the tremendous swell which would ensue. But this very just apprehension seemed by no means likely to be soon verified. For five entire days and nights — during which our only subsistence was a small quantity of jaggeree, procured with great difficulty from the forecastle — the hulk flew at a rate defying computation, before rapidly succeeding flaws of wind, which without equalling the first violence of the simoom, were still more terrific than any tempest I had before encountered. Our course for the first four days was, with trifling variations, S.E. and by S.; and we must have run down the coast of New Holland. On the fifth day the cold became extreme, although the wind had hauled round a point more to the northward. The sun arose with a sickly yellow lustre, and clambered a very few degrees above the horizon — emitting no decisive light. There were no clouds apparent, yet the wind was upon the increase, and blew with a fitful and unsteady fury. About noon, as nearly as we could guess, our attention was again arrested by the appearance of the sun. It gave out no light, properly so called, but a dull and sullen glow without reflection, as if all its rays were polarised. Just before sinking within the turgid sea, its central fires suddenly went out, as if hurriedly extinguished by some unaccountable power. It was a dim, silver-like rim, alone, as it rushed down the unfathomable ocean.

We waited in vain for the arrival of the sixth day — that day to me has not arrived — to the Swede, never did arrive. Thenceforward we were enshrouded in pitchy darkness, so that we could not have seen an object at twenty paces from the ship. Eternal night continued to envelop us, all unrelieved by the phosphoric sea-brilliancy to which we had been accustomed in the tropics. We observed, too, that, although the tempest continued to rage with unabated violence, there was no longer to be discovered the usual appearance of surf, or foam, which had hitherto attended us. All around were horror, and thick gloom, and a black sweltering desert of ebony. Superstitious terror crept by degrees into the spirit of the old Swede, and my own soul was wrapped up in silent wonder. We neglected all care of the ship, as worse than useless, and securing ourselves, as well as possible, to the stump of the mizzen-mast, looked out bitterly into the world of ocean. We had no means of calculating time, nor could we form any guess of our situation. We were, however, well aware of having made farther to the southward than any previous navigators, and felt great amazement at not meeting with the usual impediments of ice. In the meantime every moment threatened to be our last — every mountainous billow hurried to overwhelm us. The swell surpassed anything I had imagined possible, and that we were not instantly buried is a miracle. My companion spoke of the lightness of our cargo, and reminded me of the excellent qualities of our ship; but I could not help feeling the utter hopelessness of hope itself, and prepared myself gloomily for that death which I thought nothing could defer beyond an hour, as with every knot of way the ship made, the swelling of the black stupendous seas became more dismally appalling. At times we gasped for breath at an elevation beyond the albatross — at times became dizzy with the velocity of our descent into some watery hell, where the air grew stagnant, and no sound disturbed the slumbers of the kraken.

We were at the bottom of one of these abysses, when a quick scream from my companion broke fearfully upon the night. ‘See! see!’ cried he, shrieking in my ears, ‘Almighty God! see! see!’ As he spoke, I became aware of a dull, sullen glare of red light which streamed down the sides of the vast chasm where we lay, and threw a fitful brilliancy upon our deck. Casting my eyes upwards, I beheld a spectacle which froze the current of my blood. At a terrific height directly above us, and upon the very verge of the precipitous descent, hovered a gigantic ship, of perhaps four thousand tons. Although upreared upon the summit of a wave more than a hundred times her own altitude, her apparent size still exceeded that of any ship of the line or East Indiaman in existence. Her huge hull was of a deep dingy black, unrelieved by any of the customary carvings of a ship. A single row of brass cannon protruded from her open ports, and dashed from their polished surfaces the fires of innumerable battle-lanterns which swung to and fro about her rigging. But what mainly inspired us with horror and astonishment, was that she bore up under a press of sail in the very teeth of that supernatural sea, and of that ungovernable hurricane. When we first discovered her, her bows were alone to be seen, as she rose slowly from the dim and horrible gulf beyond her. For a moment of intense terror she paused upon the giddy pinnacle, as if in contemplation of her own sublimity, then trembled and tottered, and — came down.

At this instant, I know not what sudden self-possession came over my spirit. Staggering as far aft as I could, I awaited fearlessly the ruin that was to overwhelm. Our own vessel was at length ceasing from her struggles, and sinking with her head to the sea. The shock of the descending mass struck her, consequently, in that portion of her frame which was nearly under water, and the inevitable result was to hurl me, with irresistible violence, upon the rigging of the stranger.

As I fell, the ship hove in stays, and went about; and to the confusion ensuing I attributed my escape from the notice of the crew. With little difficulty І made my way, unperceived, to the main hatchway, which was partially open, and soon found an opportunity of secreting myself in the hold. Why I did so I can hardly tell. An indefinite sense of awe, which at first sight of the navigators of the ship had taken hold of my mind, was perhaps the principle of my concealment. I was unwilling to trust myself with a race of people who had offered to the cursory glance I had taken, so many points of vague novelty, doubt, and apprehension. I therefore thought proper to contrive a hiding-place in the hold. This I did by removing a small portion of the shifting-boards, in such a manner as to afford me a convenient retreat between the huge timbers of the ship.

I had scarcely completed my work, when a footstep in the hold forced me to make use of it. A man passed by my place of concealment with a feeble and unsteady gait. I could not see his face, but had an opportunity of observing his general appearance. There was about it an evidence of great age and infirmity. His knees tottered beneath a load of years, and his entire frame quivered under the burthen. He muttered to himself, in a low broken tone, some words of a language which I could not understand, and groped in a corner among a pile of singular-looking instruments, and decayed charts of navigation. His manner was a wild mixture of the peevishness of second childhood and the solemn dignity of a god. He at length went on deck, and I saw him no more.

* * *

A feeling, for which I have no name, has taken possession of my soul — a sensation which will admit of no analysis, to which the lessons of bygone time are inadequate, and for which I fear futurity itself will offer me no key. To a mind constituted like my own, the latter consideration is an evil. I shall never — I know that I shall never — be satisfied with regard to the nature of my conceptions. Yet it is not wonderful that these conceptions are indefinite, since they have their origin in sources so utterly novel. A new sense — a new entity is added to my soul.

* * *

It is long since I first trod the deck of this terrible ship, and the rays of my destiny are, I think, gathering to a focus. Incomprehensible men! Wrapped up in meditations of a kind which I cannot divine, they pass me by unnoticed. Concealment is utter folly on my part, for the people will not see. It was but just now that I passed directly before the eyes of the mate; it was no long while ago that I ventured into the captain’s own private cabin, and took thence the materials with which I write, and have written. I shall from time to time continue this journal. It is true that I may not find an opportunity of transmitting it to the world, but I will not fail to make the endeavour. At the last moment I will enclose the MS. in a bottle, and cast it within the sea.

* * *

An incident has occurred which has given me new room for meditation. Are such things the operation of ungoverned chance? I had ventured upon deck and thrown myself down, without attracting any notice, among a pile of ratlin-stuff and old sails, in the bottom of the yawl. While musing upon the singularity of my fate, I unwittingly daubed with a tar-brush the edges of a neatly-folded studding-sail which lay near me on a barrel. The studding-sail is now bent upon the ship, and the thoughtless touches of the brush are spread out into the word Discovery.

I have made many observations lately upon the structure of the vessel. Although well armed, she is not, I think, a ship of war. Her rigging, build, and general equipment, all negative a supposition of this kind. What she is not, I can easily perceive; what she is, I fear it is impossible to say. I know not how it is, but in scrutinising her strange model and singular cast of spars, her huge size and overgrown suits of canvas, her severely simple bow and antiquated stern, there will occasionally flash across my mind a sensation of familiar things, and there is always mixed up with such indistinct shadows of recollection, an unaccountable memory of old foreign chronicles and ages long ago.

* * *

I have been looking at the timbers of the ship. She is built of a material to which I am a stranger. There is a peculiar character about the wood which strikes me as rendering it unfit for the purpose to which it has been applied. I mean its extreme porousness, considered independently of the worm-eaten condition which is a consequence of navigation in these seas and apart from the rottenness attendant upon age. It will appear, perhaps, an observation somewhat over-curious, but this wood would have every characteristic of Spanish oak, if Spanish oak were distended by any unnatural means.

In reading the above sentence, a curious apothegm of an old weather-beaten Dutch navigator comes full upon my recollection. ‘It is as sure,’ he was wont to say, when any doubt was entertained of his veracity, ‘as sure as there is a sea where the ship itself will grow in bulk like the living body of the seaman.’

* * *

About an hour ago I made bold to trust myself among a group of the crew. They paid me no manner of attention, and, although I stood in the very midst of them all, seemed utterly unconscious of my presence. Like the one I had at first seen in the hold, they all bore about them the marks of a hoary old age. Their knees trembled with infirmity; their shoulders were bent double with decrepitude; their shrivelled skins rattled in the wind; their voices were low, tremulous, and broken; their eyes glistened with the rheum of years; and their grey hairs streamed terribly in the tempest. Around them, on every part of the deck, lay scattered mathemat-ical instruments of the most quaint and obsolete construction.

* * *

I mentioned, some time ago, the bending of a studding-sail. From that period, the ship, being thrown dead off the wind, has continued her terrific course due south, with every rag of canvas packed upon her, from her truck to her lower studding-sail booms, and rolling every moment her top-gallant yard-arms into the most appalling hell of water which it can enter into the mind of man to imagine. I have just left the deck, where I find it impossible to maintain a footing, although the crew seem to experience little inconvenience. It appears to me a miracle of miracles that our enormous bulk is not swallowed up at once and for ever. We are surely doomed to hover continually upon the brink of eternity, without taking a final plunge into the abyss. From billows a thousand times more stupendous than any I have ever seen, we glide away with the facility of the arrowy sea-gull; and the colossal waters rear their heads above us like demons of the deep, but like demons confined to simple threats, and forbidden to destroy. I am led to attribute these frequent escapes to the only natural cause which can account for such effect. I must suppose the ship to be within the influence of some strong current, or impetuous under-tow.

* * *

I have seen the captain face to face, and in his own cabin — but, as I expected, he paid me no attention. Although in his appearance there is, to a casual observer, nothing which might bespeak him more or less than man, still a feeling of irrepressible reverence and awe mingled with the sensation of wonder with which I regarded him. In stature, he is nearly my own height; that is, about five feet eight inches. He is of a well-knit and compact frame of body, neither robust nor remarkable otherwise. But it is the singularity of the expression which reigns upon the face — it is the intense, the wonderful, the thrilling evidence of old age so utter, so extreme, which excites within my spirit a sense — a sentiment ineffable. His forehead, although little wrinkled, seems to bear upon it the stamp of a myriad of years. His grey hairs are records of the past, and his greyer eyes are sibyls of the future. The cabin floor was thickly strewn with strange, iron-clasped folios, and mouldering instruments of science, and obsolete long-forgotten charts. His head was bowed down upon his hands, and he pored, with a fiery, unquiet eye, over a paper which I took to be a commission, and which, at all events, bore the signature of a monarch. He muttered to himself — as did the first seaman whom I saw in the hold — some low peevish syllables of a foreign tongue; and although the speaker was close at my elbow, his voice seemed to reach my ears from the distance of a mile.

* * *

The ship and all in it are imbued with the spirit of Eld. The crew glide to and fro like the ghosts of buried centuries; their eyes have an eager and uneasy meaning; and when their fingers fall athwart my path in the wild glare of the battle-lanterns, I feel as I have never felt before, although I have been all my life a dealer in antiquities, and have imbibed the shadows of fallen columns at Balbec, and Tadmor, and Persepolis, until my very soul has become a ruin.

* * *

When I look around me, I feel ashamed of my former apprehensions. If I trembled at the blast which has hitherto attended us, shall I not stand aghast at a warring of wind and ocean, to convey any idea of which, the words tornado and simoom are trivial and ineffective? All in the immediate vicinity of the ship is the blackness of eternal night, and a chaos of foamless water; but, about a league on either side of us, may be seen, indistinctly, and at intervals, stupendous ramparts of ice, towering away into the desolate sky, and looking like the walls of the universe.

* * *

As I imagined, the ship proves to be in a current — if that appellation can properly be given to a tide which, howling and shrieking by the white ice, thunders on to the southward with a velocity like the headlong dashing of a cataract.

* * *

To conceive the horror of my sensations is, I presume, utterly impossible; yet a curiosity to penetrate the mysteries of these awful regions predominates even over my despair, and will reconcile me to the most hideous aspect of death. It is evident that we are hurrying onwards to some exciting knowledge — some never-to-be-imparted secret, whose attainment is destruction. Perhaps this current leads us to the southern pole itself. It must be confessed that a supposition apparently so wild has every probability in its favour.

* * *

The crew pace the deck with unquiet and tremulous step; but there is upon their countenance an expression more of the eagerness of hope than of the apathy of despair.

In the meantime the wind is still in our poop, and, as we carry a crowd of canvas, the ship is at times lifted bodily from out the sea! Oh, horror upon horror! — the ice opens suddenly to the right, and to the left, and we are whirling dizzily, in immense concentric circles, round and round the borders of a gigantic amphitheatre, the summit of whose walls is lost in the darkness and the distance. But little time will be left me to ponder upon my destiny! The circles rapidly grow small — we are plunging madly within the grasp of the whirlpool — and amid a roaring, and bellowing, and thundering of ocean and tempest, the ship is quivering — O God! and — going down!

Note. — The ‘MS. Found in a Bottle’ was originally published in 1831; and it was not until many years afterwards that I became acquainted with the maps of Mercator, in which the ocean is represented as rushing, by four mouths, into the (northern) Polar Gulf, to be absorbed into the bowels of the earth; the Pole itself being represented by a black rock, towering to a prodigious height.

Рукопись, найденная в бутылке

Кому осталось жить мгновенье,

Тот ничего не утаит.

Филипп Кино «Атис»

О моей родине и семье не стоит говорить. Людская несправедливость и круговорот времени принудили меня расстаться с первой и прекратить отношения со второй. Наследство дало мне возможность получить хорошее образование, а созерцательный склад ума помог привести в порядок приобретенные знания. Больше всего я увлекался произведениями германских философов; не потому, что восхищался их красноречивым безумием, — нет, мне доставляло большое удовольствие подмечать и разоблачать их слабые стороны, в чем помогала мне привычка к строгому критическому мышлению. Мой ум часто упрекали в сухости; недостаток воображения ставили мне в упрек; и я всегда славился пирроновским складом ума. Действительно, крайнее пристрастие к точным наукам заставляло меня совершать ошибку, весьма обычную в этом возрасте: я имею в виду склонность подводить под законы точных наук всевозможные явления, даже решительно неподводимые. Вообще, я менее, чем кто-либо другой, способен был променять строгие данные истины на ignes fаtui суеверия. Я говорю об этом потому, что рассказ мой покажется кому-то скорее игрой больного воображения, чем отчетом о действительном происшествии с человеком, для которого игра воображения всегда была мертвой буквой или ничем.

Проведя несколько лет в путешествиях, я отправился в 18... году из порта Батавия, на богатом и многолюдном острове Ява, к Зондскому архипелагу. Я ехал как пассажир, побуждаемый какой-то болезненной непоседливостью, которая давно уже преследовала меня.

Наш корабль представлял собой прекрасное судно водоизмещением четыреста тонн, с медными скрепами, выстроенный в Бомбее из малабарского тикового дерева. Он вез груз хлопка и масла с Лаккадивских островов, — кроме того, запас копры, кокосовых орехов и несколько ящиков опиума. Из-за небрежной погрузки корабль был очень неустойчив.

Мы тихо ползли под ветром вдоль берегов Явы, и в течение многих дней ничто не нарушало однообразия путешествия, кроме мелких суденышек, попадавшихся навстречу. Однажды вечером, стоя у поручней, я заметил на северо-западе странное, одинокое облако. Оно бросилось мне в глаза своим странным цветом; к тому же это было первое облако, замеченное нами после отплытия из Батавии. Я внимательно наблюдал за ним до самого заката, когда оно охватило значительную часть неба с запада на восток, в виде узкой гряды, напоминавшей низкий морской берег. Вскоре внимание мое было привлечено необычайно красным цветом луны. Море также изменилось и стало удивительно прозрачным. Я совершенно ясно различал дно, хотя лот показывал глубину в пятнадцать фантомов. Воздух был невыносимо душен и поднимался спиральными струями, как от раскаленного железа. С наступлением ночи ветер стих, и наступило глубокое, совершенное затишье. Пламя свечи, стоявшей на корме, даже не шевелилось, волосок, зажатый между большим и указательным пальцами, висел неподвижно. Как бы то ни было, капитан сказал, что не замечает никаких признаков опасности, и, так как течение относило нас к берегу, велел убрать паруса и бросить якорь. Он не счел нужным поставить вахтенных, и матросы, в основном малайцы, беспечно растянулись на палубе, а я спустился в каюту с дурными предчувствиями. Действительно, все предвещало шторм. Я сообщил о своих опасениях капитану, но он не обратил внимания на мои слова, даже не удостоил меня ответом. Беспокойство не позволило мне уснуть, и около полуночи я снова решил выйти на палубу, но еще не успел поставить ногу на верхнюю ступеньку лестницы, как раздался громкий, жужжащий гул, подобный шуму мельничного колеса, и корабль заходил ходуном. Еще мгновение — и чудовищный вал швырнул нас на бок, окатив всю палубу, от кормы до носа.

Бешеная сила урагана спасла корабль от потопления. Он наполовину погрузился в воду, но, потеряв все мачты, которые снесло за борт, тяжело вынырнул, зашатался под напором ветра и, наконец, выпрямился.

Каким чудом я избежал гибели, непонятно. Я был полностью оглушен, а когда очнулся, оказался затиснутым между румпелем и фальшбортом. С трудом поднявшись на ноги, я дико огляделся по сторонам, и в первую минуту мне показалось, что мы попали в полосу прибоя: так бешено крутились громадные валы. Немного погодя я услышал голос старого шведа, который сел на корабль в минуту отплытия из Батавии. Я отозвался, крикнув изо всех сил, и он кое-как пробрался ко мне. Вскоре мы убедились, что, кроме нас двоих, никто не пережил катастрофы. Всех находившихся на палубе смыло волной; капитан и его помощники, без сомнения, тоже погибли, так как каюты были затоплены. Вдвоем мы не могли справиться с судном, к тому же были обессилены ожиданием гибели. Якорный канат, конечно же, лопнул, как нитка, при первом натиске урагана, — иначе корабль разбился бы мгновенно. Мы неслись в море с ужасающей скоростью; волны то и дело заливали палубу. Кормовая часть сильно пострадала, да и все судно расшаталось, но, к большой нашей радости, помпы оказались неповрежденными. Ураган ослабел, утратив бешеную силу первого натиска, и мы не особенно опасались ветра, но с ужасом ожидали его полного прекращения, так как были уверены, что потрепанное судно не вынесет мертвой зыби. Однако этим опасениям не суждено было подтвердиться. Пять дней и пять ночей, в течение которых мы поддерживали свое существование несколькими горстями тростникового сахара, который нам с большим трудом удалось добыть на баке, судно неслось с невероятной скоростью, подгоняемое ветром, который, хотя и утратил свою первоначальную силу, но все-таки был сильнее всякого урагана, который когда-либо приходилось испытать. В первые четыре дня он дул почти все время на юг и юго-запад и, очевидно, гнал нас вдоль берегов Новой Голландии. На пятый день холод усилился до крайности, хотя ветер переменился. Солнце казалось тусклым медно-желтым пятном и поднялось над горизонтом всего на несколько градусов, почти не давая света. Облаков не было, но ветер дул с бешеным порывом. Около полудня (по нашему приблизительному расчету) внимание наше снова привлекло солнце. Собственно говоря, оно вовсе не светило, а имело вид тусклой красноватой массы без всякого блеска, как будто все лучи его были поляризованы. Перед самым закатом его центральная часть вдруг исчезла, словно погашенная какой-то сверхъестественной силой. Только матовый серебряный обруч опустился в бездонный океан.

Мы тщетно дожидались наступления шестого дня: но он не наступил ни для меня, ни для шведа. Мы оставались в непроглядной тьме, так что не могли различить ничего за двадцать шагов от корабля. Вечная ночь окружала нас, не смягчаемая даже фосфорическим блеском моря, к которому мы привыкли в тропиках. Мы заметили также, что хотя буря свирепствовала с неослабевающей яростью, волны уже не пенились и потеряли вид прибоя. Нас поглотила зловещая ночь, непроглядная тьма, удушливая, черная пустыня! Мало-помалу суеверный ужас закрался в душу старика-шведа, да и я погрузился в безмолвное уныние. Мы предоставили корабль судьбе, сознавая, что наши усилия все равно ни к чему не приведут, и, приютившись у остатка бизань-мачты, тоскливо всматривались в океан. Мы не могли следить за временем или определить, где находимся. Очевидно, нас занесло к югу, далее чем удавалось проникнуть кому-либо из мореплавателей. Мы удивлялись только, что не встречаем ледяной преграды. Между тем каждая минута грозила нам гибелью, исполинские валы поднимались со всех сторон. Я за всю свою жизнь не видал такого волнения. Настоящее чудо, что мы живы до сих пор.

Спутник мой приписывал это незначительности груза и старался ободрить меня, напоминая о прочности нашего корабля, но я утратил всякую надежду и в тоске готовился к смерти, ожидая ее с минуты на минуту, так как чем дальше продвигался корабль, тем яростнее бушевала зловещая черная пучина. То мы задыхались от нехватки воздуха, поднявшись выше птичьего полета, то с головокружительной скоростью летели в водяную бездну, где воздух отзывался болотной сыростью и ни единый звук не нарушал дремоты морских чудовищ.

Мы находились на дне такой бездны, когда громкое восклицание моего товарища раздалось среди ночной тьмы:

— Смотри! Смотри! — крикнул он мне в ухо. — Боже всемогущий! Смотри! Смотри!

И тут я заметил странный тусклый красноватый свет, озаривший чуть брезжущим блеском нашу палубу. Следя за ним глазами, я поднял голову и увидал зрелище, от которого кровь заледенела в моих жилах. На страшной высоте, прямо над нами, на гребне огромного вала, возвышался гигантский, тысячи в четыре тонн, корабль. Хотя высота волны раз во сто превосходила его высоту, он все-таки казался больше любого линейного корабля. Его громадный корпус был густого черного цвета, без всякой резьбы или украшений. В открытые люки высовывался ряд медных пушек, блестящие дула которых отражали свет бесчисленных фонарей, развешанных по снастям. Но больше всего поразило нас ужасом и удивлением то обстоятельство, что он шел на всех парусах в этом водовороте бешеных валов под напором неукротимого вихря. В тот миг, когда мы заметили его, он медленно вздымался из мрачной зловейщей пропасти. С минуту он постоял на гребне, словно любуясь собственным великолепием, потом задрожал, пошатнулся и — рухнул вниз.

В этот момент какое-то удивительное спокойствие овладело моей душой. Я отполз как можно дальше на корму и бесстрашно ожидал падения, которое должно было потопить нас. Наш корабль уже перестал бороться и погрузился носом в море. Низринувшаяся громада ударилась в ту часть, уже находившуюся под водой, причем корму, разумеется, вскинуло кверху, а меня швырнуло на снасти чужого корабля.

Вероятно, меня не заметили в суматохе. Я без труда пробрался к главному люку, который оказался незапертым, и спрятался в трюме. Почему я сделал это — сам не знаю. Неизъяснимое чувство страха при виде этих странных мореплавателей, вероятно, было тому причиной. Я не решался довериться таким странным, сомнительным, необычным людям.

Не успел я спрятаться, как послышались чьи-то шаги. Кто-то прошел мимо моего убежища неверной и слабой походкой. Я не мог разглядеть его лица, но общий вид человека указывал на преклонный возраст или недуг. Колени его дрожали, и все тело сгорбилось под бременем лет. Он что-то бормотал себе под нос слабым прерывающимся голосом, на непонятном языке, копаясь в углу, в груде каких-то странных инструментов и старых морских карт. Движения его представляли удивительную смесь раздражительности впавшего в детство старика и величавого достоинства небожителя.

Наконец, он ушел на палубу, и я не видал его больше.

* * *

Чувство, которому нет названия, овладело моей душой, — ощущение, не поддающееся исследованию, не имеющее подобия в опыте прошлых лет и едва ли оно найдет разгадку в будущем. Это последнее особенно неприятно человеку с моим складом ума. Я никогда — сам знаю, что никогда, — не найду внятного объяснения моим теперешним мыслям. Не удивительно, что мысли эти не поддаются определению, раз они возникли из таких новых источников. Новое чувство, новая составная часть прибавилась к моей душе.

* * *

Много времени прошло с тех пор, как я вступил на палубу этого корабля, и лучи моей судьбы, кажется, сосредоточились в одном фокусе. Непонятные люди! Погруженные в размышления, суть которых я не могу угадать, они не замечают моего присутствия. Прятаться мне нет смысла, потому что они не хотят меня видеть. Сейчас я прошел мимо помощника, а незадолго перед тем явился в каюту капитана и взял там письменные принадлежности, чтобы сделать эти записки. Время от времени я буду продолжать их. Неизвестно, конечно, удастся ли мне передать их миру, но я по крайней мере сделаю попытку. В последнюю минуту я положу рукопись в бутылку и брошу ее в море.

* * *

Случилось происшествие, доставившее мне новую пищу для размышлений. Неужели такие явления дело слепой судьбы? Я вышел на палубу и, не привлекая ничьего внимания, бросился на груду старых парусов. Размышляя о своей необычной судьбе, я машинально водил дегтярной кистью по краям тщательно сложенного лиселя, лежавшего подле меня на бочонке. Лисель упал на палубу, развернулся, и я увидел, что из моих случайных мазков составилось слово открытие.

Я познакомился с устройством корабля. Это хорошо вооруженное, но, по-видимому, не военное судно. Его оснастка, корпус, вся экипировка говорят против этого предположения. Вообще, я ясно вижу, чем он не может быть, но что он есть, невозможно понять. Не знаю почему, но при виде его странной формы, необычайной оснастки, огромных размеров и богатого запаса парусов, простого, без всяких украшений, носа и устарелой конструкции кормы мне мерещится что-то знакомое, что-то напоминающее о старинных летописях и давно минувших веках.

* * *

Корабль выстроен из незнакомого мне материала. Дерево особенное, на первый взгляд совсем не годное для постройки судна. Меня поражает его пористость — независимо от ветхости и червоточины, обычной в этих морях. Быть может, слова мои покажутся слишком странными, но это дерево напоминает испанский дуб, растянутый какими-то сверхъестественными силами.

Перечитывая эти строки, я припомнил замечание одного старого опытного голландского моряка. «Это верно, — говаривал он, когда кто-нибудь выражал сомнение в его правдивости, — так же верно, как то, что есть море, где корабль растет, словно человеческое тело».

* * *

Час тому назад я смешался с толпой матросов. Они не обратили на меня ни малейшего внимания и, по-видимому, вовсе не замечали моего присутствия, хотя я стоял посреди толпы. Как и тот человек, которого я увидел в первый раз, все они обнаруживали признаки глубокой старости. Колени их тряслись, плечи сгорбились, кожа висела складками, разбитые старческие голоса шамкали чуть слышно, глаза слезились, седые волосы развевались по ветру. Вокруг них, по всей палубе были разбросаны математические приборы самой странной, устарелой конструкции.

* * *

Упомянув выше о лиселе, я заметил, что он был свернут. С тех пор корабль продолжает свой страшный бег к югу, при кормовом ветре, распустив все паруса от клотов до унтер-лиселей, среди адского волнения, какое не снилось ни одному смертному. Я спустился в каюту, так как не мог стоять на палубе, хотя экипаж судна, по-видимому, не испытывал никаких затруднений. Мне кажется чудом из чудес, что наш громадный корабль не был поглощен волнами. Видно, нам суждено было оставаться на пороге вечности, но не переступать за него. Среди чудовищных волн, в тысячу раз превосходивших самое страшное волнение, какое мне когда-либо случалось видеть, мы скользили, как чайка, и грозные валы вздымались, словно демоны, из пучины вод, угрожая разрушением, но не смея исполнить свою угрозу. В объяснение этого я могу указать лишь одну естественную причину. Надо полагать, что корабль наш двигался под влиянием какого-то сильного течения.

* * *

Я видел капитана лицом к лицу, в его собственной каюте, но, как я и ожидал, он не обратил на меня ни малейшего внимания. Случайный наблюдатель не заметил бы в нем ничего особенного, чуждого природе человеческой, тем не менее я смотрел на него со смешанным чувством удивления, почтения и страха. Он был приблизительно одного со мною роста, то есть около пяти футов и восьми дюймов. Сложен хорошо, стройно, не слишком дюж, не слишком хил. Но странное выражение лица — поразительная, резкая, бьющая в глаза печать страшной, глубокой старости — пробуждало во мне чувство неизъяснимое... Лоб его не слишком изборожден морщинами, но кажется, будто над ним отяготели мириады лет. Седые волосы его — летопись прошлого, серые глаза — Сивиллины книги будущего. Каюта завалена странными фолиантами с железными застежками, испорченными инструментами, старинными, давно забытыми картами. Он сидел, подперев голову руками, и с беспокойством перечитывал какую-то бумагу, по-видимому официальную: я заметил на ней королевскую печать. Он что-то ворчал себе под нос, как первый моряк, которого я видел, что-то неразборчивое, брюзгливое, на незнакомом мне языке; и хотя я сидел с ним бок-о-бок, голос его слышался мне словно издали.

* * *

Корабль и все, что на нем находится, отмечены печатью старости. Люди бродят по палубе, как тени минувших веков; в глазах их отражается нетерпение и тревога, и, когда они попадаются мне навстречу, озаренные фантастическим светом фонарей, мной овладевает чувство, которого я никогда не испытывал, хотя всю жизнь занимался древностями, блуждая в тени развалин Баальбека, Тадмора, Персеполя, пока душа моя сама не превратилась в развалину.

* * *

Глядя вокруг себя, я стыжусь своих прежних опасений. Если я дрожал от страха, когда ураган сорвал нас с якоря, то что же должен был бы чувствовать теперь, среди этого адского разгула волн и ветра, о котором не дадут никакого понятия слова «смерч» и «торнадо». Вокруг нас — непроглядная черная ночь, хаос темных, без пены, валов, и только на расстоянии мили по обе стороны корабля неясно обрисовываются в зловещей тьме громады льдов — словно бастионы мирозданья.

* * *

Как я и думал, корабль увлечен течением, если только можно применить это название к потоку, который мчится с ревом и воем, сокрушая встречные льды, по направлению к югу, с головокружительной скоростью водопада.

* * *

Невозможно передать мой ужас, — однако стремление проникнуть в тайны этих зловещих стран вытесняет даже отчаяние и примиряет меня с самой ужасной смертью. Очевидно, мы лицом к лицу с великим открытием, с тайной, скрытие которой станет нашей гибелью. Быть может, этот поток влечет нас к Южному полюсу. Надо сознаться, что в пользу этого предположения, при всей его кажущейся нелепости, говорит многое.

* * *

Экипаж беспокойно расхаживает по палубе, но я читаю на лицах скорее надежду, чем равнодушие и отчаяние.

Ветер, как и прежде, дует в корму, и так как все паруса подняты, то по временам корабль буквально взлетает над водою! О, ужас из ужасов! Лед расступается направо и налево, мы бешено мчимся громадными концентрическими кругами вдоль окраины чудовищного амфитеатра, стены которого теряются во тьме. Круги быстро сужаются — мы захвачены водоворотом — и среди рева, свиста, визга океана и бури корабль сотрясается и — о Боже! — идет ко дну!

Примечание. «Рукопись, найденная в бутылке», напечатана в 1831 г., и только много лет спустя я познакомился с картами Меркатора, на которых океан впадает четырьмя потоками в полярную (северную) пучину, где исчезает в недрах земли. Сам полюс изображен в виде черной скалы, поднимающейся на громадную высоту. 

The Purloined Letter

‘Nil sapientiæ odiosius acumine nimio.’

Seneca.

At Paris, just after dark one gusty evening in the autumn of 18 — , I was enjoying the twofold luxury of meditation and a meerschaum, in company with my friend, C. Auguste Dupin, in his little back library or book-closet, au troisième, No. 33 Rue Dunôt, Faubourg St. Germain. For one hour at least we had maintained a profound silence; while each, to any casual observer, might have seemed intently and exclusively occupied with the curling eddies of smoke that oppressed the atmosphere of the chamber. For myself, however, I was mentally discussing certain topics which had formed matter for conversation between us at an earlier period of the evening; I mean the affair of the Rue Morgue, and the mystery attending the murder of Marie Rogêt. I looked upon it, therefore, as something of a coincidence, when the door of our apartment was thrown open and admitted our old acquaintance, Monsieur G — , the Prefect of the Parisian police.

We gave him a hearty welcome; for there was nearly half as much of the entertaining as of the contemptible about the man, and we had not seen him for several years. We had been sitting in the dark, and Dupin now arose for the purpose of lighting a lamp, but sat down again, without doing so, upon G.’s saying that he had called to consult us, or rather to ask the opinion of my friend, about some official business which had occasioned a great deal of trouble.

‘If it is any point requiring reflection,’ observed Dupin, as he forbore to enkindle the wick, ‘we shall examine it to better purpose in the dark.’

‘That is another of your odd notions,’ said the Prefect, who had a fashion of calling everything ‘odd’ that was beyond his comprehension, and thus lived amid an absolute legion of ‘oddities.’

‘Very true,’ said Dupin, as he supplied his visitor with a pipe, and rolled towards him a comfortable chair.

‘And what is the difficulty now?’ I asked. ‘Nothing more in the assassination way, I hope?’

‘Oh, no; nothing of that nature. The fact is, the business is very simple indeed, and I make no doubt that we can manage it sufficiently well ourselves; but then I thought Dupin would like to hear the details of it, because it is so excessively odd.’

‘Simple and odd,’ said Dupin.

‘Why, yes; and not exactly that, either. The fact is, we have all been a good deal puzzled because the affair is so simple, and yet baffles us altogether.’

‘Perhaps it is the very simplicity of the thing which puts you at fault,’ said my friend.

‘What nonsense you do talk!’ replied the Prefect, laughing heartily.

‘Perhaps the mystery is a little too plain,’ said Dupin.

‘Oh, good heavens! who ever heard of such an idea?’

‘A little too self-evident.’

‘Ha! ha! ha! — ha! ha! ha! — ho! ho! ho!’ roared our visitor, profoundly amused; ‘O Dupin, you will be the death of me yet!’

‘And what, after all, is the matter on hand?’ I asked.

‘Why, I will tell you,’ replied the Prefect, as he gave a long, steady, and contemplative puff, and settled himself in his chair. ‘I will tell you in a few words; but, before I begin, let me caution you that this is an affair demanding the greatest secrecy, and that I should most probably lose the position I now hold, were it known that I confided it to any one.’

‘Proceed,’ said I.

‘Or not,’ said Dupin.

‘Well, then; I have received personal information, from a very high quarter, that a certain document of the last importance has been purloined from the royal apartments. The individual who purloined it is known; this beyond a doubt; he was seen to take it. It is known, also, that it still remains in his possession.

‘How is this known?’ asked Dupin.

‘It is clearly inferred,’ replied the Prefect, ‘from the nature of the document, and from the non-appearance of certain results which would at once arise from its passing out of the robber’s possession — that is to say, from his employing it as he must design in the end to employ it.’

‘Be a little more explicit,’ I said.

‘Well, I may venture so far as to say that the paper gives its holder a certain power in a certain quarter where such power is immensely valuable.’ The Prefect was fond of the cant of diplomacy.

‘Still I do not quite understand,’ said Dupin.

‘No? Well; the disclosure of the document to a third person, who shall be nameless, would bring in question the honour of a personage of most exalted station; and this fact gives the holder of the document an ascendency over the illustrious personage whose honour and peace are so jeopardised.’

‘But this ascendency,’ I interposed, ‘would depend upon the robber’s knowledge of the loser’s knowledge of the robber. Who would dare — ’

‘The thief,’ said G., ‘is the Minister D — , who dares all things, those unbecoming as well as those becoming a man. The method of the theft was not less ingenious than bold. The document in question — a letter, to be frank — had been received by the personage robbed while alone in the royal boudoir. During its perusal she was suddenly interrupted by the entrance of the other exalted personage from whom especially it was her wish to conceal it. After a hurried and vain endeavour to thrust it in a drawer, she was forced to place it, open as it was, upon a table. The address, however, was uppermost, and, the contents thus unexposed, the letter escaped notice. At this juncture enters the Minister D — . His lynx eye immediately perceives the paper, recognises the handwriting of the address, observes the confusion of the personage addressed, and fathoms her secret. After some business transactions, hurried through in his ordinary manner, he produces a letter somewhat similar to the one in question, opens it, pretends to read it, and then places it in close juxtaposition to the other. Again he converses, for some fifteen minutes, upon the public affairs. At length, in taking leave, he takes also from the table the letter to which he had no claim. Its rightful owner saw, but, of course, dared not call attention to the act, in the presence of the third personage who stood at her elbow. The Minister decamped, leaving his own letter — one of no importance — upon the table.’

‘Here, then,’ said Dupin to me, ‘you have precisely what you demand to make the ascendency complete — the robber’s knowledge of the loser’s knowledge of the robber.’

‘Yes,’ replied the Prefect; ‘and the power thus attained has, for some months past, been wielded, for political purposes, to a very dangerous extent. The personage robbed is more thoroughly convinced, every day, of the necessity of reclaiming her letter. But this, of course, cannot be done openly. In fine, driven to despair, she has committed the matter to me.’

‘Than whom,’ said Dupin, amid a perfect whirlwind of smoke, ‘no more sagacious agent could, I suppose, be desired, or even imagined.’

‘You flatter me,’ replied the Prefect; ‘but it is possible that some such opinion may have been entertained.’

‘It is clear,’ said I, ‘as you observe, that the letter is still in the possession of the Minister; since it is this possession, and not any employment of the letter, which bestows the power. With the employment the power departs.’

‘True,’ said G.; ‘and upon this conviction I proceeded. My first care was to make thorough search of the Minister’s hotel; and here my chief embarrassment lay in the necessity of searching without his knowledge. Beyond all things, I have been warned of the danger which would result from giving him reason to suspect our design.’

‘But,’ said I, ‘you are quite au fait in these investigations. The Parisian police have done this thing often before.’

‘Oh yes; and for this reason I did not despair. The habits of the Minister gave me, too, a great advantage. He is frequently absent from home all night. His servants are by no means numerous. They sleep at a distance from their master’s apartment, and, being chiefly Neapolitans, are readily made drunk. I have keys, as you know, with which I can open any chamber or cabinet in Paris. For three months a night has not passed, during the greater part of which I have not been engaged, personally, in ransacking the D — Hôtel. My honour is interested, and, to mention a great secret, the reward is enormous. So I did not abandon the search until I had become fully satisfied that the thief is a more astute man than myself. I fancy that I have investigated every nook and corner of the premises in which it is possible that the paper can be concealed.’

‘But is it not possible,’ I suggested, ‘that although the letter may be in possession of the Minister, as it unquestionably is, he may have concealed it elsewhere than upon his own premises?’

‘This is barely possible,’ said Dupin. ‘The present peculiar condition of affairs at court, and especially of those intrigues in which D — is known to be involved, would render the instant availability of the document — its susceptibility of being produced at a moment’s notice — a point of nearly equal importance with its possession.’

‘Its susceptibility of being produced?’ said I.

‘That is to say, of being destroyed,’ said Dupin.

‘True,’ I observed; ‘the paper is clearly then upon the premises. As for its being upon the person of the Minister, we may consider that as out of the question.’

‘Entirely,’ said the Prefect. ‘He has been twice waylaid, as if by footpads, and his person rigorously searched under my own inspection.’

‘You might have spared yourself this trouble,’ said Dupin. ‘D — , I presume, is not altogether a fool, and, if not, must have anticipated these waylaуings, as a matter of course.’

‘Not altogether a fool,’ said G.; ‘but then he’s a poet, which I take to be only one remove from a fool.’

‘True,’ said Dupin, after a long and thoughtful whiff from his meerschaum, ‘although I have been guilty of certain doggerel myself.’

‘Suppose you detail,’ said I, ‘the particulars of your search.’

‘Why, the fact is we took our time, and we searched everywhere. I have had long experience in these affairs. I took the entire building, room by room; devoting the nights of a whole week to each. We examined, first, the furniture of each department. We opened every possible drawer; and I presume you know that, to a properly trained police agent, such a thing as a secret drawer is impossible. Any man is a dolt who permits a “secret” drawer to escape him in a search of this kind. The thing is so plain. There is a certain amount of bulk — of space — to be accounted for in every cabinet. Then we have accurate rules. The fiftieth part of a line could not escape us. After the cabinets we took the chairs. The cushions we probed with the fine long needles you have seen me employ. From the tables we removed the tops.’

‘Why so?’

‘Sometimes the top of a table, or other similarly arranged piece of furniture, is removed by the person wishing to conceal an article; then the leg is excavated, the article deposited within the cavity, and the top replaced. The bottoms and tops of bedposts are employed in the same way.’

‘But could not the cavity be detected by sounding?’ I asked.

‘By no means, if, when the article is deposited, a sufficient wadding of cotton be placed around it. Besides, in our case, we were obliged to proceed without noise.’

‘But you could not have removed — you could not have taken to pieces all articles of furniture in which it would have been possible to make a deposit in the manner you mention. A letter may be compressed into a thin spiral roll, not differing much in shape or bulk from a large knitting-needle, and in this form it might be inserted into the rung of a chair, for example. You did not take to pieces all the chairs?’

‘Certainly not; but we did better — we examined the rungs of every chair in the hotel, and, indeed, the jointings of every description of furniture, by the aid of a most powerful microscope. Had there been any traces of recent disturbance we should not have failed to detect it instantly. A single grain of gimlet-dust, for example, would have been as obvious as an apple. Any disorder in the glueing — any unusual gaping in the joints — would have sufficed to ensure detection.’

‘I presume you looked to the mirrors, between the boards and the plates, and you probed the beds and the bedclothes, as well as the curtains and carpets.’

‘That of course; and when we had absolutely completed every article of the furniture in this way, then we examined the house itself. We divided its entire surface into compartments, which we numbered, so that none might be missed; then we scrutinised each individual square inch throughout the premises, including the two houses immediately adjoining, with the microscope, as before.’

‘The two houses adjoining!’ I exclaimed; ‘you must have had a great deal of trouble.’

‘We had; but the reward offered is prodigious.’

‘You include the grounds about the houses?’

‘All the grounds are paved with brick. They gave us comparatively little trouble. We examined the moss between the bricks, and found it undisturbed.’

‘You looked among D — ’s papers, of course, and into the books of the library?’

‘Certainly; we opened every package and parcel; we not only opened every book, but we turned over every leaf in each volume, not contenting ourselves with a mere shake, according to the fashion of some of our police officers. We also measured the thickness of every book-cover, with the most accurate admeasurement, and applied to each the most jealous scrutiny of the microscope. Had any of the bindings been recently meddled with, it would have been utterly impossible that the fact should have escaped observation. Some five or six volumes, just from the hands of the binder, we carefully probed longitudinally, with the needles.’

‘You explored the floors beneath the carpets?’

‘Beyond doubt. We removed every carpet, and examined the boards with the microscope.’

‘And the paper on the walls?’

‘Yes.’

‘You looked into the cellars?’

‘We did.’

‘Then,’ I said, ‘you have been making a miscalculation, and the letter is not upon the premises, as you suppose.’

‘I fear you are right there,’ said the Prefect. ‘And now, Dupin, what would you advise me to do?’

‘To make a thorough research of the premises.’

‘That is absolutely needless,’ replied G — . ‘I am not more sure than I breathe than I am that the letter is not at the hotel.’

‘I have no better advice to give you,’ said Dupin. ‘You have, of course, an accurate description of the letter?’

‘Oh yes!’ And here the Prefect, producing a memorandum-book, proceeded to read aloud a minute account of the internal, and especially of the external appearance of the missing document. Soon after finishing the perusal of this description, he took his departure more entirely depressed in spirits than I had ever known the good gentleman before.

In about a month afterwards he paid us another visit, and found us occupied very nearly as before. He took a pipe and a chair and entered into some ordinary conversation. At length I said —

‘Well, but G — , what of the purloined letter? I presume you have at last made up your mind that there is no such thing as overreaching the Minister?’

‘Confound him, say I — yes; I made the re-examination, however, as Dupin suggested — but it was all labour lost, as I knew it would be.’

‘How much was the reward offered, did you say?’ asked Dupin.

‘Why, a very great deal — a very liberal reward — I don’t like to say how much, precisely; but I will say, that I wouldn’t mind giving my individual cheque for fifty thousand francs to any one who could obtain me that letter. The fact is, it is becoming of more and more importance every day; and the reward has been lately doubled. If it were trebled, however, I could do no more than I have done.’

‘Why, yes,’ said Dupin drawlingly, between the whiffs of his meerschaum, ‘I really — think, G — , you have not exerted yourself — to the utmost — in this matter. You might — do a little more, I think, eh?’

‘How? — in what way?’

‘Why — puff, puff — you might — puff, puff — employ counsel in the matter, eh? — puff, puff, puff. Do you remember the story they tell of Abernethy?’

‘No; hang Abernethy!’

‘To be sure! hang him and welcome. But once upon a time, a certain rich miser conceived the design of sponging upon this Abernethy for a medical opinion. Getting up, for this purpose, an ordinary conversation in a private company, he insinuated his case to the physician, as that of an imaginary individual.

‘ “We will suppose,” said the miser, “that his symptoms are such and such; now, doctor, what would you have directed him to take?”

‘ “Take!” said Abernethy, “why, take advice, to be sure.” ’

‘But,’ said the Prefect, a little discomposed, ‘I am perfectly willing to take advice, and to pay for it. I would really give fifty thousand francs to any one who would aid me in the matter.’

‘In that case,’ replied Dupin, opening a drawer, and producing a cheque-book, ‘you may as well fill me up a cheque for the amount mentioned. When you have signed it, I will hand you the letter.’

I was astounded. The Prefect appeared absolutely thunderstricken. For some minutes he remained speechless and motionless, looking incredulously at my friend with open mouth, and eyes that seemed starting from their sockets; then, apparently recovering himself in some measure, he seized a pen, and after several pauses and vacant stares, finally filled up and signed a cheque for fifty thousand francs, and handed it across the table to Dupin. The latter examined it carefully and deposited it in his pocket-book; then, unlocking an escritoire, took thence a letter and gave it to the Prefect. This functionary grasped it in a perfect agony of joy, opened it with a trembling hand, cast a rapid glance at its contents, and then, scrambling and struggling to the door, rushed at length unceremoniously from the room and from the house, without having uttered a syllable since Dupin had requested him to fill up the cheque.

When he had gone, my friend entered into some explanations.

‘The Parisian police,’ he said, ‘are exceedingly able in their way. They are persevering, ingenious, cunning, and thoroughly versed in the knowledge which their duties seem chiefly to demand. Thus, when G — detailed to us his mode of searching the premises at the Hôtel D — , I felt entire confidence in his having made a satisfactory investigation — so far as his labours extended.’

‘So far as his labours extended?’ said I.

‘Yes,’ said Dupin. ‘The measures adopted were not only the best of their kind, but carried out to absolute perfection. Had the letter been deposited within the range of their search, these fellows would, beyond a question, have found it.’

I merely laughed — but he seemed quite serious in all that he said.

‘The measures, then,’ he continued, ‘were good, in their kind, and well executed; their defect lay in their being inapplicable to the case, and to the man. A certain set of highly ingenious resources are, with the Prefect, a sort of Procrustean bed, to which he forcibly adapts his designs. But he perpetually errs by being too deep or too shallow for the matter in hand; and many a schoolboy is a better reasoner than he. I knew one about eight years of age, whose success at guessing in the game of “even and odd” attracted universal admiration. This game is simple, and is played with marbles. One player holds in his hand a number of these toys, and demands of another whether that number is even or odd. If the guess is right, the guesser wins one; if wrong, he loses one. The boy to whom I allude won all the marbles of the school. Of course he had some principle of guessing; and this lay in mere observation and admeasurement of the astuteness of his opponents. For example, an arrant simpleton is his opponent, and, holding up his closed hand, asks, “Are they even or odd?” Our schoolboy replies “Odd,” and loses; but upon the second trial he wins, for he then says to himself, “The simpleton had them even upon the first trial, and his amount of cunning is just sufficient to make him have them odd upon the second; I will therefore guess odd” — he guesses odd, and wins. Now, with a simpleton a degree above the first, he would have reasoned thus: “This fellow finds that in the first instance I guessed odd, and, in the second, he will propose to himself, upon the first impulse, a simple variation from even to odd, as did the first simpleton; but then a second thought will suggest that this is too simple a variation, and finally he will decide upon putting it even as before. I will therefore guess even” — he guesses even, and wins. Now this mode of reasoning in the schoolboy, whom his fellows termed “lucky” — what, in its last analysis, is it?’

‘It is merely,’ I said, ‘an identification of the reasoner’s intellect with that of his opponent.’

‘It is,’ said Dupin; ‘and upon inquiring of the boy by what means he effected the thorough identification in which his success consisted, I received answer as follows: “When I wish to find out how wise, or how stupid, or how good, or how wicked is any one, or what are his thoughts at the moment, I fashion the expression of my face, as accurately as possible, in accordance with the expression of his, and then wait to see what thoughts or sentiments arise in my mind or heart, as if to match or correspond with the expression.” This response of the schoolboy lies at the bottom of all the spurious profundity which has been attributed to Rochefoucauld, to La Bougive, to Machiavelli, and to Campanella.’

‘And the identification,’ I said, ‘of the reasoner’s intellect with that of his opponent, depends, if I understand you aright, upon the accuracy with which the opponent’s intellect is admeasured.’

‘For its practical value it depends upon this,’ replied Dupin; ‘and the Prefect and his cohort fail so frequently, first, by default of his identification, and, secondly, by ill-admeasurement, or rather through non-admeasurement, of the intellect with which they are engaged. They consider only their own ideas of ingenuity; and, in searching for anything hidden, advert only to the modes in which they would have hidden it. They are right in this much — that their own ingenuity is a faithful representative of that of the mass; but when the cunning of the individual felon is diverse in character from their own, the felon foils them, of course. This always happens when it is above their own, and very usually when it is below. They have no variation of principle in their investigations; at best, when urged by some unusual emergency — by some extraordinary reward — they extend or exaggerate their old modes of practice, without touching their principles. What, for example, in this case of D — , has been done to vary the principle of action? What is all this boring, and probing, and sounding, and scrutinising with the microscope, and dividing the surface of the building into registered square inches — what is it all but an exaggeration of the application of the one principle or set of principles of search, which are based upon the one set of notions regarding human ingenuity, to which the Prefect, in the long routine of his duty, has been accustomed? Do you not see he has taken it for granted that all men proceed to conceal a letter — not exactly in a gimlet-hole bored in a chair-leg — but, at least, in some out-of-the-way hole or corner suggested by the same tenor of thought which would urge a man to secrete a letter in a gimlet-hole bored in a chair-leg? And do you not see also, that such recherchе5s nooks for concealment are adapted only for ordinary occasions, and would be adopted only by ordinary intellects; for, in all cases of concealment, a disposal of the article concealed — a disposal of it in this recherché manner — is, in the very first instance, presumable and presumed; and thus its discovery depends, not at all upon the acumen, but altogether upon the mere care, patience, and determination of the seekers; and where the case is of importance — or, what amounts to the same thing in the policial eyes, when the reward is of magnitude — the qualities, in question have never been known to fail. You will now understand what I meant in suggesting that, had the purloined letter been hidden anywhere within the limits of the Prefect’s examination — in other words, had the principle of its concealment been comprehended within the principles of the Prefect — its discovery would have been a matter altogether beyond question. This functionary, however, has been thoroughly mystified; and the remote source of his defeat lies in the supposition that the Minister is a fool, because he has acquired renown as a poet. All fools are poets — this the Prefect feels; and he is merely guilty of a non distributio medii in thence inferring that all poets are fools.’

‘But is this really the poet?’ I asked. ‘There are two brothers, I know; and both have attained reputation in letters. The Minister, I believe, has written learnedly on the Differential Calculus. He is a mathematician, and no poet.’

‘You are mistaken; I know him well; he is both. As poet and mathematician, he would reason well; as mere mathematician, he could not have reasoned at all, and thus would have been at the mercy of the Prefect.’

‘You surprise me,’ I said, ‘by these opinions, which have been contradicted by the voice of the world. You do not mean to set at naught the well-digested idea of centuries. The mathematical reason has long been regarded as the reason par excellence.’

‘ “Il y a а6 parier” ’ replied Dupin, quoting from Chamfort,‘ “que toute idée publique, toute convention reçue, est une sottise, car elle a convenue au plus grand nombre.” The mathematicians, I grant you, have done their best to promulgate the popular error to which you allude, and which is none the less an error for its promulgation as truth. With an art worthy a better cause, for example, they have insinuated the term “analysis” into application to algebra. The French are the originators of this particular deception; but if a term is of any importance — if words derive any value from applicability — then “analysis” conveys “algebra” about as much as, in Latin, “ambitus” implies “ambition,” “religio” “religion,” or “homines honesti” a set of honourable men.’

‘You have a quarrel on hand, I see,’ said I, ‘with some of the algebraists of Paris; but proceed.’

‘I dispute the availability, and thus the value, of that reason which is cultivated in any especial form other than the abstractly logical. I dispute, in particular, the reason educed by mathematical study. The mathematics are the science of form and quantity; mathematical reasoning is merely logic applied to observation upon form and quantity. The great error lies in supposing that even the truths of what is called pure algebra, are abstract or general truths. And this error is so egregious that I am confounded at the universality with which it has been received. Mathematical axioms are not axioms of general truth. What is true of relation — of form and quantity — is often grossly false in regard to morals, for example. In this latter science it is very usually untrue that the aggregated parts are equal to the whole. In chemistry also the axiom fails. In the consideration of motive it fails; for two motives, each of a given value, have not, necessarily, a value when united, equal to the sum of their values apart. There are numerous other mathematical truths which are only truths within the limits of relation. But the mathematician argues, from his finite truths, through habit, as if they were of an absolutely general applicability — as the world indeed imagines them to be. Bryant, in his very learned “Mythology,” mentions an analogous source of error, when he says that “although the Pagan fables are not believed, yet we forget ourselves continually, and make inferences from them as existing realities.” With the algebraists, however, who are Pagans themselves, the “Pagan fables” are believed, and the inferences are made, not so much through lapse of memory, as through an unaccountable addling of the brains. In short, I never yet encountered the mere mathematician who could be trusted out of equal roots, or one who did not clandestinely hold it as a point of his faith that x2+px was absolutely and unconditionally equal to q. Say to one of these gentlemen, by way of experiment, if you please, that you believe occasions may occur where x2+px is not altogether equal to q, and, having made him understand what you mean, get out of his reach as speedily as convenient, for, beyond doubt, he will endeavour to knock you down.

‘I mean to say,’ continued Dupin, while I merely laughed at his last observations, ‘that if the Minister had been no more than a mathematician, the Prefect would have been under no necessity of giving me this cheque. I knew him, however, as both mathematician and poet, and my measures were adapted to his capacity, with reference to the circumstances by which he was surrounded. I knew him as a courtier, too, and as a bold intriguant. Such a man, I considered, could not fail to be aware of the ordinary policial modes of action. He could not have failed to anticipate — and events have proved that he did not fail to anticipate — the waylayings to which he was subjected. He must have foreseen, I reflected, the secret investigations of his premises. His frequent absences from home at night, which were hailed by the Prefect as certain aids to his success, I regarded only as ruses, to afford opportunity for thorough search to the police, and thus the sooner to impress them with the conviction to which G — , in fact, did finally arrive — the conviction that the letter was not upon the premises. I felt, also, that the whole train of thought, which I was at some pains in detailing to you just now, concerning the invariable principle of policial action in searches for articles concealed — I felt that this whole train of thought would necessarily pass through the mind of the Minister. It would imperatively lead him to despise all the ordinary nooks of concealment. He could not, I reflected, be so weak as not to see that the most intricate and remote recess of his hotel would be as open as his commonest closets to the eyes, to the probes, to the gimlets, and to the microscopes of the Prefect. I saw, in fine, that he would be driven, as a matter of course, to simplicity, if not deliberately induced to it as a matter of choice. You will remember, perhaps, how desperately the Prefect laughed when I suggested, upon our first interview, that it was just possible this mystery troubled him so much on account of its being so very self-evident.’

‘Yes,’ said I, ‘I remember his merriment well. I really thought he would have fallen into convulsions.’

“The material world,’ continued Dupin, ‘abounds with very strict analogies to the immaterial; and thus some colour of truth has been given to the rhetorical dogma, that metaphor, or simile, may be made to strengthen an argument, as well as to embellish a description. The principle of the vis inertiæ, for example, seems to be identical in physics and metaphysics. It is not more true in the former, that a large body is with more difficulty set in motion than a smaller one, and that its subsequent momentum is commensurate with this difficulty, than it is, in the latter, that intellects of the vaster capacity, while more forcible, more constant, and more eventful in their movements than those of inferior grade, are yet the less readily moved, and more embarrassed and full of hesitation in the first few steps of their progress. Again, have you ever noticed which of the street signs over the shop-doors are the most attractive of attention?’

‘I have never given the matter a thought,’ I said.

‘There is a game of puzzles,’ he resumed, ‘which is played upon a map. One party playing requires another to find a given word — the name of town, river, state or empire — any word, in short, upon the motley and perplexed surface of the chart. A novice in the game generally seeks to embarrass his opponents by giving them the most minutely lettered names; but the adept selects such words as stretch, in large characters, from one end of the chart to the other. These, like the over-largely lettered signs and placards of the street, escape observation by dint of being excessively obvious; and here the physical oversight is precisely analogous with the moral inapprehension by which the intellect suffers to pass unnoticed those considerations which are too obtrusively and too palpably self-evident. But this is a point, it appears, somewhat above or beneath the understanding of the Prefect. He never once thought it probable, or possible, that the Minister had deposited the letter immediately beneath the nose of the whole world, by way of best preventing any portion of that world from perceiving it.

‘But the more I reflected upon the daring, dashing, and discriminating ingenuity of D — ; upon the fact that the document must always have been at hand, if he intended to use it to good purpose; and upon the decisive evidence, obtained by the Prefect, that it was not hidden within the limits of that dignitary’s ordinary search — the more satisfied I became that, to conceal this letter, the Minister had resorted to the comprehensive and sagacious expedient of not attempting to conceal it at all.

‘Full of these ideas, I prepared myself with a pair of green spectacles, and called one fine morning, quite by accident, at the Ministerial hotel. I found D — at home, yawning, lounging, and dawdling, as usual, and pretending to be in the last extremity of ennui. He is, perhaps, the most really energetic human being now alive — but that is only when nobody sees him.

‘To be even with him, I complained of my weak eyes, and lamented the necessity of the spectacles, under cover of which I cautiously and thoroughly surveyed the whole apartment, while seemingly intent only upon the conversation of my host.

‘I paid especial attention to a large writing-table near which he sat, and upon which lay confusedly some miscellaneous letters and other papers, with one or two musical instruments and a few books. Here, however, after a long and very deliberate scrutiny, I saw nothing to excite particular suspicion.

‘At length my eyes, in going the circuit of the room, fell upon a trumpery filigree card-rack of paste-board, that hung dangling by a dirty blue ribbon, from a little brass knob just beneath the middle of the mantelpiece. In this rack, which had three or four compartments, were five or six visiting cards and a solitary letter. This last was much soiled and crumpled. It was torn nearly in two, across the middle — as if a design, in the first instance, to tear it entirely up as worthless, had been altered, or stayed, in the second. It had a large black seal, bearing the D — cipher very conspicuously, and was addressed, in a diminutive female hand, to D — , the Minister, himself. It was thrust carelessly, and even, as it seemed, contemptuously, into one of the uppermost divisions of the rack.

‘No sooner had I glanced at this letter, than I concluded it to be that of which I was in search. To be sure, it was, to all appearance, radically different from the one of which the Prefect had read us so minute a description. Here the seal was large and black, with the D — cipher; there it was small and red, with the ducal arms of the S — family. Here, the address, to the Minister, was diminutive and feminine; there the superscription, to a certain royal personage, was markedly bold and decided; the size alone formed a point of correspondence. But then the radicalness of these differences, which was excessive; the dirt; the soiled and torn condition of the paper, so inconsistent with the true methodical habits of D — , and so suggestive of a design to delude the beholder into an idea of the worthlessness of the document; these things, together with the hyper-obtrusive situation of this document, full in the view of every visitor, and thus exactly in accordance with the conclusions to which I had previously arrived; these things, I say, were strongly corroborative of suspicion, in one who came with the intention to suspect.

‘I protracted my visit as long as possible, and, while I maintained a most animated discussion with the Minister, upon a topic which I knew well had never failed to interest and excite him, I kept my attention really riveted upon the letter. In this examination, I committed to memory its external appearance and arrangement in the rack; and also fell, at length, upon a discovery, which set at rest whatever trivial doubt I might have entertained. In scrutinising the edges of the paper, I observed them to be more chafed than seemed necessary. They presented the broken appearance which is manifested when a stiff paper, having been once folded and pressed with a folder, is refolded in a reversed direction, in the same creases or edges which had formed the original fold. This discovery was sufficient. It was clear to me that the letter had been turned, as a glove, inside out, redirected and resealed. I bade the Minister good-morning, and took my departure at once, leaving a gold snuff-box upon the table.

‘The next morning I called for the snuff-box, when we resumed, quite eagerly, the conversation of the preceding day. While thus engaged, however, a loud report, as if of a pistol, was heard immediately beneath the windows of the hotel, and was succeeded by a series of fearful screams, and the shoutings of a terrified mob. D — rushed to a casement, threw it open, and looked out. In the meantime, I stepped to the card-rack, took the letter, put it in my pocket, and replaced it by a fac-simile (so far as regards externals) which I had carefully prepared at my lodgings — imitating the D — cipher, very readily, by means of a seal formed of bread.

‘The disturbance in the street had been occasioned by the frantic behaviour of a man with a musket. He had fired it among a crowd of women and children. It proved, however, to have been without ball, and the fellow was suffered to go his way as a lunatic or a drunkard. When he had gone, D — came from the window, whither I had followed him immediately upon securing the object in view. Soon afterwards I bade him farewell. The pretended lunatic was a man in my own pay.’

‘But what purpose had you,’ I asked, ‘in replacing the letter by a fac-simile? Would it not have been better, at the first visit, to have seized it openly, and departed?’

‘D — ,’ replied Dupin, ‘is a desperate man, and a man of nerve. His hotel, too, is not without attendants devoted to his interests. Had I made the wild attempt you suggest, I might never have left the Ministerial presence alive. The good people of Paris might have heard of me no more. But I had an object apart from these considerations. You know my political prepossessions. In this matter, I act as a partisan of the lady concerned. For eighteen months the Minister has had her in his power. She has now him in hers — since, being unaware that the letter is not in his possession, he will proceed with his exactions as if it was. Thus will he inevitably commit himself, at once, to his political destruction. His downfall, too, will not be more precipitate than awkward. It is all very well to talk about the facilis descensus Averni; but in all kinds of climbing, as Catalani said of singing, it is far more easy to get up than to come down. In the present instance I have no sympathy — at least no pity — for him who descends. He is that monstrum horrendum, an unprincipled man of genius. I confess, however, that I should like very well to know the precise character of his thoughts, when, being defied by her whom the Prefect terms “a certain personage,” he is reduced to opening the letter which I left for him in the card-rack.’

‘How? did you put anything particular in it?’

‘Why — it did not seem altogether right to leave the interior blank — that would have been insulting. D — , at Vienna once, did me an evil turn, which I told him, quite good-humouredly, that I should remember. So, as I knew he would feel some curiosity in regard to the identity of the person who had out-witted him, I thought it a pity not to give him a clew. He is well acquainted with my MS., and I just copied into the middle of the blank sheet the words: —

‘ “ — Un dessein si funeste,

S’il n’est digne d’Atrée, est digne de Thyeste.”

They are to be found in Cre5billon’s “Atrée.” ’

Украденное письмо

Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.

Сенека.

В темный и бурный вечер, осенью 18... г., в Париже я услаждал свою душу размышлениями и трубкой в обществе моего друга С. Огюста Дюпена, в его крошечной библиотеке, комнатке с книгами au troisième N 33, Rue Dunot, Faubourg St. Germain[3]. Битый час мы хранили глубокое молчание, всецело погруженные (так, по крайней мере, показалось бы стороннему наблюдателю) в созерцание волн дыма, наполнявшего комнату. Я думал о двух давнишних событиях, о которых мы говорили в начале вечера: о происшествии на улице Морг и тайне, связанной с убийством Мари Роже. И я невольно был поражен странным совпадением, когда дверь отворилась и вошел месье Г**, префект парижской полиции.

Мы встретили его очень приветливо: его дурные качества почти искупались его занятными чертами, к тому же мы не видали его несколько лет. Мы сидели в темноте, и Дюпен привстал было, чтобы зажечь лампу, но снова уселся, когда гость объявил о цели своего прихода: его привело сюда желание посоветоваться с нами — точнее с моим другом — насчет одного происшествия, наделавшего немало хлопот.

— Дело, вероятно, потребует размышлений, — сказал Дюпен, — нам, пожалуй, удобнее будет обсуждать его в темноте.

— Это тоже одна из ваших курьезных привычек, — заметил префект, называвший курьезным все, что превышало меру его понимания, и потому живший среди легиона «курьезов».

— Именно, — отвечал Дюпен, предложив гостю трубку и подвинув ему покойное кресло.

— В чем же дело? — спросил я. — Неужели опять убийство, надеюсь — нет.

— О, нет, дело совсем иного рода. Дело очень простое; я думаю, мы и сами с ним справимся; но Дюпену, вероятно, будет интересно узнать подробности: — происшествие крайне курьезное.

— Простое и курьезное, — сказал Дюпен.

— Ну, да; и вместе с тем ни то, ни другое. В том-то и странность, что дело простое, а сбивает нас с толку.

— Может быть, именно своей простотой оно и сбивает вас с толку, — заметил мой друг.

— Что за вздор, — возразил префект рассмеявшись.

— Может быть, тайна слишком ясна, — прибавил Дюпен.

— О, Господи! Что за мысль!

— Слишком легко разъясняется.

— Ха! ха! ха! — ха! ха! ха! — хо! хо! хо! — захохотал гость. — Ну, Дюпен, вы меня просто уморите.

— Но в чем же, наконец, дело? — снова спросил я.

— Вот я вам расскажу, — отвечал префект, тяжело отдуваясь и откидываясь на спинку кресла. — Расскажу в немногих словах, но должен предупредить: дело требует строжайшей тайны, и я, вероятно, потеряю место, если узнают, что я сообщил тайну другим.

— Продолжайте, — сказал я.

— Или нет, — заметил Дюпен.

— Ну, вот: я получил извещение от одного высокопоставленного лица, что из королевских апартаментов похищен крайне важный документ. Лицо, похитившее его, известно; тут не может быть никаких сомнений; видели, как оно брало документ. Известно также, что документ до сих пор остается в его руках.

— Почему это известно? — спросил Дюпен.

— Это ясно по самой природе документа, — отвечал префект, — и по тому, что до сих пор не обнаружились последствия, которые должны обнаружиться, когда документ не будет больше в руках вора, то есть, когда вор употребит его для той цели, для которой украл.

— Нельзя ли немножко яснее, — сказал я.

— Хорошо, я скажу, если так, что бумага дает своему обладателю известную власть, там где эта власть имеет огромную силу. — Префект любил дипломатические обороты речи.

— Я все-таки ничего не понимаю, — заметил Дюпен.

— Нет? Хорошо; предъявление этого документа третьему лицу — я не стану его называть — затронет честь одной очень высокопоставленной особы; и это дает владельцу документа власть над этой знатной особой, спокойствие и честь которой, таким образом, подвергаются опасности.

— Но, — заметил я, — ведь эта власть зависит от того, известно ли похитителю, что обокраденная им особа знает, кто украл письмо. Кто же осмелился бы...

— Вор, — перебил префект, — министр Д., человек, который осмелится на все, достойное и недостойное. Самый способ похищения так же дерзок, как и остроумен. Документ, о котором идет речь (письмо, если уж говорить откровенно), получен пострадавшей особой, когда она находилась одна в королевском будуаре. Во время чтения она была захвачена врасплох появлением другой знатной особы, — именно той, от которой надлежало скрыть письмо. Не успев второпях сунуть его в ящик, она должна была оставить письмо на столе. Впрочем, листок был положен адресом вверх, а исписанной стороной вниз, так что мог остаться незамеченным. В эту минуту входит министр Д. Его рысьи глаза мигом замечают листок, узнают почерк на адресе, видят смущение особы, и тайна угадана. Поговорив о делах, министр с обычной своей торопливой манерой достает из кармана письмо, похожее на то, о котором идет речь, развертывает его, делает вид, что читает, потом кладет на стол рядом с первым. Затем продолжает разговор о государственных делах. Наконец, через четверть часа уходит, захватив письмо, вовсе ему не адресованное. Особа, которой принадлежало письмо, не могла остановить вора в присутствии третьего лица. Министр ретировался, оставив на столе свое письмо, самого пустого содержания.

— Итак, — сказал Дюпен, обращаясь ко мне, — условия именно таковы, какие по вашему мнению нужны, чтобы власть была действительной: вору известно, что потерпевший знает, кто вор.

— Да, — подтвердил префект, — и вот уже несколько месяцев, как вор пользуется этой властью для осуществления своих крайне опасных политических замыслов. Обворованная особа с каждым днем все более и более убеждается в необходимости вернуть письмо. Но этого нельзя сделать открыто. В конце концов, доведенная до отчаяния, она поручила все дело мне.

— Полагаю, — заметил Дюпен, скрываясь в облаках дыма, — что более проницательного агента нельзя и желать, нельзя даже вообразить.

— Вы льстите мне, — возразил префект, — впрочем возможно, что кое-кто и держится подобного мнения.

— Как вы сами заметили, — сказал я, — письмо, очевидно, в руках министра; только угроза, а не употребление письма, дает министру власть; раз письмо пущено в ход, власть кончается.

— Именно, — сказал префект, — я и действовал на основании этого убеждения. Прежде всего, я решился обыскать дом министра. Главное затруднение состояло в том, чтобы произвести обыск без его ведома. Надо было во что бы то ни стало избежать опасности, грозившей в случае, если бы он узнал о моих замыслах.

— Но, — сказал я, — вы совершенно au fait[4] в подобного рода исследованиях. Парижская полиция не раз уже проделывала такие штуки.

— О, да; оттого-то я и не отчаивался. К тому же и привычки этого господина были мне на руку. Он сплошь и рядом не ночует дома. Прислуги у него мало, спит она далеко от помещения хозяина и состоит главным образом из неаполитанцев, которых ничего не стоит напоить. Как вам известно, у меня есть ключи, с помощью которых можно отворить любую дверь в Париже. И вот в течение трех месяцев, почти каждую ночь, я самолично обыскиваю квартиру Д. Моя честь затронута; сверх того — говорю это по секрету — награда назначена огромная. Итак, я искал без устали, пока не убедился, что вор еще хитрее, чем я. Думаю, что я исследовал каждый уголок, каждую щель, в которой могло бы быть запрятано письмо.

— Но разве нельзя себе представить, — заметил я, — что письмо, хотя и находится в руках министра, в чем не может быть сомнения, спрятано вне его квартиры?

— Вряд ли, — сказал Дюпен. — Запутанное положение дел при дворе, а в особенности интриги, в которых замешан Д., требуют, чтобы документ всегда находился под рукой и чтобы его можно было пустить в ход в каждую данную минуту. Это для Д. столь же важно, как самое обладание документом.

— Возможность пустить его в ход? — спросил я.

— Вернее сказать — уничтожить, — отвечал Дюпен.

— Да, — заметил я, — в таком случае письмо, очевидно, в его квартире. При нем оно не может находиться, — об этом и говорить нечего.

— Разумеется, — подтвердил префект. — Мои агенты, под видом мазуриков, два раза нападали на него и обыскивали на моих глазах.

— Напрасно вы беспокоились, — заметил Дюпен. — Д. не совсем же полоумный и, без сомнения, ожидал подобных нападений.

— Не совсем полоумный, — возразил префект, — но ведь он поэт, стало быть, недалеко ушел от полоумного.

— Так, — сказал Дюпен, задумчиво выпуская клуб дыма, — хотя и я тоже согрешил однажды виршами.

— Не можете ли вы, — спросил я, — рассказать подробнее об обыске?

— Видите ли, времени у нас было довольно, и мы искали везде. Я ведь собаку съел на этих делах. Я обыскал весь дом, комнату за комнатой, посвятив не менее недели на каждую. Мы начинали с осмотра мебели. Отворяли все ящики, — вы, я думаю, сами понимаете, что для хорошего сыщика нет потайных ящиков. Олух, а не сыщик тот, от кого ускользнет при обыске «потайной» ящик. Это такая простая вещь. В каждом письменном столе представляется для осмотра известный объем. У нас есть на этот счет определенные правила. Пятая часть линии не ускользнет от осмотра. Обыскав ящики, мы принялись за кресла. Подушки были исследованы длинными тонкими иголками, с употреблением которых вы знакомы. Со столов мы снимали доски.

— Зачем?

— Случается, что, желая спрятать вещь, снимают доску со стола или другой подобной мебели, выдалбливают в ножке углубление, прячут туда вещь и помещают доску на старое место. Для той же цели служат иногда ножки кроватей.

— А разве нельзя узнать о пустоте по звуку? — спросил я.

— Никоим образом, если только дыра заполнена ватой. К тому же нам приходилось действовать без шума.

— Однако не могли же вы снять — не могли вы разломать все вещи, в которых письмо могло быть скрыто таким способом. Письмо можно свернуть в трубочку не толще вязальной иглы и спрятать... ну, хоть в резьбе стула. Не могли же вы разбирать по кусочкам все стулья.

— Разумеется, нет; по мы сделали лучше — мы осмотрели все стулья, всю мебель, каждую палочку, каждую отдельную планку с помощью сильной лупы. Малейшие следы недавней работы не ускользнули бы от нас. Частица опилок от бурава бросилась бы в глаза. Ничтожная царапинка, трещинка в местах соединения планок заставила бы нас взломать вещь.

— Полагаю, что вы осмотрели зеркала между рамами и стеклом, обыскали постели, постельное белье, ковры, шторы?

— Само собой; а осмотрев таким образом все вещи, принялись за самый дом. Мы разделили его на участки, занумеровали их, чтобы не пропустить ни одного, и осмотрели таким же порядком, в лупу, каждый квадратный дюйм этого и двух соседних домов.

— Двух соседних домов, — воскликнул я, — однако же, пришлось вам повозиться!

— Да, но и награда обещана колоссальная!

— А землю вокруг домов тоже осмотрели?

— Она вымощена кирпичом. Осмотр не представлял особенных затруднений. Мы исследовали мох между кирпичами и убедились, что он не тронут.

— Вы, без сомнения, осмотрели также бумаги и библиотеку Д.

— Конечно; мы осмотрели каждый портфель, каждую папку; каждую книгу перелистали с начала и до конца, а не ограничились одним встряхиванием, как делает иногда полиция. Измеряли толщину переплетов и осматривали их в лупу самым тщательным образом. Если что-нибудь было бы запрятано в переплете, мы бы не могли не заметить. Некоторые из книг, только что полученные от переплетчика, были осторожно исследованы тонкими иголками.

— Вы исследовали полы под коврами?

— Без сомнения. Мы снимали ковры и осматривали доски в лупу.

— Обои?

— Тоже.

— Вы заглянули в подвалы?

— Как же.

— Ну, — сказал я, — значит, вы ошиблись; письмо не спрятано в квартире.

— Боюсь, что вы правы, — отвечал префект. — Что же вы мне посоветуете, Дюпен?

— Возобновить обыск.

— Это совершенно бесполезно, — возразил префект. — Я головой поручусь, что письма нет в квартире.

— Лучшего совета я вам не могу дать, — сказал Дюпен. — У вас, конечно, есть точное описание письма?

— О, да! — тут префект достал из кармана записную книжку и прочел подробнейшее описание внутреннего и особенно внешнего вида пропавшего документа. Вскоре после этого он ушел в таком угнетенном состоянии духа, в каком я еще никогда его не видел.

Месяц спустя он нанес нам вторичный визит и застал нас за прежним занятием. Усевшись в кресло и закурив трубку, он начал болтать о том, о сем. Наконец, я спросил:

— Как же насчет письма, любезный Г.? Я думаю, вы убедились, что накрыть этого министра не легко?

— Да, черт его дери! Я еще раз произвел обыск, но, как и ожидал, без успеха.

— Как велика награда? — спросил Дюпен.

— Огромная — очень щедрая награда — точной суммы не назову; но скажу одно: я лично выдал бы чек на пятьдесят тысяч франков тому, кто доставит мне это письмо. Дело в том, что необходимость вернуть письмо с каждым днем чувствуется все сильнее и сильнее. На днях награда удвоена. Но будь она утроена, я не могу сделать больше того, что сделал.

— Ну, знаете, — протянул Дюпен, попыхивая трубкой, — думаю... мне кажется, Г., вы еще не все сделали, не все испытали. Вы могли бы сделать больше, думается мне, а?

— Как? — каким образом?

— Видите ли — пуфф, пуфф — вы могли бы — пуфф, пуфф — посоветоваться кое с кем, а? — пуфф, пуфф, пуфф. Помните анекдот об Абернети.

— Нет, черт с ним, с Абернети!

— Разумеется! — черт с ним совсем! Но один богатый скряга вздумал как-то вытянуть от Абернети медицинский совет. Вступив с ним для этого в разговор, где-то на вечере, он описал свою болезнь под видом болезни вымышленного лица.

— Вот какие симптомы, — сказал он в заключение, — что бы вы ему посоветовали, доктор?

— Что бы я посоветовал? — отвечал Абернети. — Пригласить врача.

— Но, — сказал префект, слегка покраснев, — я готов заплатить за совет. Я действительно дам пятьдесят тысяч франков тому, кто поможет мне найти письмо.

— В таком случае, — сказал Дюпен, отодвигая ящик письменного стола и доставая чековую книжку, — вы можете сейчас же написать чек. Как только он будет готов, я вручу вам письмо.

Я остолбенел. Префект был точно громом поражен. В течение нескольких минут он оставался нем и недвижим, разинув рот, выпучив глаза и недоверчиво уставившись на моего друга; потом, опомнившись, схватил перо и после некоторых колебаний и изумленных взглядов написал чек и протянул его через стол Дюпену. Последний внимательно пробежал чек, спрятал его в записную книжку, затем открыл escritoire, достал письмо и подал префекту. Полицейский схватил его вне себя от радости, развернул дрожащими руками, пробежал глазами и, ринувшись как сумасшедший к дверям, исчез, не сказав ни единого слова с той минуты, как Дюпен предложил ему подписать чек.

Когда он ушел, мой друг приступил к объяснениям.

— Парижская полиция, — сказал он, — превосходная полиция в своем роде. Она настойчива, изобретательна, хитра и знает свое дело до тонкости. Когда Г. описал мне обыск в доме министра, я ни минуты не сомневался, что исследование было произведено безукоризненно — для такого рода исследований.

— Для такого рода исследований?

— Да. Принятые меры были не только лучшие в своем роде, но и исполнены в совершенстве. Если бы письмо было спрятано в районе их исследований, эти молодцы, без сомнения, нашли бы его.

Я засмеялся, но он, по-видимому, говорил совершенно серьезно.

— Итак, — продолжал он, — меры были хороши в своем роде, исполнение тоже не оставляло желать лучшего; беда в том, что они не подходили к данному лицу. Существует группа очень остроумных приемов, род Прокрустова ложа, к которому префект прилаживает все свои планы. Но он редко попадает в точку — в этом его вечная ошибка; он или слишком глубок, или слишком мелок для данного дела, так что сплошь и рядом его перещеголял бы любой школьник.

— Я знал одного восьмилетнего мальчика, который изумлял всех своим искусством играть в «чет и нечет». Игра очень простая: один из играющих зажимает в руке несколько шариков, другой должен угадать, четное число или нечетное. Если угадает — получит один шарик, если нет, — должен отдать шарик противнику. Мальчик, о котором я говорю, обыгрывал всех в школе. Разумеется, у него был известный метод игры, основанный на простой наблюдательности и оценке сообразительности партнеров. Например, играет с ним какой-нибудь простофиля, зажимает в руке шарики и спрашивает: «чет или нечет»? Наш игрок отвечает «нечет» и проигрывает, но в следующий раз выигрывает, рассуждая так: «простофиля взял четное число в первый раз, хитрости у него как раз настолько, чтобы играть теперь нечет, — поэтому я должен сказать нечет». Он говорит «нечет» и выигрывает. Имея дело с партнером немного поумнее, он рассуждал так: «в первый раз я сказал нечет; помня это, он будет рассчитывать (как и первый), что в следующий раз я скажу чет, что, стало быть, ему следует играть нечет. Но он тотчас сообразит, что это слишком немудреная хитрость, и решится сыграть чет. Скажу лучше «чет» — говорит чет и выигрывает. В чем же в конце концов суть игры этого школьника, которого товарищи называли «счастливым»?

— Это просто отождествление интеллекта рассуждающего игрока с интеллектом противника, — сказал я.

— Именно, — отвечал Дюпен, — и когда я спрашивал мальчика, каким образом он достигает полного отождествления, от которого зависит его успех, он отвечал мне: «Когда я хочу узнать, насколько мой противник умен или глуп, добр или зол и какие у него мысли, я стараюсь придать своему лицу такое выражение, как у него, и замечаю, какие мысли или чувства являются у меня в соответствии с этим выражением». В этом ответе школьника больше истинной мудрости, чем в кажущейся глубине Ларошфуко, Лабрюйера, Макиавелли и Кампанеллы.

— А отождествление своего интеллекта с чужим зависит, если я правильно понял вас, от точности оценки интеллекта противника.

— В своем практическом применении — да, — отвечал Дюпен. — Префект и его братия ошибаются так часто, во-первых, за отсутствием отождествления, во-вторых, потому, что неточно оценивают или вовсе не оценивают тот интеллект, с которым им приходится иметь дело. Они принимают в расчет только свои понятия о хитрости и, разыскивая что-нибудь скрытое, имеют в виду лишь те способы, которые были бы применены ими самими, если бы им вздумалось что-нибудь скрыть. Отчасти они правы, их изобретательность — верное отображение изобретательности массы; зато человек, изобретательный на другой лад, проведет их наверняка. Это всегда случается, если он выше их, и нередко — если он ниже. Они не изменяют принципа своих изысканий и в случаях особенной важности или экстраординарной награды, а только усиливают, доводят до крайности свои обычные приемы, не отступая от принципа. Вот, например, случай с г. Д.; отступили ли они хоть на йоту от своего принципа? Что такое все эти ощупывания, рассматривания в лупу, разделение поверхности на квадратные дюймы, что это такое, как не доведенное до крайности приложение принципа или принципов исследования, основанных на том понятии о человеческой изобретательности, к которому приучила префекта рутина его долгой практики? Вы видите, он уверен, что всякий спрячет письмо — если не в ножке стула или кровати, то во всяком случае в какой-нибудь незаметной щелке, скважине, следуя тому же направлению мысли, которое побуждает просверливать дыру в ножке стола. Вы понимаете, что такие особенные способы сохранения применяются только в обыкновенных случаях людьми обыкновенного ума, так как этот особенный способ прежде всего придет на ум, когда вам нужно спрятать вещь. В таком случае ее открытие зависит не от проницательности, а от простого усердия, терпения и настойчивости, а в этих качествах никогда не будет недостатка, если дело представляет большую важность или, что одно и то же в глазах полиции, обещает хорошее вознаграждение. Теперь для вас ясен смысл моего замечания, что, если бы письмо находилось в районе поисков префекта или, иными словами, если бы вор руководился тем же принципом, что и префект, то оно, без сомнения, было бы найдено. Однако же префект остался в дураках.

Основной источник его ошибки в том, что он считает министра полоумным, зная, что он поэт. Все полоумные — поэты, это наш префект чувствует, — он только нарушил правило non distributio medio[5], сделав обратный вывод: все поэты полоумные.

— Но разве он поэт? — спросил я. — Их ведь двое братьев, и оба приобрели имя в литературе. Министр, кажется, написал ученый трактат о дифференциальном исчислении. Он математик, а не поэт.

— Вы ошибаетесь; я знаю его хорошо; он и то, и другое. Как поэт и математик он рассуждал здраво; будь он только математик, он не рассуждал бы вовсе и попался бы в лапы префекта.

— Вы удивляете меня, — сказал я, — ваше мнение противоречит голосу мира. Или вы ни во что не ставите веками установившиеся воззрения? Математический ум издавна считается умом par excellence[6].

— Il у а à parier, — возразил Дюпен, цитируя Шамфора, — que toute idee publique, toute convention reçue est une sottise, car elle a convenue au plus grand nombre[7]. Правда, математики сделали все возможное для распространения ошибочного взгляда, о котором вы упомянули и который остается ошибочным, хотя и прослыл за истину. Например, они искусно применяли термин «анализ» к алгебре. Французы — виновники этого недоразумения; но если термин имеет какое-либо значение, если слова важны, поскольку у них есть определенное значение, то «анализ» так же относится к «алгебре», как, например, латинское «ambitus» к «амбиции», «religio» к «религии» или «homines honesti» к «порядочным людям».

— Вы наживете ссору с парижскими алгебраистами, — заметил я, — но продолжайте.

— Я оспариваю правильность выводов и, следовательно, достоинства ума, воспитавшегося на каком угодно методе, кроме абстрактно логического. Я оспариваю в особенности достоинства ума, воспитанного на математике. Математика — наука о форме и количестве; математические доказательства — простое приложение логики к наблюдению над формой и количеством. Даже истины так называемой чистой алгебры только в силу грубого заблуждения считаются отвлеченными или общими истинами. Ошибка до того грубая, что я удивляюсь, как могла она сделаться общепринятым убеждением. Математические аксиомы не всеобщие аксиомы. То, что справедливо в применении к отношениям формы и количества, часто оказывается вздором в применении, например, к моральным истинам. В этой последней области положение: «сумма частей равна целому» в большинстве случаев оказывается не верным. В химии эта аксиома тоже не применяется. В отношении мотивов она не оправдывается, потому что два мотива известной силы, соединяясь, вовсе не производят действия, равного сумме этих двух сил. И много других математических истин — истины лишь в пределах отношений. Но математики привыкли судить обо всем с точки зрения своих точных истин, как будто они имеют безусловно всеобщее приложение; впрочем, и мир считает их такими. Брайант в своей ученой «Мифологии» указывает аналогичный источник ошибок, говоря, что «хотя мы и не верим языческим басням, но часто забываемся и относимся к ним так, как будто бы они были реальным фактом». Математики — тоже язычники — веруют в «языческие басни» и ссылаются на них не вследствие забывчивости, а в силу какого-то необъяснимого помрачения мозгов. Я еще не встречал математика, которому можно было доверять вне области квадратных корней, и который не веровал бы втайне, что х2 + px безусловно и при всяких обстоятельствах равно q. Скажите, ради опыта, какому-нибудь из этих господ, что, по вашему мнению, могут быть случаи, когда х2 + рх не вполне равно q, скажите, попробуйте! Но затем бегите без оглядки, не давая ему опомниться, иначе вам не сдобровать.

— Я к тому веду речь, — продолжал Дюпен, пока я смеялся над его последним замечанием, — что префекту не пришлось бы выдать мне чек, если бы Д. был только математиком. Но я знал, что министр — математик и поэт; и сообразовал свои действия с его способностями и окружающими обстоятельствами. Я знал его также за придворного и смелого интригана. Такому господину, — рассуждал я, — без сомнения, известны обычные приемы полиции. Без сомнения, он имел в виду (последствия показали, что он действительно имел в виду) нападения переодетых агентов. Он должен был предвидеть тайный обыск в квартире. Его частые отлучки, в которых префект усмотрел такое благоприятное условие для своих поисков, показались мне хитростью: ему просто хотелось поскорее привести полицию к убеждению (она и пришла к нему, как вы знаете), что письма нет в квартире. Я чувствовал также, что ряд мыслей, который я изложил перед вами, — о неизменном принципе полицейских приемов расследования, — я чувствовал, что весь этот ряд мыслей должен был прийти в голову и министру. Это заставило его отвергнуть с презрением все обычные закоулки, которыми пользуются для того, чтобы спрятать вещь. У него, — думал я, — хватит ума сообразить, что самый потайной и незаметный уголок в его квартире окажется таким же доступным, как и любая комната, для буравов, зондов, луп префекта. Словом, я видел, что он должен прийти — инстинктивно или сознательно — к самому простому способу. Вы помните, как хохотал префект, когда я заметил при первом его посещении, что тайна сбивает его с толку, быть может, именно потому, что она слишком ясна.

— Да, — заметил я, — помню, как он развеселился. Я боялся, что он лопнет со смеху.

— Материальный мир, — продолжал Дюпен, — изобилует аналогиями с миром не материальным, что придает известный оттенок истины положению риторики, будто метафора или уподобление может усилить аргумент так же, как украсить описание. Принцип vis inertiaе, например, по-видимому, одинаков в физическом и метафизическом мире. Как в первом тяжелое тело труднее привести в движение, чем легкое, и его дальнейший momentum пропорционален усилию, так во втором сильный интеллект, более гибкий, более настойчивый, более смелый в своих стремлениях, чем дюжинный ум, труднее приводится в движение и дольше колеблется и медлит на первых шагах. Далее: замечали вы когда-нибудь, какие вывески наиболее обращают на себя внимание на улицах?

— Никогда не замечал, — сказал я.

— Существует игра на географической карте, — продолжал Дюпен. — Играющий должен угадать какое-нибудь слово — название города, реки, области, государства — на пестрой поверхности карты. Новички стараются обыкновенно затруднить своих противников, загадывая имена, напечатанные самым мелким шрифтом, но опытный игрок выбирает слова, напечатанные крупным шрифтом от одного края карты до другого. Эти имена, как и вывески или объявления, напечатанные чересчур крупными буквами, ускользают от наблюдения вследствие своей крайней очевидности. Эта физическая слепота вполне аналогична с духовной, в силу которой ум пропускает без внимания соображения слишком наглядные, слишком осязательные. Но это обстоятельство далеко выше или ниже понимания префекта. Ему и в голову не приходило, что министр может положить письмо на виду у всех именно для того, чтобы никто его не увидел.

Но чем более я думал о дерзком, блестящем и тонком остроумии Д., о безусловной необходимости для него иметь документ под рукою во всякое время, об обыске префекта, показавшем как нельзя яснее, что письмо не было спрятано в районе его исследований, — тем более я приходил к убеждению, что министр выбрал остроумный и простой способ спрятать письмо, не пряча его вовсе.

С такими мыслями я надел однажды синие очки и отправился к министру. Д. оказался дома; по обыкновению он зевал, потягивался, слонялся из угла в угол, точно изнывал от скуки. Он, быть может, самый деятельный человек в мире, но только когда его никто не видит.

Чтобы попасть ему в тон, я стал жаловаться на слабость зрения и необходимость носить очки, из-под которых меж тем осторожно осматривал комнату, делая вид, что интересуюсь только нашим разговором,

Я обратил внимание на большой письменный стол, возле которого мы сидели; на нем в беспорядке валялись письма и бумаги, один или два музыкальных инструмента и несколько книг. Но внимательно осмотрев стол, я не заметил ничего подозрительного.

Наконец взгляд мой упал на дрянную плетеную сумочку для визитных карточек, подвешенную на грязной голубой ленте к медному гвоздю над камином. В сумочке, состоявшей из трех или четырех отделений, было несколько карточек и какое-то письмо, засаленное и скомканное. Оно было надорвано почти до половины, как будто его хотели разорвать и бросить как ненужную бумажонку, но потом раздумали. На нем была черная печать с вензелем Д., очень ясно заметным, и адрес, написанный мелким женским почерком. Письмо было адресовано самому Д., министру. Оно было кое-как, по-видимому, даже пренебрежительно засунуто в одно из верхних отделений сумочки.

При первом взгляде на это письмо я решил, что его-то мне и нужно. Конечно, внешность его совершенно не подходила под описание префекта. Тут печать была большая, черная, с вензелем Д., там маленькая, красная с гербом герцогов С. Тут адрес с именем Д. был написан мелким, женским почерком; там — смелым, размашистым и письмо адресовано королевской особе. Но резкость этих различий, грязный, засаленный вид надорванного письма, совершенно не вязавшийся с настоящими, крайне методическими, привычками Д., и точно старавшийся внушить мысль о ненужности письма, равно и самое положение письма на виду у всех, вполне соответствовавшее моим ожиданиям, — все это усилило подозрения человека, уже настроенного в этом направлении.

Я затянул свой визит, насколько мог, и в течение всего разговора с министром на тему, которая, как мне было известно, всегда интересовала и возбуждала его, не сводил глаз с письма. Благодаря этому, его внешний вид и положение в сумочке врезались в мою память; сверх того, мне удалось сделать открытие, уничтожившее мои последние сомнения. Рассматривая края письма, я заметил, что они смяты больше чем нужно. Такой вид имеет бумага, если ее сложить, потом расправить и выгладить и снова сложить в обратную сторону по тем же изгибам. Этого открытия было совершенно достаточно. Я убедился, что письмо было вывернуто наизнанку, как перчатка, снова сложено и снова запечатано. Я простился с министром и ушел, оставив на столе золотую табакерку.

На другой день я явился за табакеркой, и мы возобновили вчерашний разговор. Вдруг на улице раздался выстрел, затем отчаянные крики и гвалт. Д. кинулся к окну, отворил его и высунулся на улицу, а я подошел к сумочке, схватил письмо и сунул в карман, положив на его место facsimile[8] (по внешности). Я приготовил его заранее, дома, сделав очень удачно снимок вензеля Д. с помощью хлебного мякиша.

Суматоху на улице произвел какой-то полоумный, выстрелив из ружья в толпе женщин и детей. Впрочем, выстрел был сделан холостым зарядом, так что виновника отпустили, приняв его за помешанного или пьяного. Когда он удалился, Д. отошел от окна, а я занял его место. Вскоре затем я простился и ушел. Мнимый помешанный был подкуплен мною.

— Но зачем вам было подменять письмо? — спросил я. — Не лучше ли было в первое посещение схватить его и уйти?

— Д., — возразил Дюпен, — человек, готовый на все. В его доме найдутся люди, преданные его интересам. Если бы я решился на такую выходку, мне бы, пожалуй, не выбраться живым из его дома. Мои милые парижане не услыхали бы обо мне больше. Но у меня была цель и помимо этих соображений. Вы знаете мои политические убеждения. В этом происшествии я действовал, как сторонник дамы, у которой украдено письмо. Вот уже полтора года министр держит ее в руках.

Теперь же он в ее руках, так как, не зная об участи письма, будет действовать по-прежнему. Таким образом, он собственными руками подготовит свое политическое крушение. Падение его будет так же стремительно, как и комично. Хорошо толковать о facilis descensus Averni[9], но я думаю, что подниматься всегда легче, чем опускаться, как говорила Каталани о пении. В данном случае я ничуть не сожалею о том, кому предстоит опуститься. Это monstrum horrendum[10], гениальный человек без всяких принципов. Признаюсь, мне бы очень хотелось знать, что он подумает, когда, встретив отпор со стороны «некоторой особы», как называет ее префект, достанет и прочтет мое письмо.

— Как? разве вы что-нибудь написали ему?

— Видите ли, положить чистый листок бумаги было бы обидно. Однажды Д. сыграл со мной шутку в Вене, и я тогда же сказал ему, очень благодушно, что буду ее помнить. Зная, что ему любопытно будет узнать, кто так поддел его, я решился оставить ключ к разъяснению тайны. Он знает мой почерк — и вот я написал как раз:

«Такой гибельный план если недостоин Атрея, то достоин Тиэста».

Это из «Aтрея» Кребийона. 

The Pit and the Pendulum

‘Impia tortorum longas hiс turba furores

Sanguinis innocui, non satiata, aluit.

Sospite nunc patria, fracto nunc funeris antro,

Mors ubi dira fuit vita salusque patent.’

[Quatrain composed for the gates of a market to be erected upon the site of the Jacobin Club House at Paris.]

I was sick — sick unto death with that long agony; and when they at length unbound me, and I was permitted to sit, I felt that my senses were leaving me. The sentence — the dread sentence of death — was the last of distinct accentuation which reached my ears. After that, the sound of the inquisitorial voices seemed merged in one dreamy indeterminate hum. It conveyed to my soul the idea of revolution — perhaps from its association in fancy with the burr of a mill-wheel. This only for a brief period; for presently I heard no more. Yet, for a while, I saw; but with how terrible an exaggeration! I saw the lips of the black-robed judges. They appeared to me white — whiter than the sheet upon which I trace these words — and thin even to grotesqueness; thin with the intensity of their expression of firmness — of immovable resolution — of stern contempt of human torture. I saw that the decrees of what to me was Fate, were still issuing from those lips. I saw them writhe with a deadly locution. I saw them fashion the syllables of my name; and I shuddered because no sound succeeded. I saw, too, for a few moments of delirious horror, the soft and nearly imperceptible waving of the sable draperies which enwrapped the walls of the apartment. And then my vision fell upon the seven tall candles upon the table. At first they wore the aspect of charity, and seemed white slender angels who would save me; but then, all at once, there came a most deadly nausea over my spirit, and I felt every fibre in my frame thrill as if I had touched the wire of a galvanic battery, while the angel forms became meaningless spectres, with heads of flame, and I saw that from them there would be no help. And then there stole into my fancy, like a rich musical note, the thought of what sweet rest there must be in the grave. The thought came gently and stealthily, and it seemed long before it attained full appreciation; but just as my spirit came at length properly to feel and entertain it, the figures of the judges vanished, as if magically, from before me; the tall candles sank into nothingness; their flames went out utterly; the blackness of darkness supervened; all sensations appeared swallowed up in a mad rushing descent as of the soul into Hades. Then silence, and stillness, and night were the universe.

I had swooned; but still will not say that all of consciousness was lost. What of it there remained I will not attempt to define, or even to describe; yet all was not lost. In the deepest slumber — no! In delirium — no! In a swoon — no! In death — no! even in the grave all is not lost. Else there is no immortality for man. Arousing from the most profound of slumbers, we break the gossamer web of some dream. Yet in a second afterward (so frail may that web have been) we remember not that we have dreamed. In the return to life from the swoon there are two stages: first, that of the sense of mental or spiritual; secondly, that of the sense of physical existence. It seems probable that if, upon reaching the second stage, we could recall the impressions of the first, we should find these impressions eloquent in memories of the gulf beyond. And that gulf is — what? How at least shall we distinguish its shadows from those of the tomb? But if the impressions of what I have termed the first stage are not, at will, recalled, yet, after long interval, do they not come unbidden, while we marvel whence they come? He who has never swooned, is not he who finds strange palaces and wildly familiar faces in coals that glow; is not he who beholds floating in midair the sad visions that the many may not view; is not he who ponders over the perfume of some novel flower — is not he whose brain grows bewildered with the meaning of some musical cadence which has never before arrested his attention.

Amid frequent and thoughtful endeavours to remember; amid earnest struggles to regather some token of the state of seeming nothingness into which my soul had lapsed, there have been moments when I have dreamed of success; there have been brief, very brief periods when I have conjured up remembrances which the lucid reason of a later epoch assures me could have had reference only to that condition of seeming unconsciousness. These shadows of memory tell, indistinctly, of tall figures that lifted and bore me in silence down — down — still down — till a hideous dizziness oppressed me at the mere idea of the interminableness of the descent. They tell also of a vague horror at my heart, on account of that heart’s unnatural stillness. Then comes a sense of sudden motionlessness throughout all things; as if those who bore me (a ghastly train!) had outrun, in their descent, the limits of the limitless, and paused from the wearisomeness of their toil. After this I call to mind flatness and dampness; and then all is madness — the madness of a memory which busies itself among forbidden things.

Very suddenly there came back to my soul motion and sound — the tumultuous motion of the heart, and, in my ears, the sound of its beating. Then a pause, in which all is blank. Then again sound, and motion, and touch — a tingling sensation pervading my frame. Then the mere consciousness of existence, without thought — a condition which lasted long. Then, very suddenly, thought, and shuddering terror, and earnest endeavour to comprehend my true state. Then a strong desire to lapse into insensibility. Then a rushing revival of soul and a successful effort to move. And now a full memory of the trial, of the judges, of the sable draperies, of the sentence, of the sickness, of the swoon. Then entire forgetfulness of all that followed; of all that a later day and much earnestness of endeavour have enabled me vaguely to recall.

So far, I had not opened my eyes. I felt that I lay upon my back, unbound. I reached out my hand, and it fell heavily upon something damp and hard. There I suffered it to remain for many minutes, while I strove to imagine where and what I could be. I longed, yet dared not to employ my vision. I dreaded the first glance at objects around me. It was not that I feared to look upon things horrible, but that I grew aghast lest there should be nothing to see. At length, with a wild desperation at heart, I quickly unclosed my eyes. My worst thoughts, then, were confirmed. The blackness of eternal night encompassed me. I struggled for breath. The intensity of the darkness seemed to oppress and stifle me. The atmosphere was intolerably close. I still lay quietly, and made effort to exercise my reason. I brought to mind the inquisitorial proceedings, and attempted from that point to deduce my real condition. The sentence had passed; and it appeared to me that a very long interval of time had since elapsed. Yet not for a moment did I suppose myself actually dead. Such a supposition, notwithstanding what we read in fiction, is altogether inconsistent with real existence — but where and in what state was I? The condemned to death, I knew, perished usually at the autos da fé, and one of these had been held on the very night of the day of my trial. Had I been remanded to my dungeon, to await the next sacrifice, which would not take place for many months? This I at once saw could not be. Victims had been in immediate demand. Moreover, my dungeon, as well as all the condemned cells at Toledo, had stone floors, and light was not altogether excluded.

A fearful idea now suddenly drove the blood in torrents upon my heart, and for a brief period I once more relapsed into insensibility. Upon recovering, I at once started to my feet, trembling convulsively in every fibre. I thrust my arms wildly above and around me in all directions. I felt nothing; yet dreaded to move a step, lest I should be impeded by the walls of a tomb. Perspiration burst from every pore, and stood in cold beads upon my forehead. The agony of suspense grew at length intolerable, and I cautiously moved forward, with my arms extended, and my eyes straining from their sockets, in the hope of catching some faint ray of light. I proceeded for many paces; but still all was blackness and vacancy. I breathed more freely. It seemed evident that mine was not, at least, the most hideous of fates.

And now, as I still continued to step cautiously onward, there came thronging upon my recollection a thousand vague rumours of the horrors of Toledo. Of the dungeons there had been strange things narrated — fables I had always deemed them — but yet strange, and too ghastly to repeat, save in a whisper. Was I left to perish of starvation in this subterranean world of darkness; or what fate, perhaps even more fearful, awaited me? That the result would be death, and a death of more than customary bitterness, I knew too well the character of my judges to doubt. The mode and the hour were all that occupied or distracted me.

My outstretched hands at length encountered some solid obstruction. It was a wall, seemingly of stone masonry — very smooth, slimy, and cold. I followed it up, stepping with all the careful distrust with which certain antique narratives had inspired me. This process, however, afforded me no means of ascertaining the dimensions of my dungeon, as I might make its circuit, and return to the point whence I set out, without being aware of the fact, so perfectly uniform seemed the wall. I therefore sought the knife which had been in my pocket, when led into the inquisitorial chamber, but it was gone; my clothes had been exchanged for a wrapper of coarse serge. I had thought of forcing the blade in some minute crevice of the masonry, so as to identify my point of departure. The difficulty, nevertheless, was but trivial; although, in the disorder of my fancy, it seemed at first insuperable. I tore a part of the hem from the robe and placed the fragment at full length, and at right angles to the wall. In groping my way around the prison, I could not fail to encounter this rag upon completing the circuit. So, at least, I thought; but I had not counted upon the extent of the dungeon, or upon my own weakness. The ground was moist and slippery. I staggered onward for some time, when I stumbled and fell. My excessive fatigue induced me to remain prostrate; and sleep soon overtook me as I lay.

Upon awaking, and stretching forth an arm, I found beside me a loaf and a pitcher with water. I was too much exhausted to reflect upon this circumstance, but ate and drank with avidity. Shortly afterward I resumed my tour around the prison, and, with much toil, came at last upon the fragment of the serge. Up to the period when I fell, I had counted fifty-two paces, and, upon resuming my walk, I had counted forty-eight more — when I arrived at the rag. There were in all, then, a hundred paces; and, admitting two paces to the yard, I presumed the dungeon to be fifty yards in circuit. I had met, however, with many angles in the wall, and thus I could form no guess at the shape of the vault; for vault I could not help supposing it to be.

I had little object — certainly no hope — in these researches; but a vague curiosity prompted me to continue them. Quitting the wall, I resolved to cross the area of the enclosure. At first, I proceeded with extreme caution, for the floor, although seemingly of solid material, was treacherous with slime. At length, however, I took courage, and did not hesitate to step firmly — endeavouring to cross in as direct a line as possible. I had advanced some ten or twelve paces in this manner, when the remnant of the torn hem of my robe became entangled between my legs. I stepped on it, and fell violently on my face.

In the confusion attending my fall, I did not immediately apprehend a somewhat startling circumstance, which yet, in a few seconds afterward, and while I still lay prostrate, arrested my attention. It was this: my chin rested upon the floor of the prison, but my lips, and the upper portion of my head, although seemingly at a less elevation than the chin, touched nothing. At the same time, my forehead seemed bathed in a clammy vapour, and the peculiar smell of decayed fungus arose to my nostrils. I put forward my arm, and shuddered to find that I had fallen at the very brink of a circular pit, whose extent, of course, I had no means of ascertaining at the moment. Groping about the masonry just below the margin, I succeeded in dislodging a small fragment, and let it fall into the abyss. For many seconds I hearkened to its reverberations as it dashed against the sides of the chasm in its descent. At length, there was a sullen plunge into water, succeeded by loud echoes. At the same moment, there came a sound resembling the quick opening, and as rapid closing of a door overhead, while a faint gleam of light flashed suddenly through the gloom, and as suddenly faded away.

I saw clearly the doom which had been prepared for me, and congratulated myself upon the timely accident by which I had escaped. Another step before my fall, and the world had seen me no more. And the death just avoided was of that very character which I had regarded as fabulous and frivolous in the tales respecting the Inquisition. To the victims of its tyranny, there was the choice of death with its direst physical agonies, or death with its most hideous moral horrors. I had been reserved for the latter. By long suffering my nerves, had been unstrung, until I trembled at the sound of my own voice, and had become in every respect a fitting subject for the species of torture which awaited me.

Shaking in every limb, I groped my way back to the wall — resolving there to perish rather than risk the terrors of the wells, of which my imagination now pictured many in various positions about the dungeon. In other conditions of mind, I might have had courage to end my misery at once, by a plunge into one of these abysses; but now I was the veriest оf cowards. Neither could I forget what I had read of these pits — that the sudden extinction of life formed no part of their most horrible plan.

Agitation of spirit kept me awake for many long hours; but at length I again slumbered. Upon arousing, I found by my side, as before, a loaf and a pitcher of water. A burning thirst consumed me, and I emptied the vessel at a draught. It must have been drugged — for scarcely had I drunk, before I became irresistibly drowsy. A deep sleep fell upon me — a sleep like that of death. How long it lasted, of course, I know not; but when, once again, I unclosed my eyes, the objects around me were visible. By a wild, sulphurous lustre, the origin of which I could not at first determine, I was enabled to see the extent and aspect of the prison.

In its size I had been greatly mistaken. The whole circuit of its walls did not exceed twenty-five yards. For some minutes this fact occasioned me a world of vain trouble; vain indeed — for what could be of less importance, under the terrible circumstances which environed me, than the mere dimensions of my dungeon? But my soul took a wild interest in trifles, and I busied myself in endeavours to account for the error I had committed in my measurement. The truth at length flashed upon me. In my first attempt at exploration I had counted fifty-two paces, up to the period when I fell; I must then have been within a pace or two of the fragment of serge; in fact, I had nearly performed the circuit of the vault. I then slept — and, upon awaking, I must have returned upon my steps — thus supposing the circuit nearly double what it actually was. My confusion of mind prevented me from observing that I began my tour with the wall to the left, and ended it with the wall to the right.

I had been deceived, too, in respect to the shape of the enclosure. In feeling my way, I had found many angles, and thus deduced an idea of great irregularity; so potent is the effect of total darkness upon one arousing from lethargy or sleep! The angles were simply those of a few slight depressions, or niches, at odd intervals. The general shape of the prison was square. What I had taken for masonry seemed now to be iron, or some other metal, in huge plates, whose sutures or joints occasioned the depression. The entire surface of this metallic enclosure was rudely daubed in all the hideous and repulsive devices to which the charnel superstition of the monks has given rise. The figures of fiends in aspects of menace, with skeleton forms, and other more really fearful images, overspread and disfigured the walls. I observed that the outlines of these monstrosities were sufficiently distinct, but that the colours seemed faded and blurred, as if from the effects of a damp atmosphere. I now noticed the floor, too, which was of stone. In the centre yawned the circular pit from whose jaws I had escaped; but it was the only one in the dungeon.

All this I saw indistinctly and by much effort — for my personal condition had been greatly changed during slumber. I now lay upon my back, and at full length, on a species of low framework of wood. To this I was securely bound by a long strap resembling a surcingle. It passed in many convolutions about my limbs and body, leaving at liberty only my head and my left arm to such extent, that I could, by dint of much exertion, supply myself with food from an earthen dish which lay by my side on the floor. I saw, to my horror, that the pitcher had been removed. I say, to my horror — for I was consumed with intolerable thirst. This thirst it appeared to be the design of my persecutors to stimulate — for the food in the dish was meat pungently seasoned.

Looking upward, I surveyed the ceiling of my prison. It was some thirty or forty feet overhead, and constructed much as the side walls. In one of its panels a very singular figure riveted my whole attention. It was the painted figure of Time as he is commonly represented, save that, in lieu of a scythe, he held what, at a casual glance, I supposed to be the pictured image of a huge pendulum, such as we see on antique clocks. There was something, however, in the appearance of this machine which caused me to regard it more attentively. While I gazed directly upward at it (for its position was immediately over my own), I fancied that I saw it in motion. In an instant afterward the fancy was confirmed. Its sweep was brief, and, of course, slow. I watched it for some minutes, somewhat in fear, but more in wonder. Wearied at length with observing its dull movement, I turned my eyes upon the other objects in the cell.

A slight noise attracted my notice, and looking to the floor, I saw several enormous rats traversing it. They had issued from the well, which lay just within view to my right. Even then, while I gazed, they came up in troops, hurriedly, with ravenous eyes, allured by the scent of the meat. From this it required much effort and attention to scare them away.

It might have been half-an-hour, perhaps even an hour (for I could take but imperfect note of time) before I again cast my eyes upward. What I then saw, confounded and amazed me. The sweep of the pendulum had increased in extent by nearly a yard. As a natural consequence, its velocity was also much greater. But what mainly disturbed me, was the idea that it had perceptibly descended. I now observed — with what horror it is needless to say — that its nether extremity was formed of a crescent of glittering steel, about a foot in length from horn to horn; the horns upward, and the under edge evidently as keen as that of a razor. Like a razor also, it seemed massy and heavy, tapering from the edge into a solid and broad structure above. It was appended to a weighty rod of brass, and the whole hissed as it swung through the air.

I could no longer doubt the doom prepared for me by monkish ingenuity in torture. My cognisance of the pit had become known to the inquisitorial agents — the pit, whose horrors had been destined for so bold a recusant as myself — the pit, typical of hell, and regarded by rumour as the Ultima Thule of all their punishments. The plunge into this pit I had avoided by the merest of accidents, and I knew that surprise, or entrapment into torment, formed an important portion of all the grotesquerie of these dungeon deaths. Having failed to fall, it was no part of the demon plan to hurl me into the abyss; and thus (there being no alternative) a different and a milder destruction awaited me. Milder! I half smiled in my agony as I thought of such application of such a term.

What boots it to tell of the long, long hours of horror more than mortal, during which I counted the rushing oscillations of the steel! Inch by inch — line by line — with a descent only appreciable at intervals that seemed ages — down and still down it came! Days passed — it might have been that many days passed — ere it swept so closely over me as to fan me with its acrid breath. The odour of the sharp steel forced itself into my nostrils. I prayed — I wearied heaven with my prayer for its more speedy descent. I grew frantically mad, and struggled to force myself upward against the sweep of the fearful scimitar. And then I fell suddenly calm, and lay smiling at the glittering death, as a child at some rare bauble.

There was another interval of utter insensibility; it was brief; for, upon again lapsing into life, there had been no perceptible descent in the pendulum. But it might have been long — for I knew there were demons who took note of my swoon, and who could have arrested the vibration at pleasure. Upon my recovery, too, I felt very — oh, inexpressibly — sick and weak, as if through long inanition. Even amid the agonies of that period the human nature craved food. With painful effort I outstretched my left arm as far as my bonds permitted, and took possession of the small remnant which had been spared me by the rats. As I put a portion of it within my lips, there rushed to my mind a half-formed thought of joy — of hope. Yet what business had І with hope? It was, as I say, a half-formed thought — man has many such, which are never completed. I felt that it was of joy — of hope; but I felt also that it had perished in its formation. In vain I struggled to perfect — to regain it. Long suffering had nearly annihilated all my ordinary powers of mind. I was an imbecile — an idiot.

The vibration of the pendulum was at right angles to my length. I saw that the crescent was designed to cross the region of the heart. It would fray the serge of my robe — it would return and repeat its operations — again — and again. Notwithstanding its terrifically wide sweep (some thirty feet or more), and the hissing vigour of its descent, sufficient to sunder these very walls of iron, still the fraying of my robe would be all that, for several minutes, it would accomplish. And at this thought I paused. I dared not go farther than this reflection. I dwelt upon it with a pertinacity of attention — as if, in so dwelling, I could arrest here the descent of the steel. I forced myself to ponder upon the sound of the crescent as it should pass across the garment — upon the peculiar thrilling sensation which the friction of cloth produces on the nerves. I pondered upon all this frivolity until my teeth were on edge.

Down — steadily down it crept. I took a frenzied pleasure in contrasting its downward with its lateral velocity. To the right — to the left — far and wide — with the shriek of a damned spirit! to my heart, with the stealthy pace of the tiger! I alternately laughed and howled, as the one or the other idea grew predominant.

Down — certainly, relentlessly down! It vibrated within three inches of my bosom! I struggled violently — furiously — to free my left arm. This was free only from the elbow to the hand. I could reach the latter, from the platter beside me, to my mouth, with great effort, but no farther. Сould I have broken the fastenings above the elbow, I would have seized and attempted to arrest the pendulum. I might as well have attempted to arrest an avalanche!

Down — still unceasingly — still inevitably down! I gasped and struggled at each vibration. I shrunk convulsively at its every sweep. My eyes followed its outward or upward whirls with the eagerness of the most unmeaning despair; they closed themselves spasmodically at the descent, although death would have been a relief, oh, how unspeakable! Still I quivered in every nerve to think how slight a sinking of the machinery would precipitate that keen, glistening axe upon my bosom. It was hope that prompted the nerve to quiver — the frame to shrink. It was hope — the hope that triumphs on the rack — that whispers to the death-condemned even in the dungeons of the Inquisition.

I saw that some ten or twelve vibrations would bring the steel in actual contact with my robe — and with this observation there suddenly came over my spirit all the keen, collected calmness of despair. For the first time during many hours — or perhaps days — I thought. It now occurred to me, that the bandage, or surcingle, which enveloped me, was unique. I was tied by no separate cord. The first stroke of the razor-like crescent athwart any portion of the band, would so detach it that it might be unwound from my person by means of my left hand. But how fearful, in that case, the proximity of the steel! The result of the slightest struggle, how deadly! Was it likely, moreover, that the minions of the torturer had not foreseen and provided for this possibility? Was it probable that the bandage crossed my bosom in the track of the pendulum? Dreading to find my faint, and, as it seemed, my last hope frustrated, I so far elevated my head as to obtain a distinct view of my breast. The surcingle enveloped my limbs and body close in all directions — save in the path of the destroying crescent.

Scarcely had I dropped my head back into its original position, when there flashed upon my mind what I cannot better describe than as the unformed half of that idea of deliverance to which I have previously alluded, and of which a moiety only floated indeterminately through my brain when I raised food to my burning lips. The whole thought was now present — feeble, scarcely sane, scarcely definite — but still entire. I proceeded at once, with the nervous energy of despair, to attempt its execution.

For many hours the immediate vicinity of the low framework upon which I lay, had been literally swarming with rats. They were wild, bold, ravenous — their red eyes glaring upon me as if they waited but for motionlessness on my part to make me their prey. ‘To what food,’ I thought, ‘have they been accustomed in the well?’

They had devoured, in spite of all my efforts to prevent them, all but a small remnant of the contents of the dish. I had fallen into an habitual see-saw, or wave of the hand, about the platter; and at length the unconscious uniformity of the movement deprived it of effect. In their voracity, the vermin frequently fastened their sharp fangs in my fingers. With the particles of the oily and spicy viand which now remained, I thoroughly rubbed the bandage wherever I could reach it; then, raising my hand from the floor, I lay breathlessly still.

At first, the ravenous animals were startled and terrified at the change — at the cessation of movement. They shrank alarmedly back; many sought the well. But this was only for a moment. I had not counted in vain upon their voracity. Observing that I remained without motion, one or two of the boldest leaped upon the framework, and smelt at the surcingle. This seemed the signal for a general rush. Forth from the well they hurried in fresh troops. They clung to the wood — they overran it, and leaped in hundreds upon my person. The measured movement of the pendulum disturbed them not at all. Avoiding its strokes, they busied themselves with the anointed bandage. They pressed — they swarmed upon me in ever accumulating heaps. They writhed upon my throat; their cold lips sought my own; I was half stifled by their thronging pressure; disgust, for which the world has no name, swelled my bosom, and chilled, with a heavy clamminess, my heart. Yet one minute, and I felt that the struggle would be over. Plainly I perceived the loosening of the bandage. I knew that in more than one place it must be already severed. With a more than human resolution I lay still.

Nor had I erred in my calculations — nor had I endured in vain. I at length felt that I was free. The surcingle hung in ribands from my body. But the stroke of the pendulum already pressed upon my bosom. It had divided the serge of the robe. It had cut through the linen beneath. Twice again it swung, and a sharp sense of pain shot through every nerve. But the moment of escape had arrived. At a wave of my hand my deliverers hurried tumultuously away. With a steady movement — cautious, sidelong, shrinking, and slow — I slid from the embrace of the bandage and beyond the reach of the scimitar. For the moment, at least, I was free.

Free! — and in the grasp of the Inquisition! I had scarcely stepped from my wooden bed of horror upon the stone floor of the prison, when the motion of the hellish machine ceased, and I beheld it drawn up, by some invisible force, through the ceiling. This was a lesson which I took desperately to heart. My every motion was undoubtedly watched. Free! — I had but escaped death in one form of agony, to be delivered unto worse than death in some other. With that thought I rolled my eyes nervously around on the barriers of iron that hemmed me in. Something unusual — some change which, at first, I could not appreciate distinctly — it was obvious, had taken place in the apartment. For many minutes of a dreamy and trembling abstraction, I busied myself in vain, unconnected conjecture. During this period, I became aware, for the first time, of the origin of the sulphurous light which illumined the cell. It proceeded from a fissure, about half an inch in width, extending entirely around the prison at the base of the walls, which thus appeared, and were completely separated from the floor. I endeavoured, but of сourse in vain, to look through the aperture.

As I arose from the attempt, the mystery of the alteration in the chamber broke at once upon my understanding. I have observed that, although the outlines of the figures upon the walls were sufficiently distinct, yet the colours seemed blurred and indefinite. These colours had now assumed, and were momentarily assuming, a startling and most intense brilliancy, that gave to the spectral and fiendish portraitures an aspect that might have thrilled even firmer nerves than my own. Demon eyes, of a wild and ghastly vivacity, glared upon me in a thousand directions, where none had been visible before, and gleamed with the lurid lustre of a fire that I could not force my imagination to regard as unreal.

Unreal! Even while I breathed there came to my nostrils the breath of the vapour of heated iron! A suffocating odour pervaded the prison! A deeper glow settled each moment in the eyes that glared at my agonies! A richer tint of crimson diffused itself over the pictured horrors of blood. I panted! I gasped for breath! There could be no doubt of the design of my tormentors — oh! most unrelenting! oh! most demoniac of men! I shrank from the glowing metal to the centre of the cell. Amid the thought of the fiery destruction that impended, the idea of the coolness of the well came over my soul like balm. I rushed to its deadly brink. I threw my straining vision below. The glare from the enkindled roof illumined its inmost recesses. Yet, for a wild moment, did my spirit refuse to comprehend the meaning of what I saw. At length it forced — it wrestled its way into my soul — it burned itself in upon my shuddering reason. Oh! for a voice to speak! — oh! horror! — oh! any horror but this! With a shriek, I rushed from the margin, and buried my face in my hands — weeping bitterly.

The heat rapidly increased, and once again I looked up, shuddering as with a fit of the ague. There had been a second change in the cell — and now the change was obviously in the form. As before, it was in vain that I at first endeavoured to appreciate or understand what was taking place. But not long was I left in doubt. The inquisitorial vengeance had been hurried by my twofold escape, and there was to be no more dallying with the King of Terrors. The room had been square. I saw that two of its iron angles were now acute — two, consequently, obtuse. The fearful difference quickly increased with a low rumbling or moaning sound. In an instant the apartment had shifted its form into that of a lozenge. But the alteration stopped not here — I neither hoped nor desired it to stop. I could have clasped the red walls to my bosom as a garment of eternal peace. ‘Death,’ I said, ‘any death but that of the pit!’ Fool! might I not have known that into the pit it was the object of the burning iron to urge me? Could I resist its glow? or if even that, could I withstand its pressure? And now, flatter and flatter grew the lozenge, with a rapidity that left me no time for contemplation. Its centre, and of course, its greatest width, came just over the yawning gulf. I shrank back — but the closing walls pressed me resistlessly onward. At length for my seared and writhing body there was no longer an inch of foothold on the firm floor of the prison. I struggled no more, but the agony of my soul found vent in one loud, long, and final scream of despair. I felt that I tottered upon the brink — I averted my eyes —

There was a discordant hum of human voices! There was a loud blast as of many trumpets! There was a harsh grating as of a thousand thunders! The fiery walls rushed back! An outstretched arm caught my own as I fell, fainting, into the abyss. It was that of General Lasalle. The French army had entered Toledo. The Inquisition was in the hands of its enemies.

Колодец и маятник

Клика злодеев здесь долго пыткам народ обрекала.

И неповинную кровь, не насыщаясь пила.

Ныне отчизна свободна, ныне разрушен застенок,

Смерть попирая, сюда входят и благо и жизнь.

(Надпись на воротах рынка, который предполагалось построить на месте Якобинского клуба в Париже )

Я изнемог — изнемог после этой долгой пытки, и когда, наконец, меня развязали и позволили сесть, я был почти в беспамятстве. Приговор, страшный смертный приговор — вот последняя фраза, долетевшая до моего слуха. Затем голоса инквизиторов слились в сонное неясное жужжание. Оно вызывало в душе моей образ вращения, быть может, вследствие сходства с шумом мельничного колеса. Но вскоре и оно замолкло — больше я ничего не слышал. Зато я видел — и с какой преувеличенной ясностью! Я различал губы судей. Они казались мне белыми — белее бумаги, на которой я пишу, и неестественно тонкими, тонкими до уродливости, вследствие выражения твердости, непреклонной решимости, угрюмого презрения к человеческим мукам. Я видел, что губы эти еще решают судьбу мою, искривляются, произнося мне смертный приговор. Я различил в их движении слоги моего имени и содрогнулся, не уловив никакого звука. И еще заметил я с ужасом легкое, почти неуловимое колебание черных занавесей по стенам комнаты; а потом мой взгляд упал на семь высоких свечей, стоявших на столе. Сначала они явились передо мной, как символ милосердия, показались светлыми ангелами, готовыми спасти меня; но в ту же минуту смертная истома охватила душу мою, каждый нерв тела затрепетал, точно прикоснувшись к вольтовой дуге, ангелы превратились в пустые призраки с огненными головами, и я увидел, что от них нечего ждать милости. Но тогда в душе моей зазвучала, как могучая музыка, мысль о сладком покое могилы. Она явилась украдкой, неясная, и долго я не мог понять ее значения; когда же наконец мой ум освоился с нею, лица судей исчезли точно по волшебству, высокие свечи пропали, пламя их угасло, настала тьма кромешная; все чувства слились в одном головокружительном ощущении, — как будто душа моя стремглав упала в преисподнюю. Затем вселенная превратилась в недвижность, немоту и мрак.

Я лишился чувств; однако не вполне утратил сознание. Не пытаюсь определить или даже описать, что именно уцелело от него; знаю только, что не все исчезло. Но ведь так не бывает! В глубочайшем сне — нет! В горячке — нет! В обмороке — нет! В смерти — нет! Даже в могиле не все исчезает. Иначе не было бы бессмертия. Пробуждаясь от глубочайшего сна, мы разрываем воздушную ткань какой-нибудь грезы. Но секунду спустя (так тонка эта ткань) мы уже не помним о ней. Возврат к жизни после обморока проходит две ступени: во-первых, чувство духовного существования, во-вторых, чувство существования телесного. Очень вероятно, что если бы мы, достигнув второй ступени, могли сохранить впечатления первой, они оказались бы красноречивыми воспоминаниями о жизни бестелесной. Что же такое эта бестелесная жизнь? Как отличить ее от жизни телесной? Но, если нам не дано по произволу вызывать в памяти впечатления первой ступени, то не могут ли они являться, непрошенные, сами собой, через большие промежутки времени, так что мы удивляемся, откуда они? Тот, кому не случалось падать в обморок, не видит сказочных замков и странно знакомых лиц над тлеющими углями камина; перед ним не всплывают в воздухе мрачные видения, недоступные взору других; он не вдыхает благовония неведомых цветов; ум его не поражался значением какой-нибудь музыкальной строфы, никогда раньше не привлекавшей его внимания.

Среди постоянных и часто повторяемых попыток вспомнить, среди напряженных усилий восстановить впечатления, относящиеся к состоянию кажущегося небытия, в которое погрузилась моя душа, были минуты, когда мне чудилось, что это удалось; короткие, очень короткие промежутки, когда передо мной вставали воспоминания, которые прояснившийся рассудок мог отнести только ко времени кажущейся потери сознания. В этих тенях воспоминаний мне смутно рисовались какие-то высокие человеческие образы, которые подняли меня и понесли вниз — вниз — все вниз и вниз — так что наконец жестокое головокружение овладело мной при одной мысли об этом бесконечном спуске. Припоминаю также смутный ужас на сердце, порожденный ощущением неестественного спокойствия этого сердца. Далее возникает ощущение всеобщей недвижности; как будто мои носильщики (зловещее шествие!) перешли в своем спуске границы безграничного и остановились, утомленные этой скучной работой. Затем вспоминается ощущение затхлой сырости и — полное безумие памяти, которая не в силах овладеть недоступными сознанию предметами.

Внезапно движение и звук ворвались в мою душу: беспорядочные биения сердца и звук этих биений, отдававшийся в моих ушах. Потом снова все исчезло. Потом опять ощущение движения, звука, прикосновения болезненно отозвалось во всем моем существе. Затем голое сознание бытия, без всякой мысли: это состояние тянулось очень долго. Затем, внезапно, — мысль, судорожный страх, напряженное стремление уяснить свое положение. Затем жадное желание снова погрузиться в бессознательность. Затем быстрое пробуждение души и успешная попытка двигаться. И наконец — отчетливое воспоминание о суде, о мрачных занавесях, о приговоре, об упадке сил, об обмороке; и полное забвение всего, что за этим последовало и что я смутно припомнил впоследствии после долгих усилий.

До сих пор я не открывал глаз. Я чувствовал, что лежу на спине, не связанный. Я протянул руку, она тяжело упала на что-то сырое и жесткое. Я оставил ее в этом положении, стараясь понять, где я и что со мной. Я хотел, но не смел открыть глаза. Я не боялся увидеть что-нибудь ужасное, нет, меня скорее пугала мысль, что не придется ничего увидеть. Наконец, с отчаянием в сердце я быстро открыл глаза. Мои худшие опасения подтвердились. Черная непроглядная тьма окружала меня. Я задыхался. Тьма давила и душила меня. Воздух был невыносимо душным. Я все еще лежал спокойно и пытался собраться с мыслями. Я вспоминал законы инквизиции, стараясь определить свое положение. Приговор был произнесен; с тех пор, как мне казалось, прошло немало времени. Однако мне ни разу не пришла в голову мысль, что я уже умер. Подобное предположение возможно только в романе, но совершенно несовместимо с действительностью. Но где же и в каком положении я находился? Приговоренные к смерти погибали обыкновенно на auto-dafe, одна такая церемония была устроена в день моего суда. Не отвели ли меня обратно в темницу, в ожидании следующей церемонии, которая состоится через несколько месяцев? Я тотчас сообразил, что этого не может быть. Жертвы подвергались сожжению немедленно. Причем моя темница, как и все толедские камеры смертников, была вымощена камнем и не лишена доступа света.

Ужасная мысль, от которой вся моя кровь потоком прихлынула к сердцу, на мгновение снова лишила меня сознания. Очнувшись, я разом вскочил на ноги, судорожно дрожа всем телом. Я вытягивал руки по всем направлениям, но не смел ступить шага, опасаясь наткнуться на стены могилы. Пот катился градом, застывая холодными тяжелыми каплями на лбу. Наконец агония сделалась невыносимой, и я осторожно двинулся вперед, вытянув руки и расширяя глаза, в надежде уловить хоть слабый луч света. Я сделал несколько шагов, но все кругом было тьма и пустота. Я вздохнул свободнее. Казалось очевидным, что мне суждена еще не самая ужасная участь.

Пока я осторожно пробирался вперед, в памяти моей зароились тысячи рассказов об ужасах Толедо. О здешних тюрьмах ходили зловещие слухи, которым я не верил, считая их вымыслом, — до того зловещие и мрачные, что их передавали только шепотом. Не осужден ли я на голодную смерть в этом царстве подземной тьмы? Или меня ожидает другая, быть может, еще более ужасная участь? Что мне придется умереть, и не простой смертью, — в том я не сомневался, зная характер моих судей. Когда и как умереть, — вот что занимало меня в настоящую минуту.

Наконец, мои вытянутые руки наткнулись на какое-то препятствие. Это была стена, по-видимому, каменная — гладкая, липкая и холодная. Я пошел вдоль нее, ступая с недоверчивой осторожностью, так как помнил некоторые из слышанных рассказов. Однако, двигаясь таким образом, невозможно было определить размеры тюрьмы: обойдя вокруг стены, я не нашел бы на ее гладкой ровной поверхности того места, откуда начал свой путь. Я вспомнил о ноже, который был у меня в кармане, когда меня привели в камеру инквизиции, но его не оказалось; моя прежняя одежда была заменена грубой мешковиной. Я хотел было воткнуть нож в какую-нибудь щель на стене, чтобы отметить отправной пункт. Затруднение было пустячное, но при моем расстройстве показалось мне в первую минуту неодолимым. Я оторвал от рубахи длинную полосу и разложил ее на полу под прямым углом к стене. Пробираясь ощупью вокруг тюрьмы, я должен был наткнуться на нее, сделав полный круг. На это, по крайней мере, я рассчитывал, но не принял в соображение длину пути и свою слабость. Пол был мокрый и скользкий. Я кое-как плелся вперед, но вскоре споткнулся и упал. Истомленный усталостью, я остался лежать и скоро заснул.

Проснувшись и вытянув руку, я нащупал возле себя ломоть хлеба и кружку воды. Слишком истощенный, чтобы задуматься об этом, я с жадностью поел и напился. Затем продолжал обход темницы и, наконец, с большим трудом добрался до лоскута саржи. В минуту падения я сделал уже пятьдесят два шага, да после того сорок восемь. Всего, стало быть, сто; считая по два шага на ярд, я принимал окружность моей темницы за пятьдесят ярдов. Впрочем в стене мне попалось много углов, так что я не мог определить общую форму склепа (мне все-таки казалось, что это склеп).

В сущности, я производил это исследование без всякой определенной цели, не говоря уже о надежде, но смутное любопытство заставляло меня продолжать его. Оставив стену, я решился пройти поперек темницы. Я ступал с большой осторожностью, так как пол хотя и твердый, был очень скользким, но в конце концов ободрился и пошел смело, стараясь идти по прямой линии. Пройдя шагов десять-двенадцать, я зацепился за оборванный край рубахи и упал ничком.

Растерявшись от падения, я не обратил внимания на одно странное обстоятельство, которое поразило меня только несколько секунд спустя. Мой подбородок упирался в пол, тогда как губы и верхняя часть лица, находившиеся приблизительно на одном уровне с подбородком, не прикасались ни к чему. В то же время я чувствовал, что мой лоб точно купается в каких-то испарениях, и особенный запах гниющих грибов коснулся моих ноздрей. Я ощупал пол и вздрогнул, убедившись, что лежу на краю круглого колодца, размеры которого я, разумеется, не мог определить в данную минуту. Ощупывая стенку колодца, я отломил небольшой осколок камня и бросил его в пропасть. В течение нескольких секунд он ударялся о стены, потом погрузился в воду с глухим бульканьем, которое отдалось в темнице гулким эхом. В ту же минуту я услыхал над головой звук, как будто наверху быстро отворилась и захлопнулась дверь; слабый луч света прорезал тьму и тотчас же погас.

Я понял, какая казнь готовилась мне и порадовался удачному избавлению. Еще шаг, — и мне пришлось бы распроститься со светом. А ожидавшая меня смерть относилась к разряду тех именно казней, которые я считал выдумкой и клеветой на инквизицию. Жертвы ее умирали двояко: или в страшных физических муках, или истерзанные беспощадной пыткой нравственной. Мне предстояла эта последняя. Нервы мои были до того расстроены продолжительными страданиями, что я дрожал при звуке моего собственного голоса и сделался во всех отношениях подходящим субъектом для ожидавшей меня пытки.

Дрожа всем телом, я пополз обратно к стене, решившись лучше погибнуть, не сходя с места, чем рисковать провалиться в колодец. Мне чудилось, что темница усеяна колодцами. При другом настроении у меня хватило бы духа разом покончить со своими мучениями, кинувшись в одну из этих пропастей; но теперь я был трусливее последнего труса. Да и не мог я забыть, что эти адские ловушки — судя по тому, что мне случалось читать о них, — отнюдь не предназначались для внезапной смерти.

Волнение долго не давало мне уснуть, но в конце концов, я задремал. Проснувшись, я снова нашел рядом с собой ломоть хлеба и кружку воды. Жгучая жажда заставила меня залпом опорожнить кружку. Должно быть, в воду было что-то подмешано, потому что, лишь только я выпил ее, глаза мои стали смыкаться. Свинцовый сон сковал меня — сон, подобный смерти. Сколько времени он длился, не знаю; но когда я снова открыл глаза, окружающие предметы были видимы. При странном фосфорическом свете, происхождение которого оставалось для меня загадкой, я мог рассмотреть свою темницу.

Я сильно ошибся в расчете, определяя ее размеры. Окружность стены не превышала двадцати пяти ярдов. Убедившись в своей ошибке, я очень смутился, но это было нелепо: уж если что не имело значения при таких ужасных обстоятельствах, так это размеры тюрьмы. Но мой ум упорно цеплялся за пустяки, и долго я старался объяснить себе причину ошибки. Наконец она уяснилась. Отправившись вдоль стены, я отсчитал пятьдесят два шага, и упал; в эту минуту я находился в двух, трех шагах от лоскута, то есть сделал почти полный круг. Тут я заснул, а проснувшись, пошел обратно, совершив таким образом двойной обход. В своем расстройстве я не заметил, что стена, находившаяся в начале обхода по левую руку от меня, в конце очутилась по правую.

Определяя форму ограды, я также сделал ошибку. Пробираясь вдоль стены, я нащупал много углов и заключил, что форма постройки совершенно неправильная. Таково действие совершенной темноты на человека, очнувшегося от обморока или сна! Углы оказались легкими неровностями и углублениями в разных местах стены. Общая форма тюрьмы была четырехугольная. То, что я принял за камень, оказалось железом или другим металлом, огромные плиты которого образовывали упомянутые выше неровности своими краями или спайками. Вся поверхность этой металлической клетки была разрисована безобразными и отвратительными эмблемами, измышлением грубого суеверия монахов. Фигуры чертей с угрожающими лицами, скелеты и другие более страшные изображения покрывали и безобразили всю стену. Я заметил, что очертания этих чудовищ были довольно ясны, но краски выцвели и поблекли от сырости. Я рассмотрел также каменный пол. Посреди него зиял круглый колодец, от которого я ускользнул; но этот колодец был в темнице один.

Все это я видел неясно и с большим усилием, так как мое положение изменилось во время сна. Теперь я лежал на спине, вытянувшись во всю длину на низенькой деревянной скамейке. Я был тщательно привязан к ней длинным ремнем вроде подпруги. Он несколько раз обвивал мое туловище и члены, оставляя свободной только голову и левую руку настолько, что я мог с большим усилием доставать пищу, поставленную возле меня на полу в глиняной миске. Я с ужасом убедился, что кружки с водой не было. Говорю с ужасом, потому что меня терзала невыносимая жажда. Должно быть мои палачи рассчитывали на нее, так как пищей служило мясо, сильно заправленное пряностями.

Подняв глаза, я стал рассматривать потолок моей темницы. Он находился на высоте тридцати или сорока футов и был устроен так же, как стены. Странная фигура на одной из плит остановила мое внимание. Это было изображение Смерти, как ее обыкновенно рисуют, только вместо косы нарисована фигура, которая показалась мне с первого взгляда изображением маятника, какие бывают у старинных часов. Что-то особенное в этом рисунке заставило меня вглядеться внимательнее. Всматриваясь вверх (фигура находилась как раз надо мной), я заметил, что маятник как будто движется. Минуту спустя это подтвердилось. Он раскачивался очень медленно, короткими взмахами. Я следил за ним в течение нескольких минут, скорее с удивлением, чем со страхом. Наконец, устав следить за его однообразным движением, я перевел взгляд на другие предметы.

Легкий шум привлек мое внимание и, взглянув на пол, я увидел несколько громадных крыс. Они выходили из колодца, находившегося по правую руку от меня. На моих глазах они выползали кучами, торопливо, с алчными взорами, привлеченные запахом пищи. Мне стоило большого труда отгонять их.

Прошло полчаса, может быть, час (я мог только приблизительно определить время), прежде чем я снова взглянул вверх. То, что я увидел теперь, поразило меня ужасом и изумлением. Размахи маятника увеличились почти на целый ярд; вместе с тем, разумеется, возросла скорость его движения. Но больше всего смутила меня мысль, что он заметно опустился. Я рассмотрел теперь — не нужно и говорить, с каким ужасом, что его нижняя часть представляла блестящий стальной полумесяц длиною около фута от одного рога до другого; рога были направлены кверху, лезвие казалось острым, как бритва. Как бритва же он был тяжел и массивен, значительно расширялся и утолщался кверху. Он висел на тяжелом медном стержне и со свистом раскачивался в воздухе.

Теперь мне стало ясно, какую казнь изобрела для меня затейливая жестокость монахов. Агенты инквизиции заметили, что я избежал колодца, ужасы которого предназначались для таких дерзких еретиков, как я, — колодец был воплощением Ада, по слухам, — всех казней. Чистая случайность избавила меня от падения, но мне известно было, что внезапность страданья, захват им жертвы врасплох играли важную роль в этих изощренных пытках. Раз я избежал западни, в адский расчет моих гонителей вовсе не входило бросить меня туда насильно; и мне назначили другую, более милосердную казнь. Милосердную! Даже в своей агонии я улыбнулся, выговаривая это слово при таких обстоятельствах.

К чему рассказывать о долгих, долгих часах нечеловеческого ужаса, в течение которых я считал свистящие размахи маятника? Дюйм за дюймом, линия за линией, он опускался медленным, ровным движением, заметным только через большие промежутки времени, казавшиеся мне веками, — опускался все ниже, ниже! Прошли дни, может быть, много дней, прежде чем он очутился так близко от моего лица, что на меня повеяло его жгучим дыханием. Запах отточенной стали проникал в мои ноздри. Я молил, я докучал небу мольбами ускорить его движение. Я обезумел, я отчаянно бился, стараясь приподняться навстречу грозному мечу. Потом вдруг успокоился и лежал смирно, улыбаясь этой сверкающей смерти, как ребенок игрушке.

Снова я впал в беспамятство, но на очень короткое время, так как маятник не опустился сколько-нибудь заметно, когда я пришел в себя. Впрочем, обморок мог быть и продолжительным: ведь демоны, следившие за мной, наверное заметили его и могли остановить маятник, чтобы продлить свою адскую игру. Во всяком случае, очнувшись я почувствовал себя крайне слабым и истомленным, точно после длительного голодания. Даже среди таких мук человеческая природа алкала пищи. С болезненным усилием я вытянул руку, насколько позволял ремень, и достал жалкие объедки, оставшиеся от крыс. Когда я положил в рот первый кусок, в уме моем мелькнула смутная, но радостная мысль, луч надежды. Что было общего между надеждой и мной? Я говорю, что мысль была смутная, полумысль, какие часто приходят в голову человеку, но никогда не принимают определенной формы. Я чувствовал, что это была мысль радости и надежды, но чувствовал также, что она угасла, едва зародившись. Напрасно я пытался определить, вернуть ее. Долгие муки уничтожили во мне почти всякую способность к мышлению. Я превратился в глупца, идиота.

Линия размахов маятника приходилась поперек моего тела. Я заметил, что полумесяц должен был перерезать мне сердце. Вот он надрежет ткань моей рубахи, вернется и надрежет еще... еще... еще... Несмотря на ужасающую величину размахов (футов тридцать), несмотря на их силу, достаточную, чтобы прорезать эти железные стены, он в течение нескольких минут будет резать только мою одежду. На этом мысль моя остановилась. Я не смел идти дальше. Я упорно цеплялся за эту мысль, как будто, остановившись на ней, мог остановить и движение маятника на этом уровне. Я старался представить себе звук полумесяца, когда он коснется одежды, то особенное ощущение, которое производит на нервы треск разрываемой материи. Я думал и раздумывал обо всем этом, пока мурашки не побежали по телу.

Вниз — он упорно скользил вниз! Я с каким-то безумным наслаждением сравнивал быстроту его размаха с медлительностью опускания. Направо, налево, — далеко, далеко убегал и потом опять возвращался с визгом дьявольским; к сердцу моему украдкой, неслышными шагами тигра! Я то смеялся, то выл, смотря по тому, какая мысль брала верх.

Вниз — неизменно, неустанно вниз! Он раскачивался в трех дюймах от моей груди! Я бился, как безумный, как бешеный, стараясь освободить левую руку. Она была свободна только от локтя до кисти. Я мог с большим усилием достать до миски и до рта, — не далее. Если бы удалось мне разорвать ремень над локтем, — я попытался бы схватить и остановить маятник. Я мог бы с таким же успехом попытаться остановить лавину!

Вниз — непрестанно, неизбежно вниз! Я задыхался и рвался, — я судорожно корчился при каждом взмахе. Глаза мои следили за его полетом из стороны в сторону с упорством безумного отчаяния, судорожно смыкаясь при каждом опускании, хотя смерть была бы облегчением, — о, несказанным облегчением! И все-таки я дрожал всем телом при мысли, что еще немного — и острая блестящая секира коснется моей груди. Эта надежда заставляла меня дрожать всеми нервами, всеми фибрами. Да, это была надежда, — та надежда, которая торжествует над пыткой и шепчет приговоренному к смерти слова утешения даже в тюрьмах инквизиции.

Я видел, что через десять-двенадцать взмахов сталь коснется моей одежды, и лишь только я убедился в этом, мной овладело холодное сосредоточенное спокойствие отчаяния. В первый раз в течение многих часов, быть может дней, я начал думать. Мне пришло в голову, что тесьма или ремень, привязывавший меня к скамье, состоял из одного куска. Я не был связан отдельными веревками. Первый взмах острого, как бритва, полумесяца, — если только он заденет за ремень, — надрежет его настолько, что мне легко будет освободиться от уз с помощью левой руки. Но как опасна близость стали при таких обстоятельствах. Малейшее движение может оказаться гибельным! Да и можно ли допустить, чтобы эти мастера мучительства не предусмотрели, не предупредили подобной случайности? Можно ли надеяться, что ремень опоясывает тело мое именно там, где вопьется маятник? Дрожа от страха лишиться этой слабой и, по-видимому, последней надежды, я приподнял голову, стараясь взглянуть на свою грудь. Ремень плотно обвил мои члены и туловище сплошь, кроме того места, которое приходилось на пути маятника.

Не успел я опустить голову, как в уме моем мелькнула недодуманная половина — иначе не умею выразиться — мысли об избавлении, начало которой лишь смутно пронеслось в моем мозгу, когда я подносил пищу к запекшимся губам. Теперь эта мысль явилась вся, целиком — бледная, тусклая, едва уловимая, но вся, целиком. Не теряя ни минуты, я с судорожной силой отчаяния принялся за ее осуществление.

Уже много часов ближайшая к скамье часть темницы буквально кишела крысами. Дикие, смелые, алчные, они поглядывали на меня своими красными глазами, точно дожидались, когда прекратятся мои движения и я стану их добычей. — К какой пище, — подумал я, — привыкли они в этом колодце?

Как я ни отгонял их, они сожрали почти все, что было в миске. Я беспрерывно махал рукою над миской, но это механическое, однообразное движение, превратившееся в привычку, уже перестало отпугивать крыс. Прожорливые твари то и дело вонзали свои острые зубы в мои пальцы. Я натер ремень, где только мог достать до него — остатками мяса, пропитанного маслом и пряностями, отнял руку от миски и лег неподвижно, затаив дыхание.

В первую минуту жадные животные были поражены и испуганы этой переменой, — прекращением движения руки. Они отхлынули прочь; многие скрылись в колодце. Но это длилось одно мгновение. Я недаром рассчитывал на их прожорливость. Заметив, что я лежу не шевелясь, одна или две посмелее вскарабкались на скамью и принялись обнюхивать ремни. По-видимому, это было знаком к общему нападению. Новые полчища хлынули из колодца. Они лезли на скамью и сотнями толпились на моем теле. Мерные взмахи маятника ничуть не пугали их. Ловко увертываясь от него, они грызли намасленный ремень. Они толпились, кишели на мне, все прибывая и прибывая. Лапы их щекотали мне горло, холодные губы дотрагивались до моих губ. Я задыхался под тяжестью этих полчищ; отвращение, которому нет названия, переворачивало всю мою внутренность, пробегало холодом по сердцу. Но еще минута — и конец. Я чувствовал, что узы мои ослабевают. Чувствовал, что они порваны уже в нескольких местах. С нечеловеческой решимостью я все еще лежал, не шевелясь.

Недаром я терпел, не напрасно надеялся! Наконец-то я почувствовал себя свободным. Ремень висел лоскутьями вокруг тела. Но маятник уже касался моей груди. Он перерезал мешковину. Перерезал полотно нижней рубахи. Еще взмах — еще — и жгучая боль пронизала мое тело. Но наступила минута освобождения. При первом взмахе моей руки мои избавители в беспорядке ринулись прочь. Осторожным, тихим, гибким змеиным движением я выскользнул из моих уз и из-под секиры. В эту минуту, по крайней мере, я был свободен.

Свободен! — и в когтях инквизиции! Не успел я соскочить со своего деревянного эшафота на каменный пол темницы, как движения адской машины прекратились, и какая-то невидимая сила подняла ее к потолку. Это был урок, наполнивший мое сердце отчаянием. Несомненно, за каждым моим движением следили. Свободен! — я ускользнул от мучительной смерти, чтобы подвергнуться новой и более ужасной пытке. При этой мысли я тревожно обвел глазами железные стены моей клетки. Странная, неизъяснимая перемена, которой я не мог определить с первого взгляда, — произошла в них. Я стоял, точно в бреду, дрожа и теряясь в смутных догадках. Так прошло несколько минут. В это время я впервые заметил, откуда исходил фосфорический свет, озарявший тюрьму. Он проникал через скважину, с полдюйма шириной, опоясывавшую всю комнату у основания стены, которая таким образом казалась и действительно была совершенно отделена от пола. Я попробовал заглянуть в эту щель, но, разумеется, безуспешно.

Когда я встал, мне разом уяснилась тайна перемены в комнате. Я уже говорил, что очертания фигур на стенах были довольно отчетливы, тогда как краски казались выцветшими и поблекшими. Теперь они приобрели поразительный и необычайно яркий блеск, усиливавшийся с каждой минутой и придававший их призрачным адским образам вид, от которого содрогнулись бы и более крепкие нервы, чем мои. Тысячи дьявольских глаз, свирепых, зловещих, полных жизни, которых я не замечал раньше, смотрели на меня со всех сторон, сверкая мрачным огнем, который я тщетно старался считать воображаемым.

Воображаемым! — Ноздри мои уже втягивали испарения раскаленного железа! Удушливый запах наполнял темницу! С каждой минутой все ярче и ярче разгорались глаза, любовавшиеся моей агонией! Кровавые образы на стене наливались густым багрянцем. Я изнемогал! Я задыхался! Теперь не оставалось сомнения в намерениях моих мучителей — о, безжалостные, бесчеловечные демоны! Я кинулся от раскаленных стен к центру тюрьмы. В виду наступавшей на меня огненной смерти, мысль о колодце повеяла прохладой на мою душу. Я прильнул к его смертоносному краю и впился глазами в глубину его. Блеск раскаленного потолка озарял колодец до самого дна. Но в первую минуту мой ум отказывался понять значение того, что я видел. Наконец, оно проникло, ворвалось в мою душу, отпечаталось огненными буквами в моем колеблющемся рассудке. О, какими словами описать это!.. о, ужас ужасов!.. Я с криком бросился прочь от колодца и, закрыв лицо руками, горько заплакал.

Жар быстро усиливался, и я еще раз открыл глаза, дрожа, как в лихорадке. В темнице вторично произошла перемена — на этот раз, очевидно, перемена формы. Как и раньше, я не мог с первого взгляда определить или понять, что происходит. Но недоумение мое скоро рассеялось. Я раздразнил мстительность инквизиторов, дважды ускользнув от гибели, — но теперь уж не приходилось шутить с Царем Ужасов. Раньше комната имела форму квадрата. Теперь же два ее угла сделались острыми; следовательно, другие два — тупыми. Эта страшная перемена совершилась быстро, с глухим ноющим звуком. В одну минуту комната приняла очертания ромба. Но перемена не остановилась на этом, — да я и не надеялся и не желал остановки. Я готов был прижать к своей груди эти раскаленные стены, как одежду вечного покоя. — Смерть, — говорил я, — какая бы то ни была смерть, лишь бы не в колодце. — Безумец! как я не понял, что это раскаленное железо должно было загнать меня в колодец? Мог ли я вынести жар его? И если бы мог, как бы я устоял против напора его? Косоугольник вытягивался с быстротой, которая не давала мне времени на размышления. Центр и наибольшая ширина его приходились как раз над зияющей бездной. Я отступил, но сдвигающиеся стены гнали меня вперед и вперед. Наконец, мое обожженное, скорченное тело уже не находило места на полу. Я перестал бороться, и только агония души моей прервалась громким, долгим, последним воплем отчаяния. Я чувствовал, что шатаюсь на краю колодца — я отвел глаза...

Нестройный гул человеческих голосов! Громкие звуки труб! Грохот, точно от тысячи громов! Огненные стены раздались! Чья-то рука схватила мою руку, когда я, изнемогая, падал в бездну. То была рука генерала Ласаля. Французская армия вошла в Толедо. Инквизиция была во власти своих врагов. 

The gold-bug

What ho! what ho! this fellow is dancing mad!

He hath been bitten by the Tarantula.

All in the Wrong

Many years ago, I contracted an intimacy with a Mr. William Legrand. He was of an ancient Huguenot family, and had once been wealthy; but a series of misfortunes had reduced him to want. To avoid the mortification consequent upon his disasters, he left New Orleans, the city of his forefathers, and took up his residence at Sullivan’s Island, near Charleston, South Carolina.

This Island is a very singular one. It consists of little else than the sea sand, and is about three miles long. Its breadth at no point exceeds a quarter of a mile. It is separated from the main land by a scarcely perceptible creek, oozing its way through a wilderness of reeds and slime, a favorite resort of the marsh-hen. The vegetation, as might be supposed, is scant, or at least dwarfish. No trees of any magnitude are to be seen. Near the western extremity, where Fort Moultrie stands, and where are some miserable frame buildings, tenanted, during summer, by the fugitives from Charleston dust and fever, may be found, indeed, the bristly palmetto; but the whole island, with the exception of this western point, and a line of hard, white beach on the seacoast, is covered with a dense undergrowth of the sweet myrtle, so much prized by the horticulturists of England. The shrub here often attains the height of fifteen or twenty feet, and forms an almost impenetrable coppice, burthening the air with its fragrance.

In the inmost recesses of this coppice, not far from the eastern or more remote end of the island, Legrand had built himself a small hut, which he occupied when I first, by mere accident, made his acquaintance. This soon ripened into friendship — for there was much in the recluse to excite interest and esteem. I found him well educated, with unusual powers of mind, but infected with misanthropy, and subject to perverse moods of alternate enthusiasm and melancholy. He had with him many books, but rarely employed them. His chief amusements were gunning and fishing, or sauntering along the beach and through the myrtles, in quest of shells or entomological specimens;-his collection of the latter might have been envied by a Swammerdamm. In these excursions he was usually accompanied by an old negro, called Jupiter, who had been manumitted before the reverses of the family, but who could be induced, neither by threats nor by promises, to abandon what he considered his right of attendance upon the footsteps of his young ‘Massa Will.’ It is not improbable that the relatives of Legrand, conceiving him to be somewhat unsettled in intellect, had contrived to instil this obstinacy into Jupiter, with a view to the supervision and guardianship of the wanderer.

The winters in the latitude of Sullivan’s Island are seldom very severe, and in the fall of the year it is a rare event indeed when a fire is considered necessary. About the middle of October, 18 — , there occurred, however, a day of remarkable chilliness. Just before sunset I scrambled my way through the evergreens to the hut of my friend, whom I had not visited for several weeks — my residence being, at that time, in Charleston, a distance of nine miles from the Island, while the facilities of passage and re-passage were very far behind those of the present day. Upon reaching the hut I rapped, as was my custom, and getting no reply, sought for the key where I knew it was secreted, unlocked the door and went in. A fine fire was blazing upon the hearth. It was a novelty, and by no means an ungrateful one. I threw off an overcoat, took an arm-chair by the crackling logs, and awaited patiently the arrival of my hosts.

Soon after dark they arrived, and gave me a most cordial welcome. Jupiter, grinning from ear to ear, bustled about to prepare some marsh-hens for supper. Legrand was in one of his fits — how else shall I term them? — of enthusiasm. He had found an unknown bivalve, forming a new genus, and, more than this, he had hunted down and secured, with Jupiter’s assistance, a scarabaeus which he believed to be totally new, but in respect to which he wished to have my opinion on the morrow.

‘And why not to-night?’ I asked, rubbing my hands over the blaze, and wishing the whole tribe of scarabaei at the devil.

‘Ah, if I had only known you were here!’ said Legrand, ‘but it’s so long since I saw you; and how could I foresee that you would pay me a visit this very night of all others? As I was coming home I met Lieutenant G — , from the fort, and, very foolishly, I lent him the bug; so it will be impossible for you to see it until morning. Stay here to-night, and I will send Jup down for it at sunrise. It is the loveliest thing in creation!’

‘What? — sunrise?’

‘Nonsense! no! — the bug. It is of a brilliant gold color — about the size of a large hickory-nut — with two jet black spots near one extremity of the back, and another, somewhat longer, at the other. The antennae are — ’

‘Dey aint no tin in him, Massa Will, I keep a tellin on you,’ here interrupted Jupiter; ‘de bug is a goole bug, solid, ebery bit of him, inside and all, sep him wing — neber feel half so hebby a bug in my life.’

‘Well, suppose it is, Jup,’ replied Legrand, somewhat more earnestly, it seemed to me, than the case demanded, ‘is that any reason for your letting the birds burn? The color’ — here he turned to me — ’is really almost enough to warrant Jupiter’s idea. You never saw a more brilliant metallic lustre than the scales emit — but of this you cannot judge till tomorrow. In the mean time I can give you some idea of the shape.’ Saying this, he seated himself at a small table, on which were a pen and ink, but no paper. He looked for some in a drawer, but found none.

‘Never mind,’ said he at length, ‘this will answer’; and he drew from his waistcoat pocket a scrap of what I took to be very dirty foolscap, and made upon it a rough drawing with the pen. While he did this, I retained my seat by the fire, for I was still chilly. When the design was complete, he handed it to me without rising. As I received it, a loud growl was heard, succeeded by a scratching at the door. Jupiter opened it, and a large Newfoundland, belonging to Legrand, rushed in, leaped upon my shoulders, and loaded me with caresses; for I had shown him much attention during previous visits. When his gambols were over, I looked at the paper, and, to speak the truth, found myself not a little puzzled at what my friend had depicted.

‘Well!’ I said, after contemplating it for some minutes, ‘this is a strange scarabaeus, I must confess: new to me: never saw anything like it before — unless it was a skull, or a death’s-head — which it more nearly resembles than anything else that has come under my observation.’

‘A death’s-head!’ echoed Legrand — ’Oh — yes — well, it has something of that appearance upon paper, no doubt. The two upper black spots look like eyes, eh? and the longer one at the bottom like a mouth — and then the shape of the whole is oval.’

‘Perhaps so,’ said I; ‘but, Legrand, I fear you are no artist. I must wait until I see the beetle itself, if I am to form any idea of its personal appearance.’

‘Well, I don’t know,’ said he, a little nettled, ‘I draw tolerably — should do it at least — have had good masters, and flatter myself that I am not quite a blockhead.’

‘But, my dear fellow, you are joking then,’ said I, ‘this is a very passable skull — indeed, I may say that it is a very excellent skull, according to the vulgar notions about such specimens of physiology — and your scarabaeus must be the queerest scarabaeus in the world if it resembles it. Why, we may get up a very thrilling bit of superstition upon this hint. I presume you will call the bug scarabaeus caput hominis, or something of that kind — there are many titles in the Natural Histories. But where are the antennae you spoke of?’

‘The antennae!’ said Legrand, who seemed to be getting unaccountably warm upon the subject; ‘I am sure you must see the antennae. I made them as distinct as they are in the original insect, and I presume that is sufficient.’

‘Well, well,’ I said, ‘perhaps you have — still I don’t see them;’ and I handed him the paper without additional remark, not wishing to ruffle his temper; but I was much surprised at the turn affairs had taken; his ill humor puzzled me — and, as for the drawing of the beetle, there were positively no antennae visible, and the whole did bear a very close resemblance to the ordinary cuts of a death’s-head.

He received the paper very peevishly, and was about to crumple it, apparently to throw it in the fire, when a casual glance at the design seemed suddenly to rivet his attention. In an instant his face grew violently red — in another as excessively pale. For some minutes he continued to scrutinize the drawing minutely where he sat. At length he arose, took a candle from the table, and proceeded to seat himself upon a sea-chest in the farthest corner of the room. Here again he made an anxious examination of the paper; turning it in all directions. He said nothing, however, and his conduct greatly astonished me; yet I thought it prudent not to exacerbate the growing moodiness of his temper by any comment. Presently he took from his coat pocket a wallet, placed the paper carefully in it, and deposited both in a writing-desk, which he locked. He now grew more composed in his demeanor; but his original air of enthusiasm had quite disappeared. Yet he seemed not so much sulky as abstracted. As the evening wore away he became more and more absorbed in reverie, from which no sallies of mine could arouse him. It had been my intention to pass the night at the hut, as I had frequently done before, but, seeing my host in this mood, I deemed it proper to take leave. He did not press me to remain, but, as I departed, he shook my hand with even more than his usual cordiality.

It was about a month after this (and during the interval I had seen nothing of Legrand) when I received a visit, at Charleston, from his man, Jupiter. I had never seen the good old negro look so dispirited, and I feared that some serious disaster had befallen my friend.

‘Well, Jup,’ said I, ‘what is the matter now? — how is your master?’

‘Why, to speak de troof, massa, him not so berry well as mought be.’

‘Not well! I am truly sorry to hear it. What does he complain of?’

Dar! dat’s it! — him neber plain of notin — but him berry sick for all dat.’

‘Very sick, Jupiter! — why didn’t you say so at once? Is he confined to bed?’

‘No, dat he ain’t! — he ain’t find nowhar — dat’s just whar de shoe pinch — my mind is got to be berry hebby bout poor Massa Will.’

‘Jupiter, I should like to understand what it is you are talking about. You say your master is sick. Hasn’t he told you what ails him?’

‘Why, massa, taint worf while for to git mad bout de matter — Massa Will say noffin at all ain’t de matter wid him — but den what make him go about looking dis here way, wid he head down and he soldiers up, and as white as a gose? And den he keep a syphon all de time — ’

‘Keeps a what, Jupiter?’

‘Keeps a syphon wid de figgurs on de slate — de queerest figgurs I ebber did see. Ise gittin to be skeered, I tell you. Hab for to keep mighty tight eye pon him noovers. Todder day he gib me slip fore de sun up and was gone de whole ob de blessed day. I had a big stick ready cut for to gib him d — d good beating when he did come — but Ise sich a fool dat I hadn’t de heart arter all — he look so berry poorly.’

‘Eh? — what? — ah yes! — upon the whole I think you had better not be too severe with the poor fellow — don’t flog him, Jupiter — he can’t very well stand it — but can you form no idea of what has occasioned this illness, or rather this change of conduct? Has anything unpleasant happened since I saw you?’

‘No, massa, dey ain’t bin noffin onpleasant since den — ’t was fore den I’m feared — ’t was de berry day you was dare.’

‘How? what do you mean?’

‘Why, massa, I mean de bug — dare now.’

‘The what?’

‘De bug — I’m berry sartain dat Massa Will bin bit somewhere bout de head by dat goole-bug.’

‘And what cause have you, Jupiter, for such a supposition?’

‘Claws enoff, massa, and mouff too. I nabber did see sich a d — d bug — he kick and he bite ebery ting what cum near him. Massa Will cotch him fuss, but had for to let him go gin mighty quick, I tell you — den was de time he must ha got de bite. I didn’t like de look ob de bug mouff, myself, no how, so I wouldn’t take hold ob him wid my finger, but I cotch him wid a piece ob paper dat I found. I rap him up in de paper and stuff piece ob it in he mouff — dat was de way.’

‘And you think, then, that your master was really bitten by the beetle, and that the bite made him sick?’

‘I don’t tink noffin about it — I nose it. What make him dream bout de goole so much, if tain’t cause he bit by de goole-bug? Ise heerd bout dem goole-bugs fore dis.’

‘But how do you know he dreams about gold?’

‘How I know? why cause he talk about it in he sleep — dat’s how I nose.’

‘Well, Jup, perhaps you are right; but to what fortunate circum-stance am I to attribute the honor of a visit from you to-day?’

‘What de matter, massa?’

‘Did you bring any message from Mr. Legrand?’

‘No, massa, I bring dis here pissel;’ and here Jupiter handed me a note which ran thus:

My DEAR —

Why have I not seen you for so long a time? I hope you have not been so foolish as to take offence at any little brusquerie of mine; but no, that is improbable.

Since I saw you I have had great cause for anxiety. I have something to tell you, yet scarcely know how to tell it, or whether I should tell it at all.

I have not been quite well for some days past, and poor old Jup annoys me, almost beyond endurance, by his well-meant attentions. Would you believe it? — he had prepared a huge stick, the other day, with which to chastise me for giving him the slip, and spending the day, solus, among the hills on the main land. I verily believe that my ill looks alone saved me a flogging.

I have made no addition to my cabinet since we met.

If you can, in any way, make it convenient, come over with Jupiter. Do come. I wish to see you tonight, upon business of importance. I assure you that it is of the highest importance.

Ever yours,

William Legrand.

There was something in the tone of this note which gave me great uneasiness. Its whole style differed materially from that of Legrand. What could he be dreaming of? What new crotchet possessed his excitable brain? What ‘business of the highest importance’ could he possibly have to transact? Jupiter’s account of him boded no good. I dreaded lest the continued pressure of misfortune had, at length, fairly unsettled the reason of my friend. Without a moment’s hesitation, therefore, I prepared to accompany the negro.

Upon reaching the wharf, I noticed a scythe and three spades, all apparently new, lying in the bottom of the boat in which we were to embark.

‘What is the meaning of all this, Jup?’ I inquired.

‘Him syfe, massa, and spade.’

‘Very true; but what are they doing here?’

‘Him de syfe and de spade what Massa Will sis pon my buying for him in de town, and de debbil’s own lot of money I had to gib for em.’

But what, in the name of all that is mysterious, is your ‘Massa Will’ going to do with scythes and spades?’

‘Dat’s more dan I know, and debbil take me if I don’t blieve ‘tis more dan he know, too. But it’s all cum ob de bug.’

Finding that no satisfaction was to be obtained of Jupiter, whose whole intellect seemed to be absorbed by ‘de bug,’ I now stepped into the boat and made sail. With a fair and strong breeze we soon ran into the little cove to the northward of Fort Moultrie, and a walk of some two miles brought us to the hut. It was about three in the afternoon when we arrived. Legrand had been awaiting us in eager expectation. He grasped my hand with a nervous empressement which alarmed me and strengthened the suspicions already entertained. His countenance was pale even to ghastliness, and his deep-set eyes glared with unnatural lustre. After some inquiries respecting his health, I asked him, not knowing what better to say, if he had yet obtained the scarabaeus from Lieutenant G — .

‘Oh, yes,’ he replied, coloring violently, ‘I got it from him the next morning. Nothing should tempt me to part with that scarabaeus. Do you know that Jupiter is quite right about it?’

‘In what way?’ I asked, with a sad foreboding at heart.

‘In supposing it to be a bug of real gold.’ He said this with an air of profound seriousness, and I felt inexpressibly shocked.

‘This bug is to make my fortune,’ he continued, with a triumphant smile, ‘to reinstate me in my family possessions. Is it any wonder, then, that I prize it? Since Fortune has thought fit to bestow it upon me, I have only to use it properly and I shall arrive at the gold of which it is the index. Jupiter, bring me that scarabaeus!’

‘What! de bug, massa? I’d rudder not go fer trubble dat bug — you mus git him for your own self.’ Hereupon Legrand arose, with a grave and stately air, and brought me the beetle from a glass case in which it was enclosed. It was a beautiful scarabaeus, and, at that time, unknown to naturalists — of course a great prize in a scientific point of view. There were two round, black spots near one extremity of the back, and a long one near the other. The scales were exceedingly hard and glossy, with all the appearance of burnished gold. The weight of the insect was very remarkable, and, taking all things into consideration, I could hardly blame Jupiter for his opinion respecting it; but what to make of Legrand’s agreement with that opinion, I could not, for the life of me, tell.

‘I sent for you,’ said he, in a grandiloquent tone, when I had completed my examination of the beetle, ‘I sent for you, that I might have your counsel and assistance in furthering the views of Fate and of the bug’ —

‘My dear Legrand,’ I cried, interrupting him, ‘you are certainly unwell, and had better use some little precautions. You shall go to bed, and I will remain with you a few days, until you get over this. You are feverish and’ —

‘Feel my pulse,’ said he.

I felt it, and, to say the truth, found not the slightest indication of fever.

‘But you may be ill and yet have no fever. Allow me this once to prescribe for you. In the first place, go to bed. In the next’ —

‘You are mistaken,’ he interposed, ‘I am as well as I can expect to be under the excitement which I suffer. If you really wish me well, you will relieve this excitement.’

‘And how is this to be done?’

‘Very easily. Jupiter and myself are going upon an expedition into the hills, upon the main land, and, in this expedition, we shall need the aid of some person in whom we can confide. You are the only one we can trust. Whether we succeed or fail, the excitement which you now perceive in me will be equally allayed.’

‘I am anxious to oblige you in any way,’ I replied; ‘but do you mean to say that this infernal beetle has any connection with your expedition into the hills?’

‘It has.’

‘Then, Legrand, I can become a party to no such absurd proceeding.

‘I am sorry — very sorry — for we shall have to try it by ourselves.’

‘Try it by yourselves! The man is surely mad! — but stay! — how long do you propose to be absent?’

‘Probably all night. We shall start immediately, and be back, at all events, by sunrise.’

‘And will you promise me, upon your honor, that when this freak of yours is over, and the bug business (good God!) settled to your satisfaction, you will then return home and follow my advice implicitly, as that of your physician?’

‘Yes; I promise; and now let us be off, for we have no time to lose.’

With a heavy heart I accompanied my friend. We started about four o’clock — Legrand, Jupiter, the dog, and myself. Jupiter had with him the scythe and spades — the whole of which he insisted upon carrying — more through fear, it seemed to me, of trusting either of the implements within reach of his master, than from any excess of industry or complaisance. His demeanor was dogged in the extreme, and ‘dat d — d bug’ were the sole words which escaped his lips during the journey. For my own part, I had charge of a couple of dark lanterns, while Legrand contented himself with the scarabaeus, which he carried attached to the end of a bit of whip-cord; twirling it to and fro, with the air of a conjuror, as he went. When I observed this last, plain evidence of my friend’s aberration of mind, I could scarcely refrain from tears. I thought it best, however, to humor his fancy, at least for the present, or until I could adopt some more energetic measures with a chance of success. In the mean time I endeavored, but all in vain, to sound him in regard to the object of the expedition. Having succeeded in inducing me to accompany him, he seemed unwilling to hold conversation upon any topic of minor importance, and to all my questions vouchsafed no other reply than ‘we shall see!’

We crossed the creek at the head of the island by means of a skiff, and, ascending the high grounds on the shore of the mainland, proceeded in a northwesterly direction, through a tract of country excessively wild and desolate, where no trace of a human footstep was to be seen. Legrand led the way with decision; pausing only for an instant, here and there, to consult what appeared to be certain landmarks of his own contrivance upon a former occasion.

In this manner we journeyed for about two hours, and the sun was just setting when we entered a region infinitely more dreary than any yet seen. It was a species of table land, near the summit of an almost inaccessible hill, densely wooded from base to pinnacle, and interspersed with huge crags that appeared to lie loosely upon the soil, and in many cases were prevented from precipitating themselves into the valleys below, merely by the support of the trees against which they reclined. Deep ravines, in various directions, gave an air of still sterner solemnity to the scene.

The natural platform to which we had clambered was thickly overgrown with brambles, through which we soon discovered that it would have been impossible to force our way but for the scythe; and Jupiter, by direction of his master, proceeded to clear for us a path to the foot of an enormously tall tulip-tree, which stood, with some eight or ten oaks, upon the level, and far surpassed them all, and all other trees which I had then ever seen, in the beauty of its foliage and form, in the wide spread of its branches, and in the general majesty of its appearance. When we reached this tree, Legrand turned to Jupiter, and asked him if he thought he could climb it. The old man seemed a little staggered by the question, and for some moments made no reply. At length he approached the huge trunk, walked slowly around it, and examined it with minute attention. When he had completed his scrutiny, he merely said,

‘Yes, massa, Jup climb any tree he ebber see in he life.’

‘Then up with you as soon as possible, for it will soon be too dark to see what we are about.’

‘How far mus go up, massa?’ inquired Jupiter.

‘Get up the main trunk first, and then I will tell you which way to go — and here — stop! take this beetle with you.’

‘De bug, Massa Will! — de goole bug!’ cried the negro, drawing back in dismay — ’what for mus tote de bug way up de tree? — d — n if I do!’

‘If you are afraid, Jup, a great big negro like you, to take hold of a harmless little dead beetle, why you can carry it up by this string — but, if you do not take it up with you in some way, I shall be under the necessity of breaking your head with this shovel.’

‘What de matter now, massa?’ said Jup, evidently shamed into compliance; ‘always want for to raise fuss wid old nigger. Was only funnin’ anyhow. Me feered de bug! what I keer for de bug?’ Here he took cautiously hold of the extreme end of the string, and, maintaining the insect as far from his person as circumstances would permit, prepared to ascend the tree.

In youth, the tulip-tree, or Liriodendron Tulipiferum, the most magnificent of American foresters, has a trunk peculiarly smooth, and often rises to a great height without lateral branches; but, in its riper age, the bark becomes gnarled and uneven, while many short limbs make their appearance on the stem. Thus the difficulty of ascension, in the present case, lay more in semblance than in reality. Embracing the huge cylinder, as closely as possible, with his arms and knees, seizing with his hands some projections, and resting his naked toes upon others, Jupiter, after one or two narrow escapes from falling, at length wriggled himself into the first great fork, and seemed to consider the whole business as virtually accomplished. The risk of the achievement was, in fact, now over, although the climber was some sixty or seventy feet from the ground.

‘Which way mus go now, Massa Will?’ he asked.

Keep up the largest branch — the one on this side,’ said Legrand. The negro obeyed him promptly, and apparently with but little trouble; ascending higher and higher, until no glimpse of his squat figure could be obtained through the dense foliage which enveloped it. Presently his voice was heard in a sort of halloo.

‘How much fudder is got for go?’

‘How high up are you?’ asked Legrand.

‘Ebber so fur,’ replied the negro; ‘can see de sky fru de top ob de tree.’

‘Never mind the sky, but attend to what I say. Look down the trunk and count the limbs below you on this side. How many limbs have you passed?’

‘One, two, tree, four, fibe — I done pass fibe big limb, massa, ‘pon dis side.’

‘Then go one limb higher.’

In a few minutes the voice was heard again, announcing that the seventh limb was attained.

‘Now, Jup,’ cried Legrand, evidently much excited, ‘I want you to work your way out upon that limb as far as you can. If you see anything strange, let me know.’

By this time what little doubt I might have entertained of my poor friend’s insanity, was put finally at rest. I had no alternative but to conclude him stricken with lunacy, and I became seriously anxious about getting him home. While I was pondering upon what was best to be done, Jupiter’s voice was again heard.

‘Mos’ feerd for to ventur ‘pon dis limb berry far — ’tis dead limb putty much all de way.’

‘Did you say it was a dead limb, Jupiter?’ cried Legrand in a quavering voice.

‘Yes, massa, him dead as de door-nail — done up for sartain — done departed dis here life.’

‘What in the name of heaven shall I do?’ asked Legrand, seemingly in the greatest distress.

‘Do!’ said I, glad of an opportunity to interpose a word, ‘why come home and go to bed. Come now! — that’s a fine fellow. It’s getting late, and, besides, you remember your promise.’

‘Jupiter,’ cried he, without heeding me in the least, ‘do you hear me?’

‘Yes, Massa Will, hear you ebber so plain.’

‘Try the wood well, then, with your knife, and see if you think it very rotten.’

‘Him rotten, massa, sure nuff,’ replied the negro in a few moments, ‘but not so berry rotten as mought be. Mought ventur out leetle way pon de limb by myself, dat’s true.’

‘By yourself! — what do you mean?’

‘Why I mean de bug. ‘Tis berry hebby bug. Spose I drop him down fuss, and den de limb won’t break wid just de weight ob one nigger.’

‘You infernal scoundrel!’ cried Legrand, apparently much relieved, ‘what do you mean by telling me such nonsense as that? As sure as you let that beetle fall! — I’ll break your neck. Look here, Jupiter! do you hear me?’

‘Yes, massa, needn’t hollo at poor nigger dat style.’

‘Well! now listen! — if you will venture out on the limb as far as you think safe, and not let go the beetle, I’ll make you a present of a silver dollar as soon as you get down.’

‘I’m gwine, Massa Will — deed I is,’ replied the negro very promptly — ’mos out to the eend now.’

‘Out to the end!’ here fairly screamed Legrand, ‘do you say you are out to the end of that limb?’

‘Soon be to de eend, massa, — o-o-o-o-oh! Lor-gol-a-marcy! what is dis here pon de tree?’

‘Well!’ cried Legrand, highly delighted, ‘what is it?’

‘Why taint noffin but a skull — somebody bin lef him head up de tree, and de crows done gobble ebery bit ob de meat off.’

‘A skull, you say! — very well! — how is it fastened to the limb? — what holds it on?’

‘Sure nuff, massa; mus look. Why dis berry curous sarcumstance, pon my word — dare’s a great big nail in de skull, what fastens ob it on to de tree.’

‘Well now, Jupiter, do exactly as I tell you — do you hear?’

‘Yes, massa.’

‘Pay attention, then! — find the left eye of the skull.’

‘Hum! hoo! dat’s good! why dar ain’t no eye lef’ at all.’

‘Curse your stupidity! do you know your right hand from your left?’

‘Yes, I nose dat — nose all bout dat — ’tis my left hand what I chops de wood wid.’

‘To be sure! you are left-handed; and your left eye is on the same side as your left hand. Now, I suppose, you can find the left eye of the skull, or the place where the left eye has been. Have you found it?’

Here was a long pause. At length the negro asked,

‘Is de lef’ eye of de skull pon de same side as de lef’ hand of de skull, too? — cause de skull ain’t got not a bit ob a hand at all — nebber mind! I got de lef’ eye now — here de lef’ eye! what mus do wid it?’

‘Let the beetle drop through it, as far as the string will reach — but be careful and not let go your hold of the string.’

‘All dat done, Massa Will; mighty easy ting for to put de bug fru de hole — look out for him dar below?’

During this colloquy no portion of Jupiter’s person could be seen; but the beetle, which he had suffered to descend, was now visible at the end of the string, and glistened, like a globe of burnished gold, in the last rays of the setting sun, some of which still faintly illumined the eminence upon which we stood. The scarabaeus hung quite clear of any branches, and, if allowed to fall, would have fallen at our feet. Legrand immediately took the scythe, and cleared with it a circular space, three or four yards in diameter, just beneath the insect, and, having accomplished this, ordered Jupiter to let go the string and come down from the tree.

Driving a peg, with great nicety, into the ground, at the precise spot where the beetle fell, my friend now produced from his pocket a tape-measure. Fastening one end of this at that point of the trunk of the tree which was nearest the peg, he unrolled it till it reached the peg, and thence farther unrolled it, in the direction already established by the two points of the tree and the peg, for the distance of fifty feet — Jupiter clearing away the brambles with the scythe. At the spot thus attained a second peg was driven, and about this, as a centre, a rude circle, about four feet in diameter, described. Taking now a spade himself, and giving one to Jupiter and one to me, Legrand begged us to set about one to digging as quickly as possible.

To speak the truth, I had no especial relish for such amusement at any time, and, at that particular moment, would most willingly have declined it; for the night was coming on, and I felt much fatigued with the exercise already taken; but I saw no mode of escape, and was fearful of disturbing my poor friend’s equanimity by a refusal. Could I have depended, indeed, upon Jupiter’s aid, I would have had no hesitation in attempting to get the lunatic home by force; but I was too well assured of the old negro’s disposition, to hope that he would assist me, under any circumstances, in a personal contest with his master. I made no doubt that the latter had been infected with some of the innumerable Southern superstitions about money buried, and that his phantasy had received confirmation by the finding of the scarabaeus, or, perhaps, by Jupiter’s obstinacy in maintaining it to be ‘a bug of real gold.’ A mind disposed to lunacy would readily be led away by such suggestions — especially if chiming in with favorite preconceived ideas — and then I called to mind the poor fellow’s speech about the beetle’s being ‘the index of his fortune.’ Upon the whole, I was sadly vexed and puzzled, but, at length, I concluded to make a virtue of necessity — to dig with a good will, and thus the sooner to convince the visionary, by ocular demonstration, of the fallacy of the opinions he entertained.

The lanterns having been lit, we all fell to work with a zeal worthy a more rational cause; and, as the glare fell upon our persons and implements, I could not help thinking how picturesque a group we composed, and how strange and suspicious our labors must have appeared to any interloper who, by chance, might have stumbled upon our whereabouts.

We dug very steadily for two hours. Little was said; and our chief embarrassment lay in the yelpings of the dog, who took exceeding interest in our proceedings. He, at length, became so obstreperous that we grew fearful of his giving the alarm to some stragglers in the vicinity; — or, rather, this was the apprehension of Legrand; — for myself, I should have rejoiced at any interruption which might have enabled me to get the wanderer home. The noise was, at length, very effectually silenced by Jupiter, who, getting out of the hole with a dogged air of deliberation, tied the brute’s mouth up with one of his suspenders, and then returned, with a grave chuckle, to his task.

When the time mentioned had expired, we had reached a depth of five feet, and yet no signs of any treasure became manifest. A general pause ensued, and I began to hope that the farce was at an end. Legrand, however, although evidently much disconcerted, wiped his brow thoughtfully and recommenced. We had excavated the entire circle of four feet diameter, and now we slightly enlarged the limit, and went to the farther depth of two feet. Still nothing appeared. The gold-seeker, whom I sincerely pitied, at length clambered from the pit, with the bitterest disappointment imprinted upon every feature, and proceeded, slowly and reluctantly, to put on his coat, which he had thrown off at the beginning of his labor. In the mean time I made no remark. Jupiter, at a signal from his master, began to gather up his tools. This done, and the dog having been unmuzzled, we turned in profound silence towards home.

We had taken, perhaps, a dozen steps in this direction, when, with a loud oath, Legrand strode up to Jupiter, and seized him by the collar. The astonished negro opened his eyes and mouth to the fullest extent, let fall the spades, and fell upon his knees.

‘You scoundrel,’ said Legrand, hissing out the syllables from between his clenched teeth — ’you infernal black villain! — speak, I tell you! — answer me this instant, without prevarication! which — which is your left eye?’

‘Oh, my golly, Massa Will! ain’t dis here my lef’ eye for sartain?’ roared the terrified Jupiter, placing his hand upon his right organ of vision, and holding it there with a desperate pertinacity, as if in immediate dread of his master’s attempt at a gouge.

‘I thought so! — I knew it! — hurrah!’ vociferated Legrand, letting the negro go, and executing a series of curvets and caracols, much to the astonishment of his valet, who, arising from his knees, looked, mutely, from his master to myself, and then from myself to his master.

‘Come! we must go back,’ said the latter, ‘the game’s not up yet;’ and he again led the way to the tulip-tree.

‘Jupiter,’ said he, when we reached its foot, come here! was the skull nailed to the limb with the face outward, or with the face to the limb?’

‘De face was out, massa, so dat de crows could get at de eyes good, widout any trouble.’

‘Well, then, was it this eye or that through which you let the beetle fall?’ — here Legrand touched each of Jupiter’s eyes.

‘’Twas dis eye, massa — de lef’ eye — jis as you tell me,’ and here it was his right eye that the negro indicated.

‘That will do — we must try it again.’

Here my friend, about whose madness I now saw, or fancied that I saw, certain indications of method, removed the peg which marked the spot where the beetle fell, to a spot about three inches to the westward of its former position. Taking, now, the tape-measure from the nearest point of the trunk to the peg, as before, and continuing the extension in a straight line to the distance of fifty feet, a spot was indicated, removed, by several yards, from the point at which we had been digging.

Around the new position a circle, somewhat larger than in the former instance, was now described, and we again set to work with the spades. I was dreadfully weary, but, scarcely understanding what had occasioned the change in my thoughts, I felt no longer any great aversion from the labor imposed. I had become most unaccountably interested — nay, even excited. Perhaps there was something, amid all the extravagant demeanor of Legrand — some air of forethought, or of deliberation, which impressed me. I dug eagerly, and now and then caught myself actually looking, with something that very much resembled expectation, for the fancied treasure, the vision of which had demented my unfortunate companion. At a period when such vagaries of thought most fully possessed me, and when we had been at work perhaps an hour and a half, we were again interrupted by the violent howlings of the dog. His uneasiness, in the first instance, had been, evidently, but the result of playfulness or caprice, but he now assumed a bitter and serious tone. Upon Jupiter’s again attempting to muzzle him, he made furious resistance, and, leaping into the hole, tore up the mould frantically with his claws. In a few seconds he had uncovered a mass of human bones, forming two complete skeletons, intermingled with several buttons of metal, and what appeared to be the dust of decayed woollen. One or two strokes of a spade upturned the blade of a large Spanish knife, and, as we dug farther, three or four loose pieces of gold and silver coin came to light.

At sight of these the joy of Jupiter could scarcely be restrained, but the countenance of his master wore an air of extreme disappointment. He urged us, however, to continue our exertions, and the words were hardly uttered when I stumbled and fell forward, having caught the toe of my boot in a large ring of iron that lay half buried in the loose earth.

We now worked in earnest, and never did I pass ten minutes of more intense excitement. During this interval we had fairly unearthed an oblong chest of wood, which, from its perfect preservation, and wonderful hardness, had plainly been subjected to some mineralizing process — perhaps that of the Bi-chloride of Mercury. This box was three feet and a half long, three feet broad, and two and a half feet deep. It was firmly secured by bands of wrought iron, riveted, and forming a kind of trellis-work over the whole. On each side of the chest, near the top, were three rings of iron — six in all — by means of which a firm hold could be obtained by six persons. Our utmost united endeavors served only to disturb the coffer very slightly in its bed. We at once saw the impossibility of removing so great a weight. Luckily, the sole fastenings of the lid consisted of two sliding bolts. These we drew back — trembling and panting with anxiety. In an instant, a treasure of incalculable value lay gleaming before us. As the rays of the lanterns fell within the pit, there flashed upwards, from a confused heap of gold and of jewels, a glow and a glare that absolutely dazzled our eyes.

I shall not pretend to describe the feelings with which I gazed. Amazement was, of course, predominant. Legrand appeared exhausted with excitement, and spoke very few words. Jupiter’s countenance wore, for some minutes, as deadly a pallor as it is possible, in the nature of things, for any negro’s visage to assume. He seemed stupefied — thunder-stricken. Presently he fell upon his knees in the pit, and, burying his naked arms up to the elbows in gold, let them there remain, as if enjoying the luxury of a bath. At length, with a deep sigh, he exclaimed, as if in a soliloquy.

‘And dis all cum ob de goole-bug! de putty goole-bug! de poor little goole-bug, what I boosed in dat sabage kind ob style! Ain’t you shamed ob yourself, nigger? — answer me dat!’

It became necessary, at last, that I should arouse both master and valet to the expediency of removing the treasure. It was growing late, and it behooved us to make exertion, that we might get every thing housed before daylight. It was difficult to say what should be done; and much time was spent in deliberation — so confused were the ideas of all. We, finally, lightened the box by removing two thirds of its contents, when we were enabled, with some trouble, to raise it from the hole. The articles taken out were deposited among the brambles, and the dog left to guard them, with strict orders from Jupiter neither, upon any pretence, to stir from the spot, nor to open his mouth until our return. We then hurriedly made for home with the chest; reaching the hut in safety, but after excessive toil, at one o’clock in the morning. Worn out as we were, it was not in human nature to do more just then. We rested until two, and had supper; starting for the hills immediately afterwards, armed with three stout sacks, which, by good luck, were upon the premises. A little before four we arrived at the pit, divided the remainder of the booty, as equally as might be, among us, and, leaving the holes unfilled, again set out for the hut, at which, for the second time, we deposited our golden burthens, just as the first streaks of the dawn gleamed from over the tree-tops in the East.

We were now thoroughly broken down; but the intense excitement of the time denied us repose. After an unquiet slumber of some three or four hours’ duration, we arose, as if by preconcert, to make examination of our treasure.

The chest had been full to the brim, and we spent the whole day, and the greater part of the next night, in a scrutiny of its contents. There had been nothing like order or arrangement. Every thing had been heaped in promiscuously. Having assorted all with care, we found ourselves possessed of even vaster wealth than we had at first supposed. In coin there was rather more than four hundred and fifty thousand dollars — estimating the value of the pieces, as accurately as we could, by the tables of the period. There was not a particle of silver. All was gold of antique date and of great variety — French, Spanish, and German money, with a few English guineas, and some counters, of which we had never seen specimens before. There were several very large and heavy coins, so worn that we could make nothing of their inscriptions. There was no American money. The value of the jewels we found more difficulty in estimating. There were diamonds — some of them exceedingly large and fine — a hundred and ten in all, and not one of them small; eighteen rubies of remarkable brilliancy; — three hundred and ten emeralds, all very beautiful; and twenty-one sapphires, with an opal. These stones had all been broken from their settings and thrown loose in the chest. The settings themselves, which we picked out from among the other gold, appeared to have been beaten up with hammers, as if to prevent identification. Besides all this, there was a vast quantity of solid gold ornaments; — nearly two hundred massive finger and ear rings; — rich chains — thirty of these, if I remember; — eighty-three very large and heavy crucifixes; — five gold censers of great value; — a prodigious golden punch-bowl, ornamented with richly chased vine-leaves and Bacchanalian figures; with two sword-handles exquisitely embossed, and many other smaller articles which I cannot recollect. The weight of these valuables exceeded three hundred and fifty pounds avoirdupois; and in this estimate I have not included one hundred and ninety-seven superb gold watches; three of the number being worth each five hundred dollars, if one. Many of them were very old, and as time keepers valueless; the works having suffered, more or less, from corrosion — but all were richly jewelled and in cases of great worth. We estimated the entire contents of the chest, that night, at a million and a half of dollars; and, upon the subsequent disposal of the trinkets and jewels (a few being retained for our own use), it was found that we had greatly undervalued the treasure.

When, at length, we had concluded our examination, and the intense excitement of the time had, in some measure, subsided, Legrand, who saw that I was dying with impatience for a solution of this most extraordinary riddle, entered into a full detail of all the circumstances connected with it.

‘You remember,’ said he, ‘the night when I handed you the rough sketch I had made of the scarabaeus. You recollect also, that I became quite vexed at you for insisting that my drawing resembled a death’s-head. When you first made this assertion I thought you were jesting; but afterwards I called to mind the peculiar spots on the back of the insect, and admitted to myself that your remark had some little foundation in fact. Still, the sneer at my graphic powers irritated me — for I am considered a good artist — and, therefore, when you handed me the scrap of parchment, I was about to crumple it up and throw it angrily into the fire.’

‘The scrap of paper, you mean,’ said I.

‘No; it had much of the appearance of paper, and at first I supposed it to be such, but when I came to draw upon it, I discovered it, at once, to be a piece of very thin parchment. It was quite dirty, you remember. Well, as I was in the very act of crumpling it up, my glance fell upon the sketch at which you had been looking, and you may imagine my astonishment when I perceived, in fact, the figure of a death’s-head just where, it seemed to me, I had made the drawing of the beetle. For a moment I was too much amazed to think with accuracy. I knew that my design was very different in detail from this — although there was a certain similarity in general outline. Presently I took a candle, and seating myself at the other end of the room, proceeded to scrutinize the parchment more closely. Upon turning it over, I saw my own sketch upon the reverse, just as I had made it. My first idea, now, was mere surprise at the really remarkable similarity of outline — at the singular coincidence involved in the fact, that unknown to me, there should have been a skull upon the other side of the parchment, immediately beneath my figure of the scarabaeus and that this skull, not only in outline, but in size, should so closely resemble my drawing. I say the singularity of this coincidence absolutely stupefied me for a time. This is the usual effect of such coincidences. The mind struggles to establish a connection — a sequence of cause and effect — and, being unable to do so, suffers a species of temporary paralysis. But, when I recovered from this stupor, there dawned upon me gradually a conviction which startled me even far more than the coincidence. I began distinctly, positively, to remember that there had been no drawing on the parchment when I made my sketch of the scarabaeus. I became perfectly certain of this; for I recollected turning up first one side and then the other, in search of the cleanest spot. Had the skull been then there, of course I could not have failed to notice it. Here was indeed a mystery which I felt it impossible to explain; but, even at that early moment, there it seemed to glimmer, faintly, within the most remote and secret chambers of my intellect, a glow-worm-like conception of that truth which last night’s adventure brought to so magnificent a demonstration. I arose at once, and putting the parchment securely away, dismissed all farther reflection until I should be alone.

‘When you had gone, and when Jupiter was fast asleep, I betook myself to a more methodical investigation of the affair. In the first place I considered the manner in which the parchment had come into my possession. The spot where we discovered the scarabaeus was on the coast of the main land, about a mile eastward of the island, and but a short distance above high water mark. Upon my taking hold of it, it gave me a sharp bite, which caused me to let it drop. Jupiter, with his accustomed caution, before seizing the insect, which had flown towards him, looked about him for a leaf, or something of that nature, by which to take hold of it. It was at this moment that his eyes, and mine also, fell upon the scrap of parchment, which I then supposed to be paper. It was lying half buried in the sand, a corner sticking up. Near the spot where we found it, I observed the remnants of the hull of what appeared to have been a ship’s long boat. The wreck seemed to have been there for a very great while; for the resemblance to boat timbers could scarcely be traced.

‘Well, Jupiter picked up the parchment, wrapped the beetle in it, and gave it to me. Soon afterwards we turned to go home, and on the way met Lieutenant G — . I showed him the insect, and he begged me to let him take it to the fort. On my consenting, he thrust it forthwith into his waistcoat pocket, without the parchment in which it had been wrapped, and which I had continued to hold in my hand during his inspection. Perhaps he dreaded my changing my mind, and thought it best to make sure of the prize at once — you know how enthusiastic he is on all subjects connected with Natural History. At the same time without being conscious of it, I must have deposited the parchment in my own pocket.

‘You remember that when I went to the table, for the purpose of making a sketch of the beetle, I found no paper where it was usually kept. I looked in the drawer, and found none there. I searched my pockets, hoping to find an old letter — and then my hand fell upon the parchment. I thus detail the precise mode in which it came into my possession; for the circumstances impressed me with peculiar force.

‘No doubt you will think me fanciful — but I had already established a kind of connexion. I had put together two links of a great chain. There was a boat lying on a sea-coast, and not far from the boat was a parchment — not a paper — with a skull depicted on it. You will, of course, ask ‘where is the connexion?’ I reply that the skull, or death’s-head, is the well-known emblem of the pirate. The flag of the death’s-head is hoisted in all engagements.

‘I have said that the scrap was parchment, and not paper. Parchment is durable — almost imperishable. Matters of little moment are rarely consigned to parchment; since, for the mere ordinary purposes of drawing or writing, it is not nearly so well adapted as paper. This reflection suggested some meaning — some relevancy — in the death’s-head. I did not fail to observe, also, the form of the parchment. Although one of its corners had been, by some accident, destroyed, it could be seen that the original form was oblong. It was just such a slip, indeed, as might have been chosen for a memorandum — for a record of something to be long remembered and carefully preserved.’

‘But,’ I interposed, ‘you say that the skull was not upon the parchment when you made the drawing of the beetle. How then do you trace any connexion between the boat and the skull — since this latter, according to your own admission, must have been designed (God only knows how or by whom) at some period subsequent to your sketching the scarabaeus?’

‘Ah, hereupon turns the whole mystery; although the secret, at this point, I had comparatively little difficulty in solving. My steps were sure, and could afford but a single result. I reasoned, for example, thus: When I drew the scarabaeus, there was no skull apparent on the parchment. When I had completed the drawing, I gave it to you, and observed you narrowly until you returned it. You, therefore, did not design the skull, and no one else was present to do it. Then it was not done by human agency. And nevertheless it was done.

‘At this stage of my reflections I endeavored to remember, and did remember, with entire distinctness, every incident which occurred about the period in question. The weather was chilly (oh rare and happy accident!), and a fire was blazing on the hearth. I was heated with exercise and sat near the table. You, however, had drawn a chair close to the chimney. Just as I placed the parchment in your hand, and as you were in the act of inspecting it, Wolf, the Newfoundland, entered, and leaped upon your shoulders. With your left hand you caressed him and kept him off, while your right, holding the parchment, was permitted to fall listlessly between your knees, and in close proximity to the fire. At one moment I thought the blaze had caught it, and was about to caution you, but, before I could speak, you had withdrawn it, and were engaged in its examination. When I considered all these particulars, I doubted not for a moment that heat had been the agent in bringing to light, on the parchment, the skull which I saw designed on it. You are well aware that chemical preparations exist, and have existed time out of mind, by means of which it is possible to write on either paper or vellum, so that the characters shall become visible only when subjected to the action of fire. Zaire, digested in aqua regia, and diluted with four times its weight of water, is sometimes employed; a green tint results. The regulus of cobalt, dissolved in spirit of nitre, gives a red. These colors disappear at longer or shorter intervals after the material written on cools, but again become apparent upon the re-application of heat.

‘I now scrutinized the death’s-head with care. Its outer edges — the edges of the drawing nearest the edge of the vellum — were far more distinct than the others. It was clear that the action of the caloric had been imperfect or unequal. I immediately kindled a fire, and subjected every portion of the parchment to a glowing heat. At first, the only effect was the strengthening of the faint lines in the skull; but, on persevering in the experiment, there became visible, at the corner of the slip, diagonally opposite to the spot in which the death’s-head was delineated, the figure of what I at first supposed to be a goat. A closer scrutiny, however, satisfied me that it was intended for a kid.’

‘Ha! ha!’ said I, ‘to be sure I have no right to laugh at you — a million and a half of money is too serious a matter for mirth — but you are not about to establish a third link in your chain — you will not find any especial connexion between your pirates and goat — pirates, you know, have nothing to do with goats; they appertain to the farming interest.’

‘But I have just said that the figure was not that of a goat.’

‘Well, a kid then — pretty much the same thing.’

‘Pretty much, but not altogether,’ said Legrand. ‘You may have heard of one Captain Kidd. I at once looked on the figure of the animal as a kind of punning or hieroglyphical signature. I say signature; because its position on the vellum suggested this idea. The death’s-head at the corner diagonally opposite, had, in the same manner, the air of a stamp, or seal. But I was sorely put out by the absence of all else — of the body to my imagined instrument — of the text for my context.’

‘I presume you expected to find a letter between the stamp and the signature.’

‘Something of that kind. The fact is, I felt irresistibly impressed with a presentiment of some vast good fortune impending. I can scarcely say why. Perhaps, after all, it was rather a desire than an actual belief; — but do you know that Jupiter’s silly words, about the bug being of solid gold, had a remarkable effect on my fancy? And then the series of accidents and coincidences — these were so very extraordinary. Do you observe how mere an accident it was that these events should have occurred on the sole day of all the year in which it has been, or may be, sufficiently cool for fire, and that without the fire, or without the intervention of the dog at the precise moment in which he appeared, I should never have become aware of the death’s-head, and so never the possessor of the treasure?’

‘But proceed — I am all impatience.’

‘Well; you have heard, of course, the many stories current — the thousand vague rumors afloat about money buried, some- where on the Atlantic coast, by Kidd and his associates. These rumors must have had some foundation in fact. And that the rumors have existed so long and so continuously could have resulted, it appeared to me, only from the circumstance of the buried treasure still remaining entombed. Had Kidd concealed his plunder for a time, and afterwards reclaimed it, the rumors would scarcely have reached us in their present unvarying form. You will observe that the stories told are all about money-seekers, not about money-finders. Had the pirate recovered his money, there the affair would have dropped. It seemed to me that some accident — say the loss of a memorandum indicating its locality — had deprived him of the means of recovering it, and that this accident had become known to is followers, who otherwise might never have heard that treasure had been concealed at all, and who, busying themselves in vain, because unguided attempts, to regain it, had given first birth, and then universal currency, to the reports which are now so common. Have you ever heard of any important treasure being unearthed along the coast?’

‘Never.’

‘But that Kidd’s accumulations were immense, is well known. I took it for granted, therefore, that the earth still held them; and you will scarcely be surprised when I tell you that I felt a hope, nearly amounting to certainty, that the parchment so strangely found, involved a lost record of the place of deposit.’

‘But how did you proceed?’

‘I held the vellum again to the fire, after increasing the heat; but nothing appeared. I now thought it possible that the coating of dirt might have something to do with the failure; so I carefully rinsed the parchment by pouring warm water over it, and, having done this, I placed it in a tin pan, with the skull downwards, and put the pan upon a furnace of lighted charcoal. In a few minutes, the pan having become thoroughly heated, I removed the slip, and, to my inexpressible joy, found it spotted, in several places, with what appeared to be figures arranged in lines. Again I placed it in the pan, and suffered it to remain another minute. On taking it off, the whole was just as you see it now.’

Here Legrand, having re-heated the parchment, submitted іt to my inspection. The following characters were rudely traced, in a red tint, between the death’s-head and the goat:

53##+305))6*;4826)4#.)4#);806*;48+8||60))85;;]8*;:#*8+83

(88)5*+;46(;88*96*?;8)*#(;485);5*+2:*#(;4956*2(5*=4)

8||8*;4069285);) 6+8)4##;1#9;48081;8:8#1;48+85;4)485+

528806*81(#9;48;(88;4(#?34;48)4#;161;:188;#?;

‘But,’ said I, returning him the slip, ‘I am as much in the dark as ever. Were all the jewels of Golconda awaiting me on my solution of this enigma, I am quite sure that I should be unable to earn them.’

‘And yet,’ said Legrand, ‘the solution is by no means so difficult as you might be led to imagine from the first hasty inspection of the characters. These characters, as any one might readily guess, form a cipher — that is to say, they convey a meaning; but then, from what is known of Kidd, I could not suppose him capable of constructing any of the more abstruse cryptographs. I made up my mind, at once, that this was of a simple species — such, however, as would appear, to the crude intellect of the sailor, absolutely insoluble without the key.’

‘And you really solved it?’

‘Readily; I have solved others of an abstruseness ten thousand times greater. Circumstances, and a certain bias of mind, have led me to take interest in such riddles, and it may well be doubted whether human ingenuity can construct an enigma of the kind which human ingenuity may not, by proper application, resolve. In fact, having once established connected and legible characters, I scarcely gave a thought to the mere difficulty of developing their import.

‘In the present case — indeed in all cases of secret writing — the first question regards the language of the cipher; for the principles of solution, so far, especially, as the more simple ciphers are concerned, depend on, and are varied by, the genius of the particular idiom. In general, there is no alternative but experiment (directed by probabilities) of every tongue known to him who attempts the solution, until the true one be attained. But, with the cipher now before us, all difficulty is removed by the signature. The pun on the word ‘Kidd’ is appreciable in no other language than the English. But for this consideration I should have begun my attempts with the Spanish and French, as the tongues in which a secret of this kind would most naturally have been written by a pirate of the Spanish main. As it was, I assumed the cryptograph to be English.

‘You observe there are no divisions between the words. Had there been divisions, the task would have been comparatively easy. In such case I should have commenced with a collation and analysis of the shorter words, and, had a word of a single letter occurred, as is most likely, (a or I, for example,) I should have considered the solution as assured. But, there being no division, my first step was to ascertain the predominant letters, as well as the least frequent. Counting all, I constructed a table, thus:

Of the character 8 there are 34

— ’’ — ; — ’’ — 27

— ’’ — 4 — ’’ — 19

— ’’ — #) — ’’ — 16

— ’’ — * — ’’ — 13

— ’’ — 5 — ’’ — 12

— ’’ — 6 — ’’ — 11

— ’’ — +1 — ’’ — 8

— ’’ — 0 — ’’ — 6

— ’’ — 92 — ’’ — 5

— ’’ — :3 — ’’ — 4

— ’’ — ? — ’’ — 3

— ’’ — || — ’’ — 2

— ’’ — =] — ’’ — 1

‘Now, in English, the letter which most frequently occurs is e. Afterwards, the succession runs thus: a o i d h n r s t u y c f g l m w b k p q x z. E however predominates so remarkably that an individual sentence of any length is rarely seen, in which it is not the prevailing character.

‘Here, then, we have, in the very beginning, the groundwork for something more than a mere guess. The general use which may be made of the table is obvious — but, in this particular cipher, we shall only very partially require its aid. As our predominant character is 8, we will commence by assuming it as the e of the natural alphabet. To verify the supposition, let us observe if the 8 be seen often in couples — for e is doubled with great frequency in English — in such words, for example, as ‘meet,’ ‘fleet,’ ‘speed, ‘seen,’ ‘been,’ ‘agree,’ etc. In the present instance we see it doubled less than five times, although the cryptograph is brief.

‘Let us assume 8, then, as e. Now, of all words in the language, ‘the’ is the most usual; let us see, therefore, whether they are not repetitions of any three characters in the same order of collocation, the last of them being 8. If we discover repetitions of such letters, so arranged, they will most probably represent the word ‘the.’ On inspection, we find no less than seven such arrangements, the characters being ;48. We may, therefore, assume that the semicolon represents t, that 4 represents h, and that 8 represents e — the last being now well confirmed. Thus a great step has been taken.

‘But, having established a single word, we are enabled to establish a vastly important point; that is to say, several commencements and terminations of other words. Let us refer, for example, to the last instance but one, in which the combination ;48 occurs — not far from the end of the cipher. We know that the semicolon immediately ensuing is the commencement of a word, and, of the six characters succeeding this ‘the,’ we are cognizant of no less than five. Let us set these characters down, thus, by the letters we know them to represent, leaving a space for the unknown —

t eeth.

‘Here we are enabled, at once, to discard the ‘th,’ as forming no portion of the word commencing with the first t; since, by experiment of the entire alphabet for a letter adapted to the vacancy we perceive that no word can be formed of which this th can be a part. We are thus narrowed into

t ee,

and, going through the alphabet, if necessary, as before, we arrive at the word ‘tree,’ as the sole possible reading. We thus gain another letter, r, represented by (, with the words ‘the tree’ in juxtaposition.

‘Looking beyond these words, for a short distance, we again see the combination ;48, and employ it by way of termination to what immediately precedes. We have thus this arrangement:

the tree ;4(#?34 the,

or substituting the natural letters, where known, it reads thus:

the tree thr#?3h the.

‘Now, if, in place of the unknown characters, we leave blank spaces, or substitute dots, we read thus:

the tree thr...h the,

when the word ‘through’ makes itself evident at once. But this discovery gives us three new letters, o, u and g, represented by + ? and 3.

‘Looking now, narrowly, through the cipher for combinations of known characters, we find, not very far from the beginning, this arrangement,

83(88, or egree,

which, plainly, is the conclusion of the word ‘degree,’ and gives us another letter, d, represented by +.

‘Four letters beyond the word ‘degree,’ we perceive the combination

;46(;88*.

‘Translating the known characters, and representing the unknown by dots, as before, we read thus:

th.rtee.

an arrangement immediately suggestive of the word ‘thirteen,’ and again furnishing us with two new characters, i and n, represented by 6 and *.

‘Referring, now, to the beginning of the cryptograph, we find the combination,

53##+.

‘Translating, as before, we obtain

.good,

which assures us that the first letter is A, and that the first two words are ‘A good.’

‘To avoid confusion, it is now time that we arrange our key, as far as discovered, in a tabular form. It will stand thus:

5 represents a

+ — ’’ — d

8 — ’’ — e

3 — ’’ — g

4 — ’’ — h

6 — ’’ — i

* — ’’ — n

# — ’’ — o

( — ’’ — r

; — ’’ — t

‘We have, therefore, no less than ten of the most important letters represented, and it will be unnecessary to proceed with the details of the solution. I have said enough to convince you that ciphers of this nature are readily soluble, and to give you some insight into the rationale of their development. But be assured that the specimen before us appertains to the very simplest species of cryptograph. It now only remains to give you the full translation of the characters upon the parchment, as unriddled. Here it is:

‘A good glass in the bishop’s hostel in the devil’s seat twenty-one degrees and thirteen minutes northeast and by north main branch seventh limb east side shoot from the left eye of the death’s-head a bee line from the tree through the shot fifty feet out.’’

‘But,’ said I, ‘the enigma seems still in as bad a condition as ever. How is it possible to extort a meaning from all this jargon about ‘devil’s seats,’ ‘death’s-heads,’ and ‘bishop’s hostel’?’

‘I confess,’ replied Legrand, ‘that the matter still wears a serious aspect, when regarded with a casual glance. My first endeavor was to divide the sentence into the natural division intended by the cryptographist.’

‘You mean, to punctuate it?’

‘Something of that kind.’

‘But how was it possible to effect this?’

‘I reflected that it had been a point with the writer to run his words together without division, so as to increase the difficulty of solution. Now, a not overacute man, in pursuing such an object, would be nearly certain to overdo the matter. When, in the course of his composition, he arrived at a break in his subject which would naturally require a pause, or a point, he would be exceedingly apt to run his characters, at this place, more than usually close together. If you will observe the MS., in the present instance, you will easily detect five such cases of unusual crowding. Acting on this hint, I made the division thus:

‘A good glass in the bishop’s hostel in the devil’s seat — twenty-one degrees and thirteen minutes — northeast and by north — main branch seventh limb east side — shoot from the left eye of the death’s-head — a bee-line from the tree through the shot fifty feet out.’’

‘Even this division,’ said I, ‘leaves me still in the dark.’

‘It left me also in the dark,’ replied Legrand, ‘for a few days; during which I made diligent inquiry, in the neighborhood of Sullivan’s Island, for any building which went by the name of the ‘Bishop’s Hotel’; for, of course, I dropped the obsolete word ‘hostel.’ Gaining no information on the subject, I was on the point of extending my sphere of search, and proceeding in a more systematic manner, when, one morning, it entered into my head, quite suddenly, that this ‘Bishop’s Hostel’ might have some reference to an old family, of the name of Bessop, which, time out of mind, had held possession of an ancient manor-house, about four miles to the northward of the Island. I accordingly went over to the plantation, and reinstituted my inquiries among the older negroes of the place. At length one of the most aged of the women said that she had heard of such a place as Bessop’s Castle, and thought that she could guide me to it, but that it was not a castle, nor a tavern, but a high rock.

‘I offered to pay her well for her trouble, and, after some demur, she consented to accompany me to the spot. We found it without much difficulty, when, dismissing her, I proceeded to examine the place. The ‘castle’ consisted of an irregular assemblage of cliffs and rocks — one of the latter being quite remarkable for its height as well as for its insulated and artificial appearance. I clambered to its apex, and then felt much at a loss as to what should be next done.

‘While I was busied in reflection, my eyes fell upon a narrow ledge in the eastern face of the rock, perhaps a yard below the summit on which I stood. This ledge projected about eighteen inches, and was not more than a foot wide, while a niche in the cliff just above it, gave it a rude resemblance to one of the hollow-backed chairs used by our ancestors. I made no doubt that here was the ‘devil’s-seat’ alluded to in the MS., and now I seemed to grasp the full secret of the riddle.

‘The ‘good glass,’ I knew, could have reference to nothing but a telescope; for the word ‘glass’ is rarely employed in any other sense by seamen. Now here, I at once saw, was a telescope to be used, and a definite point of view, admitting no variation, from which to use it. Nor did I hesitate to believe that the phrases, ‘twenty-one degrees and thirteen minutes,’ and northeast and by north,’ were intended as directions for the levelling of the glass. Greatly excited by these discoveries, I hurried home, procured a telescope, and returned to the rock.

‘I let myself down to the ledge, and found that it was impossible to retain a seat on it unless in one particular position. This fact confirmed my preconceived idea. I proceeded to use the glass. Of course, the ‘twenty-one degrees and thirteen minutes’ could allude to nothing but elevation above the visible horizon, since the horizontal direction was clearly indicated by the words, ‘northeast and by north.’ This latter direction I at once established by means of a pocket-compass; then, pointing the glass as nearly at an angle of twenty-one degrees of elevation as I could do it by guess, I moved it cautiously up or down, until my attention was arrested by a circular rift or opening in the foliage of a large tree that overtopped its fellows in the distance. In the centre of this rift I perceived a white spot, but could not, at first, distinguish what it was. Adjusting the focus of the telescope, I again looked, and now made it out to be a human skull.

‘On this discovery I was so sanguine as to consider the enigma solved; for the phrase ‘main branch, seventh limb, east side,’ could refer only to the position of the skull on the tree, while shoot from the left eye of the death’s-head’ admitted, also, of but one interpretation, in regard to a search for buried treasure. I perceived that the design was to drop a bullet from the left eye of the skull, and that a bee-line, or, in other words, a straight line, drawn from the nearest point of the trunk through ‘the shot,’ (or the spot where the bullet fell,) and thence extended to a distance of fifty feet, would indicate a definite point — and beneath this point I thought it at least possible that a deposit of value lay concealed.’

‘All this,’ I said, ‘is exceedingly clear, and, although ingenious, still simple and explicit. When you left the Bishop’s Hotel, what then?’

‘Why, having carefully taken the bearings of the tree, I turned homewards. The instant that I left ‘the devil’s seat,’ however, the circular rift vanished; nor could I get a glimpse of it afterwards, turn as I would. What seems to me the chief ingenuity in this whole business, is the fact (for repeated experiment has convinced me it is a fact) that the circular opening in question is visible from no other attainable point of view than that afforded by the narrow ledge on the face of the rock.

‘In this expedition to the ‘Bishop’s Hotel’ I had been attended by Jupiter, who had, no doubt, observed, for some weeks past, the abstraction of my demeanor, and took especial care not to leave me alone. But, on the next day, getting up very early, I contrived to give him the slip, and went into the hills in search of the tree. After much toil I found it. When I came home at night my valet proposed to give me a flogging. With the rest of the adventure I believe you are as well acquainted as myself.’

‘I suppose,’ said I, ‘you missed the spot, in the first attempt at digging through Jupiter’s stupidity in letting the bug fall through the right instead of the left of the skull.’

‘Precisely. This mistake made a difference of about two inches and a half in the ‘shot’ — that is to say, in the position of the peg nearest the tree; and had the treasure been beneath the ‘shot,’ the error would have been of little moment; but the ‘shot,’ together with the nearest point of the tree, were merely two points for the establishment of a line of direction; of course the error, however trivial in the beginning, increased as we proceeded with the line, and by the time we had gone fifty feet, threw us quite off the scent. But for my deep-seated convictions that treasure was here somewhere actually buried, we might have had all our labor in vain.’

‘I presume the fancy of the skull, of letting fall a bullet through the skull’s eye — was suggested to Kidd by the piratical flag. No doubt he felt a kind of poetical consistency in recovering his money through this ominous insignium.’

‘Perhaps so; still I cannot help thinking that common-sense had quite as much to do with the matter as poetical consistency. To be visible from the devil’s-seat, it was necessary that the object, if small, should be white; and there is nothing like your human skull for retaining and even increasing its whiteness under exposure to all vicissitudes of weather.’

‘But your grandiloquence, and your conduct in swinging the beetle — how excessively odd! I was sure you were mad. And why did you insist on letting fall the bug, instead of a bullet, from the skull?’

‘Why, to be frank, I felt somewhat annoyed by your evident suspicions touching my sanity, and so resolved to punish you quietly, in my own way, by a little bit of sober mystification. For this reason I swung the beetle, and for this reason I let it fall from the tree. An observation of yours about its great weight suggested the latter idea.’

‘Yes, I perceive; and now there is only one point which puzzles me. What are we to make of the skeletons found in the hole?’

‘That is a question I am no more able to answer than yourself. There seems, however, only one plausible way of accounting for them — and yet it is dreadful to believe in such atrocity as my suggestion would imply. It is clear that Kidd — if Kidd indeed secreted this treasure, which I doubt not — it is clear that he must have had assistance in the labor. But, the worst of this labor concluded, he may have thought it expedient to remove all participants in his secret. Perhaps a couple of blows with a mattock were sufficient, while his coadjutors were busy in the pit; perhaps it required a dozen — who shall tell?’ 

Золотой жук

Смотрите! Как пляшет этот малый!

Его, наверное, укусил тарантул.

«Все не правы»

Несколько лет тому назад я близко сошелся с неким Вильямом Леграном. Он принадлежал к старинной гугенотской семье и был когда-то богат, но ряд неудач довел его до разорения. Чтобы избегнуть унизительных последствий этого несчастья, он покинул Новый Орлеан, город своих предков, и переселился на остров Сэлливан близ Чарльстона, в Южной Каролине.

Это весьма достопримечательный остров, он состоит почти сплошь из морского песка. Длина его три мили, наибольшая ширина — четверть мили. Его отделяет от материка едва заметная протока, пробирающаяся сквозь тину и заросли камыша — любимый приют болотных курочек. Растительность, как легко можно себе представить, скудная, низенькая; сколько-нибудь крупных деревьев совсем нет. Только на западной оконечности острова, вокруг форта Моултри и нескольких жалких домиков, занимаемых на летнее время чарльстонскими жителями, спасающимися от городской пыли и лихорадки, встречаются колючие карликовые пальмы. Зато весь остров, если не считать этого уголка и печальной белесоватой полосы песка вдоль берега, одет густыми зарослями душистого мирта, столь ценимого английскими садоводами. Местами он достигает пятнадцати — двадцати футов в вышину, образуя почти непроходимую чащу и наполняя воздух благоуханием.

В самой глубине этой чащи, недалеко от восточной, наиболее удаленной от континента оконечности острова, Легран сам выстроил себе хижину, где и проживал в то время, когда я совершенно случайно познакомился с ним. Знакомство вскоре переросло в дружбу, так как многие черты в характере отшельника возбуждали сочувствие и уважение. Я убедился, что он получил хорошее образование, обладает недюжинным умом, но заражен мизантропией и подвержен странным перемежающимся припадкам энтузиазма и меланхолии. У него было с собою много книг, но он редко обращался к ним. Больше всего он любил охоту, рыбную ловлю, прогулки по морскому берегу и среди зарослей в поисках раковин и насекомых. Его энтомологической коллекции позавидовал бы Сваммердам[11]. В этих экскурсиях его сопровождал старый негр Юпитер, освобожденный еще до разорения; но ни угрозы, ни обещания не могли заставить негра отказаться от того, что он считал своим правом: всюду следовать за своим «молодым масса Виллом». Весьма возможно, что родственники Леграна, опасавшиеся за его рассудок, поощряли Юпитера в его упрямстве, чтобы беглец не остался без всякого надзора и ухода.

На широте острова Сэлливан зимы редко бывают суровы и даже осенью почти не приходится топить печи. Однако в половине октября 18.. года выдался чрезвычайно холодный день. Перед самым закатом я пробирался сквозь чащу вечнозеленых кустарников к хижине моего приятеля, которого не навещал уже несколько недель. Я жил тогда в Чарльстоне, в девяти милях от острова, а сообщение между этими двумя пунктами было в те времена далеко не таким удобным, как сейчас. Добравшись до хижины, я по обыкновению постучал и, не получив ответа, отыскал ключ (я знал, где он хранится), отворил дверь и вошел. Яркий огонь пылал в печи. Это была неожиданность — и разумеется, очень приятная. Я снял пальто, придвинул кресло к весело трещавшим дровам и стал терпеливо дожидаться хозяев.

Они явились с наступлением темноты и приветствовали меня очень сердечно. Юпитер, оскалив рот до ушей, принялся ощипывать болотных курочек и стряпать ужин. Легран оказался на этот раз в припадке энтузиазма, ибо как еще можно было назвать его состояние? Он нашел новую разновидность двустворчатой раковины; больше того — он поймал с помощью Юпитера жука, который казался ему представителем совершенно нового вида и которого он обещал показать мне завтра утром.

— Почему же не сегодня вечером? — спросил я, потирая перед огнем руки и мысленно посылая к черту всех жуков на свете.

— Да если б я знал, что вы здесь! — ответил Легран. — Но вы так давно не навещали меня. Откуда мне было знать, что вы придете именно сегодня? Возвращаясь домой, я встретил лейтенанта Г. из форта и имел глупость отдать ему жука, так что вам не удастся увидеть его до завтра. Оставайтесь ночевать. Юп сбегает за ним на рассвете. Это чудеснейшая штука, какую можно себе представить.

— Что? Рассвет?

— Да нет, черт возьми, жук!.. Он ярко-золотого цвета, величиной с крупный орех, с двумя черными как смоль пятнышками на верхнем конце спинки и третьим, подлиннее, на нижнем. Его усики...

— Никакого олова, масса Вилл, бьюсь об заклад, — перебил Юпитер, — жук золотой, весь золотой снаружи и внутри, только крылья не золотые. Я никогда не видел такого тяжелого жука.

— Хорошо, допустим, что ты прав, Юп, — сказал Легран, как мне показалось, несколько более серьезным тоном, чем того требовали обстоятельства, — но разве из этого следует, что дичь должна пережариться? Действительно, — продолжал он, обращаясь ко мне, — его цвет почти оправдывает утверждение Юпа. Вряд ли вы когда-нибудь видели надкрылья с таким ярким металлическим блеском... да вот сами завтра посмотрите. Пока я покажу вам, каков он на вид.

С этими словами он уселся за столик, на котором стояла чернильница с пером. Бумаги не было. Он пошарил в ящике, но и там ничего не оказалось.

— Все равно, — сказал он наконец, — и эта годится.

Он вытащил из ящика клочок очень грязной старой бумаги и набросал пером рисунок. Пока он возился с ним, я попрежнему грелся у огня, так как все еще чувствовал озноб. Кончив рисунок, он передал его мне, не вставая с места. В эту минуту послышалось громкое рычание и кто-то стал царапаться в дверь. Юпитер отворил, и огромный ньюфаундленд Леграна ворвался в комнату, положил мне на плечи лапы и стал осыпать меня ласками: я очень подружился с ним в мои прежние посещения. Когда он угомонился, я взглянул на бумагу и, правду сказать, был весьма озадачен рисунком моего друга.

— Да, — сказал я, поглядев на него несколько минут, — признаюсь, странный жук, совершенно мне неизвестный; я никогда не видывал ничего подобного. Пожалуй, он похож на череп... да... на череп он похож поразительно.

— На череп! — повторил Легран. — Пожалуй, вы правы; на рисунке он несколько напоминает череп. Два черных верхних пятнышка имеют вид глаз, а длинное нижнее похоже на рот, общая форма овальная...

— Может быть, и так, — ответил я, — но, Легран, боюсь, что вы не мастер рисовать. Уж лучше я подожду самого жука, прежде чем судить о нем.

— Отлично, — сказал он, слегка уколотый. — Но я, кажется, рисую сносно, — по крайней мере этого следовало бы ожидать. Я учился у хороших мастеров и полагаю, что не вполне бездарен.

— В таком случае, дружище, вы подшутили надо мною, — возразил я. — Это очень недурной череп, можно даже сказать, превосходный череп, отвечающий самым точным требованиям остеологии, и если ваш жук похож на него, то это действительно самый странный жук на свете. Он может подать повод к какому-нибудь суеверию. Вы, конечно, назовете его scarabaeus caput hominis[12] или что-нибудь в этом роде: такие названия часто встречаются в естественной истории. Но где же у него усики, о которых вы говорили?

— Усики! — с непонятной для меня горячностью сказал Легран. — Неужели вы не видите усиков? Я нарисовал их так же явственно, как в натуре. Надеюсь, этого довольно.

— Ну, что ж, — ответил я, — допустим, что вы их и нарисовали, только я их не вижу.

И я протянул Леграну бумажку без дальнейших возражений, так как не хотел выводить его из себя. Но меня очень удивлял оборот, который приняла эта история; его раздражение сбивало меня с толку: у жука на рисунке, честное слово, не было никаких усиков и в целом он изумительно походил на обыкновенный череп.

Он с недовольным видом взял бумагу и хотел, видимо, скомкать ее и бросить в огонь, но, случайно взглянув на рисунок, замер, словно прикованный к нему. Лицо его побагровело, потом сильно побледнело. В течение нескольких минут он, не двигаясь, внимательно рассматривал рисунок. Затем встал, взял со стола свечу и уселся на сундуке в другом конце комнаты. Там он снова углубился в рассматривание бумаги, вертя ее во все стороны. Однако он ничего не сказал, и хотя его поведение очень удивляло меня, я не желал расспросами усиливать его раздражение. Наконец, он достал из кармана бумажник, тщательно уложил в него листок и спрятал в конторку, заперев ее на ключ. После этого он успокоился, но прежний энтузиазм уже не возвращался к нему. Впрочем, он казался скорее задумчивым, чем угрюмым. Задумчивость эта все возрастала, и все мои попытки рассеять ее оставались тщетными. Я хотел было переночевать в хижине, как часто делал это раньше, но при таком настроении хозяина счел более удобным уйти. Он не удерживал меня, но на прощанье пожал мне руку даже сердечнее, чем обычно.

Спустя месяц (в течение которого я ничего не слыхал о Легране) ко мне в Чарльстон явился его слуга Юпитер. Я никогда еще не видал добродушного старого негра в таком удрученном состоянии и не на шутку испугался: не случилось ли с моим приятелем какой-нибудь беды.

— Ну, Юп, — спросил я, — что нового? Как поживает твой господин?

— Сказать правду, масса, поживает он не так хорошо, как следовало бы.

— Нехорошо? Меня это огорчает. На что же он жалуется?

— Ах! Вот в том-то и дело! Он ни на что не жалуется, но он очень болен.

— Очень болен? Что же ты сразу не сказал? Он лежит?

— Ну нет, не лежит. Все ходит. В этом-то и беда. Ох, меня очень беспокоит бедный масса Вилл.

— Что ты мелешь, Юпитер? Понять не могу! Ты сказал, что твой хозяин болен. А он не говорил тебе, что с ним?

— Нет, масса... Масса Вилл уверяет, что с ним ничего... Тогда зачем же он ходит взад и вперед, согнувшись, опустив голову и белый, как гусь? И зачем все время пишет и пишет цифры...

— Что он пишет, Юп?

— Пишет цифры и знаки на грифельной доске... таких смешных знаков я еще никогда не видел... Мне даже страшно... Нельзя спускать с него глаз. Вчера он убежал — и пропал на целый день... Я сделал палку, хотел вздуть его, когда он вернется, но он пришел такой грустный, что мне, старому дураку, стало жалко его.

— Вот как? В самом деле. Нет, не обращайся с ним жестоко... не бей его, Юпитер, он, пожалуй, не вынесет этого. Но что же вызвало эту болезнь, или, вернее, эту перемену в его поведении? Случилось что-нибудь неприятное после того, как я был у вас?

— Нет, масса, после не было ничего неприятного, а вот до того... да, боюсь, что это случилось в тот самый день...

— Как? Что ты хочешь сказать?

— Да, масса, я хочу сказать, что это жук, вот и все.

— Что?

— Жук... Я думаю, что золотой жук укусил масса Вилла в голову.

— Да почему же ты так думаешь, Юп?

— У него огромные когти и морда. Я никогда еще не видел такого проклятого жука: он кусает, что ни попадется. Масса Вилл сперва схватил его за ногу и сразу же выпустил — тогда-то жук, верно, и укусил его. Мне этот жук с таким страшным ртом не понравился с самого начала; я не стал брать его руками, а взял клочок бумажки и завернул его, да и в рот ему сунул бумажку. Вот как я сделал!

— Так ты думаешь, что жук действительно укусил твоего господина и от этого он заболел?

— Я ничего не думаю — я знаю. А то почему бы ему все снилось золото, коли золотой жук не укусил его? Я слышал уже о них, об этих золотых жуках.

— Да почему ты знаешь, что ему снится золото?

— Почему знаю? Да он говорит во сне про золото — вот почему знаю.

— Ну, может, ты и прав, Юп. Но какому счастливому обстоятельству обязан я сегодня честью твоего посещения?

— Что такое, масса?

— Ты с каким-нибудь поручением от господина Леграна?

— Нет, масса, у меня только вот эта записка.

И Юпитер подал мне бумажку, на которой я прочел:

«Дорогой мой, что это вас не видно? Неужели вы обиделись на маленькую резкость с моей стороны? Нет, это слишком невероятно. С тех пор как мы виделись с вами последний раз, меня одолевает беспокойство. Мне нужно рассказать вам кое-что, но я не знаю, как за это приняться, не знаю даже, рассказывать ли вообще.

В последнее время мне нездоровилось, и старик Юпитер донял меня своими заботами. Поверите ли? — на днях он вырезал здоровенную дубину и хотел поколотить меня за то, что я ушел утром, не известив его, и провел весь день один среди холмов на материке. Кажется, только мой болезненный вид избавил меня от побоев.

Со времени нашей последней встречи я ничего не прибавил к своей коллекции.

Если можете, приезжайте с Юпитером. Приезжайте! Мне нужно видеть вас сегодня по важному делу. Уверяю вас, по очень важному делу.

Весь ваш

Вильям Легран».

Что-то в тоне этой записки серьезно встревожило меня. Она совсем не походила на обыкновенные письма Леграна. Что за фантазия пришла ему в голову? Какая новая химера обуяла его слишком впечатлительный мозг? Какое «важное дело» могло быть у него? Рассказ Юпитера не сулил ничего доброго. Я опасался, что постоянные неудачи в конце концов серьезно повредили рассудок моего друга. Я ни минуты не колебался и отправился вместе с негром.

У берега нас ожидала лодка, на дне которой я увидел косу и три лопаты.

— Это что еще такое, Юп? — спросил я.

— Это, масса, коса и лопаты.

— Вижу. Но зачем они?

— Масса Вилл приказал мне купить ему в городе косу и лопаты, и я заплатил за них дьявольскую кучу денег.

— Да объясни же мне, во имя всего таинственного, на что твоему «масса Виллу» коса и лопаты?

— Этого я не знаю, и черт меня побери, если он сам знает это! Все дело в жуке.

Видя, что от Юпитера, все мысли которого, казалось, сосредоточились на жуке, ничего путного не добьешься, я уселся в лодку и поднял парус. Свежий сильный ветер живо доставил нас в бухту к северу от форта Моултри, а оттуда уже, пройдя около двух миль, мы добрались до хижины. Было почти три часа пополудни. Легран ждал нас с большим нетерпением. Он пожал мою руку с нервозной горячностью, встревожившей меня и усилившей первоначальные подозрения. Лицо его поразило своей прозрачной бледностью, а глубоко запавшие глаза светились неестественным блеском. Осведомившись о его здоровье и не зная, что еще сказать, я спросил, получил ли он, наконец, жука от лейтенанта Г.

— О да, — ответил он, сильно покраснев, — получил на другое же утро. Ни за что на свете не расстанусь я с этим жуком! Вы знаете, ведь Юпитер-то совершенно прав.

— Как так? — спросил я, и сердце мое сжалось от грустного предчувствия.

— Помните, он говорил, что жук из чистого золота?

Легран произнес эти слова тоном глубокого убеждения, смутившим меня донельзя.

— Жуку этому суждено добыть мне богатство, — продолжал он с торжествующей улыбкой, — он вернет мне мое утраченное наследство! Еще бы мне не дорожить им! Раз фортуна послала мне его, нужно только правильно этим воспользоваться, и я найду золото, на которое он указывает... Юпитер, принеси мне жука!

— Что? Жука, масса? Нет, я не хочу с ним связываться, берите его сами!

Легран встал с важным и серьезным видом и, вынув жука из-под стеклянного колпака, где он хранился, принес его мне. То был великолепный жук, еще не известный естествоиспытателям, — находка, бесспорно, интересная с научной точки зрения. На верхнем конце спинки у него было два черных круглых пятнышка, на нижнем — одно продолговатое. Твердые блестящие надкрылья горели, как настоящее золото. Насекомое оказалось чрезвычайно тяжелым, так что, приняв в соображение все эти обстоятельства, можно было не удивляться заблуждению Юпитера, но я решительно не понимал, почему Легран соглашался с ним.

— Я послал за вами, — сказал он торжественным тоном, когда я осмотрел жука, — я послал за вами, чтобы просить у вас совета и помощи в осуществлении указаний судьбы и жука...

— Дорогой Легран, — воскликнул я, перебивая его, — вы положительно нездоровы! Вам следует принять меры предосторожности. Ложитесь-ка в постель, а я останусь с вами на несколько дней, пока вы не поправитесь. У вас лихорадка и...

— Пощупайте мой пульс, — сказал он.

Я пощупал и, правду сказать, не заметил малейших признаков лихорадки.

— Но вы можете быть больны и без лихорадки. Послушайте меня хоть раз. Прежде всего ложитесь в постель. Потом...

— Вы ошибаетесь, — прервал он меня, — я здоров, как только можно быть здоровым при моем возбужденном состоянии. Если вы действительно расположены ко мне, помогите мне успокоиться.

— Что я должен сделать?

— Самую простую вещь. Я предпринимаю с Юпитером небольшую экскурсию на материк, и нам понадобится помощь третьего лица, на которое мы могли бы положиться. Вы — единственный человек, которому я могу довериться. Удастся ли нам наше предприятие или же оно провалится — в любом случае я перестану волноваться.

— Я рад вам помочь всем, чем могу, — ответил я, — но скажите: неужели ваша экскурсия как-то связана с этим проклятым жуком?

— Да, разумеется.

— В таком случае, Легран, я не могу принять участия в столь нелепом предприятии.

— Жаль, очень жаль. Придется нам взяться за него одним.

— Одним! Нет, он решительно сошел с ума!.. Постойте! Надолго вы думаете отправиться?

— По всей вероятности, на всю ночь. Мы пойдем сейчас и вернемся на рассвете.

— Дайте мне слово, что, когда ваша причуда будет исполнена и история с жуком уладится к вашему удовольствию, вы вернетесь домой и будете слушаться моих предписаний, как если бы я был вашим врачом?

— Извольте, даю слово. А теперь — в путь! Нам нельзя терять времени.

С тяжелым сердцем последовал я за своим другом. Мы отправились в четыре часа — Легран, Юпитер, собака и я. Юпитер взял косу и лопаты; он во что бы то ни стало хотел нести эти орудия сам, по-видимому не столько вследствие усердия или любезности, сколько потому, что боялся дать их в руки своему господину.

Он был страшно сердит, и единственные слова, вырывавшиеся из его уст за все время пути, были: «Проклятый жук!» Я нес пару потайных фонарей. Что до Леграна, то он взял только жука, которого привязал на веревочку и размахивал им с видом заклинателя. При виде столь явного доказательства безумия моего друга я едва мог удержаться от слез. Но я все-таки счел за лучшее отнестись спокойно к его причудам, по крайней мере до тех пор, пока не представится случай принять более энергичные меры с надеждой на успех. Мне не удалось, однако, добиться толку насчет цели нашего путешествия. Получив мое согласие, он, по-видимому, больше не желал разговаривать и на все мои вопросы отвечал только: «Увидим!»

Мы переправились через протоку на лодке и, поднявшись на высокий берег материка, пошли на северо-запад по дикой, унылой местности, куда, кажется, еще не ступала нога человека. Легран шел решительным шагом, время от времени останавливаясь и проверяя путь по заметкам, сделанным им, по-видимому, в одну из прежних прогулок.

Так шли мы часа два и к закату солнца очутились в местности еще более угрюмой, чем все, что мы видели до тех пор. Это был род плато у вершины почти неприступного холма, сверху донизу заросшего лесом и усеянного огромными каменными глыбами, которые в беспорядке лежали на его склонах; многие из них скатились бы вниз, если бы их не задерживали деревья. Глубокие ущелья пересекали местность во всех направлениях и придавали ей еще более мрачный и торжественный вид.

Площадка, на которую мы взобрались, так густо заросла цепким кустарником, что без помощи косы через него невозможно было бы пробраться. Юпитер, по приказанию своего господина, стал прокладывать нам тропинку к подножью гигантского тюльпанового дерева, которое возвышалось среди восьми или десяти дубов и далеко превосходило их и все остальные попадавшиеся в этой местности деревья красотою листьев, размахом раскидистых ветвей и всем своим величавым видом. Когда мы достигли этого дерева, Легран спросил негра, может ли он на него взобраться.

Бедный старик, по-видимому, был несколько удивлен и не сразу ответил. Наконец, он приблизился к высокому стволу, медленно обошел вокруг него и внимательно осмотрел дерево. Затем, кончив осмотр, просто сказал:

— Да, масса, Юп еще не видел дерева, на которое не мог бы влезть.

— Ну, так полезай, и живо, а то стемнеет, и мы не успеем ничего сделать.

— Высоко лезть, масса? — спросил Юпитер.

— Сначала до первых ветвей, а там я скажу, куда... Постой! Захвати с собой жука.

— Жука, масса Вилл? Золотого жука?! — воскликнул негр, отшатнувшись со страхом. — Зачем жуку лезть на дерево? Будь я проклят, если я возьму его с собой!

— Послушай, Юп! Если ты, рослый негр, здоровый, толстый негр, боишься тронуть эту безобидную маленькую мертвую тварь, ты можешь держать ее на веревочке, но во всяком случае ты возьмешь жука с собой или же мне придется проломить тебе голову этой лопатой.

— Боже мой, да в чем дело, масса? — сказал Юп, сдаваясь, пристыженный. — Вам ничего не стоит обидеть старого негра. Я ведь только пошутил. Чтобы я боялся жука! Велика важность — жук!

Тут он осторожно взялся за конец веревочки и, стараясь держать жука как можно дальше от себя, полез на дерево.

Тюльпановое дерево, или Liriodendron Tulipiferum, великолепнейшее из американских деревьев, в молодости имеет совершенно гладкую кору и часто не дает сучьев до значительной высоты, но с возрастом кора становится шероховатой и неровной и на стволе появляется множество коротеньких сучков. Таким образом, влезть на это дерево было не так уж трудно, как казалось. Охватив громадный ствол как можно плотнее руками и коленями, цепляясь пальцами за всякий выступ и упираясь ступнями в неровности коры, Юпитер, раза два-три счастливо избежав падения, взобрался, наконец, на первый большой сук и уселся на нем, считая, по-видимому, свою задачу выполненной. Действительно, главная опасность миновала, хотя сук и находился на высоте шестидесяти или семидесяти футов над землей.

— Куда теперь лезть, масса Вилл? — спросил он.

— Взбирайся вверх по самому большому суку... вон тому, видишь? — крикнул Легран.

Негр тотчас повиновался и, по-видимому, без особенных затруднений стал взбираться все выше и выше, пока его коренастая фигура не исчезла в густой листве. Тогда совсем издали послышался его голос:

— До каких же пор мне лезть?

— Высоко ли ты забрался?

— Высоко, высоко, — ответил негр, — так высоко, что сквозь вершину мне видно небо.

— Оставь небо в покое и слушай меня. Сосчитай, сколько ветвей на стволе ниже тебя с этой стороны.

— Одна, две, три, четыре, пять, — на шестую я сел, масса.

— Поднимись еще на одну ветку.

Через несколько мгновений Юпитер закричал, что добрался до седьмой ветви.

— Теперь, Юп, — крикнул Легран с очевидным волнением, — продвигайся по этой ветке как можно дальше и, если увидишь на ней что-нибудь особенное, скажи мне.

С этой минуты у меня не оставалось никаких сомнений насчет болезненного состояния моего друга. Его помешательство стало для меня очевидным, и я с беспокойством думал о том, как бы увести его домой. Пока я соображал, как лучше за это взяться, снова послышался голос Юпитера.

— По этому суку страшно лезть — он совсем сухой, он мертвый.

— Ты говоришь — мертвый, Юпитер? — крикнул Легран прерывающимся от волнения голосом.

— Да, масса, мертвый, как дверной гвоздь, — совсем готовый для того света.

— Господи, что же делать? — воскликнул Легран с неподдельным отчаянием в голосе.

— Что делать? — подхватил я, радуясь случаю вставить слово. — Идти домой и лечь спать. Пойдемте! Уже поздно. И притом вспомните ваше обещание.

— Юпитер! — крикнул Легран, не обратив на мои слова ни малейшего внимания. — Ты слышишь меня?

— Да, масса Вилл, очень ясно слышу.

— Попробуй дерево ножом — очень оно гнилое?

— Гнилое, масса, довольно гнилое, — ответил спустя несколько мгновений негр, — но все-таки не совсем гнилое. Я мог бы продвинуться по суку еще немного, но только один.

— Один? Что ты хочешь сказать?

— Я говорю про жука. Очень тяжелый жук. Если я его брошу, сук не сломается под тяжестью одного негра.

— Ах ты, чертова каналья! — закричал Легран с видимым облегчением. — Что ты за глупости городишь? Только попробуй у меня бросить жука, и я сверну тебе шею! Помни это, Юпитер! Ты слышишь меня?

— Да, масса, за что вы ругаете бедного негра?

— Теперь слушай меня хорошенько! Если ты залезешь по этому суку так далеко, как только можно и не выпустишь жука, я подарю тебе серебряный доллар.

— Лезу, масса Вилл, — быстро ответил негр. — Вот... я почти на самом конце.

— На самом конце! — неистово закричал Легран. — Ты хочешь сказать, что ты на самом конце этого сука?

— Сейчас будет конец, масса... О-о-о-о-ой! Господи Боже! Что это тут на дереве?

— Ну, что такое? — радостно воскликнул Легран.

— Э, да это только череп. Кто-то оставил на ветке свою голову, и вороны склевали все мясо.

— Ты говоришь — череп? Отлично! Как он держится? Чем он прикреплен?

— О, он хорошо держится... надо посмотреть, чем... Ах! Вот так штука! Ей-богу, в черепе большой гвоздь, которым он и прибит к дереву.

— Ладно, Юпитер! Теперь делай в точности то, что я буду тебе говорить. Слышишь?

— Да, масса.

— Будь же внимателен — отыщи левый глаз у черепа.

— Э! Да как же! Тут совсем нет левого глаза.

— Проклятый олух! Умеешь ты отличить левую руку от правой?

— Да, умею! Хорошо умею! Левая рука — та, которой я колю дрова.

— Ну да, ты левша. И твой левый глаз на той же стороне, что и левая рука. Теперь, надеюсь, ты отыщешь левый глаз черепа или то место, где был левый глаз. Нашел?

Наступила продолжительная пауза. Наконец, негр спросил:

— Левый глаз на черепе там же, где левая рука черепа, да?.. Но у черепа вовсе нет руки!.. Ничего, я все-таки нашел левый глаз: вот левый глаз. Что теперь делать?

— Пропусти через него жука, насколько позволит шнурок, только, смотри, не урони его.

— Готово, масса Вилл! Очень просто пропустить жука в дырку... Вот смотрите!

В течение этого разговора Юпитер оставался невидимым; но жук, которого он пропустил в орбиту черепа, показался на конце шнурка, сверкая, точно шарик червонного золота, в последних лучах заходящего солнца, еще озарявших слабым светом возвышенность, где мы стояли. Жук спускался, раздвигая ветви, и, если бы Юпитер уронил его, упал бы прямо к нашим ногам. Легран немедленно взял косу и расчистил пространство в три или четыре ярда в поперечнике, как раз под жуком; затем велел Юпитеру выпустить шнурок и слезть с дерева.

Мой друг очень сосредоточенно воткнул колышек в том самом месте, где упал жук, и достал из кармана рулетку. Прикрепив один конец ее к дереву в ближайшем к колышку месте, он начал развертывать ее по направлению от дерева через колышек и отмерил таким образом пятьдесят футов; Юпитер расчищал ему в это время дорогу косой. Тут он вбил другой колышек и велел Юпитеру расчистить вокруг него небольшое пространство, около четырех футов в диаметре. Затем он взял лопату и, дав по лопате мне и Юпитеру, попросил нас рыть как можно усерднее.

По правде сказать, я никогда не питал особой склонности к такому занятию и охотно отказался бы от этого удовольствия, так как ночь уже наступала, а я и без того был утомлен нашим путешествием; но я не видел возможности отказаться, боясь расстроить моего бедного друга. Если бы я мог рассчитывать на помощь Юпитера, то увел бы безумца домой, но я слишком хорошо знал старого негра, чтобы надеяться на его поддержку в случае личного столкновения с его господином при каких бы то ни было обстоятельствах. Я был уверен, что Легран свихнулся на какой-нибудь из бесчисленных историй о кладах, столь распространенных на Юге, и что химера эта засела у него в голове под влиянием находки жука, а быть может, и неоднократных высказываний Юпитера, будто жук «из чистого золота».

Рассудок, предрасположенный к помешательству, легко поддается таким внушениям, особенно если они согласуются с его предвзятыми идеями, и я хорошо помнил слова бедняги о жуке, который «добудет ему богатство». Вообще я был жестоко расстроен, но в конце концов решил покориться неизбежному и взяться за лопату, чтобы поскорее на деле доказать безумцу всю нелепость его мечтаний.

Мы зажгли фонари и принялись за работу с рвением, достойным лучшего применения. Озаренные дрожащим светом фонарей, мы, без сомнения, представляли очень живописную группу, и я невольно подумал, какое странное и дикое впечатление произвело бы это зрелище на постороннего человека, случайно завернувшего в этот уголок.

Мы усердно рыли в течение двух часов. Говорили мало. Больше всего нам мешала собака, лаявшая и, по-видимому, очень интересовавшаяся нашей работой. Наконец, она подняла такой отчаянный вой, что мы стали опасаться, как бы она не подняла на ноги всех окрестных жителей; вернее этого очень боялся Легран, ибо я, со своей стороны, был бы рад всякому вмешательству, которое помогло бы мне вернуть беднягу домой. В конце концов вой этот был прекращен Юпитером, который с решительным видом выскочил из ямы и завязал морду собаки собственной подтяжкой, после чего, угрюмо ухмыляясь, он снова взялся за лопату.

По истечении двух часов мы достигли глубины в пять футов, но никаких следов сокровища не было. Мы остановились, и я начал надеяться, что комедия близится к концу. Однако Легран, хотя и очень смущенный, задумчиво отер потный лоб и продолжал копать. Мы вырыли яму на пространстве всего расчищенного круга в четыре фута диаметром, потом перешли за эту границу и углубили яму еще на два фута. Там тоже ничего не оказалось. Наконец мой искатель кладов, которого мне было от души жаль, вылез из ямы с крайне расстроенным видом и принялся медленно, с неохотой надевать куртку, снятую перед началом работы. Я остерегался делать какие-либо замечания. Юпитер по знаку своего господина стал собирать инструменты. Затем, развязав морду собаке, мы в глубоком молчании направились домой.

Не прошли мы и десяти шагов, как вдруг Легран, громко выругавшись, кинулся на Юпитера и схватил его за ворот. Ошеломленный негр выпучил глаза, разинул рот, уронил инструменты и упал на колени.

— Бездельник! — сквозь зубы прошипел Легран. — Проклятый черный негодяй! Говори! Отвечай сию же минуту без уверток! Где, где у тебя левый глаз?

— О, беда, масса Вилл! Вот левый глаз, вот он! — ревел испуганный негр, положив руку на правый глаз и плотно прижимая ее, как будто боялся, что господин его вырвет.

— Я так и думал! Я так и знал! Ура! — завопил Легран, отпуская негра и пускаясь в пляс к великому изумлению своего слуги, который, поднявшись, безмолвно переводил взгляд с меня на своего господина и с него на меня.

— Идем! Мы должны вернуться! — сказал Легран. — Не все еще потеряно!

И он направился обратно к тюльпановому дереву.

— Юпитер, — сказал он, когда мы подошли к стволу, — поди сюда! Как был прибит череп: лицом наружу или лицом к стволу дерева?

— Лицом наружу, масса, — воронам удобно было клевать глаза.

— Ладно. Так в этот или в тот глаз опустил ты жука?

И Легран поочередно дотронулся до обоих глаз негра.

— В этот, масса, в левый, как вы и приказали, — ответил Юпитер, по-прежнему указывая на правый глаз.

— Отлично! Нужно начинать сначала!

Тут мой друг, в помешательстве которого я стал видеть или думал, что вижу, некоторую методичность, переставил колышек, воткнутый в том месте, где упал жук, на три дюйма к западу. Затем, снова протянув ленту от ближайшей точки ствола к колышку, он отмерил в том же направлении пятьдесят футов и отметил новый пункт, в нескольких ярдах от того места, где мы рыли.

Вокруг этого нового центра был расчищен круг, несколько шире первого, и мы снова взялись за лопаты. Я страшно устал, но, сам не зная почему, уже не чувствовал такого отвращения к работе, как прежде. Я даже необъяснимым образом заинтересовался ею; мало того, я испытывал волнение. Быть может, решительность и какое-то пророческое вдохновение, которым веяло от экстравагантных выходок Леграна, действовали на меня. Я усердно рыл и время от времени ловил себя на том, что поглядываю на яму с чувством, весьма похожим на ожидание воображаемого сокровища, мечта о котором свела с ума моего бедного друга. В то самое время, когда после полуторачасовой работы безумные мысли эти с особенною силой овладели мной, собака снова принялась неистово лаять. В первый раз лай ее был, очевидно, результатом каприза или избытка веселости, но теперь в нем слышались более серьезные и определенные нотки. Юпитер попытался было снова завязать ей морду, но она оказала отчаянное сопротивление и, бросившись в яму, принялась яростно скрести землю лапами. Вскоре она откопала груду человеческих костей — два скелета, среди которых виднелось несколько металлических пуговиц и остатки истлевшей шерстяной ткани. Несколько ударов лопатой открыли лезвие большого испанского ножа. Мы углубили яму еще немного и увидели несколько рассыпанных золотых и серебряных монет.

Тут Юпитер едва мог сдержать свою радость, но лицо Леграна отразило ужасное разочарование. Он просил нас все же продолжать работу, и не успел он окончить свои мольбы, как я споткнулся и упал вперед, зацепив ногой за железное кольцо, наполовину закрытое свежей землей.

Мы с новым жаром принялись копать — я никогда еще не испытывал такого возбуждения. Через десять минут мы вырыли продолговатый сундук, удивительно хорошо сохранившийся и твердый, как камень; очевидно, дерево было пропитано каким-нибудь составом, может быть, двухлористой ртутью. Сундук имел три с половиной фута в длину, три фута в ширину и два с половиной в вышину. Он был окован железными полосами, перекрещивавшимися в виде сетки. С каждой стороны было по три железных кольца, всего шесть, так что за него могли взяться шесть человек. Наши соединенные усилия только чуть-чуть сдвинули его с места. Мы сразу же убедились, что нам не под силу унести такую тяжесть. К счастью, он был заперт только на две задвижки. Мы сломали их, дрожа от волнения, как в лихорадке. Несметные сокровища, сверкая, открылись нашим глазам. Свет от фонарей падал в яму, и груда золота и драгоценных камней блистала и искрилась таким ослепительным блеском, что у нас зарябило в глазах.

Не берусь передать мои чувства при виде этого зрелища. Изумление, конечно, господствовало над всеми остальными. Легран, казалось, изнемогал от возбуждения и не произносил почти ни слова. Что до Юпитера, то лицо его покрылось смертельной бледностью, насколько это возможно для негра. Он казался пораженным громом. Потом он бросился на колени и по локоть засунул свои голые руки в золото, блаженно купаясь в нем. Наконец с глубоким вздохом воскликнул, словно обращаясь к самому себе:

— И все это золотой жук! Милый золотой жук! Бедный золотой жучок! Я так бранил, так проклинал его! И не стыдно тебе, старый негр?.. А? Отвечай!

Мне пришлось, однако, «разбудить» господина и слугу, дав им понять, что нужно унести сокровище. Становилось поздно, и нам следовало торопиться, если мы хотели, чтобы уже до рассвета клад был в полной безопасности. Мы не знали, как быть, и долго не могли найти решение, ибо мысли наши совершенно перепутались. В конце концов мы вынули из сундука почти две трети его содержимого и нам удалось, все еще не без труда, вытащить его из ямы. Добытые сокровища мы спрятали в кустарнике и оставили собаку сторожить их со строжайшим наказом от Юпитера не трогаться с места и не разевать пасть до нашего возвращения. Затем мы поспешили с сундуком домой и добрались до хижины благополучно, но страшно усталые, к часу ночи. Мы так измучились, что были не в силах сразу же тронуться в обратный путь. Мы отдохнули до двух часов, поужинали и снова отправились к холмам, захватив три больших мешка, случайно найденных в хижине. Около четырех часов утра мы были на месте, разделили на три части остатки сокровищ и, не дав себе труда зарыть яму снова, направились к хижине, где и сложили наш груз, как раз когда за верхушками деревьев на востоке вспыхнули первые проблески утренней зари.

Мы были совершенно разбиты, но возбужденное состояние не позволило нам как следует отдохнуть. Проспав часа три-четыре беспокойным сном, мы разом, точно сговорившись, вскочили и принялись осматривать сокровища.

Сундук был полон до краев, и мы провели весь день и часть следующей ночи за разборкой его содержимого. Сокровища были навалены как попало, без всякого порядка.

Рассортировав их, мы убедились, что обладали богатством еще большим, чем казалось с первого взгляда. Тут было более четырехсот пятидесяти тысяч долларов звонкой монетой, вычисляя стоимость золота по текущему курсу. Серебра не было совсем — исключительно золотые монеты старинной чеканки разных стран: французские, испанские, немецкие, несколько английских гиней и еще каких-то монет, о которых мы и понятия не имели. Попадались тяжелые, большие монеты, настолько стертые, что нельзя было разобрать надписи на них. Американских не было вовсе. Стоимость драгоценных камней было определить труднее. Тут были алмазы — некоторые из них громадные и замечательной красоты — всего сто десять штук и среди них ни одного мелкого; восемнадцать рубинов удивительного блеска; триста десять прекрасных изумрудов; двадцать один сапфир и один опал. Все эти камни были вынуты из оправ и грудою свалены в сундук. Самые оправы были, казалось, сплющены молотком, по всей вероятности для того, чтобы их нельзя было узнать. Кроме того, в сундуке оказалось множество золотых украшений: около двухсот массивных колец и серег; великолепные цепи, если не ошибаюсь, тридцать штук; восемьдесят три больших тяжелых распятия; огромная золотая пуншевая чаша чеканной работы, украшенная виноградными листьями и вакхическими фигурами; пять очень ценных золотых кадильниц; две рукоятки шпаг замечательной работы и масса мелких вещиц, которых я уже не упомню. Вес этих драгоценностей превосходил триста пятьдесят фунтов, не считая ста девяноста семи великолепных золотых часов, из которых трое стоили не менее, чем по пятисот долларов. Многие из них были очень старинной системы, с испорченными от времени механизмами, негодные для употребления, но превосходной ювелирной работы и в дорогих футлярах. Стоимость всего содержимого сундука мы определили в эту ночь в полтора миллиона долларов, но впоследствии по продаже драгоценностей и золотых вещей (мы сохранили для себя лишь немногие) оказалось, что оценка наша была чрезвычайно низка.

Когда, наконец, мы закончили разборку и волнение наше несколько улеглось, Легран, видя, что я сгораю от нетерпения получить ключ к этой необычайной загадке, приступил к подробному рассказу.

— Вы помните, — сказал он, — тот вечер, когда я передал вам беглый набросок жука? Вы помните также, как я рассердился на вас за то, что вы уверяли, будто мой рисунок напоминает череп? Сначала я думал, что вы шутите, но, вспомнив об особенных пятнышках на спинке насекомого, согласился, что ваше сравнение не лишено основания. Все же недоверие к моим рисовальным способностям раздражало меня, так как я считаюсь хорошим художником, и когда вы возвратили мне клочок пергамента, я в сердцах хотел скомкать его и бросить в печку.

— Клочок бумаги, хотите вы сказать? — заметил я.

— Нет, я сам думал сначала, что это бумага, но, начав рисовать, тотчас убедился, что это клочок очень тонкого пергамента. Он был очень грязен, — вы, верно, помните? Так вот, собираясь скомкать его, я взглянул на рисунок, который вы рассматривали, и можете себе представить мое изумление, когда я действительно увидел череп в том месте, где, казалось, я нарисовал жука. В первую минуту я ничего не мог понять. Я знал, что мой рисунок в деталях резко отличался от этого, хотя в общих очертаниях было известное сходство. Я взял тогда свечу и, усевшись в другом конце комнаты, стал тщательно исследовать пергамент. Повернув его, я нашел свой рисунок на другой стороне. Первое, что я почувствовал, было просто удивление. В контурах рисунков было поистине замечательное сходство: по странной случайности неизвестный мне рисунок черепа находился как раз на обороте моего рисунка и был похож на него не только очертаниями, но и размером. Как я уже сказал, это странное совпадение в первую минуту совершенно ошеломило меня. Таково обычное действие подобных происшествий. Рассудок старается установить связь явлений — отношения причины и следствия — и, будучи не в силах сделать этого, на минуту парализуется. Но собравшись с мыслями, я мало-помалу пришел к выводу, поразившему меня еще сильнее. Я совершенно отчетливо вспомнил, что никакого рисунка на пергаменте не было, когда я рисовал моего жука. Я был совершенно в этом уверен, так как помнил, что переворачивал клочок из стороны в сторону, отыскивая место почище. Будь на нем рисунок черепа, я не мог бы не заметить его. Тут была загадка, которой я не мог объяснить, но даже в эту первую минуту в тайниках моего разума уже замерцало, подобно светлячку, предвидение разгадки, столь блистательно оправдавшееся в прошлую ночь. Я решительно встал и, спрятав пергамент, отложил всякую попытку объяснить все это до того, как останусь один.

Когда вы ушли, а Юпитер улегся спать, я принялся за более методическое исследование. Прежде всего я постарался вспомнить, каким образом этот пергамент попал мне в руки. Мы нашли жука на берегу материка приблизительно в миле к востоку от острова и недалеко от верхней линии прилива. Когда я схватил его, он укусил меня так сильно, что я его выпустил. Юпитер, со своей обычной осторожностью, прежде чем схватить отлетевшего жука, посмотрел, нет ли поблизости листа бумаги или чего-нибудь подобного. В эту минуту его взгляд — и мой также — упал на клочок пергамента, показавшегося мне тогда бумагой. Он лежал полузарытый в песке, только один уголок его торчал наружу. Поблизости я заметил остатки лодки, походившей на большую корабельную шлюпку. Эти обломки крушения гнили здесь, должно быть, давно, ибо они уже утратили почти всякое сходство с лодкой.

Итак, Юпитер подобрал пергамент, завернул в него жука и подал мне. Вскоре после этого мы отправились домой и по дороге встретили лейтенанта Г. Я показал ему насекомое, и он попросил его у меня на время. Я согласился. Он положил жука в карман, а пергамент остался у меня в руках. Может быть, он боялся, что я передумаю, и оттого поспешил спрятать жука, — вы знаете его пристрастие к естественной истории. Очевидно, тогда я совершенно машинально сунул пергамент в карман.

Вы помните, что, усевшись за стол, чтобы нарисовать жука, я не нашел под рукой бумаги. Я взглянул в ящик, но и там ее не оказалось. Я пошарил в карманах, надеясь найти какое-нибудь старое письмо, и мне попался пергамент. Я описываю с такими подробностями все обстоятельства, вследствие которых он оказался у меня в руках, потому что обстоятельства эти произвели на меня глубокое впечатление.

Без сомнения, вы сочтете меня фантазером, но я уже установил некоторые логические связи. Я соединил два звена длинной цепи. На берегу лежала лодка, недалеко от нее пергамент — не бумага, заметьте, — с изображением черепа. Вы, конечно, спросите: «Какая же тут связь?» Я отвечу, что череп или мертвая голова — известная эмблема пиратов. Нападая или защищаясь, они всегда поднимали флаг с изображением черепа.

Я сказал, что находка оказалась пергаментом, а не бумагой. Пергамент сохраняется долго, почти вечно. Для пустяков редко употребляют пергамент, тем более, что на нем гораздо менее удобно рисовать или писать, чем на бумаге. Это соображение наводило на мысль о какой-нибудь тайне, об особом смысле, связанном с изображением черепа. Я не мог не обратить внимания и на форму пергамента. Хотя один из его уголков был оборван (случайно надо думать), было ясно, что первоначальная форма его продолговатая. Словом, это был именно такой пергамент, какие употребляются для важных документов, которые надо долго и тщательно хранить...

— Позвольте, — перебил я, — вы сказали, что черепа не было на пергаменте, когда вы рисовали жука. Как же могли вы установить связь между лодкой и черепом, если этот череп, по вашим же словам, был нарисован (Бог знает, как и кем) после того, как вы нарисовали жука?

— А здесь-то и кроется тайна, хотя как раз в этой части разгадка не представляла для меня особых затруднений. Ход моих мыслей был строго логичен и мог привести только к одному выводу. Я рассуждал так: когда я рисовал жука, на пергаменте не было и следов черепа. Кончив рисунок, я передал его вам и не спускал с вас глаз все время, пока вы не возвратили мне листка. Стало быть, вы не могли нарисовать череп, а кроме вас рисовать было некому. Следовательно, он не был нарисован. И однако, он был тут, у меня перед глазами.

Добравшись до этого пункта своих рассуждений, я стал припоминать и припомнил с полной точностью все, что случилось в течение данного промежутка времени. Погода была холодная (о, редкая и счастливая случайность!), и в печке пылал огонь. Я разогрелся от ходьбы и сел за стол. Вы же придвинули стул к самой печке. Как только я передал вам пергамент и вы собрались рассматривать его, Вульф, мой ньюфаундленд, ворвался в комнату и бросился к вам. Левой рукой вы погладили и отстранили его, а правую с пергаментом машинально опустили между колен, к самому огню. Я уже думал, что он вспыхнет, и хотел предупредить вас, но прежде чем я заговорил, вы подняли его и стали рассматривать. Сопоставив все эти факты, я не мог ни минуты сомневаться в том, что причиной, вызвавшей на пергаменте изображение черепа, было действие теплоты. Вы знаете, что существуют и существовали с незапамятных времен особые химические составы, с помощью которых можно писать на бумаге или пергаменте невидимые буквы, обнаруживающиеся только под действием тепла. Иногда употребляют сафлор, растворенный в царской водке и разведенный четырьмя объемами воды; тогда получаются зеленые буквы. Кобальтовый королек, растворенный в нашатырном спирте, дает красные буквы. Буквы исчезают вскоре после охлаждения бумаги, но стоит ее нагреть, и они появляются снова.

Я внимательно рассмотрел тогда изображение черепа. Его внешние, то есть ближайшие к краям пергамента очертания выделялись резче, чем остальная часть рисунка. Очевидно, действие теплоты было неравномерно. Я тотчас развел огонь и стал тщательно нагревать пергамент. Сначала яснее выступили очертания черепа, но потом в противоположном по диагонали углу листка появилась фигура, которую я принял сначала за изображение козы. Но при ближайшем исследовании я убедился, что она похожа скорее на козленка.

— Забавно, — сказал я, — я не вправе смеяться над вами: полтора миллиона долларов — не тема для шуток! Но вы не отыщете третьего звена цепи, вам не удастся установить связь между вашими пиратами и козою: пираты, как известно, не занимаются козами. Это дело фермеров.

— Но ведь я только что сказал, что это не было изображением козы.

— Ну, козленка — это почти одно и то же.

— Почти, но не совсем, — возразил Легран. — Приходилось ли вам слышать о некоем капитане Кидде? Сопоставьте Kidd и kid (козленок). Игра слов здесь напрашивается сама собой. При первом взгляде на рисунок мне пришло в голову, что это должна быть символическая или иероглифическая подпись. Я говорю подпись потому, что место, которое рисунок занимал на пергаменте, заставляло предполагать именно это. Изображение черепа в противоположном по диагонали углу можно было принять за печать. Но меня жестоко сбивало с толку отсутствие главного, самой сути — текста моего воображаемого документа.

— Вы ожидали найти между печатью и подписью текст?

— Что-нибудь в этом роде. Дело в том, что я проникся неотразимым предчувствием огромного богатства. Почему — я и сам не знаю. Это шло скорее изнутри, чем извне. Но, представьте себе, нелепые слова Юпитера о том, что жук из чистого золота, оказали на мое воображение замечательное действие. Потом этот ряд случайностей и совпадений — разве это не странно? Надо же было всем этим событиям произойти в тот единственный день в течение целого года, когда холод заставил нас затопить печку! А не будь печка затоплена или появись собака минутой позже, я никогда не узнал бы о существовании черепа и не завладел бы сокровищем.

— Продолжайте, продолжайте! Я сгораю от нетерпения.

— Хорошо. Так вы, без сомнения, слышали рассказы, тысячи смутных преданий о сокровище, зарытом где-то на Атлантическом побережье Киддом и его товарищами. В общем, все эти толки должны были иметь некоторое основание. И если они существовали так долго и так упорно, то только потому, казалось мне, что зарытое сокровище до сих пор еще не найдено. Если бы Кидд спрятал свою добычу на время, а потом снова забрал бы ее, вряд ли бы эти предания дошли до нас в столь неизменной форме. Заметьте, что все эти истории рассказывают о поисках клада, а не о найденных сокровищах. Если бы пират отрыл свое богатство, об этом вскоре бы забыли. Мне казалось, что какая-нибудь случайность, например потеря плана, на котором было обозначено точное место, где был зарыт клад, лишила Кидда возможности отыскать его. Я предполагал далее, что это обстоятельство стало известно его товарищам, которых иначе он не посвятил бы в свою тайну, и что своими бесплодными поисками там и сям они подали повод к этим толкам, которые уже превратились в легенды. Приходилось ли вам когда-нибудь слышать о находке на этом берегу большого клада?

— Никогда.

— А между тем хорошо известно, что Кидд собрал несметные богатства. И я пришел к убеждению, что земля еще хранит их. Вам, конечно, не покажется странным, что у меня мелькнула надежда, которая почти граничила с уверенностью, что пергамент, так странно попавший в мои руки, содержит исчезнувшие указания на место, где был зарыт неведомый клад.

— Но как же вы их обнаружили?

— Я снова стал нагревать пергамент, постепенно усиливая огонь, но буквы не появлялись. Я подумал о покрывающем пергамент слое грязи и осторожно обмыл его, поливая теплой водой; потом положил пергамент рисунком вниз на жестяную сковородку и поставил ее на уголья. Через несколько минут сковородка совсем нагрелась. Я снял листок и с невыразимой радостью заметил на нем какие-то знаки, похожие па цифры, расположенные строчками. Я снова положил листок на сковородку и подержал его там еще с минуту. После этого выступила вся надпись — так, как вы ее сейчас увидите.

Тут Легран снова погрел у огня пергамент и передал его мне. Я увидел между черепом и козленком следующие знаки, грубо начертанные красными чернилами:

53##+305))6*;4826)4#.)4#);806*;48+8||60))85;;]8*;:#*8+83

(88)5*+;46(;88*96*?;8)*#(;485);5*+2:*#(;4956*2(5*=4)

8||8*;4069285);) 6+8)4##;1#9;48081;8:8#1;48+85;4)485+

528806*81(#9;48;(88;4(#?34;48)4#;161;:188;#?;

— Нет, — сказал я, возвращая ему листок, — для меня это китайская грамота. Я ничего не разобрал бы тут, хотя бы мне предложили все сокровища Голконды.

— А между тем, — возразил Легран, — разгадать шифр не так трудно, как это может показаться с первого взгляда. Очевидно, это шифр, но зная, что такое представлял собой Кидд, я не считал его способным на составление сложной криптограммы. Я тотчас решил, что его шифр должен быть очень простым, хотя ограниченному уму моряка он неизбежно покажется совершенно не поддающимся расшифровке.

— И вы разобрали его?

— Без труда. Такие ли шифры мне случалось разбирать! Обстоятельства и природная склонность ума заставили меня интересоваться подобного рода загадками, и я сомневаюсь, чтобы человеческое остроумие могло изобрести такой шифр, которого человеческое же остроумие, надлежащим образом направленное, не в силах было бы разгадать. Получив зашифрованный текст в приличной сохранности, я никогда не затруднялся разгадать его смысл.

В данном случае, как впрочем и во всех шифрах, прежде всего нужно было решить вопрос о языке текста, так как принципы расшифровки особенно простых шифров зависят от строя языка и соответственно различаются. Чаще всего приходится просто пробовать один за другим все известные вам языки, пока не нападешь, наконец, на верный след. Но здесь это затруднение устранялось подписью. Игра слов «Kidd» и «kid» говорила в пользу английского языка. Не будь этого, я начал бы с испанского или французского, так как пираты испанского побережья воспользовались бы всего вероятнее этими языками. Но в данном случае я предположил, что криптограмма написана по-английски.

Вы замечаете, что текст здесь идет в сплошную строку? Если бы отдельные слова были выделены, задача значительно упростилась бы. В таком случае я начал бы с анализа самых коротких слов и, если бы попалось слово, состоящее из одной буквы (вроде, например, союза и или местоимения я), я считал бы свою задачу решенной. Но раз деления на слова не было, мне предстояло определить сравнительную частотность знаков в этом тексте. Подсчитав их, я составил следующую табличку:

Знак 8 повторяется 34 раза

— ’’ — ; — ’’ — 27 — ’’ —

— ’’ — 4 — ’’ — 19 — ’’ —

— ’’ — #) — ’’ — 16 — ’’ —

— ’’ — * — ’’ — 13 — ’’ —

— ’’ — 5 — ’’ — 12 — ’’ —

— ’’ — 6 — ’’ — 11 — ’’ —

— ’’ — +1 — ’’ — 8 — ’’ —

— ’’ — 0 — ’’ — 6 — ’’ —

— ’’ — 92 — ’’ — 5 — ’’ —

— ’’ — :3 — ’’ — 4 — ’’ —

— ’’ — ? — ’’ — 3 — ’’ —

— ’’ — || — ’’ — 2 — ’’ —

— ’’ — =] — ’’ — 1 — ’’ —

В английском языке чаще всего, как известно, встречается буква е. Частотность других букв следует в таком порядке: а, о, i, d, h, n, r, s, t, u, у, с, f, g, l, m, w, b, k, p, q, x, z. Буква е настолько преобладает, что в мало-мальски длинной фразе это почти всегда самая частая буква.

Итак, у нас уже с самого начала есть база для поисков — не одни догадки. Ясно, какое употребление можно сделать из подобной таблицы, но в этом шифре она нам поможет лишь в известной степени. Начнем с того, что будем считать преобладающий знак 8 за букву е. Чтобы проверить это предположение, посмотрим, встречается ли в нашем тексте 8 два раза подряд, потому что буква е в английском языке очень часто удваивается, например в словах «meet, «fleet», «speed», «seen», «been», «agree» и т. д. Здесь, как видите, знак 8 удваивается пять раз, хотя криптограмма очень короткая.

Итак, пусть 8 означает е. Теперь, из всех слов в английском языке самое употребительное — определенный артикль «the». Следовательно, надо посмотреть, не повторяется ли тут несколько раз одно и то же сочетание из трех знаков, в котором последним был бы знак 8. Если мы найдем такие сочетания, то очень вероятно, что они будут представлять слово «the». Рассмотрев криптограмму, мы находим не менее семи раз сочетание знаков ;48. Мы можем, следовательно, предположить, что знак ; означает t, 4 — h, a 8 — е, значение последнего, таким образом, вновь подтверждается. Вот уже важный шаг вперед.

Мы определили только одно слово, но это уже дает нам громадное преимущество: позволяет определить границы некоторый других слов.

Возьмем, например, предпоследнее сочетание знаков ;48. Следующий за ним знак является, очевидно, начальной буквой другого слова, а из пяти дальнейших знаков мы знаем целых четыре. Заменим же эти шесть знаков соответствующими им буквами, оставив свободное место для неизвестной: t eeth.

Прежде всего нужно отделить буквы th, потому что такого окончания нет ни у одного слова, начинающегося с t. В этом легко убедиться, поставив все буквы алфавита по очереди на место недостающей. Отделив th, мы получаем t ее и опять-таки, перепробовав, если нужно, все буквы алфавита, убеждаемся, что оно может быть только словом: tree (дерево).

Таким образом, мы узнали еще букву r, обозначаемую посредством знака (, и получили уже два слова подряд: the tree.

Немного дальше мы вновь встречаем сочетание ;48. Пользуемся им, чтобы определить конец фразы. Мы имеем следующий ряд:

the tree ; 4 (#? 3 4 the,

а заменив известные уже нам знаки буквами, получаем:

the tree thr #? 3h the.

Теперь, подставив вместо неизвестных нам знаков точки, читаем:

the tree thr... h the.

Тут слово through (через) напрашивается, так сказать, само собою. Но это открытие дает нам еще три буквы: о, u, g, обозначаемые посредством #? и 3.

Если поищем теперь внимательно в криптограмме сочетания известных нам букв, то найдем недалеко от начала группу 83 (88, или egree, которая, очевидно, может быть только окончанием слова degree (градус) и дает нам еще букву d, обозначаемую знаком +.

Через четыре знака после слова degree встречаем сочетание:

; 46 ( ; 88 *.

Заменив известные нам знаки буквами, а неизвестные точками, получим: th. rtee, что немедленно приводит нас к слову thirteen (тринадцать). Мы узнаем, таким образом, еще две буквы i и n, обозначаемые посредством 6 и *.

Обращаясь к началу криптограммы, находим сочетание:

53##+.

Подставляя буквы, как мы уже это делали, мы читаем good (хорошее), откуда следует, что первый знак есть а, а первые два слова: A good.

Теперь, чтобы не запутаться, расположим результат наших изысканий в виде таблички. Тогда у нас будет начало ключа:

5 означает а

+ — ’’ — d

8 — ’’ — е

3 — ’’ — g

4 — ’’ — h

6 — ’’ — i

* — ’’ — n

# — ’’ — о

( — ’’ — r

; — ’’ — t

Таким образом, мы определили десять самых важных букв. Я думаю, что нет надобности объяснять вам дальше, как я разгадал остальные. Вам теперь ясно, в чем суть подобного шифра и как найти к нему ключ. Но заметьте, что эта криптограмма относится к разряду самых простых. Теперь мне остается только заменить все знаки буквами, то есть дать вам полный перевод шифра. Вот он:

«Хорошее стекло в доме епископа на чертовом стуле двадцать один градус и тринадцать минут норд-норд-ост главный сук седьмая ветвь восточная сторона стрелять из левого глаза мертвой головы прямая линия от дерева через выстрел на пятьдесят футов дальше».

— Что же, — сказал я, — все это не намного яснее, чем было раньше. Это же сущая тарабарщина: «дом епископа», «мертвая голова» и «чертов стул».

— Не спорю, — ответил Легран, — на первый взгляд текст кажется довольно темным. Прежде всего я постарался разбить его на отдельные фразы.

— То есть расставить знаки препинания?

— Ну да, нечто в этом роде.

— Но как же вам это удалось?

— Я предположил, что автор криптограммы нарочно не ставил знаков препинания, чтобы затруднить разгадку шифра. Задавшись такой целью, человек не очень тонкий непременно должен был перейти меру. Там, где кончается фраза и требуется пауза, он, наоборот, ставит слова теснее, чем в остальном тексте. Вглядитесь в рукопись внимательнее и вы найдете пять таких мест. Основываясь на этом, я разделил текст следующим образом:

«Хорошее стекло в доме епископа на чертовом стуле — двадцать один градус и тринадцать минут — норд-норд-ост — главный сук седьмая ветвь восточная сторона — стрелять из левого глаза мертвой головы — прямая линия от дерева через выстрел на пятьдесят футов дальше».

— Допустим, — заметил я, — но все равно смысл остается для меня темен.

— И для меня он оставался темным, — возразил Легран, — в течение нескольких дней, пока я разузнавал, нет ли где по соседству с островом Сэлливан какого-нибудь строения, называемого «дом епископа».

Не добившись толку, я намеревался расширить сферу моих поисков и приняться за них более систематично, когда однажды утром мне пришло в голову, что слова «дом епископа» (Bishop’s Hostel) могут относиться к старинной фамилии Bessop, когда-то, в незапамятные времена, владевшей старинной усадьбой в пяти милях к северу от острова. Я отправился туда и принялся расспрашивать старых негров на плантации. Наконец, одна древняя старушка сообщила мне, что она слыхала про место, называемое «Замок епископа», и может показать мне его, но что это вовсе не замок, а высокая скала.

Я обещал хорошо заплатить ей за труды, и после некоторого колебания она согласилась провести меня к «замку». Мы нашли его без особых затруднений; затем я отпустил ее и принялся за исследование местности. «Замок» состоял из группы скал и утесов; один из них особенно выделялся своей высотой и формой, напоминавшей искусственное сооружение. Я взобрался на его вершину и некоторое время пребывал в растерянности, не зная, что предпринять.

Пока я размышлял, взгляд мой упал на узкий выступ на восточной стороне утеса, приблизительно на один ярд ниже того места, где я стоял. Он выдавался дюймов на восемнадцать, а в ширину имел не более фута; над ним в стене утеса находилось углубление, так что в общем он был похож на старинные стулья с изогнутыми спинками. Я сразу же понял, что это и есть «чертов стул», о котором упоминается в рукописи, и ключ к разгадке был у меня в руках.

«Хорошее стекло» могло означать только подзорную трубу, так как слово «стекло» часто употребляется моряками именно в этом смысле. Очевидно, нужно было смотреть отсюда в подзорную трубу из определенного фиксированного положения. Слова «двадцать один градус тринадцать минут» и «норд-норд-ост» указывали направление трубы. Взволнованный этими открытиями, я поспешил домой, взял подзорную трубу и вернулся на утес.

Спустившись на выступ, я убедился, что на нем можно было сидеть только в одном определенном положении. Это подтверждало мои догадки. Я взялся за подзорную трубу. Слова «двадцать один градус тринадцать минут» могли относиться только к высоте над видимым горизонтом, так как горизонтальное направление указывалось в словах «норд-норд-ост». Определив его с помощью карманного компаса, я установил трубу приблизительно под углом в двадцать один градус и стал осторожно передвигать ее по вертикали, пока взгляд мой не задержался на круглом просвете в листве огромного дерева, намного возвышавшегося над другими. В центре просвета я заметил белое пятнышко, но сначала не мог разобрать, что оно собою представляет. Отрегулировав, наконец, трубу, я убедился, что это был человеческий череп.

Теперь загадка была окончательно решена, потому что слова «главный сук, седьмая ветвь, восточная сторона» могли относиться только к положению черепа на дереве, а выражение «стрелять из левого глаза мертвой головы» допускало тоже лишь одно объяснение: нужно опустить пулю через левую глазницу черепа. Далее следовало провести «прямую линию» от ближайшей точки дерева через «выстрел», то есть через место падения пули, и отмерить пятьдесят футов в том же направлении. Таким образом определялось место, в котором могло быть зарыто сокровище.

— Вот это, — сказал я, — звучит очень убедительно, и при всей запутанности дела, просто и логично. Что же вы предприняли дальше?

— Заметив хорошенько дерево, я вернулся домой. Как только я встал с «чертова стула», просвет в листве дерева исчез, и я не мог его больше найти, как ни старался. Все остроумие замысла, по-моему, в том и заключается, что этот просвет, как я убедился, повторив опыт несколько раз, можно видеть лишь с единственного пункта — с узкого выступа скалы.

В этой экскурсии к «дому епископа» меня сопровождал Юпитер, который, без сомнения, заметил мое странное поведение за последнее время и решительно не отставал от меня ни на шаг. Но на следующий день я поднялся очень рано, ускользнул от него и отправился разыскивать дерево. Я нашел его с большим трудом.

Когда я вернулся вечером домой, Юпитер хотел поколотить меня. Что было дальше, вы знаете теперь сами.

— Надо думать, — сказал я, — в первый раз вы ошиблись местом по милости Юпитера, опустившего жука не в левую, а в правую глазницу черепа?

— Разумеется. Разница составляла всего два с половиной дюйма в отношении «выстрела», то есть первого колышка, и если бы сокровище находилось под «выстрелом», эта ошибка не имела бы значения. Но «выстрел» и ближайшая к нему точка дерева указывали только направление, и как бы ни была незначительна разница в исходном пункте, она возрастала по мере удаления от дерева, а на расстоянии пятидесяти футов делалась очень существенной. Не будь я так глубоко убежден, что зарытое сокровище находится где-нибудь поблизости, все наши труды пропали бы даром.

— Должно быть, пиратская эмблема навеяла Кидду эту странную причуду с черепом, в глазницу которого надо было опускать пулю. Вернуть себе сокровища через посредство своей эмблемы — для него в этом, наверное, была некая зловещая поэзия.

— Возможно, что и так; хотя мне думается, что практический смысл играл здесь не меньшую роль, чем поэтическая фантазия. Увидеть с «чертова стула» небольшой предмет на ветке дерева можно только при условии, что он будет белый. А что сравнится с черепом, который не только не темнеет от дождей и непогоды, но становится все белее и белее?

— Ну, а ваш торжественный вид, ваша загадочная возня с жуком — что это за чудачество? Я был уверен, что вы помешались! И почему вам вздумалось вместо пули опустить в череп непременно жука?

— Видите ли, cказать правду, я был раздосадован вашими сомнениями насчет моего рассудка и решил отплатить вам маленькой мистификацией. Вот почему я проделывал все эти штуки с жуком и воспользовался им вместо пули. Ваше замечание о его тяжести подало мне эту мысль.

— Да... понимаю. Теперь остается еще один вопрос. Откуда взялись скелеты, что мы отрыли?

— Ну, об этом я знаю так же мало, как и вы. По-видимому, тут возможно только одно объяснение, хотя оно предполагает почти невообразимую жестокость. Ясно, что Кидд, — если только это сокровище Кидда, в чем я не сомневаюсь, — не мог зарыть клад один. Но когда работа была закончена, он счел за лучшее избавиться от лишних свидетелей. Быть может, двух ударов лома сверху, пока его помощники возились в яме, оказалось достаточно, а может, понадобился целый десяток... Кто знает?..

Примітки

[1] В состоянии агонии (лат).

[2] Судебная библиотека (лат.).

[3] На 4-м этаже дома № 33 по улице Дюно, предместье Сен-Жермен.

[4] Опытны (фр.).

[5] Логики.

[6] В высокой степени.

[7] «Можно побиться об заклад, что всякая общественная идея, всякая общепринятая условность есть глупость, ибо она принята наибольшим числом людей» (франц.).

[8] Подобие.

[9] О легкости сошествия в Ад.

[10] Чудовище.

[11] Сваммердам Ян (1637—1680) — голландский натуралист.

[12] Жук — человеческая голова.